Назад

Купить и читать книгу за 39 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Врата судьбы

   Это последний роман о приключениях супругов Томми и Таппенс Бересфорд (а также – последнее произведение, написанное Агатой Кристи). Почтенный возраст не помеха детективам-любителям – им предстоит разгадать зашифрованное в старой книге послание о давней смерти агента британской контрразведки.


Агата Кристи Врата судьбы

Четыре входа в городе Дамаске:
Врата судьбы, Врата пустыни,
Пещера бед, Форт страха.
О караван, страшись пройти под ними.
Страшись нарушить их молчанье песней.
Молчанье там, где умерли все птицы,
И все же кто-то свищет, словно птица[1].

Джеймс Элрой Флекер. Врата Дамаска

Книга первая

Глава 1
Главным образом о книгах

   – Книги! – воскликнула Таппенс.
   Это восклицание, похожее на взрыв, выдавало ее дурное настроение.
   – Что ты сказала? – удивился Томми.
   – Я сказала «книги».
   – А-а, теперь понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал Томас Бересфорд.
   Перед Таппенс стояли три огромных ящика. Из них одна за другой извлекались на свет божий разнообразные книги. Большая часть, однако, оставалась еще в ящиках.
   – Просто невероятно, – сказала Таппенс.
   – Ты хочешь сказать, что для них понадобится еще уйма места?
   – Ну конечно.
   – Ты собираешься поставить их все на полки?
   – Сама не знаю, что я собираюсь сделать, – сказала Таппенс. – В этом вся беда. Редко кто четко себе представляет, что он собирается делать. Господи, как это скучно!
   – Ты знаешь, – отозвался ее муж, – я бы сказал, что на тебя это совсем не похоже. Беда в том, что до сих пор ты всегда слишком хорошо знала, что собираешься делать.
   – Просто я хочу сказать, что мы стареем. Давай уж посмотрим правде в глаза: наш с тобой ревматизм дает себя знать, в особенности когда приходится напрягаться, доставая книги с верхней полки или вынимая их из ящика; а если нагнешься, чтобы посмотреть, что лежит или стоит на нижней полке, то вдруг обнаруживаешь, что тебе совсем нелегко разогнуться.
   – Да, да, – согласился Томми. – Очень точное определение нашего нынешнего состояния здоровья. Именно это ты хотела сказать?
   – Вовсе нет. Я начала говорить совсем не об этом, а о том, как приятно, что мы смогли наконец купить себе новый дом, именно такой, в котором нам всегда хотелось жить, такой, о котором мечтали, – разумеется, внеся некоторые изменения в его планировку.
   – Сломав, например, стенку, чтобы соединить две комнаты в одну, а потом пристроив к ней веранду, которую твой подрядчик будет называть лишней комнатой, а я – лоджией.
   – И все это будет просто прекрасно, – твердо заявила Таппенс.
   – И когда все будет закончено, этот дом станет просто неузнаваемым. Ты этого добиваешься?
   – Ничего подобного. Я только хочу сказать, что, когда все будет закончено, ты придешь в совершенный восторг и поймешь, какая у тебя умная жена и какой у нее отличный вкус, прямо как у настоящей художницы.
   – Прекрасно, – сказал Томми. – Постараюсь запомнить.
   – Запоминать не надо, – сказала Таппенс. – Это будет неподдельный восторг.
   – А какое отношение все это имеет к книгам? – поинтересовался Томми.
   – Ну как же, мы привезли с собой два или три ящика с книгами, продав те, которыми не особенно дорожили, оставили только те, с которыми не могли расстаться. А эти – как их там, не могу припомнить их фамилии – словом, бывшие владельцы этого дома, – так вот, они не хотели брать с собой все свои вещи и предложили за небольшую дополнительную плату оставить кое-что нам, в том числе и книги. Ну, мы приехали, посмотрели…
   – И кое-что выбрали, – подсказал Томми.
   – Да. Пожалуй, не так много, как они надеялись. Мебель, картины, статуи и все прочее были просто ужасны. К счастью, ничего этого брать не пришлось, но вот когда я увидела разные книги – чего там только не было: и сказки, и детские песенки, и салонные романы. Некоторые из них я очень любила. Я и сейчас их люблю. Так приятно было увидеть самые любимые мои книги. И я решила их приобрести. Вот, например, миф об Андрокле и льве. Помню, я читала его, когда мне было восемь лет. Эндрю Лэнг.
   – Скажи, пожалуйста, Таппенс, неужели ты правда умела читать в восемь лет?
   – Конечно. Я научилась читать в пять. Когда я была ребенком, все дети умели читать. Нас, по-моему, даже никто не учил. Нам читали вслух, мы запоминали, где лежит книга, которая понравилась, отправлялись к шкафу – нам всегда разрешалось смотреть и брать все, что хочется, – брали книгу и начинали читать, не заботясь о том, как написано то или иное слово. Впоследствии, однако, оказалось, что это не столь уж хорошо, поскольку я так и не научилась правильно писать. А если бы года в четыре меня научили писать, то все было бы великолепно. Отец, конечно, учил меня арифметике – сложению, вычитанию и умножению, он говорил, что таблица умножения – самая полезная вещь на свете, а потом я научилась и делить тоже.
   – Какой это, наверное, был умный человек!
   – Не думаю, – сказала Таппенс, – просто это был очень, очень хороший и добрый человек.
   – Но мы, по-моему, уклонились от темы.
   – Да, конечно. Так вот, как я уже сказала, когда я подумала, что можно снова почитать про Андрокла с его львом – по-моему, этот миф был в сборнике рассказов о животных Эндрю Лэнга, – я ужасно обрадовалась. Там был еще рассказ «Один день моей жизни в Итоне», написанный учеником этой школы. Не знаю, почему мне захотелось его прочесть, но захотелось. Это одна из моих любимейших книг. Были там и классические книги – «Часы с кукушкой» и «Ферма на четырех ветрах» миссис Молсуорт…
   – Ладно, достаточно, – сказал Томми. – Мне не нужен полный перечень шедевров, которыми ты увлекалась в детстве.
   – Я просто хочу сказать, что теперь этих книг не достанешь. Иногда они переиздаются, но со всякими изменениями, и картинки в них другие. Знаешь, я как-то увидела «Алису в Стране чудес» и просто не могла ее узнать. Все казалось таким странным. Есть, конечно, книги, которые еще можно достать. Книги миссис Молсуорт, сборники старых сказок – «Розовые», «Голубые» и «Желтые» сказки и, конечно, более поздние, которые я читала с удовольствием. Стенли Уэйман, например, и разные другие.
   – Понятно, – сказал Томми. – Ты соблазнилась. Решила, что стоит купить.
   – Совершенно верно. К тому же, уверяю тебя, стоило это совсем недорого. И теперь это наши книги. Беда только в том, что их оказалось слишком много, и тех полок, которые мы заказали, определенно не хватит. Что ты скажешь насчет твоего святилища – кабинета? Найдется там место для этих книг?
   – Нет, не найдется, – решительно заявил Томми. – Там не хватит места и для моих собственных.
   – Господи ты боже мой! – досадливо воскликнула Таппенс. – Как ты думаешь, может быть, нужно построить для них еще одну комнату?
   – Нет, – ответил Томми. – Мы должны соблюдать экономию. Только вчера мы говорили об этом. Ты помнишь?
   – Это было позавчера, – уточнила Таппенс. – Со временем все меняется. Но сейчас я сделаю вот что: поставлю на эти полки книги, с которыми не могу расстаться. А остальные… о них подумаем потом. Ведь можно найти, например, детскую больницу или еще какое-нибудь учреждение, где захотят взять книги.
   – Можно еще попробовать их продать.
   – Не думаю, чтобы нашлись покупатели. Мне кажется, здесь нет ничего особо ценного.
   – Ну, не скажи, – заметил Томми. – Вдруг среди этих книг окажется такая, о которой какой-нибудь книголюб мечтал всю жизнь?
   – А пока их нужно каким-то образом разместить на полках, заглянув предварительно в каждую, чтобы установить, помню ли я ее и хочу ли иметь у себя. Нужно попробовать их рассортировать, хотя бы приблизительно – ну, ты знаешь как: приключения к приключениям, отдельно сказки, рассказы для детей, те книжки, в которых говорится о школах, где учатся непременно только богатые дети. Мне кажется, о них любил писать Л.Т. Мид. А как мы все любили «Винни-Пуха»! А еще была такая «Серая курочка», мне она страшно нравилась.
   – Мне кажется, ты уже устала, – сказал Томми. – По-моему, тебе стоит сделать перерыв, оставить на время эти книги в покое.
   – Может быть, я так и сделаю. Хотелось бы только заполнить полки вот на этой стене…
   – Я тебе помогу.
   Томми приподнял ящик, высыпал книги на пол, а потом стал набирать целые пачки и рассовывать их по полкам.
   – Я подбираю их по размерам, так они будут выглядеть на полках аккуратнее, – сказал он.
   – Но тогда будет полная неразбериха, – возразила Таппенс.
   – Зато мы хоть сдвинемся с места. А сортировать, расставить их так, как тебе хочется, можно и позже. Займемся этим в дождливый день, когда с главными делами будет покончено.
   – Вот тебе еще семь штук. Теперь осталась свободной только одна верхняя полка.
   С некоторым трудом Томми забрался на стул. Таппенс протянула ему пачку книг, и он начал аккуратно расставлять их на полке. Все было хорошо, пока дело не дошло до трех последних книг, которые грохнулись на пол, слегка задев Таппенс.
   – Это было больно, – сказала она.
   – Ничего не мог поделать, ты мне дала слишком много книг сразу.
   – Ну, теперь все выглядит великолепно, – сказала Таппенс, отступив немного назад. – А теперь, если ты положишь вот эту пачку на вторую полку снизу, вон туда, где осталось свободное место, то с этим ящиком, по крайней мере, будет покончено. Те книги, которые я разбирала сегодня утром, не только наши, среди них есть и купленные у бывших владельцев дома. Там могут оказаться настоящие сокровища.
   – Вполне возможно, – ответил Томми.
   – Я надеюсь, что мы найдем сокровища. Уверена, что я обязательно что-нибудь найду. Ценную книгу, например, за которую можно получить кучу денег.
   – Что же мы будем делать с этим сокровищем? Продадим?
   – Думаю, придется продать, – сказала Таппенс. – Конечно, можно будет некоторое время держать ее дома, чтобы показывать знакомым. Не так чтобы хвастаться, а просто говорить: «Взгляните, какие интересные вещи мы обнаружили». Просто уверена, что нас ожидают интересные находки.
   – Ты имеешь в виду какую-нибудь любимую книгу, о которой давно позабыла?
   – Нет, не совсем так. Я имела в виду нечто необыкновенное, удивительное. Что-то такое, что в корне изменит нашу жизнь.
   – Ах, Таппенс, – сказал Томми. – Какой у тебя удивительный ум! Боюсь, то, что мы найдем, принесет нам неисчислимые беды.
   – Глупости! Всегда следует надеяться. Надежда – это великое благо, которое дарует нам жизнь. Запомнил? Я всегда полна надежд.
   – Это мне прекрасно известно, – сказал Томми и вздохнул: – Мне частенько приходилось об этом сожалеть.

Глава 2
«Черная стрела»

   Миссис Томас Бересфорд поставила на полку «Часы с кукушкой» миссис Молсуорт, отыскав свободное место на третьей полке снизу. Там стояли все произведения миссис Молсуорт. Таппенс достала «Комнату с гобеленами» и задумчиво подержала ее в руках. «Ферма на четырех ветрах» – вот что можно почитать. «Ферму на четырех ветрах» она помнила не так хорошо, как «Часы с кукушкой» или «Комнату с гобеленами». Пальцы ее рассеянно перебирали страницы. Томми скоро вернется домой.
   Дело у нее двигалось. Да, конечно, она скоро все закончит. Вот только бы не отвлекаться каждую минуту, а то ведь так хочется достать любимую книгу и почитать. Это приятно, но отнимает уйму времени. И когда Томми, вернувшись вечером домой, спрашивал ее, как обстоят дела, она отвечала: «О, прекрасно». Ей приходилось звать на помощь весь свой такт и изобретательность, чтобы помешать ему подняться наверх и посмотреть, как на самом деле обстоят дела на книжных полках. А времени уходило много. Чтобы обустроить новый дом, всегда требуется много времени, гораздо больше, чем поначалу рассчитываешь. Да еще рабочие, которые постоянно тебя раздражают. Электрики, например, каждый раз выражали неудовольствие по поводу того, что сами же сделали накануне, они все более расширяли поле деятельности и пробивали все новые дыры в полу, так что ничего не подозревающая хозяйка то и дело оступалась и непременно уже не раз упала бы, если бы ее не спасал какой-нибудь сидящий под полом электрик.
   – Я иногда жалею, что мы купили этот дом, а не остались у себя в Бартонс-Эйкр, – говорила Таппенс, на что Томми отвечал:
   – Вспомни потолок в столовой. И чердак. А что случилось с гаражом! Слава богу, что хоть машина уцелела.
   – Можно было, наверное, все это починить, – возражала Таппенс.
   – Нет, нам ничего не оставалось, как заново перестроить весь дом либо переехать в другой. А здесь когда-нибудь будет очень славно, уверяю тебя. Во всяком случае, здесь у нас есть где развернуться – достаточно места для всего, что мы хотим делать.
   – Когда ты говоришь: «Для всего, что мы хотим делать», – сказала Таппенс, – ты подразумеваешь место для всего того, с чем ты не можешь расстаться.
   – Я тебя понимаю, – сказал Томми. – У нас слишком много вещей. Не могу с тобой не согласиться.
   В этот момент Таппенс подумала: смогут ли они когда-нибудь начать наконец жить в этом доме? После переезда без конца возникали какие-то сложности. Это, конечно, относилось и к книгам.
   «Как жаль, что я не была обычным ребенком, таким, как эти современные дети, – думала Таппенс. – Современные дети в четыре, пять и даже в шесть лет читать не умеют. Мне даже кажется, что они не научаются читать и в десять, и в одиннадцать лет. Не могу понять, почему для нас это не представляло никаких трудностей. Мы все умели читать. И я, и Мартин из соседнего дома, и Дженнифер, что жила через дорогу, и Сирил, и Уинифрид. Все решительно. Не скажу, чтобы мы умели хорошо писать, а вот читать – все, что угодно. Не знаю, как мы этому научились. Спрашивали у взрослых, наверное. Читали всевозможные вывески и рекламные объявления: „Пилюльки Картера для печени“, например. Мы все про них знали. Мне всегда хотелось узнать, что же это такое. Господи, о чем это я думаю? Нужно сосредоточиться на том, что я делаю!»
   Она достала еще несколько книг. Минут на сорок погрузилась в чтение «Алисы в Стране чудес», а потом в «Неведомые истории» Шарлотты Янг. А потом ее рука любовно погладила потрепанный переплет «Дейзи Чейн».
   «О, это непременно нужно перечитать, – сказала она себе. – Подумать только, сколько лет прошло с тех пор, как я читала это в последний раз. Господи, сколько было волнений, как я гадала, допустят ли Нормана до конфирмации или нет. А Этель, а этот дом – как он назывался, кажется, „Коксуэлл“ или что-то в этом духе, – и то, что Флора была земная. Не понимаю, почему это в то время все были земные и почему считалось, что это плохо. Интересно, какие мы теперь – земные или нет?»
   – Прошу прощения, мэм.
   – О, ничего, – сказала Таппенс, оглянувшись на своего верного слугу Альберта, который в этот момент вошел в комнату.
   – Мне показалось, что вам что-то понадобилось, мадам, и вы позвонили. Не так ли?
   – Не совсем так. Просто я нечаянно нажала на звонок, когда вставала на стул, чтобы достать с полки книгу.
   – Не могу ли я вам помочь, если нужно что-то достать сверху?
   – Было бы неплохо, – сказала Таппенс. – Я постоянно падаю с этих стульев. У них расшатаны ножки, к тому же они ужасно скользкие.
   – Вы хотите достать какую-нибудь определенную книгу?
   – Понимаете, я еще не разобралась с третьей полкой. Я имею в виду третью сверху. Не знаю, что там за книги.
   Альберт взобрался на стул и стал подавать ей книги, похлопав предварительно каждую, чтобы стряхнуть скопившуюся там пыль. Таппенс принимала от него книги, испытывая восторженное чувство.
   – Подумать только! Знакомые книги, а я их совсем забыла. Вот «Амулет», а вот это «Новые искатели сокровищ». Прекрасные книги. Нет, не кладите их пока на полку, Альберт. Я, пожалуй, их сначала прочитаю. Две или три, по крайней мере. Ну а это что? Посмотрим. «Красная кокарда». Ну конечно, исторический роман. Очень интересно было читать. А вот еще «Под красной мантией» – все это Стенли Уэйман. Вот еще и еще. Все это, конечно, читалось, когда мне было лет десять-одиннадцать. Не удивлюсь, если здесь окажется и «Пленник Зенды». Самое первое знакомство с настоящими романами. Романтические приключения принцессы Флавии. Король Руритании. Рудольф Рассендил – кажется, так его звали, этого героя, о котором я мечтала во сне.
   Альберт протянул ей следующую пачку.
   – Ну конечно, – сказала Таппенс. – Эти как будто бы получше. А вот еще один, более ранний. Все эти ранние романы нужно поставить вместе. Ну-ка, посмотрим, что там еще. «Остров сокровищ». Хороший роман, только я его уже перечитывала и, по-моему, видела два фильма, снятых по нему. Не люблю смотреть фильмы по романам, там все оказывается не так. О, а вот и «Похищенный». Он мне всегда нравился.
   Альберт потянулся за очередной книгой, перехватил пачку, которую держал в руках, и на пол упала «Катриона», чуть не угодив в голову Таппенс.
   – О, прошу меня извинить, мадам. Мне очень, очень жаль.
   – Ничего страшного, – сказала Таппенс. – Не беспокойтесь. «Катриона». А еще Стивенсон там есть?
   Альберт стал передавать ей книги, на сей раз более осторожно.
   – «Черная стрела»! – воскликнула Таппенс в полном восторге. – «Черная стрела»! Ведь это же одна из самых первых книг, прочитанных мною. А вы наверняка ее не читали, правда? Дайте-ка вспомнить, дайте вспомнить. Да, конечно, картинка на стене, с глазами… с настоящими глазами, они так и смотрят на тебя с этой картинки. Это было замечательно. И страшно, ужасно страшно. Ну да. «Черная стрела». О чем там говорится? Что-то насчет…. ну да, кошка, собака? Нет. Кошка, крыса и пес Лоуэл правят Англией при борове. Боров – это, конечно, Ричард Третий. Хотя современные авторы уверяют, будто он был просто замечательный правитель, а вовсе не злодей. Но я этому не верю. И Шекспир тоже так не считал. Ведь начал же он свою пьесу монологом Ричарда, в котором тот признается, что «…бросился в злодейские дела»[2]. Да, конечно. «Черная стрела».
   – Еще подавать, мадам?
   – Нет, спасибо, Альберт. Я, кажется, уже устала, мне не хочется больше заниматься книгами.
   – Слушаюсь. Да, кстати, звонил хозяин, сказал, что задержится на полчаса.
   – Ничего страшного, – сказала Таппенс.
   Она уселась в кресло, взяла «Черную стрелу», открыла книгу и погрузилась в чтение.
   – Господи! – воскликнула она. – Как это замечательно! Я, оказывается, все забыла и теперь могу заново наслаждаться ею. Это так интересно!
   Воцарилось молчание. Альберт вернулся на кухню. Время шло. Свернувшись калачиком в старом обтрепанном кресле, миссис Томас Бересфорд предавалась радостям былого, погрузившись в перипетии Стивенсоновой «Черной стрелы».
   А в кухне тоже дело не стояло на месте: Альберт проделывал сложные манипуляции с духовкой. Подъехала машина, и он пошел к боковой двери.
   – Поставить машину в гараж, сэр?
   – Не нужно, – ответил Томми. – Я сам это сделаю. Вы, наверное, заняты обедом. Я сильно опоздал?
   – Не очень, сэр. Прибыли точно как обещали. Даже чуточку пораньше.
   – Ах вот как. – Томми поставил машину в гараж и вошел в кухню, потирая руки. – Холодно. А где Таппенс?
   – Хозяйка наверху, занимается книгами.
   – Все с этими несчастными книгами?
   – Сегодня она сделала гораздо больше, да еще много времени у нее ушло на чтение.
   – О господи! – воскликнул Томми. – Хорошо, Альберт. Что у нас сегодня на обед?
   – Филе палтуса. Скоро будет готово.
   – Отлично. Будем обедать минут через пятнадцать. Я хочу сначала умыться.
   Наверху Таппенс все еще сидела в кресле, поглощенная чтением «Черной стрелы». Лоб ее был слегка наморщен. Ее внимание привлекло некое обстоятельство, показавшееся ей довольно странным. Какая это страница – она быстро взглянула – шестьдесят четыре или шестьдесят пять? Не понять какая. А дело в том, что кто-то подчеркнул на этой странице некоторые слова. Над этим-то Таппенс и размышляла последние пятнадцать минут. Она не могла понять, почему были подчеркнуты эти слова. Они были разбросаны по всей странице. Создавалось впечатление, что их сначала выбрали, а потом подчеркнули прерывистой чертой красными чернилами. Затаив дыхание, она стала читать подчеркнутые слова подряд: «Мэтчем не мог удержаться и негромко вскрикнул. Дик вздрогнул от удивления и выпустил из рук крючок. Оба они вскочили на ноги, доставая из ножен свои шпаги и кинжалы. Эллис поднял руку. Белки его сверкали. Летт, громадный…» – Таппенс покачала головой. В этом нет смысла. Абсолютно никакого смысла.
   Она подошла к столу, где лежали ее письменные принадлежности, и взяла несколько листков из тех образцов почтовой бумаги, которые были недавно присланы Бересфордам из типографии, с тем чтобы она могла выбрать, на какой именно напечатать их новый адрес: «Лавры».
   – Глупое название, – сказала Таппенс, – но ведь если постоянно его менять и давать дому новое, то письма будут теряться и пропадать.
   Она выписала подчеркнутые слова на чистом листе бумаги. Теперь кое-что стало понятно.
   – Вот теперь совсем другое дело, – сказала Таппенс.
   Она выписала буквы на лист бумаги.
   – Ах вот ты где, – внезапно раздался голос Томми. – Обед практически готов. Как продвигаются дела с книгами?
   – Никак не могу разобраться с этой пачкой. Ужасно все сложно и запутанно.
   – А что в ней такого сложного?
   – Ты понимаешь, я нашла «Черную стрелу» Стивенсона, мне захотелось освежить ее в памяти, и я начала читать. Поначалу все шло нормально, но потом вдруг страницы сделались какими-то пестрыми – многие слова были подчеркнуты красными чернилами.
   – Ну что ж, иногда такое случается. Необязательно красными чернилами, но люди, бывает, подчеркивают что-то в книгах. Иногда им хочется что-то запомнить или выписать и потом использовать как цитату, или что-нибудь в этом же роде. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.
   – Понимать-то я понимаю, – сказала Таппенс, – но здесь совсем не то. Здесь, видишь ли, только буквы.
   – При чем тут буквы? – спросил Томми.
   – Подойди-ка сюда, – позвала его Таппенс.
   Томми подошел и присел на ручку ее кресла. Он прочитал:
   – «Мэтчем не мог удержаться и негромко вскрикнул. Дик вздрогнул от удивления и выпустил из рук крючок. Оба они вскочили на ноги, доставая из ножен свои шпаги…» Дальше не могу разобрать. Бред сумасшедшего, – сказал он.
   – Да, – согласилась Таппенс. – Сначала я тоже так подумала. Бред. Но на самом деле это совсем не так.
   Снизу раздался звон колокольчика.
   – Обед подан.
   – Подождет, – сказала Таппенс. – Сначала я должна тебе рассказать. Потом мы займемся этим делом более основательно, но подумай, как это странно. Я должна рассказать тебе немедленно.
   – Ну ладно. Снова у тебя какая-нибудь завиральная идея?
   – Ничего подобного. Просто я выписала буквы, под которыми оказались эти прерывистые красные черточки, понимаешь?.. Вот посмотри. «М» из «Мэтчем» – это первое слово, в нем подчеркнуты «М» и «Е», а дальше идут еще три или четыре слова, только они идут не подряд и никак не сочетаются между собой – их выбрали наугад и подчеркнули в них буквы, потому что им нужны были определенные буквы. В слове «вскрикнул» подчеркнуты «Р» и «И», а дальше идут «Д» и «Ж» из слова «даже», затем следует «О» из слова «вздрогнул» и «Р» из «умер», «Д» из «удивления», «А» из «начал» и «Н» из «выронил».
   – Ради всего святого! – воскликнул Томми. – Остановись!
   – Подожди, – сказала Таппенс. – Я должна выяснить. Теперь, когда я выписала слова с подчеркнутыми буквами на бумажку, становится ясно, видишь? Если взять подчеркнутые буквы из этих слов и сложить их по порядку, то получится то же самое, что я сделала из первых четырех: М-Е-Р-И. Эти буквы были подчеркнуты.
   – Ну и что из этого?
   – Получается имя Мери.
   – Прекрасно, – сказал Томми. – Получается Мери. Кто-то, кого зовут Мери. Какая-нибудь изобретательная девица, которая таким образом хочет указать, что книга принадлежит ей. Люди очень часто пишут свое имя на книгах или на вещах.
   – Ну ладно. А вот второе слово, которое складывается из подчеркнутых букв, это Д-Ж-О-Р-Д-А-Н.
   – Вот видишь? Мери Джордан, – сказал Томми. – Все вполне естественно. Теперь ты знаешь ее полное имя. Ее звали Мери Джордан.
   – Но это совсем не ее книга. В самом начале написано совершенно беспомощным детским почерком «Александр». По-моему, Александр Паркинсон.
   – Хорошо, но разве это имеет какое-нибудь значение?
   – Конечно имеет, – сказала Таппенс.
   – Пойдем обедать, я очень голоден.
   – Подожди немного, – взмолилась Таппенс, – я только прочту тебе следующий кусок, там, где кончаются подчеркнутые слова – по крайней мере, на следующих четырех страницах. Слова выбраны наугад из разных мест и из разных страниц. Они не идут подряд и не имеют смысла, если поставить их рядом. Значение имеют только буквы. Вот послушай. У нас имеется М-е-р-и Д-ж-о-р-д-а-н. Это несомненно. А знаешь, что означают следующие четыре слова? У-м-е-р-л-а н-е с-в-о-е-й с-м-е-р-т-ь-ю. Хотели написать «естественной» и не знали, что пишется через два «н». Вот посмотри, что получается: Мери Джордан умерла не своей смертью. Понимаешь? – сказала Таппенс. – А вот и следующая фраза: Это сделал один из нас. Мне кажется, я знаю кто. Вот и все. Больше я ничего не нашла. Но это страшно интересно, ты не находишь?
   – Послушай, Таппенс, – сказал Томми. – Ты ведь все равно ровным счетом ничего не докажешь, согласна?
   – Что значит «ровным счетом»?
   – Не сможешь доказать на основании своего «открытия», что здесь скрывается какая-то тайна.
   – Тайна здесь, несомненно, есть, мне это ясно, – сказала Таппенс. – Мери Джордан умерла не своей смертью. Это сделал один из нас. Мне кажется, я знаю кто. О, Томми, ты должен признать, что все это невероятно интересно.

Глава 3
Визит на кладбище

   – Таппенс! – окликнул жену Томми, входя в дом.
   Никакого ответа. Несколько раздраженный, он взбежал вверх по лестнице и быстро пошел по коридору второго этажа. В спешке он чуть не угодил ногой в какое-то отверстие в полу и от души выругался:
   – Опять эти электрики, черт бы их побрал, ни о чем не желают думать!
   За несколько дней до этого с ним случилась аналогичная неприятность. Умельцы-электрики, полные оптимизма, явились целой толпой и жизнерадостно приступили к работе.
   – Дело идет отлично, осталось совсем немного, – заявили они. – Вернемся после обеда.
   Однако после обеда они не появились; Томми не слишком удивился. Он уже привык к общему стилю работы строителей, электриков, газовщиков и прочих специалистов. Они приходили, демонстрировали чудеса деловитости, отпускали оптимистические замечания и удалялись, чтобы принести ту или иную необходимую им вещь. И не возвращались. Звонишь им по телефону, и всегда оказывается, что телефон этот неверный. А если попадаешь куда нужно, то выясняется, что искомый человек там не работает. Все, что тебе остается, – это двигаться с осторожностью, стараясь не сломать себе ногу, не провалиться в дыру и не причинить себе вред каким-нибудь другим способом. Боялся он главным образом за Таппенс, а не за себя. У него было больше опыта, чем у нее. А она, как ему казалось, постоянно подвергалась риску – ей ничего не стоило обвариться кипятком из чайника или обжечься, если возникнет неисправность в газовой плите. Но где же Таппенс сейчас? Он окликнул ее еще раз:
   – Таппенс! Таппенс!
   Томми забеспокоился. Таппенс была из числа тех людей, о которых постоянно приходится беспокоиться. Выходишь, к примеру, из дому, дав ей напоследок мудрый совет, и она торжественно обещает в точности следовать твоему совету: нет, она никуда не пойдет, разве что в лавку, купить полфунта масла – ну какая же тут может подстерегать ее опасность?
   – Если пойдешь за маслом ты, это может оказаться опасным, – возражал Томми.
   – Ах, господи, – в сердцах отвечала Таппенс, – не будь идиотом.
   – Я вовсе не идиот, а только мудрый, внимательный муж, который заботится о самом любимом из всех принадлежащих ему предметов. Сам не знаю, почему я это делаю.
   – Потому, – отвечала Таппенс, – что я прелестная и обаятельная женщина, отличный товарищ и к тому же постоянно о тебе забочусь.
   – Возможно, это и так, – парировал Томми, – однако я могу продолжить перечень твоих достоинств.
   – Боюсь, мне это не доставит удовольствия, – отвечала Таппенс. – Я даже в этом уверена. У тебя, наверное, есть причины быть недовольным. Но не беспокойся. Все будет в порядке. Тебе достаточно просто окликнуть меня, когда ты вернешься домой.
   Но где же она теперь?
   – Вот чертовка, – сказал Томми. Он прошел в комнату наверху, туда, где он частенько прежде находил свою жену. Рассматривает, наверное, очередную детскую книжку, предположил он. Волнуется из-за каких-то дурацких слов, которые глупый ребенок подчеркнул красными чернилами. Разыскивает Мери Джордан – кто, интересно, она такая? Мери Джордан, которая умерла не своей смертью. Он невольно задумался. Фамилия людей, которые продали им дом, была Джонс. Они владели этим домом недолго, всего три или четыре года. Нет, нет, этот ребенок, которому принадлежал Стивенсон, жил гораздо раньше.
   Как бы там ни было, Таппенс он в комнате не обнаружил. Не обнаружил он и книг, которые непременно валялись бы на столе или на кресле, свидетельствуя о том, что они ее заинтересовали.
   – Господи, ну где же она может быть? – вопрошал Томас.
   Он снова спустился вниз, окликнув ее раз или два. Ответа по-прежнему не последовало. Он осмотрел вешалку в холле. Плащ Таппенс отсутствовал. Значит, дома ее нет. Куда же она отправилась? И где Ганнибал? Том настроил свои голосовые связки на другой регистр и крикнул:
   – Ганнибал! Ганнибал! Иди ко мне, мой мальчик!
   Собаки тоже нет.
   «Ну, по крайней мере, она ушла не одна, Ганнибал с ней», – подумал Томми.
   Он не мог решить, хорошо или плохо то, что с ней собака. Ганнибал, во всяком случае, не даст ее в обиду. Вопрос в том, не обидит ли он кого-нибудь из прохожих. Ганнибал был вполне дружелюбен, когда его брали с собой в гости, но вот люди, которые приходили в гости к нему, то есть входили в дом, где он жил, всегда казались ему подозрительными. Он был готов, не считаясь ни с каким риском, не только лаять, но и кусаться, если только находил нужным. Однако куда же они подевались?
   Томми прошелся по улице, но не увидел ни маленькой черной собачки, ни женщины среднего роста в ярко-красном плаще. Тут он окончательно рассердился и вернулся домой.
   Войдя в дом, Томми почувствовал аппетитнейший запах и быстро направился на кухню. У плиты стояла Таппенс, тотчас же обернувшаяся к нему с приветливой улыбкой.
   – Вечно ты опаздываешь, – сказала она. – На обед у нас мясная запеканка. Пахнет приятно, ты не находишь? Сегодня я туда положила довольно необычные вещи. Душистые травки, которые растут у нас в саду. По крайней мере, я надеюсь, что они съедобные.
   – А что, если они несъедобные? – сказал Томми. – Я подозреваю, что ты нарвала белладонны или дигиталиса, который притворился наперстянкой. Скажи лучше, где ты была.
   – Выводила Ганнибала.
   В этот момент Ганнибал решил, что необходимо заявить о своем присутствии. Он бросился к Томми и приветствовал его так бурно, что чуть было не свалил с ног. У Ганнибала, маленькой собачки с черной блестящей шерстью, были забавные желтовато-коричневые пятнышки на заду и на обеих щеках. Это был манчестерский терьер с безукоризненной родословной, и он считал, что по аристократизму и утонченности намного превосходит всех собак, с которыми ему когда-либо доводилось встречаться.
   – О господи! Я же выходил на улицу и смотрел. Где вы были? Погода не слишком приятная.
   – Согласна. Густой туман, к тому же моросящий дождик. И вообще, я очень устала.
   – Где вы были? Просто гуляли по улицам или заходили в магазины?
   – Нет. Сегодня магазины закрываются рано. Нет… нет, мы ходили на кладбище.
   – Звучит мрачно. Зачем тебе понадобилось отправиться на кладбище?
   – Мне нужно было поискать могилы.
   – Звучит по-прежнему мрачно, – не унимался Томми. – А как Ганнибал? Ему там понравилось?
   – Ну, ему пришлось надеть поводок. Там был один человек – наверное, церковный служитель, – который то и дело заходил в церковь и сразу же выходил оттуда. Я побоялась, что он будет возражать против Ганнибала – ведь никогда не знаешь, кто не придется по вкусу нашей собачке, – и мне не хотелось пугать церковного служителя при первом же нашем появлении на кладбище.
   – А что тебе нужно было на кладбище?
   – О, просто посмотреть, что за люди там похоронены. Там их ужасно много. Кладбище заполнено до предела. Некоторые могилы очень старые. Захоронения относятся к девятнадцатому веку, а два или три даже еще более древние. Вот только могильные камни оказались существенно подпорченными, надписи почти совсем стерлись, так что трудно что-нибудь разобрать.
   – Не могу понять, зачем тебе понадобилось идти на кладбище.
   – Я провожу расследование, – сказала Таппенс.
   – Что за расследование?
   – Хотела посмотреть, не похоронен ли там кто-нибудь из Джорданов.
   – Господи помилуй! – воскликнул Томми. – Ты все еще занимаешься этим делом? Ты искала…
   – Ну как же, Мери Джордан умерла. Нам известно, что она умерла. Мы это знаем, потому что у нас есть книга, в которой сказано, что она умерла не своей смертью, но ведь ее все равно должны были где-то похоронить, разве не так?
   – Несомненно, – сказал Томми. – Разве что ее похоронили в этом саду.
   – По-моему, это маловероятно, – сказала Таппенс. – Думаю, что только эта девочка или мальчик… мне кажется, что это мальчик… конечно, мальчик, его зовут Александр, – так вот, он, видимо, был очень умным, он ведь догадался, что она умерла не своей смертью. Но он был единственным из всех, кто это заподозрил, а может быть, даже точно установил. Я хочу сказать, что больше никто не задумывался над причиной смерти. Она просто умерла, ее похоронили, и никто не сказал…
   – Никто не сказал, что было совершено преступление, – подсказал Томас.
   – Да, что-нибудь в этом духе. То ли ее отравили, то ли ударили по голове, сбросили со скалы, толкнули под поезд – я могла бы перечислить массу разных способов.
   – Не сомневаюсь, что могла бы, – сказал Томми. – Единственное, что в тебе есть хорошего, Таппенс, – это доброе сердце. Ты не стала бы так расправляться с кем-то исключительно ради собственной забавы.
   – Однако на кладбище не нашлось ни одной Мери Джордан. Там вообще не было Джорданов.
   – Какое разочарование, – сказал Томми. – Как насчет блюда, которое ты стряпаешь, готово оно? Я зверски голоден. А пахнет вкусно.
   – Совершенно готово, можно садиться за стол! – сказала Таппенс. – Так что скорее умывайся.

Глава 4
Сплошные Паркинсоны

   – Сплошные Паркинсоны, – сказала Таппенс, когда они сидели за столом и ели мясную запеканку. – Их полным-полно, и некоторые могилы очень старые. А еще встречаются такие фамилии, как Кейп, Гриффитс, Андервуд и Овервуд. Как забавно, что есть и те и другие.
   – У меня был приятель, которого звали Джордж Андервуд, – сказал Томми.
   – Да, среди моих знакомых тоже были Андервуды. А вот Овервудов не было.
   – Мужчины или женщины? – спросил Томми с заметным интересом.
   – Кажется, это была девушка. Роуз Андервуд.
   – Роуз Андервуд, – повторил Томми, вслушиваясь в звучание этих слов. – Мне кажется, имя и фамилия не слишком хорошо сочетаются. Нужно будет после обеда непременно позвонить этим электрикам, – добавил он. – Будь очень осторожна, Таппенс, а не то провалишься сквозь ступеньки на лестнице.
   – И умру либо своей смертью, либо насильственной – третьего не дано.
   – Любопытство погнало тебя на кладбище, – с укором заметил Томми. – А любопытство, как известно, до добра не доведет.
   – А тебе разве никогда не бывает любопытно? – спросила Таппенс.
   – Не вижу никакого смысла в том, чтобы проявлять любопытство. А что у нас на сладкое?
   – Торт с патокой.
   – Должен тебе сказать, Таппенс, кормишь ты меня восхитительно.
   – Рада, что тебе нравится, – сказала Таппенс.
   – А что в пакете, который стоит за дверью? Заказанное нами вино?
   – Нет, там луковицы.
   – Ах так! Луковицы.
   – Тюльпаны, – уточнила Таппенс. – Схожу к старику Айзеку, расспрошу, как с ними обращаться.
   – Где ты собираешься их посадить?
   – Думаю, вдоль центральной дорожки в саду.
   – Бедный старикан, у него такой вид, словно он вот-вот отдаст концы, – заметил Томми.
   – Ничего подобного, – возразила Таппенс. – Он очень даже крепкий, старина Айзек. Знаешь, я пришла к выводу, что все садовники такие. Настоящий садовник – если это действительно хороший садовник – достигает зрелости к восьмидесяти годам. А вот если ты встречаешь крепкого, здорового парня, который говорит тебе: «Мне всегда хотелось работать в саду», то будь уверен – он никогда не станет хорошим садовником. Такие всегда готовы сгрести в кучу и убрать опавшие листья, но, если их попросить сделать что-то серьезное, они непременно ответят, что сейчас не подходящее для этого время. А поскольку никогда не знаешь, какое именно время подходящее – я, по крайней мере, этого не знаю, – то им ничего не стоит тебя переспорить. А вот Айзек – человек удивительный. Он всегда все знает. В пакете должны быть еще и крокусы, – вдруг вспомнила она. – Интересно, не забыли они положить крокусы? Ну, посмотрим. Сегодня Айзек как раз должен прийти, и он мне все расскажет.
   – Вот и прекрасно, – сказал Томми. – Потом я тоже выйду к вам в сад.
   Разговор с Айзеком доставил Таппенс огромное удовольствие. Луковицы высыпали из пакета, отобрали самые лучшие, обсудили, где именно их следует посадить. Сначала нужно было определить место для ранних тюльпанов, которые станут радовать глаз уже в конце февраля, затем для пестрых, у которых такой красивый ободок, и, наконец, для тюльпанов, которые, насколько было известно Таппенс, носили название viridiflora. Они расцветут в мае или в начале июня и будут изумительно красиво выглядеть на своих длинных ножках. А у этих совершенно необычный цвет – нежно-зеленый, пастельный. Они решили, что их следует посадить все вместе, кучкой, где-нибудь в отдалении, чтобы потом их можно было срезать и поставить в гостиной – получится великолепный букет. Но можно и высадить вдоль прямой тропинки, ведущей от калитки к дому, где ими будут восхищаться приходящие в дом гости. Помимо всего прочего, там они будут способствовать развитию художественного вкуса посыльных из мясных и бакалейных лавок, доставляющих на дом какую-нибудь баранью ногу или ящик с овощами.
   В четыре часа Таппенс поставила на кухонный стол коричневый чайник со свежей крепкой заваркой, сахарницу с кусковым сахаром, кувшинчик с молоком и позвала Айзека, чтобы тот подкрепился перед уходом. Потом пошла искать Томми.
   «Заснул, верно, где-нибудь», – подумала она, переходя из одной комнаты в другую. Она обрадовалась, увидев голову, торчащую из зловещей ямы на лестничной площадке.
   – Здесь я закончил, мэм, теперь можно не беспокоиться. Все в порядке, – сообщил ей электрик, заверив, что на следующее утро начнет работать в другой части дома.
   – Очень надеюсь, что вы действительно появитесь, – сказала Таппенс и добавила: – Вы случайно не знаете, где мистер Бересфорд?
   – Вы имеете в виду вашего мужа? Он, мне кажется, наверху. Там что-то упало. Да, и что-то довольно тяжелое. Скорее всего, книги.
   – Книги! – воскликнула Таппенс. – Ну, знаете!
   Электрик удалился в свой подземный мир под проходом, а Таппенс отправилась на чердак, превращенный в еще одну библиотеку, специально для детских книг.
   Томми сидел на верхней ступеньке невысокой лестницы. Вокруг него на полу лежало несколько книг, тогда как на полках зияли пустые места.
   – Вот ты где, – сказала Таппенс, – а еще уверял, что тебе все это неинтересно. Сидишь себе и почитываешь. Все мне тут разорил, а я-то старалась аккуратно расставить эти книги.
   – Прости меня, пожалуйста, – сказал Томми. – Просто мне захотелось кое-что посмотреть.
   – Тебе не попались еще какие-нибудь книги с подчеркнутыми словами?
   – Нет. Ничего такого не попадалось.
   – Вот досада! – огорчилась Таппенс.
   – Это, верно, была работа Александра, мастера Александра Паркинсона.
   – Верно, – сказала Таппенс. – Один из Паркинсонов. Из этих многочисленных Паркинсонов.
   – Он представляется мне довольно ленивым мальчишкой, хотя, конечно, ему пришлось как следует потрудиться, чтобы подчеркнуть все эти слова. Однако здесь больше нет никакой информации о Джорданах, – сказал Томми.
   – Я спрашивала старого Айзека. Он многих знает в этих краях и уверяет, что не помнит никаких Джорданов.
   – Что ты собираешься делать с бронзовой лампой, которая стоит возле входной двери?
   – Хочу отправить ее на распродажу «Белый слон»[3].
   – Почему это?
   – Знаешь, она меня всегда раздражала. Мы ведь купили ее где-то за границей, верно?
   – Да, не могу понять, зачем мы ее купили, должно быть, просто сошли с ума. Тебе она никогда не нравилась, ты говорила, что ненавидишь ее. Ну что же, я согласен: ее нужно продать. Она к тому же страшно тяжелая.
   – А вот мисс Сандерс ужасно обрадовалась, когда я сказала, что лампу можно забрать, и уже готова была тащить ее на себе, но я сказала, что привезу ее на машине. Мы как раз сегодня должны все туда отвезти.
   – Я сам отвезу, если хочешь.
   – Нет, я сама, а еще лучше, если мы сделаем это вместе.
   – Отлично, – сказал Томми. – Поеду с тобой в качестве грузчика.
   – Думаю, там кто-нибудь найдется, чтобы таскать тяжелые вещи, – сказала Таппенс.
   – Может, найдется, а может, и нет. Не хватай, а то испачкаешься.
   – Ну ладно, – согласилась Таппенс.
   – Ты ведь не просто так решила поехать, у тебя есть на то причина, разве не так? – спросил Томми.
   – Ну, мне просто захотелось поболтать немного с людьми.
   – Никогда не знаешь, что у тебя на уме, Таппенс, но, судя по тому, как у тебя блестят глаза, я вижу, ты определенно что-то затеяла.
   – Только раньше выведи Ганнибала погулять. Я не могу взять его с собой на эту распродажу. Не хочется потом разнимать собачьи драки.
   – Ладно. Пойдем гулять, Ганнибал?
   Ганнибал, по своему обыкновению, отреагировал немедленно. Ошибиться в его реакциях – положительных или отрицательных – было невозможно. Он вилял хвостом, изгибался всем телом, поднимал то одну, то другую лапу, терся о ноги Томми.
   «Правильно, – говорил, очевидно, он, – для того ты и существуешь, мой верный раб. Мы с тобой отлично прогуляемся по улице. Надеюсь, там будет что понюхать».
   – Пошли, – сказал Томми. – Веди меня, только не выбегай на дорогу, как ты это сделал в прошлый раз. Чуть было не угодил под этот ужасный контейнеровоз.
   Ганнибал посмотрел на хозяина с явным укором, словно говоря: «Я всегда был хорошей собакой. Всегда слушался и делал то, что мне велят». Сколь бы фальшивым ни было это заявление, оно частенько обманывало даже тех, кто находился с Ганнибалом в самом тесном контакте.
   Томми отнес бронзовую лампу в машину, ворча по поводу ее тяжести. Таппенс уехала на машине. Убедившись в том, что машина завернула за угол, он прикрепил поводок к ошейнику собаки и вывел ее на улицу. Свернув в переулок, ведущий к церкви, он отцепил поводок, поскольку там не было почти никакого движения. Ганнибал по достоинству оценил это благо и принялся старательно обнюхивать и обследовать каждый пучок травы, пробивавшийся в щели между стеной и примыкающим к ней вплотную тротуаром. Если попробовать выразить словами то, что он в эти минуты испытывал, то, скорее всего, получилось бы следующее: «Великолепно! Такой густой запах! Большая, должно быть, собака. Верно, тот самый мерзкий эльзасец. – Глухой рык. – Терпеть не могу эльзасцев. Если увижу того, кто меня однажды цапнул, непременно вздую, и как следует. Ах! Превосходно! Великолепно! Такая прелестная маленькая сука. Да, оч-чень хотелось бы с ней встретиться. Интересно, где она живет? Может, где-нибудь поблизости. Думаю, ее выводят из этого дома. Не зайти ли?»
   – Ко мне, Ганнибал, нельзя заходить во двор, – позвал собаку Томми. – Это не твой дом, зачем же туда соваться?
   Ганнибал сделал вид, что не слышит.
   – Ганнибал!
   Пес с удвоенной скоростью бросился к черному ходу, ведущему в кухню.
   – Ганнибал! – крикнул Томми. – Ты меня слышишь?
   «Слышу ли я тебя, хозяин? – мысленно отозвался Ганнибал. – Разве ты меня звал? О да, конечно».
   До его ушей донесся громкий лай из-за закрытой двери кухни. Пес бросился назад, к спасительным ногам хозяина, и несколько шагов послушно следовал за ним.
   – Хороший мальчик, – похвалил его Томми.
   «Я и есть хороший мальчик, разве не так? – отозвался Ганнибал. – Как только потребуется моя помощь, нужно будет тебя защитить, я тут как тут, рядом с тобой».
   Они подошли к боковой калитке церкви, которая вела на кладбище. Ганнибал, который обладал поразительной способностью меняться в росте, превращаясь, когда это было необходимо, из широкоплечего, излишне упитанного пса в тонкую черную нитку, без малейшего труда проскользнул между прутьями калитки.
   – Назад, Ганнибал! – позвал Томми. – На кладбище собакам не разрешается.
   Ответом Ганнибала, если бы перевести его на человеческий язык, было бы: «А я уже на кладбище, хозяин». Он весело носился среди могил, словно его привели гулять в удивительно приятный сад.
   – Паршивый пес! – возмутился Томми.
   Он открыл калитку и попытался поймать Ганнибала, держа наготове поводок. Ганнибал был уже в дальнем конце кладбища и пытался проникнуть в церковь, дверь в которую была слегка приоткрыта. Томми, однако, подоспел вовремя и пристегнул поводок. Ганнибал посмотрел на него, всем своим видом показывая, что так и было задумано с самого начала. «Берешь меня на поводок, хозяин? Это для меня большая честь. Показывает, что я очень ценная собака», – мысленно говорил он, усиленно виляя хвостом. Поскольку вокруг не было никого, кто мог бы воспрепятствовать Ганнибалу прогуливаться по кладбищу – ведь хозяин крепко держал его на прочном кожаном поводке, – Томми прошелся по дорожкам между могил с той же самой целью, с которой накануне сюда приходила Таппенс.
   Прежде всего он осмотрел старый замшелый камень, который находился практически рядом с боковой дверью, ведущей в церковь. Ему показалось, что это самый старый памятник на кладбище. Там имелось несколько памятников, на которых значились даты, начинающиеся «18…». На одном из них, однако, взгляд Томми задержался немного дольше.
   – Странно, – сказал он. – Чертовски странно.
   Ганнибал поднял морду и посмотрел на хозяина. Эти слова были ему непонятны. На этой могиле он не увидел ничего, что могло бы заинтересовать собаку. Поэтому он уселся на землю и с любопытством уставился на Томми.

Глава 5
Распродажа «Белый слон»

   Таппенс была приятно удивлена, обнаружив, что бронзовая лампа, которая казалась им с Томми такой безобразной, была встречена с большим энтузиазмом.
   – Как это мило с вашей стороны, миссис Бересфорд, привезти нам такую прекрасную вещь. Интересно. Очень интересно. Вы, наверное, приобрели ее за границей, во время одного из своих путешествий?
   – Вы правы. Мы купили ее в Египте, – сказала Таппенс.
   Она была совсем не уверена, что это именно так, ведь прошло уже лет восемь или десять и было нелегко вспомнить, где именно они ее купили. Это могло быть и в Дамаске, думала она, однако с таким же успехом ее могли купить в Багдаде или в Тегеране. Но Египет, поскольку Египет был нынче у всех на устах, будет гораздо интереснее. Помимо всего прочего, у этой лампы был вполне египетский вид. Совершенно ясно: в то время, когда она была изготовлена, независимо от того, в какой стране это происходило, было модно копировать египетские произведения искусства.
   – Дело в том, – сказала она, – что для нашего дома она слишком громоздка, вот мы и решили…
   – О, мы, конечно, должны разыграть ее в лотерею, – сказала мисс Литтл.
   Мисс Литтл заправляла здесь всеми делами. У нее в приходе было даже прозвище: Кладезь, потому, наверное, что ей было известно все, что творится в приходе, она знала все новости и охотно ими делилась со всеми без исключения. Звали ее Дороти, однако все называли ее Дотти.
   – Я надеюсь, вы будете присутствовать на распродаже, миссис Бересфорд?
   Таппенс уверила ее, что непременно приедет.
   – Так хочется что-нибудь купить, просто не могу дождаться.
   – Я ужасно рада, что вы так настроены.
   – Мне кажется, на редкость удачно придумано, – сказала Таппенс. – Я имею в виду идею «Белого слона». Ведь это же так верно, разве не правда? То, что для одного – белый слон, то есть вещь ненужная или нежелаемая в домашнем обиходе, для другого может оказаться бесценным сокровищем.
   – Ах, мы непременно должны рассказать об этом викарию, – сказала мисс Прайс-Ридли, костлявая чопорная дама с полным ртом зубов. – Я уверена, это его очень позабавит.
   – Вот, например, этот тазик для умывания из папье-маше, – сказала Таппенс, беря в руки вышеназванный предмет.
   – Неужели вы действительно думаете, что его кто-нибудь купит?
   – Я сама его куплю, если он еще будет продаваться, когда я завтра сюда приеду, – сказала Таппенс.
   – Но ведь теперь существуют такие хорошенькие тазики из пластмассы.
   – Я не очень-то люблю пластмассу, – сказала Таппенс. – А этот тазик из папье-маше, который вы собираетесь продавать, – настоящая, добротная вещь. В нем можно мыть посуду, даже если наложить в него целую гору чашек и блюдец. А вот еще старинный консервный нож с бычьей головой. Теперь такого нигде не сыщешь.
   – Но ведь им так трудно открывать банки. Разве не лучше те, которые просто включаются в электрическую розетку?
   Они еще немного побеседовали на такие же темы, а потом Таппенс спросила, чем она могла бы быть полезной.
   – Ах, дорогая миссис Бересфорд, не могли бы вы красиво разложить антикварные вещицы, которые у нас имеются? Я уверена, что у вас поистине изысканный вкус.
   – Вы сильно преувеличиваете, – возразила Таппенс, – но я с удовольствием попробую оформить этот уголок. Только если вам не понравится, скажите мне сразу, – добавила она.
   – Как приятно, что кто-то еще согласился нам помочь. К тому же мы рады с вами познакомиться. Вы, наверное, уже окончательно устроились в новом доме?
   – Давно бы, собственно, пора покончить с этим, – сказала Таппенс, – однако боюсь, что до этого еще далеко. Так трудно иметь дело с электриками, столярами и со всеми остальными рабочими. Они никак не могут завершить работу, возвращаются снова и снова.
   Возникла небольшая дискуссия среди находившихся поблизости женщин; одни защищали электриков, другие – представителей газовой компании.
   – Хуже всего эти газовщики, – твердо заявила мисс Литтл. – Ведь им приходится приезжать из Лоуэр-Стенфорда. А электрикам – всего лишь из Уэлбенка.
   Появление викария, который прибыл, чтобы вдохновить и ободрить устроительниц распродажи, положило конец этим спорам. Он, кроме того, выразил живейшее удовольствие от знакомства с новой прихожанкой, миссис Бересфорд.
   – Нам все про вас известно, – сказал он. – Все решительно. Про вас и вашего мужа. На днях мне довелось услышать о вас много интересного. Как много увлекательного было, наверное, в вашей жизни. Говорить об этом, вероятно, не положено, вот я и не буду. Речь идет о последней войне. Какие удивительные подвиги вы совершили, вы и ваш муж!
   – Ах, пожалуйста, расскажите нам, викарий! – воскликнула одна из дам, отходя от киоска, в котором она расставляла баночки с джемом.
   – Меня просили никому не рассказывать, это информация сугубо секретная, – сказал викарий. – Мне кажется, я видел вас вчера, когда вы шли по кладбищу.
   – Да, – сказала Таппенс. – Мне захотелось прежде всего заглянуть в церковь. У вас там есть несколько великолепных витражей.
   – О да, это четырнадцатый век. Я имею в виду окно в северном приделе. Остальные, конечно, относятся к Викторианской эпохе.
   – Когда я шла по кладбищу, – продолжала Таппенс, – мне показалось, что там похоронено довольно много Паркинсонов.
   – Совершенно верно. В наших краях было много людей, носивших эту фамилию, только это было еще до меня. Я никого из них не знал. А вот миссис Лэптон может, наверное, припомнить.
   На лице миссис Лэптон, которая стояла, опираясь на две палки, отразилось живейшее удовольствие.
   – О да, – сказала она. – Я помню то время, когда была жива миссис Паркинсон. Я имею в виду старую миссис Паркинсон, ту самую миссис Паркинсон, которая жила в «Мэнор-Хаус». Удивительная была женщина. Поистине замечательная.
   – Там мне попадались еще Сомерсы и Чатертоны.
   – Я вижу, вы отлично ознакомились со здешним прошлым.
   – Мне кажется, я где-то слышала фамилию Джордан – то ли Энни, то ли Мери Джордан.
   Таппенс огляделась, как бы ожидая реакции присутствующих. Однако фамилия Джордан не вызвала ни малейшего интереса.
   – У кого-то была кухарка с такой фамилией. По-моему, у миссис Блэквел. Кажется, ее звали Сьюзен. Сьюзен Джордан. Она проработала у них не больше полугода. Никуда не годилась, во всех отношениях.
   – Давно это было?
   – Да нет, лет восемь или десять назад, как мне кажется. Не больше.
   – А сейчас здесь есть кто-нибудь из Паркинсонов?
   – Нет. Они уже давно разъехались. Одна из Паркинсонов вышла замуж за своего двоюродного брата и уехала. По-моему, в Кению.
   – Не знаете ли вы, – спросила Таппенс, стараясь держаться поближе к миссис Лэптон, которая имела какое-то отношение к детской больнице, – не знаете ли вы кого-нибудь, кого могут заинтересовать детские книги? Старые детские книги. Они достались мне заодно с мебелью, которая продавалась вместе с домом и которую мы решили купить.
   – Это очень любезно с вашей стороны, миссис Бересфорд. Но у нас, разумеется, есть детские книги, совершенно новые, которые нам подарили. Специальные современные детские издания. Мне всегда жалко детей, которые вынуждены читать старые, истрепанные книги.
   – Правда? – сказала Таппенс. – А я так любила книги, которые у меня были в детстве. Некоторые из них перешли ко мне от бабушки, она читала их, когда была ребенком. Вот их я любила больше всего. Никогда не забуду, с каким удовольствием я читала «Остров сокровищ» и «Ферму на четырех ветрах» миссис Молсуорт, а также некоторые книги Стенли Уэймана.
   Она окинула собеседниц вопросительным взглядом, а потом посмотрела на свои часики, выразила удивление, что уже так поздно, и, попрощавшись, отправилась домой.

   Вернувшись домой, Таппенс поставила машину в гараж и, обойдя дом с тыльной стороны, подошла к парадному входу. Дверь была открыта, и Таппенс вошла. Со стороны кухни появился Альберт, чтобы приветствовать ее.
   – Не хотите ли выпить чаю, мэм? У вас усталый вид.
   – Пожалуй, нет, – сказала Таппенс. – Я уже пила. Меня поили чаем в Обществе. Кекс был отличный, а вот булочки с изюмом никуда не годились.
   – Испечь хорошие булочки не так-то просто. Почти так же трудно, как пирожки. Какие чудесные пирожки готовила, бывало, Эми.
   – Я знаю это. Никто другой так вкусно печь не умел, – сказала Таппенс.
   Эми, жена Альберта, умерла несколько лет назад. По мнению Таппенс, Эми пекла восхитительный торт с патокой, что же касается пирожков, то они ей не слишком удавались.
   – Мне кажется, испечь хорошие пирожки невероятно трудно, – заметила она. – У меня они никогда не получались.
   – Да, это требует особого умения.
   – Где мистер Бересфорд? Он дома или куда-нибудь ушел?
   – О нет, никуда не ушел. Он наверху. В этой самой комнате. Как вы ее называете, книжная, что ли? А я по привычке называю ее чердаком.
   – Что он там делает? – спросила Таппенс, слегка удивившись.
   – Рассматривает книжки, как я полагаю. Расставляет их, наверное, по местам, чтобы покончить с этим делом.
   – И все равно мне это кажется странным, – сказала Таппенс. – Он ведь так сердился из-за этих книг, даже ворчал.
   – Полно, что вы, – сказал Альберт. – Мужчины, они и есть мужчины, разве не так? Они ведь больше любят большие книги, научные, такие, чтобы можно было впиться в нее и уже не отрываться.
   – Пойду и вытащу его оттуда. А где Ганнибал?
   – Он, мне кажется, тоже наверху, вместе с хозяином.
   Но именно в этот момент Ганнибал дал о себе знать. Яростно залаяв, как, по его мнению, и подобает сторожевой собаке, он быстро исправился, признав, что это его любимая хозяйка, а не какой-нибудь неизвестный, явившийся сюда, чтобы украсть серебряные ложки или же напасть на хозяина с хозяйкой. Извиваясь всем телом, он стал спускаться по лестнице, опустив нос и отчаянно виляя хвостом.
   – Вот ты где, – сказала Таппенс. – Ну что, рад видеть свою мамочку?
   Ганнибал подтвердил, что он очень рад видеть мамочку. Он прыгнул на нее с такой силой, что чуть было не сбил с ног.
   – Осторожнее, – сказала Таппенс, – осторожнее. Ты же не собираешься меня убить?
   Ганнибал объяснил, что ему просто хочется ее скушать, и больше ничего, ведь он любит ее до безумия.
   – Где хозяин? Где папочка? Он наверху?
   Ганнибал все понял. Он помчался вверх по ступенькам, оборачиваясь, чтобы удостовериться, идет ли она вслед за ним.
   – Ну и ну! – пробормотала Таппенс, когда, слегка запыхавшись, вошла в «книжную комнату» и увидела Томми, который стоял верхом на стремянке и доставал с полок то ту, то другую книгу. – Скажи, пожалуйста, что ты здесь делаешь? Насколько я поняла, ты собирался погулять с собакой.
   – Мы и гуляли, – сказал Томми. – Мы с ним ходили на кладбище.
   – Но зачем ты повел его именно на кладбище? Я уверена, что тамошние служители не испытывают восторга, когда там появляются собаки.
   – Он был на поводке, – сказал Томми. – А кроме того, не я его повел, а он меня. Похоже, на кладбище ему очень понравилось.
   – Очень надеюсь, что это не так, – сказала Таппенс. – Ты ведь знаешь, что за собака наш Ганнибал. Он любит, чтобы все было как всегда. И если он возьмет себе за правило каждый день прогуливаться по кладбищу, нам грозят крупные неприятности.
   – Право же, он вел себя как очень умный пес.
   – Когда ты говоришь «умный», это означает «упрямый донельзя».
   Ганнибал повернул голову, подошел к хозяйке и стал тереться носом о ее ногу.
   – Это он тебе сообщает, какой он умный и сообразительный пес. Он гораздо умнее нас с тобой, – сказал Томми.
   – Интересно, что ты имеешь в виду?
   – Как прошла твоя встреча? Интересно было, приятно? – поинтересовался Томми, меняя тему.
   – Ну, я бы этого не сказала. Люди были со мной очень милы и любезны, и я надеюсь, что со временем перестану их путать. Понимаешь, поначалу так трудно ориентироваться, все они на одно лицо, и одеты все более или менее одинаково, и очень трудно разобраться, кто есть кто. Разве что увидишь красивую или особо безобразную физиономию. А в провинции редко встречается лицо, достойное внимания, ты согласен?
   – Я сказал, – вернулся Томми к прежней теме, – что мы с Ганнибалом очень даже умные.
   – Я думала, что это ты только о Ганнибале.
   Томми протянул руку и достал с полки книгу.
   – «Похищенный», – заметил он. – Ну да, еще одно произведение Роберта Льюиса Стивенсона. Кто-то, наверное, очень любил Роберта Льюиса Стивенсона. «Черная стрела», «Похищенный», «Катриона», еще две книжки. Все подарены Александру Паркинсону его любящей бабушкой, а одна – любящей тетей.
   – Ну и что же? – спросила Таппенс. – Что из этого?
   – А я нашел его могилу.
   – Что ты нашел?
   – Ну, собственно, не я. Нашел Ганнибал. В самом уголке, против маленькой двери, ведущей в церковь. Мне кажется, это вход в ризницу или куда-нибудь в этом роде. Надпись не очень хорошо сохранилась, многие буквы стерлись, но прочесть все-таки можно. Ему было четырнадцать лет, когда он умер. Александр Ричард Паркинсон. Ганнибал стал нюхать все вокруг, я потянул его за поводок, но успел прочитать надпись, даже несмотря на то, что она такая стертая.
   – Четырнадцать лет, – проговорила Таппенс. – Бедный мальчик.
   – Да, – согласился Томми. – Очень грустно, но, кроме того…
   – У тебя появилась какая-то мысль, Томми. В чем дело?
   – Понимаешь, у меня возникли подозрения. Ты меня, наверное, заразила. Самая скверная черта твоей натуры, Таппенс, состоит в том, что, когда тебе что-нибудь втемяшится в голову, ты не молчишь, ты непременно вовлекаешь в свои фантазии других.
   – Не могу понять, о чем ты.
   – Тут, вероятно, действует закон причины и следствия.
   – Да о чем ты говоришь, Томми?
   – Я размышлял об этом Александре Паркинсоне, который так основательно потрудился, – впрочем, ему наверняка это доставило немалое удовольствие, – придумал секретный код, с помощью которого зашифровал в книге важное сообщение. Мери Джордан умерла не своей смертью. А что, если это правда? Предположим, что Мери Джордан, кто бы она ни была, действительно умерла не своей смертью. И тогда – разве не понятно? – вполне возможно, что следующим шагом была смерть Александра Паркинсона.
   – Неужели ты думаешь… неужели это возможно?
   – Просто невольно начинаешь задумываться, – сказал Томми. – Начинаешь думать… Четырнадцать лет. Нет никаких указаний на то, от чего он умер. Впрочем, на могильном камне это не указывается. Там только небольшая надпись: «По воле Божией, исполненный радости». Что-то в этом духе. Но… вполне возможно, он что-то знал, ему было известно что-то такое, что могло оказаться опасным для кого-то другого. Вот он и умер.
   – Ты хочешь сказать, что его убили? Твое воображение заводит тебя слишком далеко, – заметила Таппенс.
   – Но ведь это ты начала. Подозрения, воображение – разве это не одно и то же?
   – Ну что ж, будем, наверное, продолжать размышлять, – сказала Таппенс, – и ни до чего не додумаемся, потому что все это было очень давно, в незапамятные времена.
   Они посмотрели друг на друга.
   – Примерно в то время, когда мы пытались распутать дело Джейн Финн, – сказал Томми.
   Они снова взглянули на церковь; мысли их обратились к далекому прошлому.

Глава 6
Проблемы

   Многие люди, собираясь переезжать в другой дом, думают, что это – приятнейшее приключение, которое доставит им немалое удовольствие, однако их надежды далеко не всегда оправдываются.
   Новоселам предстоит обращаться к услугам электриков, столяров, строителей, маляров, поставщиков холодильников, газовых плит, электроприборов, а также обойщиков, портних, которые подошьют занавески, мастеров, которые их повесят; а кроме того, потребуется настелить линолеум, обзавестись новыми коврами – для этого тоже придется прибегать к услугам соответствующих лиц. Мало того, что на каждый день намечалось какое-нибудь определенное дело, так являлись еще не меньше четырех визитеров из числа тех, которых давно перестали ждать либо о намеченном визите которых давно позабыли.
   Случались, однако, и такие моменты, когда Таппенс со вздохом облегчения провозглашала, что то или иное дело наконец закончено.
   – Похоже, что наша кухня теперь в полном порядке, – сказала как-то она. – Вот только никак не могу найти подходящего вместилища для муки.
   – А что, – спросил Томми, – это так важно?
   – Конечно. Видишь ли, мука обычно продается в трехфунтовых пакетах, и она никак не помещается в обычные банки. А они такие красивые и аккуратные: на одной изображена розочка, на другой – подсолнечник, но помещается в них не больше фунта. Страшная глупость.
   Через некоторое время возникала очередная идея.
   – «Лавры», – сказала однажды Таппенс. – Какое глупое название для дома. Совершенно непонятно, почему это вздумалось назвать дом «Лавры». Здесь нет никаких лавров. Было бы гораздо более естественным название «Платаны». Платаны здесь действительно прекрасные.
   – А раньше, как мне говорили, он назывался «Лонг-Скофилд».
   – Это название, похоже, не несет в себе какого-то скрытого символического смысла.
   – Так что же такое Скофилд и кто до этого жил в нашем доме?
   – Мне кажется, их фамилия Уэдингтоны. Ничего не разберешь, – подытожила Таппенс. – Уэдингтоны, потом Джонсы, которые продали дом нам. А кто был до этого? Блэкморы? А можно предположить, что когда-то домом владели Паркинсоны. Ведь их так много. Я постоянно натыкаюсь на этих Паркинсонов. Видишь ли, я не упускаю случая выяснить что-нибудь о них. Вполне возможно, что появится вдруг какая-то ценная информация, которая поможет нам… ну, поможет в решении нашей проблемы.
   – Похоже, что проблемой теперь именуют все на свете. Итак, проблема Мери Джордан, так?
   – Не совсем. Существует проблема Паркинсона, проблема Мери Джордан и, наверное, еще куча других проблем. «Мери Джордан умерла не своей смертью», а следующее сообщение гласит: «Это сделал один из нас». Что же имелось в виду – один из членов семьи Паркинсонов или кто-то, кто просто жил в доме? Можно предположить, что было два или три основных члена семьи, а потом старшие Паркинсоны, да еще тетушки Паркинсонов, у которых могли быть совсем другие фамилии, или племянники и племянницы Паркинсонов тоже с разными фамилиями. А ведь в доме жили еще горничная, служанка, кухарка, наверняка и гувернантка, а может быть, еще и приходящая прислуга, выполнявшая разные случайные работы, – впрочем, это было слишком давно, в те времена приходящих прислуг не держали, – одним словом, полный дом народу. В те времена в домах обитало гораздо больше людей, чем сейчас. Итак, Мери Джордан могла быть служанкой, или горничной, или даже кухаркой. Но почему кому-то понадобилось, чтобы она умерла не своей смертью? Я хочу сказать, кому-то нужно было, чтобы она умерла, в противном случае нельзя было бы сказать, что она умерла не своей смертью, ее смерть считалась бы естественной, разве не так? Послезавтра утром я снова отправляюсь со светским визитом, будем пить кофе.
   – Ты чуть ли не каждое утро ездишь куда-нибудь пить кофе.
   – Ну и что, это совсем неплохой способ познакомиться с людьми, которые живут по соседству. Наша деревушка совсем небольшая. А люди постоянно рассказывают о своих старых тетушках или старинных знакомых. Я постараюсь расспросить миссис Гриффин, ее, по-видимому, считают важной персоной в этих краях. Мне кажется, она железной рукой правит этим приходом. Ты и сам это видишь. Викария она держит прямо-таки в ежовых рукавицах, так же как и доктора, и его помощницу, приходскую медицинскую сестру, а также всех остальных.
   – А не может ли тебе помочь эта приходская сестра?
   – Не думаю. Ее уже нет в живых. Я хочу сказать: той, что была при Паркинсонах, нет в живых, а та, что работает сейчас, находится здесь совсем недавно. И местные дела ее не интересуют. Я даже не уверена, что она вообще знает о существовании Паркинсонов.
   – Господи, – в отчаянии проговорил Томми, – как бы мне хотелось, чтобы мы могли забыть об этих Паркинсонах.
   – Ты хочешь сказать, что тогда у нас не было бы никаких проблем?
   – О господи! – воскликнул Томми. – Снова проблемы.
   – Это все Беатриса, – сказала Таппенс.
   – При чем тут Беатриса?
   – Это она стала употреблять это слово. Собственно, даже не она, а Элизабет. Поденщица, которая приходила к нам убирать до Беатрисы. Она приходила ко мне и говорила: «О, мэм, могу я с вами поговорить? Вы понимаете, у меня проблема». А потом по четвергам стала ходить Беатриса и, наверное, переняла от нее это слово. У нее тоже появились проблемы. Речь идет о тех или иных неприятностях, только теперь их модно называть проблемами.
   – Ну ладно, – сказал Томми. – На этом и согласимся. У тебя проблемы. У меня проблемы. У нас у обоих проблемы.
   Он удалился с тяжелым вздохом.
   Таппенс медленно сошла вниз по лестнице, качая головой. Ганнибал подошел к ней, виляя хвостом и морща нос в предвкушении удовольствия.
   – Нет, Ганнибал, – сказала Таппенс. – Ты уже погулял. Тебя уже выводили утром.
   Ганнибал дал ей понять, что она ошибается, никакой прогулки не было.
   – Ты самый лживый пес на свете. Я не знаю другого такого обманщика, – сказала ему Таппенс. – Ты ходил гулять с папочкой.
   Ганнибал сделал еще одну попытку – различными позами он стремился убедить свою хозяйку, что собака вполне может погулять еще раз, если только хозяйка согласится принять его точку зрения. Разочаровавшись в своих устремлениях, он поплелся вниз по лестнице и тут же принялся громко лаять и изображать серьезное намерение ухватить за ногу растрепанную девицу, которая орудовала «Гувером»[4]. Он терпеть не мог этого «Гувера», и ему совсем не нравилось, что Таппенс так долго разговаривает с Беатрисой.
   – Не позволяйте ему на меня бросаться, – сказала Беатриса.
   – Он тебя не укусит, он только делает вид, что собирается.
   – А я боюсь, что однажды он все-таки меня цапнет, – сказала Беатриса. – Кстати, мэм, могу я с вами поговорить, хотя бы минутку? У меня проблема.
   – Я так и думала, – сказала Таппенс. – Что же это за проблема? Между прочим, не знаешь ли ты какую-нибудь семью – нынешнюю или из тех, кто жили здесь раньше, – по фамилии Джордан?
   – Джордан, дайте подумать. Нет, право, не могу ничего сказать. Джонсоны здесь, конечно, были. Одного из констеблей определенно звали Джонсоном. И еще одного почтальона. Джордж Джонсон. Это был мой дружок, – сообщила она, смущенно захихикав.
   – И ты никогда не слышала о Мери Джордан, которая умерла?
   Беатриса только с удивлением посмотрела на Таппенс и покачала головой, снова берясь за пылесос:
   – У вас тоже проблемы?
   – Ну а что за проблема у тебя?
   – Надеюсь, вам не очень неприятно, что я у вас спрашиваю, мэм, но я оказалась в довольно странном положении, вы понимаете, мне ужасно неприятно…
   – Ну, говори скорее, а то мне нужно уходить, я приглашена в гости.
   – Да, я знаю, утренний кофе у миссис Барбер, да?
   – Верно. Так говори скорее, что у тебя за проблема.
   – Понимаете, это жакет. Хорошенький такой жакетик, просто прелесть. Я увидела его у Симонса, зашла и примерила, и он мне ужасно понравился. Там, правда, было небольшое пятнышко, внизу, у самой подшивки, но я подумала, ничего в этом страшного нет. Во всяком случае, я поняла…
   – Прекрасно, – сказала Таппенс. – И что же дальше?
   – Я подумала, что он из-за пятнышка стоит так дешево, понимаете? Вот я его и купила и очень радовалась. Но когда пришла домой, я нашла в кармане ценник, и на нем стояло не три семьдесят, а целых шесть фунтов. Мне, мэм, это очень не понравилось, и я просто не знала, что делать. Я вернулась в магазин – вы понимаете, я решила, что нужно вернуть жакет и объяснить, что я не собиралась делать ничего такого, – а эта девушка, которая мне его продала, – симпатичная такая девушка, ее зовут Глэдис, да, только не знаю, как фамилия, – но, во всяком случае, она страшно расстроилась, а я ей сказала: «Ничего страшного, я просто доплачу, что полагается». А она говорит: «Это невозможно, я уже все записала в книгу». Я-то не знаю, что это означает. Может быть, вы понимаете?
   – Да, мне кажется, я понимаю, – сказала Таппенс.
   – Так вот, она и говорит: «Нет, это никак невозможно, потому что у меня будут неприятности».
   – Почему, собственно, у нее будут неприятности?
   – Вот и я подумала то же самое. Ну, я хочу сказать, я ведь заплатила меньше, чем полагается, и принесла вещь назад, почему же у нее должны быть из-за этого неприятности? Она сказала, что если она проявила небрежность и не заметила, что в кармане жакета лежит не тот ценник, и если из-за ее небрежности мне пришлось заплатить неправильную сумму, то ее за это выгонят с работы.
   – Сомневаюсь, что до этого может дойти, – сказала Таппенс. – Мне кажется, ты поступила совершенно правильно. Не знаю, что еще можно было сделать.
   – Ну а вышло все по-другому. Она так расстроилась, начала кричать, плакать и все такое, поэтому я снова забрала жакет и ушла, а теперь не знаю, обманула я магазин или нет, – словом, просто не знаю, что делать.
   – Видишь ли, – сказала Таппенс. – Я уже слишком стара и не знаю, как нужно себя вести в этих магазинах – все стало так странно и непонятно. И цены странные, и вообще все не так, как раньше. Но я бы на твоем месте все-таки заплатила эту разницу, может быть, просто отдала бы деньги этой девушке… как там ее зовут… кажется, что-то вроде Глэдис? А она может положить деньги в кассу или куда там полагается.
   – Ах, нет, даже не знаю, мне, пожалуй, не хочется этого делать. Вы понимаете, она ведь может просто взять эти деньги себе, а если она это сделает, будет очень трудно что-нибудь доказать: а что, если это я украла деньги, а я ведь ни за что не стала бы их красть. Их украла бы Глэдис, ведь правда, а я не уверена, что ей можно доверять. О господи!
   – Да, – сказала Таппенс. – Жизнь – это сложная штука, верно? Мне очень жаль, Беатриса, но, мне кажется, ты должна сама решить, как тебе следует поступить. Если ты не можешь доверять своей подруге…
   – Она мне вовсе не подруга, просто я иногда что-нибудь покупаю в этом магазине. А с ней так приятно разговаривать. Но она мне не подруга. Мне кажется, у нее уже были неприятности, там, где она работала раньше. Говорят, что, продавая вещи, она отдавала не все деньги, а только часть, остальное же утаивала.
   – Ну, в таком случае, – сказала Таппенс, приходя в отчаяние, – я бы вообще не стала ничего делать.
   Она это сказала столь решительным тоном, что Ганнибал решил принять участие в дискуссии. Он оглушительно залаял на Беатрису и бросился в атаку на «Гувера», которого считал своим личным врагом. «Не верю я этому „Гуверу“, – сказал Ганнибал. – Очень мне хочется его искусать».
   – Ах, да успокойся ты, Ганнибал. Перестань лаять. И не смей никого и ничего кусать, – велела ему Таппенс. – Я ужасно опаздываю.
   И она убежала из дому.

   «Всюду проблемы», – говорила себе Таппенс, спускаясь по Садовой дороге. Идя по этой дороге, она уже не в первый раз задавалась вопросом: были ли когда-то прежде вокруг этих домов сады? Это казалось маловероятным.
   Миссис Барбер встретила ее очень радушно. Она подала на стол восхитительные на вид пирожные.
   – Какие изумительные эклеры! – сказала Таппенс. – Вы покупали их у Бетерсби?
   – О нет, их испекла моя тетушка. Она просто удивительная женщина. Умеет печь такие вкусные вещи, что просто прелесть.
   – А ведь готовить эклеры очень трудно, – сказала Таппенс. – Мне, по крайней мере, это никогда не удавалось.
   – Для этого нужен особый сорт муки. В этом, мне кажется, заключается весь секрет.
   Дамы пили кофе и рассуждали о трудностях изготовления различных сортов домашнего печенья.
   – Мы тут недавно говорили о вас с мисс Болланд, миссис Бересфорд.
   – Ах вот как, – сказала Таппенс. – С мисс Болланд?
   – Она живет недалеко от дома викария. Ее семья издавна живет в этих краях. Она нам рассказывала о том, как приезжала сюда девочкой. Ей здесь очень нравилось, и она всегда с радостью ждала этих поездок. Там, в саду, такой изумительный крыжовник, говорила она. И еще слива-венгерка. Теперь этот сорт вывелся, его почти нигде не встретишь – я имею в виду настоящую венгерку. Сливы встречаются, но вкус у них совсем другой, ничего похожего на настоящую венгерку.
   Дамы еще поговорили о фруктах, у которых нынче совсем другой вкус, чем бывало прежде, когда они были детьми.
   – У моего двоюродного деда были сливы-венгерки. И даже не одно дерево, а несколько, – сказала Таппенс.
   – О да, конечно. Это, наверное, у того самого, что был каноником в Энчестере? А здесь у нас был каноник по фамилии Гендерсон, он жил с сестрой, как мне кажется. Очень печальная история. Однажды они ели печенье с тмином, я имею в виду его сестру, и у нее семечко попало не в то горло. Во всяком случае, случилось что-то в этом роде, она подавилась, никак не могла его выкашлять, так и умерла. О, как это печально! – Миссис Барбер сокрушенно покачала головой и после короткой паузы продолжала: – Ужасно печально. Таким же образом умерла одна моя кузина. Подавилась кусочком баранины. Это часто случается, как мне кажется, а еще люди умирают от икоты, потому что никак не могут перестать икать. Не знают, наверное, известного стишка, – объяснила она. – «Икота, икота, ступай за ворота; три раза икнешь да чашку возьмешь, всего и заботы – вот и нет икоты». Только, конечно, нельзя дышать, когда говоришь этот стишок.

Глава 7
Снова проблемы

   – Могу я поговорить с вами минутку, мэм?
   – О господи! – сказала Таппенс. – Неужели опять какие-нибудь проблемы?
   Она спускалась по лестнице из «книжной комнаты», отряхиваясь от пыли, потому что на ней был ее лучший костюм, к которому она собиралась добавить шляпку с пером и отправиться на званый чай, куда ее пригласила новая приятельница, с которой она познакомилась во время распродажи «Белый слон». Самый неподходящий момент, как ей казалось, для того, чтобы обсуждать очередные затруднения Беатрисы.
   – Да нет, это, собственно, не проблемы. Просто мне казалось, что вам интересно будет узнать.
   – Ну нет, – сказала Таппенс, подозревая, что это все равно будет проблема, хотя, может быть, и преподнесенная в завуалированном виде. Она продолжала спускаться по лестнице. – Мне очень некогда, я тороплюсь, иначе опоздаю – меня пригласили в гости.
   – Но это касается кого-то, о ком вы меня спрашивали. Вы сказали – Мери Джордан, только им кажется, что речь идет о Мери Джонсон. Понимаете, была такая Белинда Джонсон, она работала на почте, только это было давным-давно.
   – Да, – сказала Таппенс. – А кроме того, кто-то мне говорил, что был еще один полицейский, которого звали Джонсон.
   – Ну, все равно, так эта моя подруга – ее зовут Гвенда – знаете этот магазин – по одну сторону почта, а по другую, там, где продаются конверты, неприличные открытки и всякие такие же вещи, да еще разные фарфоровые вещички, в особенности перед Рождеством, понимаете, и…
   – Знаю, – сказала Таппенс. – Этот магазин называется «У миссис Гаррисон» или как-то там еще.
   – Да, но теперь его держит не миссис Гаррисон. Там совсем другая хозяйка. Но во всяком случае, эта моя подружка, Гвенда, она подумала, что вам будет интересно узнать, потому что, говорит, она слышала о Мери Джордан, которая жила здесь много лет назад. Очень давно это было. Жила здесь, в этом самом доме.
   – Да что ты, она действительно жила в «Лаврах»?
   – Ну, тогда он назывался иначе. Она кое-что о ней прослышала. И подумала, что вам будет интересно. О ней рассказывали какую-то грустную историю. Что-то с ней такое приключилось. Несчастный случай. Как бы то ни было, она умерла.
   – Ты хочешь сказать, что она к моменту смерти жила в этом самом доме? Она была членом семьи?
   – Нет. Мне кажется, фамилия хозяев дома была Паркер или что-то в этом духе. Здесь было много Паркеров, или Паркинсонов, или еще как-то. По-моему, она приезжала погостить. Мне кажется, об этом должна знать миссис Гриффин. Вы знакомы с миссис Гриффин?
   – Не слишком близко, – сказала Таппенс. – Кстати сказать, именно к ней я иду сегодня на чай. Мы познакомились несколько дней назад на распродаже. До этого я с ней не встречалась.
   – Она очень старая. Гораздо старше, чем кажется на вид. Но, наверное, память у нее хорошая. По-моему, один из Паркинсонов был ее крестником.
   – А как его звали?
   – По-моему, его звали Алек. Алек или Алекс – как-то в этом роде.
   – А где он теперь? Наверное, уже вырос? Уехал куда-нибудь, пошел в солдаты или сделался моряком?
   – О нет. Он умер. По-моему, он здесь и похоронен. Похоже, умер он от какой-то диковинной болезни, про которую никто ничего не знает. Она называется каким-то христианским именем.
   – Ты хочешь сказать, болезнь такого-то?
   – Что-то наподобие болезни Ходжкинса… Нет, это точно была не фамилия, а имя. Сама-то я ничего не знаю, но говорят, что вроде бы при этой болезни кровь делается другого цвета. Теперь-то, когда приключается такая болезнь, кровь у человека выпускают и впускают ему хорошую, а то и еще что-нибудь такое делают. Только говорят, что человек все равно умирает. Миссис Биллингс – та, у которой кондитерская лавка, – так вот, у нее была дочка, которая померла в семь лет. Говорят, от нее умирают маленькими.
   – Лейкемия? – высказала предположение Таппенс.
   – Подумать только, вы знаете это название. Да, точно, то самое имя. Но говорят, что скоро, наверное, придумают от нее лечение. Делают же теперь прививки, чтобы вылечить от тифа и разных других болезней.
   – Ну что же, – сказала Таппенс. – Это очень интересно. Бедный малыш.
   – Он был не такой уж маленький. Уже в школу ходил. Ему было, верно, лет тринадцать-четырнадцать.
   – Но все равно это очень печально, – сказала Таппенс. – Господи, я ужасно опаздываю! Мне нужно торопиться.
   – Наверное, миссис Гриффин может вам кое-что порассказать. Не только то, что она сама помнит; она выросла в этих краях и много чего слыхала; она частенько рассказывает о разных людях, которые жили здесь раньше. Некоторые ее рассказы прямо-таки скандальные. Ну, знаете, она рассказывает о разных там похождениях и всяких других вещах, которые происходили давным-давно, во времена то ли Эдуарда, то ли Виктории. Сама я толком не знаю, кого именно. Вы, верно, лучше в этом разбираетесь. Думаю, что Виктории, ведь она тогда была еще жива, наша старая королева. Точно, во времена Виктории. А они иногда называют это время эдуардовским, а людей называют «Кружок герцога Мальборо». Это вроде как «высший свет», верно?
   – Да, – сказала Таппенс. – Верно. Высший свет.
   – И разные там похождения, – с жаром подхватила Беатриса.
   – Да, похождений было немало, – подтвердила Таппенс.
   – Молодые девушки, наверное, делали в то время то, что им совсем не полагается делать, – тараторила Беатриса, которой вовсе не хотелось расставаться с хозяйкой как раз в тот момент, когда завязалась такая интересная беседа.
   – Нет, – сказала Таппенс. – Я уверена, что девушки вели жизнь строгую и целомудренную и рано выходили замуж. Хотя их частенько выдавали за разных вельмож.
   – Боже, как интересно! – воскликнула Беатриса. – Какие счастливые! Сколько, наверное, у них было красивых платьев! Они, верно, только и делали, что ездили на скачки да танцевали на балах.
   – Да, – подтвердила Таппенс. – Балы бывали часто.
   – Вы знаете, у меня была одна знакомая, ее бабушка служила в горничных в одном таком богатом доме, так кто только к ним не приезжал, вы знаете, даже принц Уэльский – тогда он был принцем Уэльским и только потом стал Эдуардом Седьмым, тем самым, который был давным-давно, а уж какой был симпатичный джентльмен, такой был добрый ко всем слугам и ко всем остальным тоже. А когда эта бабушка ушла с того места, она взяла себе кусок мыла, которым он однажды помыл руки, и с тех пор хранила у себя. Она, бывало, показывала его нам, детям.
   – Вы, наверное, были в восторге, – сказала Таппенс. – Да, интересные были времена. Он, возможно, тоже останавливался в «Лаврах», в нашем доме.
   – Нет, я ничего такого не слышала, а уж наверняка об этом бы говорили. Нет, там жили только Паркинсоны, а никакие не графини, маркизы или лорды со своими леди. А Паркинсоны, по-моему, были в основном торговцы. Очень богатые, конечно, и все такое, но все равно, разве в торговле есть что-нибудь интересное?
   – Это как посмотреть, – сказала Таппенс и добавила: – Мне, кажется, пора…
   – Да, конечно, вам пора, мэм.
   – Иду. Спасибо тебе большое. Шляпу, пожалуй, лучше не надевать. Волосы у меня все равно уже растрепались.
   – Вы, верно, заходили в тот уголок, где полно паутины. Я там приберу, чтобы больше такого не случилось.
   Таппенс сбежала вниз по лестнице.
   «Сколько раз по этой лестнице спускался Александр? – спросила она себя. – Много раз, наверное. И он знал, что это был „один из них“. Очень интересно. И теперь мне еще больше хочется в этом разобраться».

Глава 8
Миссис Гриффин

   – Я так рада, что вы и мистер Бересфорд поселились здесь, в наших краях, – сказала миссис Гриффин, разливая чай. – Вам с сахаром? Молока налить?
   Она пододвинула к Таппенс блюдо, и та взяла себе сандвич.
   – В деревне, знаете ли, особенно важно, чтобы рядом жили приятные люди, с которыми у вас есть что-то общее. Вам приходилось раньше здесь бывать?
   – Нет, – ответила Таппенс, – никогда. Нам предлагали великое множество разных домов, и все их нужно было осмотреть. Предварительные сведения мы получали от агентов. Многие дома, разумеется, находились в ужасном состоянии. Помнится, один из них назывался «Полный старинной прелести».
   – Знаю я такие дома, прекрасно знаю, – сказала миссис Гриффин. – «Старинная прелесть» обычно сводится к тому, что в доме невероятная сырость и первым делом необходимо менять крышу. Когда же вам предлагают «современную постройку», то всем также хорошо известно, чего следует ожидать. Там обычно находишь кучу каких-то никому не нужных штучек и приспособлений, а из окон видишь только такие же уродливые дома. А вот «Лавры» просто очаровательный дом. Хотя, конечно, вам пришлось очень многое там усовершенствовать. Все мы рано или поздно вынуждены этим заниматься.
   – Я полагаю, до нас в этом доме жили разные люди.
   – О да, конечно, – живо отозвалась миссис Гриффин. – В наше время люди не живут подолгу на одном месте, верно? Здесь жили Катберстоны, потом Редленды, а до них еще Сеймуры. А после Сеймуров в нем жили Джонсы.
   – Мне не совсем понятно, почему дом называется «Лавры».
   – Ну, вы знаете, люди любили давать своим домам подобные названия. Впрочем, если вернуться в совсем далекое прошлое, когда в доме жили Паркинсоны, там, возможно, еще и были лавры. К дому вела, должно быть, подъездная аллея, обсаженная лаврами, в особенности крапчатыми. Лично мне эти крапчатые лавры никогда не нравились.
   – Я с вами вполне согласна, – сказала Таппенс. – Я их тоже не люблю. Паркинсоны, как мне кажется, жили там довольно долго, – добавила она.
   – О да. Я думаю, они жили там дольше, чем все остальные.
   – Но о них, похоже, никто не может ничего рассказать.
   – Ну, вы понимаете, дорогая, это ведь было так давно. А после… ну, после… после этого несчастья у них, очевидно, остался неприятный осадок, и неудивительно, что им захотелось продать этот дом.
   – О доме пошла дурная слава? – поинтересовалась Таппенс, воспользовавшись удачным поводом. – Вы хотите сказать, что на этот дом легло некое пятно?
   – Ну нет, дело совсем не в доме. Не в доме, конечно, а в людях, обитавших в нем. На них легло пятно… позорное пятно. Это случилось во время первой войны. Никто не мог этому поверить. Моя бабушка говорила, что дело это было связано с государственными тайнами, касающимися новых подводных лодок. У Паркинсонов жила в то время молодая девица, так вот, говорят, что именно она была замешана в этих делах.
   – И ее звали Мери Джордан? – спросила Таппенс.
   – Да. Да, вы правы. Позже высказывалось предположение, что это было ненастоящее ее имя. Мне кажется, она довольно долго находилась под подозрением. У мальчика, Александра. Славный был такой мальчик. И очень умный.

Книга вторая

Глава 1
Давным-давно

   Таппенс выбирала поздравительные открытки. Погода стояла дождливая, и на почте почти никого не было. Люди опускали письма в почтовый ящик или торопливо покупали марки. А затем уходили, чтобы поскорее попасть домой. Скверная погода не располагала к тому, чтобы ходить по магазинам, заглядывать на почту и в другие места. И Таппенс считала, что время для визита было выбрано правильно.
   Гвенда, которую она легко узнала по описанию Беатрисы, с готовностью подошла к прилавку, чтобы ее обслужить. На почте она занималась продажей конвертов, открыток и прочих мелочей. Что же касается дела государственной важности, каковым является почта Ее Величества, то им ведала пожилая седовласая дама. Гвенда любила поговорить, ее всегда интересовали люди, только что поселившиеся в их деревне, и она с большим удовольствием демонстрировала различные открытки – поздравления с Рождеством, с днем рождения, Днем святого Валентина, а также почтовую и всякую другую бумагу, разнообразные плитки шоколада и даже фарфоровые безделушки. Они с Таппенс уже подружились.
   – Я так рада, что в этом доме снова поселились люди. Я имею в виду «Принцес-Лодж».
   – А мне казалось, что он называется «Лавры».
   – Нет, нет. Насколько мне известно, он никогда так не назывался. Правда, названия домов часто меняются. Новые хозяева обычно меняют название, придумывая какое-то другое, более отвечающее их вкусу.
   – Да, вы, пожалуй, правы, – задумчиво проговорила Таппенс. – Нам вот тоже приходили в голову разные названия для дома. Кстати сказать, Беатриса говорила мне, что вы были знакомы с одной особой, которая жила здесь раньше. Ее звали Мери Джордан.
   – Я с ней знакома не была, а только слышала про нее. Это было во время войны, не этой, а прошлой, той, которая была давным-давно, когда еще были цеппелины.
   – Я тоже помню цеппелины, – сказала Таппенс.
   – Они летали над Лондоном то ли в девятьсот пятнадцатом, то ли в шестнадцатом.
   – Помню, мы с моей старенькой двоюродной бабушкой пошли как-то в магазин армии и флота, и в это время объявили тревогу.
   – Они ведь прилетали в основном по ночам, правда? Вот страшно-то, наверное, было.
   – Ну, не так уж страшно, – сказала Таппенс. – Скорее интересно, люди ужасно волновались. Вот летающие бомбы, которые сбрасывали на нас в прошлой войне, были гораздо страшнее. Не покидало ощущение, что они за тобой гонятся. Ты идешь или бежишь по улице, а она тебя догоняет.
   – А по ночам, наверное, приходилось сидеть в метро? У меня есть подруга в Лондоне. Так вот она говорит, что они все ночи просиживали в метро. На станции «Уоррен-стрит», так, кажется, она называлась. Все жители были распределены по станциям метро.
   – Я не жила в Лондоне во время этой войны, – сказала Таппенс. – Не думаю, чтобы мне понравилось проводить все ночи в метро.
   – А вот моя подруга – ее зовут Дженни, – так она просто полюбила метро. Говорит, там было очень весело. Вы знаете, в метро у каждого была своя ступенька. Она как бы автоматически закреплялась за вами. Люди приносили с собой бутерброды и все прочее, что могло им понадобиться. Там можно было отвлечься от волнений и с кем-нибудь поболтать. Разговоры продолжались всю ночь напролет. Так было замечательно! А утром начиналось движение поездов, и все расходились по домам. По словам подруги, когда война кончилась и ночевать в метро уже не было нужды, она почувствовала себя ужасно – так стало скучно и тоскливо.
   – Но в девятьсот четырнадцатом, по крайней мере, не было летающих бомб, – сказала Таппенс. – Только одни цеппелины.
   Однако было совершенно очевидно, что цеппелины не вызывали у Гвенды никакого интереса.
   – Я спросила вас о женщине по имени Мери Джордан, – напомнила Таппенс. – Беатриса сказала, что вы были с ней знакомы.
   – Да нет, не так чтобы знакома. Просто пару раз слышала разговоры о ней, но это было бог знает как давно. Бабушка моя говорила, что у нее были чудесные золотистые волосы. Она была немка, фраулин, как их называли. Работала нянькой, ухаживала за детишками. Сначала служила в семье морского офицера, это было где-то в Шотландии, мне кажется. А потом приехала сюда. Поступила в одно семейство – их фамилия была то ли Паркс, то ли Паркинс. У нее был один выходной в неделю, и она проводила его в Лондоне, туда-то она и отвозила что-то – уж не знаю толком, что именно.
   – Но все-таки, что это могло быть? – спросила Таппенс.
   – Не знаю – об этом много не говорили. То, что она крала, как мне думается.
   – И что же, ее поймали на воровстве?
   – Нет, по-моему, нет, хотя и стали уже подозревать, но она заболела и умерла, так что ничего не узнали.
   – А от чего она умерла? И где это случилось? Ее поместили в больницу?
   – Нет, в те времена, по-моему, и больницы-то здесь не было. Говорили, что виновата кухарка, она по ошибке сделала что-то не то. Вроде того что перепутала шпинат с дигиталисом. А может, это был не шпинат, а салат-латук. Нет, кажется, совсем другое. Говорили еще про белладонну, сонную одурь, но этому я уж совсем не верю, потому что эту сонную одурь все прекрасно знают, да кроме того, это ягоды, а не листья. Так вот, я думаю, что это был дигиталис – нарвали листиков в саду по ошибке вместо латука. Между прочим, у дигиталиса есть еще и другое название, что-то связанное с перстами, с пальцами то есть. Так вот, в его листьях содержится какой-то сильный яд – приходил доктор, пытался что-то сделать, да только все напрасно, я так думаю, было, верно, слишком поздно.
   – А большая у них была семья, много в доме было народу, когда это случилось?
   – Да, по-моему, целая куча – да, конечно, ведь у них постоянно кто-нибудь гостил, как я слышала, и детей было полно, и еще всякие там няньки, горничные да гувернантки. И гости бывали постоянно, а уж на субботу и воскресенье непременно кто-нибудь приезжал. Только имейте в виду, сама-то я всего этого не наблюдала и говорю со слов бабушки. Да иногда еще старик Бодликот что-то болтает. Это садовник, который иногда здесь у нас работает. Он и тогда был садовником, и его пытались даже обвинить в том, что он по ошибке нарвал не той травы, которую следовало бы, но потом выяснилось, что это сделал не он, а кто-то из гостей. Вызвались помочь, набрали в огороде овощей и принесли на кухню кухарке. Ну, вы знаете, шпинат, латук и все такое, так ведь городские люди, они же не разбираются в этом, вот и перепутали. На следствии – или как это у них называется – говорили, что такую ошибку может совершить любой, потому что шпинат и щавель растут бок о бок с этой самой, у которой название похоже на пальцы. Они, значит, нарвали этой самой травы – рвали прямо пучками, не разбирая, где что. Как бы то ни было, все было очень печально, говорит бабушка, потому что девушка была такая миленькая, волосы у нее были – чистое золото.
   – И она каждую неделю ездила в Лондон? Понятно, что ей нужен был для этого выходной.
   – Ну да. Говорят, у нее в Лондоне были друзья. Она же была иностранка. Бабушка говорит, ходили слухи, что она была немецкой шпионкой.
   – Это правда?
   – Мне кажется, нет. Мужчинам она нравилась, вот это точно. У нее были друзья среди морских офицеров и тех, что находились в Шелтонском военном лагере. Она дружила только с военными.
   – Так была она шпионкой или нет?
   – Я бы так не сказала. Понимаете, бабушка только говорила, что об этом ходили слухи. Но это было не в эту войну, а совсем давно, много лет тому назад.
   – Вот интересно, – сказала Таппенс, – как легко смещаются события двух мировых войн. У меня был знакомый, у которого приятель участвовал в битве при Ватерлоо.
   – Подумать только! Ведь это произошло задолго до девятьсот четырнадцатого. В няньках тогда служили иностранки – всякие там мамзели да фраулины – кто их знает, что это означает. А уж как она деток любила, как хорошо за ними ухаживала, бабушка говорит. Очень ею были довольны, и все ее любили.
   – Она жила тогда здесь? Я хочу сказать – в «Лаврах»?
   – Тогда дом назывался иначе, мне, по крайней мере, так кажется. Она служила у Паркинсонов – или они были Перкинсы? Что-то в этом роде, не помню точно, – сказала Гвенда. – Была у них прислугой за все. Приехала она из того места, где делают этот «пирог» – ну, такой дорогущий паштет, который подают, только когда важные гости. У нас он продается в лавке «Фортнум и Мейзон». Город, значит, такой, наполовину немецкий, наполовину французский, так, по крайней мере, говорили…
   – Может быть, Страсбург? – высказала предположение Таппенс.
   – Вот-вот, так он называется[5]. Она еще рисовала картины. Нарисовала портрет моей старой двоюродной бабушки. Тетушка Фанни, бывало, говорила, что на нем она выглядит гораздо старше. Еще она нарисовала одного из паркинсоновских детей. Старая миссис Гриффин до сих пор его хранит. Этот паркинсоновский мальчишка что-то про нее прознал – тот самый, кажется, которого она рисовала. Он ведь был крестником миссис Гриффин, похоже, так оно и было.
   – А как его звали? Может быть, Александр?
   – Ну да, точно, это был Александр Паркинсон. Тот самый, что похоронен возле церкви.

Глава 2
Познакомьтесь с Матильдой, «Верной любовью» и КК

   На следующее утро Таппенс отправилась на поиски хорошо известного в деревне человека, которого все обычно называли Старым Айзеком и только в исключительных, сугубо официальных случаях, если таковые вообще можно было припомнить, – мистером Бодликотом. Айзек Бодликот был, что называется, местной знаменитостью. Он был знаменитостью прежде всего из-за своего возраста – он утверждал, что ему девяносто лет (что обычно подвергалось сомнению), и он умел делать и чинить самые разнообразные вещи. Если ваши попытки вызвать водопроводчика не возымели успеха, вы обращались к старику Айзеку. Неизвестно, была ли у мистера Бодликота изначально какая-нибудь квалификация по тем специальностям, в области которых он брался за починки, однако за многие годы своей долгой жизни он научился отлично разбираться в многочисленных проблемах канализации, умел починить газовую колонку и, помимо этого, был всегда готов оказать услугу, когда требовалась помощь электрика. Плата, которую он назначал, выгодно отличалась от той, которую требовали дипломированные специалисты, а результаты его услуг, как ни странно, оказывались вполне удовлетворительными. Он мог выполнить и столярную работу, чинил замки, вешал картины, иногда, правда, недостаточно ровно, ремонтировал старые кресла, у которых вылезали наружу пружины. Главным недостатком мистера Бодликота была его безудержная говорливость, которая отчасти умерялась лишь вставными зубами, их приходилось то и дело поправлять, иначе его речь становилась совершенно невнятной. Память его по части обитателей округи была поистине безгранична. Правда, неизвестно, до какой степени на нее можно было положиться. Мистер Бодликот был не из тех, кто отказывает себе в удовольствии рассказать какую-нибудь интересную историю, относящуюся к давно прошедшим временам. Взлеты фантазии, когда он якобы вспоминал какое-нибудь событие, тут же выдавались за действительность.
   – Вы просто удивитесь, уверяю вас, когда я расскажу вам то, что о нем знаю. Право слово. Все, понимаешь ли, считают, что это всем известно, да только они ошибаются. Все было совсем не так. Дело было в старшей сестре, понимаешь. Точно говорю. Такая вроде бы прекрасная была девушка. А ключ им дала собака мясника, вот тогда они все и поняли. Она их привела прямо к ее дому. Только, как оказалось, дом-то был не ее. Да-а, я мог бы и еще кое-что порассказать об этом деле. А еще была старая миссис Аткинс. Никто не знал, что она держит дома револьвер, а я знал. Узнал, когда за мной прислали, чтобы я починил ее толбой. Так в старину называли комод. Да. Толбой, именно так. Ну так вот, семидесятипятилетняя старуха, а в ящике, в ящике этого самого комода, который меня позвали чинить – там дверцы не закрывались и замок был не в порядке, – в этом ящике и лежал револьвер. Завернут он был вместе с парой женских туфель. Размер номер три. А может быть, и два. Белые атласные туфли. На малюсенькую такую ножку. Она говорила, что они принадлежали еще ее прабабушке, были от ее свадебного наряда. Вполне возможно. Только некоторые говорили, что она купила их в лавке у антиквара, я-то ничего этого не знаю. Вот там, вместе с туфлями, и лежал этот револьвер. Говорили, что его привез ее сын. Прямо-таки из Восточной Африки, право слово. Он туда ездил охотиться на слонов или на кого-то еще, точно не знаю. А когда вернулся, при нем был револьвер, он его и привез домой. И знаете, что делала эта старушка? Сын научил ее стрелять. Так вот, она садилась в гостиной и смотрела в окно, и когда кто подходил к дому по аллее, она брала револьвер и стреляла, не в него, а по сторонам – справа и слева. Человек пугался до смерти и убегал прочь. Она говорила, что не потерпит, чтобы всякие там прохожие пугали ее птичек. Заметьте, птиц она никогда не убивала, никогда в них не стреляла. Нет, нет, этого она никогда не делала. А еще ходили разговоры про миссис Лезерби. Она чуть было не попала под суд, верно говорю. Ну да, воровала в магазинах. И очень ловко, как говорят. А ведь богачка такая, что и сказать нельзя…
   Таппенс условилась с мистером Бодликотом относительно ванной комнаты – там нужно было застеклить световой люк в потолке, – надеясь на то, что ей удастся направить течение его воспоминаний о прошлом в то русло, которое поможет им с Томми раскрыть хранящиеся в их доме тайны.
   Старый Айзек Бодликот не заставил себя ждать и с удовольствием явился к новоселам, чтобы произвести необходимые починки в их новом доме. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем знакомство с новыми людьми. Наиболее важными событиями в его жизни были встречи с людьми, которые еще не знали, какая у него великолепная память и как много интересного она хранит. Те, что уже слышали его рассказы, редко просили, чтобы он их повторил. А вот новая аудитория! Это всегда приятное событие. И возможность продемонстрировать, как много он всего знает и какой он мастер на все руки. И еще ему доставляла удовольствие возможность пространно порассуждать по всякому подходящему поводу.
   – Счастье еще, что старик Джо не пострадал. Все лицо могло оказаться израненным.
   – Да, вполне возможно.
   – Нужно бы подмести пол, хозяйка, там осталось стекло.
   – Я знаю, – сказала Таппенс. – Просто мы еще не успели.
   – Но со стеклом шутить нельзя. Вы знаете, что это за штука – стекло? Маленький осколок, а может наделать беды. Даже умереть можно, если он угодит в кровеносный сосуд. Как мисс Лавиния Шотэйкем. Вы не поверите…
   Таппенс не заинтересовалась мисс Лавинией Шотэйкем. Про нее она уже слышала от других обитателей деревни. Ей было, очевидно, лет семьдесят, а то и восемьдесят, она была глуховата и почти ничего не видела.
   – Я думаю, – сказала Таппенс, прерывая Айзека, прежде чем он ударится в свои воспоминания о Лавинии Шотэйкем, – что вы, наверное, много знаете о разных людях и необычайных происшествиях, которые случались в далеком прошлом.
   – Я, скажу вам, уже не так молод, мне ведь больше восьмидесяти пяти. Ближе к девяноста. Но память у меня всегда была хорошая. Есть такие вещи, которые невозможно забыть, как бы много времени ни прошло. Какая-нибудь мелочь, и снова все вспоминается. Вы не поверите, какие случаи я могу вам рассказать.
   – Да, просто удивительно, как много вы всего знаете о самых разных людях и интересных событиях.
   – Ну конечно, люди-то разные бывают, разве их разберешь? Думаешь про них одно, а оказывается совсем другое. Иногда такое творят, что никогда на них не подумаешь.
   – Оказываются шпионами, – подсказала Таппенс, – или преступниками.
   Она с надеждой смотрела на старика… Айзек нагнулся и поднял с пола осколок стекла.
   – Вот, – сказал он. – Как вам понравится, если эта штука вопьется вам в подошву?
   Таппенс начала думать, что починка светового люка не будет особенно способствовать оживлению его памяти и не вызовет потока воспоминаний о минувших временах. Она сказала, что небольшую тепличку, пристроенную к стене дома возле столовой, тоже можно было бы починить, если не поскупиться на покупку стекла. Как его мнение, стоит ее восстанавливать или лучше снести? Айзек был в восторге от того, что ему предложили решить новую проблему. Они спустились вниз и пошли вокруг дома, пока не увидели эту так называемую теплицу.
   – Это? – спросил Айзек.
   Таппенс подтвердила, что она имеет в виду именно это.
   – КК, – сообщил Айзек.
   Таппенс с удивлением посмотрела на него:
   – Что вы сказали?
   – Я сказал: КК. Так ее называли во времена старой миссис Лотти Джонс.
   – Почему же ее так называли?
   – Не знаю. Сдается мне, это было нечто вроде названия для таких мест, как это. Ничего особенного она собой не представляла, понимаете. В других домах были настоящие оранжереи. Там вот росли в горшках разные растения, папоротники вроде девичьих кос.
   – Верно, – сказала Таппенс, возвращаясь к своим собственным воспоминаниям, относящимся к тем далеким временам.
   – Оранжереи или теплицы, так их обычно называли. А вот старая миссис Лотти Джонс называла свою КК, не знаю почему.
   – У них там росли девичьи косы?
   – Нет, ее использовали не для этого, – сказал он. – Детишки держали там свои игрушки. Кстати, об игрушках, они и до сих пор там хранятся. Их никто оттуда не убирал. Само-то строение почти разрушено, верно? Как-то раз только починили крышу, но, думаю, никто больше не будет его использовать. Туда складывали старые игрушки, ломаные стулья и все такое. А лошадь-качалка там уже давно стоит в уголке да еще «Верная любовь».
   – А войти туда можно? – спросила Таппенс, стараясь заглянуть внутрь через стекло, которое казалось почище других. – Там, должно быть, можно найти массу любопытных вещей.
   – Ну конечно, здесь от нее имеется ключ, – сказал Айзек. – Висит, я думаю, на прежнем месте.
   – Где же это самое прежнее место?
   – А вон там, в сарае.
   Они пошли по тропинке к строению, которое трудно было назвать сараем. Айзек пинком открыл дверь, раскидал какие-то ветки, расшвырял ногой валяющиеся на полу гнилые яблоки и, приподняв старый половик, прикрепленный к стене, указал на связку ржавых ключей, висящую под ним на гвозде.
   – Ключи Линдопа, – сообщил он. – Служил у них садовником, это был предпоследний. А до этого зарабатывал тем, что плел корзины. Ничего толком не умел, никуда не годился. Вы, наверное, хотите зайти внутрь и посмотреть, что там внутри, в этом КК…
   – Ну конечно, – с надеждой сказала Таппенс, – очень хочется посмотреть, что там внутри, в этом самом КК. Кстати сказать, а что оно означает?
   – Что означает?
   – Ну да, что означает КК?
   – Сдается, это два иностранных слова. Вспоминается что-то вроде Кай и еще раз Кай. Кай-Кай или Кей-Кей, так они, бывало, говорили. Я думаю, это японское слово.
   – Правда? – сказала Таппенс. – Разве здесь жили японцы?
   – Да нет, что вы, ничего подобного. Иностранцы, правда, да не такие.
   Капелька масла, которое Айзек моментально откуда-то достал и капнул в замочную скважину, произвела магическое действие. Старый заржавленный ключ повернулся со страшным скрипом, после чего дверь отворилась, и Таппенс вместе со своим проводником смогли войти внутрь.
   – Ну вот, – сказал Айзек, – здесь нечем особенно похвастаться – всякое старье и больше ничего.
   – Какая удивительная лошадь, – сказала Таппенс.
   – Это Матильда, – сообщил Айзек.
   – Матильда? – с сомнением проговорила Таппенс.
   – Ну да. Была такая женщина. Королева или как ее там. Говорили, что она была жена Вильгельма Завоевателя, только мне сдается, что просто хвастали. Ее привезли из Америки. Крестный папаша прислал для кого-то из детишек.
   – Для кого-то из?..
   – Из Бассингтоновых детей. Они жили до тех, других. Лошадь, уж наверное, совсем заржавела.
   Матильда выглядела великолепно, несмотря даже на то, что время ее не пощадило. По размеру она не уступала любым нынешним аналогам. Она была серого цвета. От ее некогда пышной гривы осталось всего несколько волосков. Одно ухо отломилось. Передние ноги подогнулись вперед, задние – назад; хвост сделался коротким и жидким.
   – Она совсем не похожа на обычную лошадь-качалку, – сказала Таппенс, с интересом разглядывая лошадь.
   

notes

Примечания

1

   Перевод Г.Р. Державина.

2

   У. Шекспир. Ричард III. (Перевод Г.Р. Державина.)

3

   Белый слон (white elephant) – английское выражение, означающее: обременительное имущество, подарок, от которого не знаешь, как отделаться.

4

   Имеется в виду пылесос соответствующей марки.

5

   Имеется в виду «страсбургский пирог» – паштет из гусиной печени.
Купить и читать книгу за 39 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать