Назад

Купить и читать книгу за 54 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Брак умер – да здравствует брак!

   Книга известного швейцарского психолога-юнгианца Адольфа Гуггенбюля-Крейга представляет собой аналитическое исследование различных аспектов брака, любви и сексуальности. Автор рассматривает институт брака в исторической ретроспективе и приходит к выводу, что существующий в настоящее время стереотип счастливого супружества является современным мифом, сложившимся под влиянием христианского образа Святого семейства.


Адольф Гуггенбюль-Крейг «БРАК УМЕР – ДА ЗДРАВСТВУЕТ БРАК!»

   Прежде всего я хотел бы поблагодарить свою семью, без помощи которой данная книга никогда не была бы написана.
   Моя особая благодарность также Паулю и Андреас Белласи, которые помогли мне выбрать наиболее подходящую форму изложения.

   Брак между мужчиной и женщиной – состояние столь далекое от естественного, что, по нашему разумению, у них есть все основания для того, чтобы его прекратить, но давление, которое оказывает цивилизованное общество, стремясь предотвратить разводы, более чем достаточно для того, чтобы скрепить этот союз.
Доктор Сэмюэль Джонсон 1709–1784

Предисловие

   Автор попросил меня представить эту книгу читателям. Для меня это приятная задача, поскольку «Брак умер – да здравствует брак» – работа, заслуживающая самого пристального внимания; кажущаяся простота авторского стиля не мешает размышлениям автора быть в высшей степени содержательными и проницательными, какими они и должны быть в книге, посвященной такой непростой теме, как брак. Примечательно, что эта тема, хотим мы того или нет, волновала и продолжает нас волновать. Причина этого, вероятно, кроется в потребности человеческой души добраться до сокровенного, ощутив тем самым свою уникальность.
   В центре внимания Адольфа Гуггенбюля-Крейга находятся личность и универсальность индивидуации. Воспринимая эту идею с религиозной серьезностью, он рассматривает ее применительно к сексуальности с ее вполне естественной «ненормальностью» и к браку, естественность которого автор подвергает сомнению. Одним словом, книге свойственны парадоксы.
   Гуггенбюль-Крейг называет вещи своими именами, просто, ясно и прямо, без тени жеманства и рассматривает брак как выражение архетипического начала, более фундаментального, чем можно было бы предположить, судя по социальным и личным проблемам, свойственным браку. Уделяя большое внимание архетипической проблематике, автор отнюдь не упускает из виду индивидуальность, утверждая, что проявление супружеского архетипа в каждом конкретном случае зависит от личностных черт супругов.
   Шекспир сказал: «Дураки выскакивают вперед там, где ангелы не отваживаются». Автор, как мне кажется, ведет нас в область, куда ангелы не отваживаются вступать, и, говоря это, я намекаю не на дурачество, а на нечто дьявольское. В книге одна за другой подвергаются скрупулезному анализу так называемые общечеловеческие ценности: любовь, межличностные отношения, брак, развод, индивидуация, психотерапия и сексуальность. И то тут, то там в мягком ли порицании или горькой насмешке, в разделении ли блага и счастья или размножения и сексуальности, морально оправданной и гипотетической, нам мерещится что-то дьявольское. Казалось бы, несокрушимый колосс современной этики рушится у нас на глазах. Гуггенбюль-Крейг не ограничивается иудейской и ее правопреемницей христианской традициями, в которых монотеизм естественным образом отражается в моногамии, а использует, кроме того, увлекательный материал древних мифов языческих и политеистических культур. Это ли не дьяволизм? Ведь diabollein означает – разбрасывать или разделять вещи. Наши чувства и мысли изменяются после прочтения Гуггенбюля-Крейга. Иными словами, он пишет психотерапевтические книги, а не книги о психотерапии. Автор, несомненно, обладает редким талантом проповедника и определенной риторической мощью, безжалостно гоня свои идеи переулками и окольными путями, повторяясь и сужая круги до тех пор, пока нарастающая сила мысли не поколеблет основания нашей системы ценностей.
   Для того чтобы сопровождать автора на этом пути, требуется недюженное мужество. Это – смелая книга, простая стилистически и занимательно проиллюстрированная конкретными примерами. В области психотерапии и прежде всего, horribile dictu[1], в юнгианской школе такой способ письма встречается нечасто. Намного проще взять сказку или литературное произведение и предложить читателям пару элегантных интерпретаций, описать случай из практики, снабдив его наукообразным комментарием или провести обзор мифов и метафизики, нашпигованный научными сносками. Все это не только доступнее для аналитика, но и выглядит куда как более законно, чем попытка мысленно проникнуть в супружескую гостиную или спальню, для того чтобы приглядеться к тому, как происходит индивидуация.
   Автор выглядит белой вороной среди своих коллег, когда ведет речь о сокровенном, о том, что близко всем нам, мужчинам и женщинам, осознающим, что в интимной жизни есть свой ад и рай, проявляются невротические комплексы и развивается процесс индивидуации. Личный опыт каждого читателя касательно сексуальности и брака служит лакмусовой бумажкой для определения правильности выводов Гуггенбюля-Крейга.
   В заключение хотелось бы сказать, что с психологической точки зрения подлинная ценность этой книги заключается не только в религиозной устремленности автора, но и в уже упомянутой простоте изложения, что, несомненно, не ускользнет от внимания неспециалистов. Оригинальность и интуиция, основанная на огромном и своеобразном опыте практикующего психотерапевта, способность осветить теневые стороны социального и эротического быта, прямо заявить об иллюзорности популярных представлений о браке и индивидуации – вот некоторые достоинства данной книги, которая читается с «яростной кротостью». Я говорю о том сочетании радости и досады, которое всегда сопровождает рефлексию. Скажу проще: эта книга не о браке и не о сексуальности, а обо мне . Именно так я думаю, так чувствую, так поступаю и в это верю. Диву даешься, когда подумаешь, как я (и любой другой человек) сумасброден. Но как драгоценна и многозначительна борьба, которой я живу.
   Джеймс Хиллман

Война и мир в браке

   Когда Зевс и Гермес, облачившись в покровы смертных, странствовали по окраинам Вифинии, все двери города оказались запертыми, никто не пожелал приютить их. На склоне холма, возвышавшегося над поразительно негостеприимным городом, они обнаружили скромную хижину Филемона и Бавкиды, бедной пожилой супружеской пары, которая приняла их с большой приветливостью. За ужином хозяева заметили, что вино в их кувшине не иссякает, а чудесным образом прибывает. Скоро им стало ясно, что их гости – не простые смертные. Зевс и Гермес привели стариков на вершину холма, и, осмотревшись, пожилые люди заметили, что город, доселе лежавший глубоко в долине, поглотило море, а хижина Филемона и Бавкиды превратилась в храм. Зевс пообещал им исполнить все, что они пожелают. Филемон и Бавкида захотели лишь одного: служить жрецами-хранителями храма весь остаток своей жизни и умереть одновременно. Зевс выполнил свое обещание, Филемон и Бавкида заботились о храме, а после смерти один превратился в дуб, другая в липу, растущие бок о бок.
   Так называемое Святое семейство, состоящее из Марии, Иосифа и младенца Иисуса и пронизанное радостью и согласием, известно нам из Нового Завета. Этой теме посвящены бесчисленные легенды, она вдохновляла и продолжает вдохновлять художников и поэтов. Вот перед нашим взором младенец Иисус в яслях, затем, уже подросший на коленях у Марии или играющий под ее нежным присмотром, между тем как Иосиф стоит рядом. Даже неблагоприятные обстоятельства и враждебная атмосфера, которые вынуждают наших героев бежать в Египет, не в состоянии нарушить мирное согласие.
   Все изображения Святого семейства сотканы из благочестивости, достоинства, гармонии и взаимной любви.
   Секуляризированное «святое семейство» часто улыбается нам с обложек популярных книг о браке и с рекламных проспектов брачных контор, а иногда служит для привлечения внимания к телевизионному рекламному ролику. Так, счастливая юная пара бродит по цветущему лугу, а шаловливый ребенок резвится с маленькой собачкой; все члены семьи довольны и счастливы. Их веселость, конечно, земной природы, и они довольны, наверное, потому, что особенно хорошо понимают друг друга, или от сознания того, что вся их одежда выстирана особым моющим средством, а быть может, поскольку каждое утро эти счастливцы едят мюсли Бирхера. Для них не существует ничего, кроме света, сердечности, радости; они ласково улыбаются друг другу.
   Филемон и Бавкида, Святое семейство и сияющая от удовольствия пара из телевизионных рекламных роликов и популярных книг о супружеской жизни отражают определенный аспект образа «счастливого брака». Ведь не правда ли, мы часто говорим «счастливые жених и невеста», нередко читаем в некрологах фразы вроде «Они прожили жизнь в счастливом союзе» и уж непременно желаем молодоженам стать «счастливой парой».
   Работа многих психологов и консультантов по браку во многом определяется доминирующим в обществе образом счастливого супружества. Принято полагать, что невротические процессы можно истолковать, а «закупоренные» коммуникативные каналы прочистить. Иными словами, любые супружеские проблемы могут и должны быть разрешены, а супруги обязаны вернуться друг к другу после консультации просветленными и воспитавшими в себе более зрелые чувства. Таким образом, невротические отношения следует преодолеть, и целью всех усилий психологов оказывается оздоровление, иначе говоря, формирование счастливого брака.
   Однако издавна известны и другие примеры супружеской жизни. Так, несмотря на то что Гера и Зевс служили эталоном супружества, а Гера была владычицей неба – покровительницей брака и рождения, история этой божественной четы отнюдь не выглядит мирной. Родители богов были против их бракосочетания, однако Зевс тайно проник к Гере, обернувшись кукушкой, и соблазнил возлюбленную. Гера родила трех детей, один из которых – жестокий бог войны Арес.
   Однажды неизвестно почему Гера с помощью Афины и Посейдона приковала Зевса к скале, и он вынужден был взывать о помощи к обитателям Тартара. Зевс не остался в долгу, он подвесил Геру за запястья к небесному своду и привязал к ее ногам наковальню, чтобы усугубить страдания своей жены.
   Еще до женитьбы прославившийся бесчисленными любовными похождениями, Зевс и после вступления в брак не стеснялся изменять Гере. В своей страсти он не делал различий между смертными, нимфами и богами, все были равны, все пленяли его.
   Гера жесточайшим образом мстила многим возлюбленным своего супруга. Жестокая натура Геры, богини супружества, отражена в следующих историях.
   Зевс был «дружен» с Летой, матерью Аполлона и Артемиды, и, несмотря на то что он порвал эту любовную связь задолго до свадьбы с Герой, его жена возненавидела Лету и поклялась, что та нигде не сможет найти себе покоя. Посейдону стоило громадных усилий хоть сколько-нибудь облегчить страдания несчастной.
   Зевс был уже женат на Гере, когда соблазнил Ио, дочь Инаха. Мстительная Гера превратила Ио в корову, однако, не успокоившись на этом, натравила на животное кровососущее насекомое – овода, чем довела Ио чуть ли не до безумия: преследуемая жужжащей тварью, в панике металась она по земле.
   Когда Зевс вступил в связь с дочерью Кадма Семелой, Гера подговорила девушку, и та попросила Зевса явиться ей во всем его божественном великолепии, что для несведущей Семелы означало верную смерть.
   После того как Зевс провел ночь с Эгиной, Гера истребила почти всех жителей острова, носящего ее имя.
   Гера пришла в ярость, когда Зевс самостоятельно, без жены или другой женщины, произвел на свет дочь – Афину. В отместку Гера родила чудовище по имени Тифон, которое стало наиболее опасным врагом ее супруга.
   Зевс изменял Гере не только с женщинами, но и с молодыми юношами. Его возлюбленными были Ганимед и Фенеон.
   Пожалуй, брак Зевса и Геры по современным меркам едва ли можно назвать особенно «счастливым». В то же время Гера и Зевс, отношения которых символизировали для греков сущность супружества, являются сварливыми предшественниками другой божественной четы, Святого семейства.
   Мотив вздорного брака сквозной нитью проходит через многие популярные светские истории. Например, мягко говоря, напряженные отношения между Сократом и его женой, сварливой и назойливой Ксантиппой, стали притчей во языцех. Однако и сам Сократ, несмотря на всю свою мудрость, был, пожалуй, крайне неприятным супругом. О том, насколько бессердечно вел он себя с женой, свидетельствует сохранившийся рассказ о смерти философа: окруженный друзьями, он уже взялся за чашу с цикутой и вдруг услышал душераздирающие рыдания Ксантиппы. Сократ решительным тоном попросил друзей прогнать это «плаксивое создание».
   Старые и новые анекдоты о браке очень часто изображают супружество в неприглядном виде. Мужчины подтверждают это мнение, несдержанно высказываясь порой по адресу своих «старух», «домашних мегер» и т. д. Излюбленный персонаж многочисленных, нередко остроумных карикатур – супруга, замахнувшаяся скалкой и притаившаяся за дверью в ожидании мужа, который в легком подпитии крадется домой из своей любимой забегаловки. Тема сварливой жены, характер которой до того скверен, что после ее смерти даже дьявол спешит избавиться от этой женщины, кочует по средневековым балладам всего христианского мира.
   Грубый супруг, поколачивающий свою жену, на какое-то время исчез было из народного сознания, однако теперь «реанимируется» в первую очередь благодаря энтузиазму феминисток. Вина за агрессивные физические конфликты внутри брака чаще всего возлагается на обоих, на мужа и жену. И только по той очевидной причине, что мужчина по большей части физически сильнее женщины, жены чаще оказываются в подобных случаях пострадавшей стороной.
   Очень распространенным является и образ скучного супруга, который по вечерам прячется за газетой. В многочисленных шутках обыгрывается тема мужа, с трудом отрывающего сладострастный взгляд от других женщин и переживающего моногамию как тягостное ярмо. Кроме того, излюбленным объектом острот являются рогоносцы.
   Но вот что поразительно – при всем этом сам брак никогда не подвергался сомнению. В искусстве, в частности в кинематографе и литературе, дело обстоит иначе. Например, в фильме шведского режиссера Ингмара Бергмана «Сцены из супружеской жизни» прослеживается идея невозможности существования подлинных человеческих отношений в рамках брака. Оба главных героя фильма обретают способность по-настоящему понимать друг друга только после развода.
   В настоящее время многие общественные критики склонны считать брак ханжеским, тоталитарным, ограничивающим человеческие возможности социальным институтом, жизнеспособность которого напрямую зависит от готовности супругов непрерывно лгать.

Брак и семья: форма принуждения или отмирающий общественный институт?

   Даже самый поверхностный наблюдатель без особого труда заметит, что брак и семья не воспринимаются современными людьми как синонимы, хотя очень многие женятся, преисполненные надежд на безоблачное будущее. В тех странах, где развод не сопряжен с юридическими и религиозными проблемами, браки расторгаются часто. Тем не менее существование страны, где бы распадалось больше половины браков, представляется маловероятным. От развода людей удерживают не только юридические препоны. Следует учитывать, что немало семей строится на материальных принципах. Почти во всех социальных слоях, за исключением, пожалуй, очень богатых и нищих, развод зачастую означает для супругов и их детей снижение уровня жизни, поскольку доход, обеспечивавший одну семью, должен теперь питать два домашних бюджета. В той среде, где деньги не играют важной роли и развод не наносит людям материального урона, распадается свыше половины браков.
   Многие супруги, давно разочаровавшиеся друг в друге, не решаются развестись из-за детей. «Подождем, пока дети станут взрослыми»,– говорят они. Когда же дети подрастают, брак все равно не распадается, но не потому, что отношения между супругами улучшились, а по причине страха одиночества и отсутствия надежды на обретение новых отношений.
   Несмотря на распространенность разводов, люди не могут к ним привыкнуть и воспринимают это событие драматически. И не мудрено, ведь жених и невеста обещают друг другу быть неразлучными до самой смерти. Развод означает, что прогноз не сбылся.
   Было бы скучно приводить здесь статистические данные о частоте разводов в различных странах и социальных слоях, гораздо более значимым кажется мне то обстоятельство, что некоторые сорокапятилетние люди отстраняются от своих знакомых, родственников и друзей, с грустью (или с тайным удовлетворением в том случае, если сами разочаровались в семейной жизни) констатируя, что очень многие перспективные, казалось бы, браки распались. Разводятся бездетные пары и супруги с детьми. Случается, что люди расторгают брак после пятнадцати, двадцати, двадцати пяти лет семейной жизни, имея шестерых детей. И в то время как вы пребываете в безмятежной уверенности, что уж, по крайней мере, старый школьный друг Якоб и его жена Луиза – образцовая пара, раздается телефонный звонок, и Якоб сообщает о своем решении развестись.
   Все это не выглядело бы столь печальным, если бы, по крайней мере, в существующих семьях царили счастье и радость. Увы, это не так. На основании научных исследований и по личному опыту можно заключить, что многие супруги сохраняют целостность брака лишь путем отречения от всего, что им дорого и близко. Мне возразят: повсюду встречаются счастливые пары, довольные совместной жизнью или, по крайней мере, предпочитающие верить в свое счастье. Однако чаще всего посторонний наблюдатель невольно отмечает, что и такой брак «функционирует» удовлетворительно лишь потому, что один из партнеров поставил крест на своих планах и полностью отказался от самого себя. Подобной жертвой может оказаться женщина, забросившая личные интересы в угоду карьере мужа. Однако в последнее время такая роль часто отводится мужу, который преклоняется перед женой, едва осмеливается высказывать в ее присутствии свое собственное мнение, жертвует друзьями, привязанностями и профессиональными перспективами, позволяя своей властолюбивой супруге использовать себя чуть ли не в качестве слуги. Нередко замечаешь, что каждый супруг в отдельности очень интересен, остроумен и боек, но, когда поблизости появляется вторая половина, вся его живость куда-то улетучивается. Многие счастливые, на первый взгляд, супруги на самом деле влияют друг на друга парализующе.
   Несмотря на усилия целой армии психологов и консультантов по браку, не только не удается сократить число разводов, но, более того, браки существующие оказываются на поверку приходящим в упадок общественным институтом. Специалисты делают из сложившейся ситуации неутешительные выводы: супруги – это пациенты. Спрашивается, сохранили ли свое былое значение супружеские узы или смысл их навсегда утрачен? Не являются ли они своеобразным социальным механизмом «отупения», как заявляют некоторые революционно настроенные исследователи?
   Ведь даже психиатры и психологи, далекие от радикальных взглядов, не устают пополнять список грехов семьи и брака.
   Супружеские конфликты, связанные с фрустрацией жены или мужа, часто выступают в роли «козлов отпущения», когда встает вопрос об этимологии того или иного психического или нервного расстройства.
   Ни для кого не секрет, что перед психоанализом стоят две задачи: избавить пациента от невротических страданий и помочь ему познать самого себя, иными словами, выбрать свой истинный жизненный путь. Знаменательно, что нередко курс анализа венчается разводом. Следовательно, «познать самого себя» означает в подобных ситуациях не что иное, как осознать ущербность своих супружеских отношений, сдерживающих индивидуальное развитие.
   Многие современные авторы описывают брак как больной институт, где свирепствуют ложь, притворство и самообман. Семейная жизнь, по их мнению, соткана из взаимных мучений и обид. Перефразируя слова шекспировского Гамлета, можно сказать, что подгнило что-то в браке и семье.
   Если взглянуть на проблему беспристрастно, то неминуемо приходишь к выводу, что менее дееспособного социального института, чем современный брак, не существует. Два человека, мужчина и женщина, получившие разное воспитание, впитавшие различные мифологические образы, обещают друг другу быть неразлучными днем и ночью, всю жизнь. Вместе с тем ни один из них не должен деградировать или диктовать свои условия, сохранив чаши семейных весов неколебимыми.
   И вот что удивительно: это громкое обещание дается лишь под впечатлением мимолетного сексуального упоения, которое при всей своей несомненной прелести вряд ли является солидным фундаментом для длительной совместной жизни.
   Общеизвестно, что люди, находящиеся наедине всего пару недель, уже начинают раздражать друг друга, а спустя некоторое время теряют способность поддерживать спокойную беседу, поскольку любая попытка достигнуть в чем-то согласия превращается для них в изнурительное состязание. Супруги же обещают друг другу оставаться вместе всю жизнь – тридцать, сорок, пятьдесят, а то и шестьдесят лет – и поддерживать тесную духовную и физическую близость. И эта ответственная клятва дается в юном возрасте, когда ни жених, ни невеста не в состоянии еще до конца понять, кто они такие! Быть может, через десять лет они станут совершенно другими людьми. Очаровательная и ласковая девушка превратиться в настоящую мегеру, романтичный, честолюбивый юноша – в слабовольного зануду.
   Поистине непонятно, почему респектабельное общество не просто допускает, а прямо-таки требует, чтобы молодые люди связали свои жизни, не подозревая о тех психологических проблемах, которые готовит для них подобное обещание.
   Еще двести лет назад большая часть браков распадалась естественным образом – умирал один из супругов. Это было связано с небольшой по сравнению с XX в. продолжительностью жизни. Сейчас супружеские узы связывают людей на пятьдесят и даже шестьдесят лет, и чем дольше муж и жена живут вместе, тем гротескнее становится ситуация.

Брак многоликий, изменчивый и искусственный

   «В настоящее время институт брака поступательно разлагается. Падение нравов, отрицание традиционной системы ценностей сказывается на авторитете супружеских и семейных уз. Западное общество переживает глубочайший духовный кризис».
   Подобные заявления приходится слышать постоянно. Молодежная преступность растет, искусство вырождается – вот некоторые другие аспекты точки зрения, которой придерживаются люди, искренне верящие, что раньше все было лучше и «золотой век» уже минул. Вера в благословенное прошлое так же бесперспективна в приложении к исследованию общественных феноменов, как и болезненное устремление в будущее, подразумевающее, что все новое, по определению, лучше старого.
   Отношение к браку и семье претерпело в процессе исторического развития множество метаморфоз. Это свойственно всем социальным институтам. Для нас важно, что структура супружества не неизменна и что отношение к нему во времена цюрихского реформатора Цвингли отличалась от позиции, которую занимали в подобном вопросе современники Рудольфа Бруна в XII в. Иными словами, анатомия супружеской жизни богатой купеческой семьи времен Людовика XIV по многим параметрам не аналогична конституции брака преуспевающего коммерсанта в современном Париже.
   В христианских странах до Реформации разводы случались крайне редко, а в кругах убежденных католиков и протестантов такая ситуация сохранялась вплоть до недавнего времени. Однако это обстоятельство отнюдь не свидетельствует о том, что в прошлом институт брака обладал какими-то особыми достоинствами или недостатками, которые утрачены сегодня. Союз, существующий «до тех пор, пока смерть не разлучит нас», как говорится в известной клятве, поддерживать который мы и сейчас требуем от жениха и невесты, в прежние годы с юридической точки зрения выглядел куда как серьезнее, чем в настоящее время. Тем не менее постулат о нерасторжимости брака на христианском Западе зачастую служил лишь строгим фасадом супружеских измен. В аристократических кругах Европы всегда было принято иметь любовника или любовницу, а в католических странах, не допускавших развода, например в Италии, супруги часто жили раздельно и фактически делили ложе, пищу, кров и вели общее домашнее хозяйство с «другом» или «подругой».
   Что касается происхождения брака, то в этом вопросе мнения ученых расходятся. Некоторые антропологи предполагают, что первоначально люди жили большими сообществами, напоминавшими стада, в которых господствовал промискуитет[2]; любой мужчина мог вступать в коитус с любой женщиной, и в связи с тем, что зависимость между половым актом и беременностью ускользала от внимания наших предков, мужской роли при зачатии ребенка не придавалось никакого значения; дети воспитывались всем стадом. Семья, брак, моно– или полигамное сообщества – образования вторичные.
   Другие ученые полагают, что брак и семья были свойственны людям с самого начала, обосновывая свое мнение тем, что многие млекопитающие «поддерживают брак», моногамный или полигамный,– значения не имеет. Следовательно, самец, окруженный толпой самок и детенышей, превращается в символ первичной социальной структуры человеческого общежития.
   Где искать истоки супружества: в половом влечении, инстинкте размножения или в тесной связи с возникновением права на частную собственность?
   Для каждого исторического периода свойственны свои формы, обоснования брака и отношения к нему. Например, древние персы, подобно законопослушным подданным «Третьего рейха», женились, чтобы производить на свет воинов для своего господина, царя и фюрера. Рождение детей играло принципиальную роль в супружеских отношениях у многих народов, хотя и не всегда речь шла о «производстве воинов». Так, Авраам с согласия своей жены зачал ребенка, вступив в половую связь со служанкой Агарью. Объяснялось это тем, что Сарра была бесплодна.
   Даже сейчас, когда нации Земли интегрируются благодаря техническим достижениям, организация и концепции брака обнаруживают весьма значительные различия, а семья создается по различным критериям. Да, свобода сердечного выбора, женитьба по любви или под влиянием сексуальной симпатии распространяются все шире, но едва ли это затронуло все великие народы планеты. В Индии все еще около 80% браков устраивается родителями, причем романтические надежды будущих супругов сбываются не слишком часто. Кстати сказать, очень любопытен тот факт, что такие союзы бывают ничуть не хуже и не лучше, чем так называемые европейские браки по любви.
   Покупка жены распространена среди многих народов, а похищение женщин встречается уже реже, допустимое число жен и мужей в разных регионах и культурах разное. Наша категорическая моногамия – лишь одна из многих форм сожительства. Многоженство еще встречается в Африке и Азии. Многомужество, полиандрия, если верить исследователям, тоже еще в ходу. Кроме того, существуют смешанные формы, синтезирующие полиандрию и полигинию.
   Этнологи описывают все мыслимые и немыслимые виды семьи и брака. Так, в некоторых странах молодая супружеская пара переезжает к родителям мужа, а в других – к родителям жены. По одним законам, муж обладает полной властью над женой, не имея лишь одного права – лишить ее жизни. По другим законам – главная роль отводится жене. Существуют матриархат и патриархат. Бывает, что мужчины после свадьбы живут отдельно и встречаются со своими женами только в определенные дни, домашнее хозяйство ведется иногда раздельно, порой сообща, в одних странах супругам предписывается какой-то обязательный минимум сексуальных контактов, а в других – закон их ограничивает.
   Аналогичная ситуация с разводом, который в рамках одной культуры считается маленькой формальностью, в рамках другой культуры допускается только в случае нарушения одним из партнеров своих супружеских обязанностей, а в иных культурах попросту запрещен.
   Крайним выражением идеи нерасторжимости брака является практика убийства и сожжения вдов, символизирующая, что и после смерти мужа жена сохраняет ему верность. Пожалуй, самой своеобразной формой супружеской жизни предстает описанная этнологами ситуация, когда родители выдают свою дочь, вполне созревшую девушку, замуж за маленького мальчика. Учитывая, что половая жизнь с несовершеннолетним мужем практически невозможна, жене позволяют иметь любовника и детей о него. Когда же супруг достигает половой зрелости, опытная супруга преподает ему урок интимных отношений, а спустя несколько лет ее муж, в свою очередь, берет себе в любовницы женщину, состоящую в браке с ребенком, и так до бесконечности.
   Следовательно, современное европейское отношение к супружеству не совпадает со взглядами на брак других народов, поэтому воспринимать фразы вроде «Семья – первая ячейка человеческого общества», «Отец, мать и ребенок составляют естественное сообщество» и т. д. как постулаты не следует. Животные, которым присущи строго определенные «семейные» структуры, из поколения в поколение инстинктивно воспроизводят их в неизменном виде, но у людей все происходит не так. Более того, брак и семья – по сути совершенно «противоестественны», не связаны с инстинктами, созидаются умышленно по принципу opus contra naturam[3], а следовательно,– в корне искусственны. Именно в связи с этой искусственностью существует столько исторических и этнических версий супружеской жизни.
   Мне могут возразить, что искать какую-то другую среду для воспитания детей бессмысленно, коль скоро у нас есть семья – естественный союз матери и отца, самых близких людей для малыша. Действительно, зачем заново изобретать велосипед? Если бы родители не лелеяли свое чадо (а подобная забота – фундамент семьи), то человечество давно бы вымерло, не правда ли? Следуя логике данной аргументации, мы можем сделать вывод, что физическое и психическое здоровье ребенка напрямую связано с атмосферой, царящей в его семье, и любой супружеский конфликт весьма болезненно отзывается на дитяти. Таким образом, наблюдая брак с точки зрения ребенка, исследователи заключают, что эта структура в своем идеальном виде в высшей степени естественна и насущно необходима.
   Однако подобные аргументы на поверку оказываются менее вескими, чем принято полагать. Несомненно, муж и жена должны быть единодушны в своем решении произвести на свет ребенка. Тем не менее после рождения малыша перед ними встает непростой выбор стиля воспитания. Педагогические подходы постепенно складывались в процессе исторического развития, они разнятся в зависимости от эпохи, уровня культуры и социального слоя. Резонно усомниться в том, что общепринятый в Европе способ воспитания подрастающего поколения – истина в последней инстанции.
   Современные психологи, пожалуй, не совсем отдают себе отчет в том, что их представления об условиях, якобы необходимых для нормального развития ребенка, и даже о «нормальности» и здоровье в целом, достаточно ограничены, поскольку в конечном счете определяются довлеющей над ними мифологической системой.
   До последнего времени во многих культурно и политически значимых социальных слоях детей не воспитывали в соответствии с моделью Святого семейства. И нет никаких оснований утверждать, что результат такого «неклерикального» воспитания хуже или лучше, чем достижения современных педагогов. В среде английской аристократии до тех пор, пока аристократы не лишились своих привилегий, капиталов и поместий, было принято отдавать детей кормилице сразу после рождения. Кормилица (а не мать и тем более не отец) заботилась о ребенке. Родители старались держаться в стороне и не участвовать в воспитании ребенка. Мальчики и девочки, взращенные кормилицами и взлелеянные легендарными нянями, отправлялись затем в пансионы, интернаты, где жили вместе с детьми того же пола, получая воспитание и образование под началом чужих людей, между тем как их родные отцы посвящали себя управлению имением, финансовым операциям или делали карьеру чиновника колониальной администрации или офицера, а то и просто убивали время. Матери, как правило, увлекались общественными вопросами, вели кипучую светскую жизнь, участвовали в разнообразных комитетах и т. д. Так же обстояло дело с воспитанием в среде французских аристократов.
   Ученые описывают самые различные системы воспитания. Иногда заботу о детях берут на себя большие сообщества, род или племя, а иногда сообщества меньшие – отец и мать, причем за детьми присматривают, как правило, женщины, которые часто воспитывают девочек, между тем как воспитание мальчиков ложится на плечи мужчин.
   Таким образом, семейное воспитание, признанное сейчас единственно верным, чуть ли не идеальным, по всей вероятности, не лучше и не хуже, чем другие системы, ставящие перед собой подобные задачи. Иными словами, любая система воспитания имеет свои недостатки и преимущества. Английский способ формировал несколько прямолинейных, но очень ответственных людей, которые с категоричностью стремились к успеху и, надо сказать, часто добивались его в самых нелегких обстоятельствах, будь они окружными комиссарами в Африке или колониальными офицерами в Индии. Современная навязчивая родительская опека, которая сохраняется вплоть до взрослого возраста, способствует развитию чувствительных, привязчивых людей, склонных разочаровываться в «злом» мире, когда они замечают, что не все окружающие милы, как папа и мама. Недостаток современной системы воспитания, по всей видимости,– стимуляция нарциссической изнеженности, а ее преимущество – поощрение способностей к любви и состраданию.
   «Идеальной системы воспитания» не существует, ведь даже цель наших воспитательных усилий меняется каждые десять-двадцать лет. Римская знать, стремившаяся вырастить отважных солдат и мудрых государственных мужей, исповедовала стиль воспитания, отличный от раннехристианского, ориентированного на познание Бога и достижение Царства Небесного. В тоталитарных государствах, например в Советском Союзе, детей воспитывали не так, как, скажем, в Дании.
   В связи с постоянной сменой ориентиров почти невозможно проверить эффективность результатов определенного метода воспитания. Едва только последний формируется, как происходит переоценка ценностей и созданное приходится реформировать. Адекватно оценить усилия сегодняшних педагогов невозможно, поскольку каждое время диктует свой идеал человека, и те люди, которых они воспитывают сейчас, будут жить в других условиях, находясь под влиянием иного представления о благовоспитанности.
   Следует отметить, что педагогика не является объективной наукой, поскольку даже научный, с первого взгляда, подход к проблемам воспитания ориентирован прежде всего на преходящие требования времени.
   Не обладая возможностью проверить результаты наших усилий (виной чему краткость человеческой жизни), мы предпочитаем доверять той или иной системе воспитания, которая в действительности оказывается выражением наших фантазий на тему идеального человека.
   Таким образом, мнение о том, что европейская семья – «естественная» и жизненно необходимая среда, обеспечивающая подлинную заботу о детях, небесспорно. Надо признать, что семья и брак – творение человеческой фантазии, не имеющее даже отдаленного отношения к так называемым естественным инстинктам.
   Европейский брак в своей современной форме – следствие длительного развития философских, религиозных, политических, социальных и экономических представлений.
   Идеальное супружество в понимании европейца характерно все еще тем, что длится до самой смерти. Да, развод допустим, но нежелателен. Сейчас популярно мнение о том, что брак представляет собой связь двух равноправных партнеров. Однако если судить по швейцарским законам, то положение жены и мужа отнюдь не равно: муж берет на себя обязанности по материальному содержанию семьи, и это бремя вознаграждается некоторыми привилегиями – мужчина дает семье свою фамилию, владеет недвижимостью, имеет решающий голос в воспитании детей и распоряжается деньгами. Швейцарское законодательство о браке, по мнению многих граждан, давно устарело, поскольку назрела необходимость законным порядком однозначно констатировать полное равноправие мужа и жены. Отставание закона о браке от жизненной практики не стоит вменять в вину авторам швейцарского гражданского кодекса. Хотя это пародоксально, законам, как и хорошему вину, надо быть немного старыми. Образные представления, служащие общественным фундаментом для социальных институтов, изменяются довольно быстро, но поспешная смена законов может породить у граждан сомнения в надежности и стабильности правового законодательства страны.
   Согласно современным представлениям, муж, жена и их дети должны получить в рамках брака все возможности для самореализации, которая по сути – не что иное, как мифологическая идея, плод сознания человека конца XX в. Никто не сможет гарантировать, что само собой разумеющееся для нас равноправие супругов не превратится через сто лет в анахронизм.
   Впрочем, и в наше время в рамках одной национальной культуры существует множество различных представлений о браке.
   Так, существуют браки, которые можно назвать «крестьянскими»: муж и жена совместно обрабатывают принадлежащий им земельный надел и ведут общее хозяйство, в чем немалую помощь оказывают им дети, будущие наследники данного имущества. Не надо думать, что такое супружество – удел только крестьян, оно характерно для мелких и средних буржуа, имеющих общее дело, например, владеющих отелем или магазином. Брак в этом случае – своего рода деловое партнерство.
   Другую форму супружеской связи можно поименовать «детским приютом», разумея под этим институт, созданный для воспитания детей в атмосфере мира и любви. Иначе выглядит брак «политический», в который вступают представители разных династий, не обязательно королевских, но несомненно обладающих властью дружественных или враждующих политических, экономических или криминальных кланов. Такие союзы характерны не только для мафии, но и для могущественных англосаксонских семейств Америки, свидетельством чему может служить клан Кеннеди. Хрестоматийный пример таких марьяжей – история династии Габсбургов.
   Существует и «рабский брак», когда мужчина берет в жены женщину для того, чтобы использовать ее в качестве бесплатной прислуги. Случается и наоборот: жена распоряжается своим мужем, воспринимая его исключительно как рабочую силу, кормильца. Такие супруги всегда говорят с ударением на местоимение – «мой муж», «моя жена».
   Следует еще раз подчеркнуть, что формы брака разнообразны, лик его изменчив, поэтому нельзя говорить о «естественности» этого в корне искусственного института, который каждый раз переосмысливается человеком заново в соответствии с моральными, нравственными и политическими представлениями. Для того чтобы глубже понять данную проблему, необходимо подробно остановиться на вопросе различия между благом и счастьем.

Благо и счастье

   Разграничение «блага» и «счастья» искусственно, на практике не всегда можно уловить разницу между этими философскими понятиями. Постараемся разобраться в их теоретическом различии.
   Говоря «благо» (нем. «Wohl»), мы имеем в виду способность избегать натянутых отношений, стремление к здоровью, приятному состоянию, отсутствию стрессов. Кроме того, мы включаем в это понятие возможность себя прокормить, защитить от дождя, жары, холода и других неблагоприятных климатических условий, безбоязненное существование, наличие достаточной сексуальной разрядки, нормальную и не изнурительную работу всех физиологических механизмов. Следовательно, «благо» означает удовлетворение всех влечений, на которое не затрачено чрезмерных усилий, а также обладание необходимым минимумом жизненного пространства. Но подобное понятие не следует воспринимать лишь с физиологической точки зрения. Чувство принадлежности к коллективу и авторитетное положение в нем, ощущение защищенности, уверенность в том, что ты не белая ворона, хорошие отношения с родными, близкими, соседями и знакомыми тоже являются предпосылками для блага. Очевидно, что натянутые отношения с окружающими, недовольство, истерическое состояние, тревога, ненависть, неразрешимые конфликты, мучительные поиски истины, отыскать которую практически невозможно, фанатичное противостояние Богу, опыт столкновения со злом и смертью не входят в сферу понятия «благо».
   Кроме того, многие считают, что о благе человека должно заботиться государство, именно поэтому часто можно слышать ссылки на «государство общественного блага».
   Разумеется, болезнь тоже не благо. Во всяком случае физиологическое и душевное состояние здорового человека несравненно лучше, чем самочувствие больного. В моей трактовке слова известной молитвы «Хлеб наш насущный даждь нам днесь» следует, собственно, понимать как просьбу о ниспослании блага, коррелятом которого является так называемое счастье (нем. «Glück»). Таким образом человек, обладающий некоторым количеством материальных и общественных ценностей, иными словами, благ, считается счастливым.
   В противоположность понятию житейского счастья мы хотели бы ввести термин «счастье-спасение» (нем. «Heil»), связанный в первую очередь с душевным здоровьем. Например, христианская религия пыталась принести человечеству счастье, проповедуя не удачу и размеренную жизнь в достатке, а поиски Бога, которые, скажем, в философии именуются поисками истины, смысла. Согласно христианским представлениям, на этом свете нельзя достигнуть полного счастья, поскольку человека обременяют грехи, страх смерти, ощущение дистанции с Богом.
   Подобно существованию множества философских школ и религиозных конфессий, существует и бесчисленное количество путей для обретения счастья. В конечном счете каждый человек должен выбрать свой путь, однако все они обладают некоторыми общими чертами. Так, я не знаю способа избежать конфронтации со страданием и смертью.
   Великой мифологемой для христиан является жизнь Иисуса Христа, поступки, страдания и смерть которого символизируют путь счастья и неотвратимо ведут Христа в лоно Отца небесного. Что же касается страданий и ужаса, то даже распятый Иисус не смог тотчас же вознестись на небеса, а провел три дня в преисподней.
   Буддисты называют счастьем нирвану. Однако прежде чем человек сможет ее достигнуть, ему придется столкнуться с болезнью, старостью и смертью.
   Таким образом, мы едва ли можем сказать, что такое счастье, или хотя бы вообразить его, поскольку оно – состояние, длящееся один миг, достигающее своей кульминации в религиозных и философских переживаниях. Но бывают мгновения на закате солнца или при омовении, в церкви во время обряда крещения или на пестрой ярмарке, когда вдруг ощущаешь в себе божественный трепет и неожиданно для себя осознаешь, что понимаешь, зачем мы живем.
   Благо и счастье противоречат друг другу. Путь к счастью в житейском смысле слова не включает необходимость страдания. Благо торопит нас быть счастливыми и не задаваться вопросами, которые мы не в состоянии разрешить. Счастливый человек садится за семейный стол в кругу своих близких и наслаждается питательным обедом. А человек, который ищет счастья-спасения, вступает в конфронтацию с богом, дьяволом, миром и смертью, хотя мог бы уклониться от этого.
   Государство заботится, в частности, о благе своих граждан, предложить им счастье государство не может. В его силах лишь предоставить каждому гражданину свободу в поисках своего счастья. Лишь церкви и религиозные сообщества обращены к счастью-спасению.
   В рамках юнгианской психологии и психотерапии тоже достаточно четко проводится граница между благом и счастьем. Поэтому, понятие «благо» означает здесь помощь пациентам в адаптации к окружающему их миру и стремление научить их добиваться удовлетворительных результатов в борьбе за существование. Следовательно, речь идет о том, чтобы избавить людей от неврозов. Кроме того, огромное значение в рамках аналитической психологии придается понятию индивидуации, которая совсем не обязательно имеет отношение к психическому здоровью, чувству благополучия и счастью в обыденном смысле этого слова. Индивидуация – это стремление найти собственный путь счастья. Психотерапевт и врач пытаются помочь пациенту почувствовать себя в этом мире благополучно и стать счастливым, а также поощряют пациента в его поисках собственного счастья-спасения, иными словами, в осуществлении индивидуации, которая сопоставима со счастьем как таковым, но не с благом.
   Необходимо определить, что мы понимаем под индивидуацией.
   С тех пор как существует человек, он пытается определить, кто он такой и что им руководит. Психология – наука очень молодая, но исследование души насчитывает долгую историю. Толчком для этого послужило удивление, шок от осознания скрытых в человеческой психике возможностей, связанные с тем, что мы называем религией.
   Смерть и зарождающиеся при умозрительном столкновении с ней образы и фантазии стали причиной возникновения ритуалов погребения, которые могут быть истолкованы как начало психологии и религии. Иными словами, стремление человека осознать смерть создало религию и психологию.
   Подобная «религиозная психология», исследование природы души в рамках религии, известны западному миру прежде всего в христианской и античной формах. Иисус Христос был уверен, что Господь призывает людей последовать за ним, вернуться домой, в рай. Понимая душу в такой эсхатологичной[4] традиции, средневековые христиане считали главной своей целью спасение души, а задачи, которые они ставили перед собой в ее познании, служили одному – обретению способности вести душу на небеса и избегать дьявольских искушений, грозящих вечным проклятьем.
   Господство христианского бога пошатнулось в эпоху Ренессанса. Новая сила – наука – высоко подняла свою голову. Человек попытался объективно взглянуть на то, что он однажды назвал Божьим творением, поставив перед собой отныне одну-единственную задачу – познать вещи такими, какие они есть в действительности. Так называемый объективный способ рассмотрения оказал влияние и на исследователей психики.
   Душа, которую раньше хотели познать, чтобы спасти, оказалась теперь, образно говоря, под микроскопом лаборанта. Экспериментальное исследование и наблюдение превратились со временем в психологический метод. К несчастью, этому процессу сопутствовал отказ от всего, что было связано с традиционной религиозной психологией, а следовательно, и отказ от прежней модели счастья. Религиозная тенденциозность, по мнению ученых, замутняла стекло микроскопа. Единственной движущей силой психики был объявлен инстинкт выживания индивида и рода, что было продиктовано попыткой увидеть в психической жизни узловое соединение более или менее успешных механизмов переживания. Таким образом, психологическое исследование развертывалось в рамках биологической модели.
   Фрейд – «Христофор Колумб психологии»– не изменил этой биологической модели, но описал душу как сущность, которую удерживают в рамках подобной модели только фанатичные научные верования. Но сам Фрейд остался верующим! Голод, жажда, агрессия, размножение, сексуальность – эти идолы заменили прежних богов. Тем не менее Фрейд, вероятно, испытывал временами дискомфорт, связанный с теснотой биологического догматизма. В мире души он наблюдал репрезентацию сил, которые невозможно было втиснуть в научные рамки. В конце концов Фрейд пришел к выводу, потянувшему за собой предположение о полярной природе основных человеческих влечений, одни из которых, по мнению Фрейда, провозглашают жизнь и сводятся к эросу, а другие провозглашают смерть и могут быть сведены к танатосу.
   К. Г. Юнг, поначалу поддерживавший сотрудничество, а позднее порвавший с Фрейдом, освободил психологию от ярма биологического академизма, хотя и не чуждался естественнонаучных методов, признавая необходимость объективности в процессе наблюдения собственной психической деятельности и душевной жизни пациентов. Юнг был объективен и в более широком смысле: он освободился от слабостей своих предшественников, которые, опасаясь ступить на шаткую почву религиозности, догматически сводили всю психическую жизнь к биологическому инстинкту самосохранения. Не ограничивая себя таким рамками, Юнг пришел к выводу, что радость и страдание, а также образы и стремления психики не могут исчерпываться сферой базовых инстинктов голода, жажды, агрессии и размножения. Некая другая сила, иное влечение руководит человеком. Юнг назвал эту силу влечением к индивидуации.
   Впоследствии проблемой индивидуации занимались многие известные психологи, вводя в психологию такие понятия, как «поиск смысла» (нем. «Suche nach dem Sinn»), «поиск собственной идентичности» (нем. «Suche nach der eigenen Identitдt»), «эскиз бытия» (нем. «Seinsentwurf»), «творческое начало» (нем. «Kreativitität»), «второе измерение» (нем. «Zweite Dimension») и подобные термины, содержание которых, однако, остается неопределенным.

Индивидуация: одиночество или коллективность?

   Данная глава представляет собой подробное описание индивидуации, доказывающее практическую ценность этого юнгианского понятия для исследования психологии человека.
   Индивидуация – это процесс, который вместе с тем можно именовать влечением, поскольку индивидуация столь же настоятельна, как и голод, жажда, агрессия, размножение, стремление к релаксации и благополучию. Юнг всегда подчеркивал, что существуют различные аспекты индивидуации. Он делал акцент на важности индивидуального развития души, которая, уходя корнями в коллективную психику, и, оставаясь внутри нее, должна развиться самостоятельно. Юнг часто писал о важности становления сознания, указывая на то, что бессознательное начало должно интегрироваться сознанием. Порой он связывал индивидуацию с аналитическим процессом, но никогда не утверждал, что индивидуация возможна лишь в рамках психоанализа.
   Влечение к индивидуации подталкивает нас к соприкосновению с божественной искрой, заключенной внутри нас, которую Юнг назвал самостью.
   Цель и процесс индивидуации могут изображаться лишь при помощи символов. К примеру, жизнь Иисуса Христа – один из возможных символов данного процесса, стремящегося привести человека в соприкосновение с центром мира, как говорят верующие, с Богом, который одновременно является центром нашей самости.
   Другой символ индивидуации – образ «путешествия к золотому граду Иерусалиму». Например, в «Паломничестве» Беньяна очень подробно изображается полное тягот и приключений странствие паломника. Правда, в действительности, путешествуя к золотому граду Иерусалиму, мы всегда находимся в начале или в середине пути, но никогда не достигаем цели.
   Сказки очень часто содержат символику индивидуации. Герой должен преодолеть много препятствий, чтобы получить возможность жениться на возлюбленной принцессе. Эта свадьба – символ соединения с собственной душой. Мужчина проецирует свой образ души на женское начало. В этом смысле брак в сказках олицетворяет цель душевного развития.
   Часто паломничество оборачивается бесконечными скитаниями принца, т. е. принц способен уклониться от цели своего путешествия, увлечься самим процессом поисков и, прибыв в замок, узнать, что принцесса давно умерла.
   К сожалению, в сказках процесс индивидуации часто изображается слишком просто и приблизительно. Древние мифы в этом смысле имеют ряд преимуществ. Приведу в пример древнюю валлийскую легенду о Куллохе и Олуэн. Имя Куллох можно перевести с валлийского как «свиной ров». Он родился среди свиней, а после родов его мать сошла с ума и скончалась. Добрая мачеха воспитала его, и от нее он услышал о девушке по имени Олуэн, дочери великана, на которой Куллох решил жениться. Но великан пообещал выдать за него свою дочь лишь после того, как Куллох совершит сорок возможных и невозможных подвигов, условия некоторых из них были просто ужасающими по своему коварству и жестокости. Многие подвиги Куллох совершает один, некоторые – со своими друзьями; остальные исполняются без его участия друзьями или самим королем Артуром. Куллох бродит по всему известному кельтам миру. Кульминацией его приключений становится грандиозная охота на диких кабанов и пролитие крови ведьмы.
   Хотя психическое развитие и индивидуация изображаются также и в образах искусства, однако изображения эти слишком идеализированные и беглые. Например, благородный рыцарь Георгий, верхом на лошади в элегантном снаряжении, пронзающий копьем извивающегося на земле дракона, запечатлен многими художниками, скульпторами и ювелирами в церквах, дворцах и частных домах.
   

notes

Примечания

1

   Страшно сказать (лат.). – Здесь и далее прим. лит. ред.

2

   Промискуитет (лат. promiscuus – смешанный, всеобщий) – гипотетическая стадия неупорядоченных половых отношений в первобытном человеческом обществе, которая предшествовала возникновению брака и семьи.

3

   Творение, противоречащее природе (лат.).

4

   Эсхатология (гр. eschatos – последний + logos – понятие, учение) – мистическое учение о конечной судьбе мира и человека, составная часть многих религий, в особенности иудаизма и христианства.
Купить и читать книгу за 54 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать