Назад

Купить и читать книгу за 154 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Социология. Учебник для вузов

   Данный учебник содержит целостное, полное и глубокое описание основных фактов и теоретических положений современной социологии – одной из самых молодых и быстро развивающихся наук, обязательное изучение которой сегодня предусмотрено государственным стандартом для всех специальностей высшего образования. Учебник написан в строгом соответствии с образовательным стандартом МО РФ, но при этом – живо, занимательно, интересно; текст содержит четкие определения описываемых явлений, понятий, гипотез и закономерностей, снабжен большим количеством рисунков, таблиц и схем; после каждой главы приводятся контрольные вопросы, а в конце книги – глоссарий. Учебник может быть использован студентами различных специальностей – как естественнонаучных и технических, так и гуманитарных.
   Допущено Министерством образования Российской Федерации в качестве учебника для студентов несоциологических специальностей естественно-научных, технических и гуманитарных вузов


А. И. Кравченко, В. Ц. Анурин Социология

Предисловие

   Социология изучает социальную жизнь, социальные изменения в обществе и социальные события, с которыми люди постоянно сталкиваются, в которых участвуют и которые так или иначе отражаются на их поведении, образе жизни, положении в обществе и, возможно, на их судьбе.
   Кроме того, социологи тщательно анализируют структуру общества и входящие в него социальные институты и социальные организации, от деятельности которых, успешной или неуспешной, в конечном счете зависит судьба человека.
   Поскольку любое поведение людей можно считать категорией социальной, диапазон научных интересов социологии простирается от небольшой семьи или дружеской компании до крупных человеческих объединений, будь то социальные классы, аудитория или толпа. Социологию интересуют организованная преступность и религиозные культы, профессиональные группы и политические партии, поскольку те и другие выступают проявлением коллективного поведения. Стремления социологов проанализировать происходящие явления и события обнаруживаются в самых горячих точках социальной борьбы. Социологи пытаются не только объяснить социальное неравенство, но и намереваются, или намеревались, как свидетельствует история, изменить общество в соответствии с идеалами равенства и справедливости. Неудивительно, что иногда их именовали ходатаями несчастных и угнетенных, защитниками социальных аутсайдеров и маргиналов.
   Социология как наука уникальна тем, что ею разработано несколько стратегических теорий развития общества, с позиций которых можно по-разному взглянуть и различным образом объяснить окружающий мир. Это функциональный структурализм и гуманистическая перспектива, гендерная и феноменологическая социология, марксизм и позитивизм. Многообразие социологических подходов вызвано сложностью, многомерностью самого человеческого общества, равно как и сложностью внутреннего мира человека, который оценивает и познает реальность с самых разнообразных точек зрения. Только физический мир однозначен и последователен, поскольку он создан природой, а не человеческими существами. Социальная же реальность не только многомерна, но и многозначна. Создавая ее, человек не только измеряет и анализирует, он еще оценивает, переживает, критикует, принимает и отвергает, наделяет окружающее символическим значением, порождает иллюзии и вымыслы.
   Двойственность того мира, который приходится изучать социологии, то есть его принадлежность одновременно вселенной фактов и вселенной ценностей, методам объективного измерения и субъективного предпочтения, придала этой науке двойственный теоретический статус. Социология является не только социальной наукой подобно экономике или психологии, но также и гуманитарным знанием, как философия или искусствоведение. Такое необычное размещение социологии в структуре научного знания безгранично расширяет круг ее возможностей.
   Изучая молодежную тусовку, уличную толпу, выражение человеческих эмоций, взлеты и падения промышленных корпораций, закат целых цивилизаций и крушение политических режимов, социология прибегает к самым разнообразным и порою не имеющим между собой ничего общего исследовательским техникам. Она с успехом применяет сравнительно-исторический анализ, системный подход и диалектический метод, количественные модели и корреляционные матрицы, равно как глубинное интервью, полевое наблюдение, сплошной или выборочный опрос, анализ прессы и политические рейтинги. Социология не только лучше других наук знает, о чем думают, чем обеспокоены и за кого готовы проголосовать простые люди, но и способна с определенной точностью предсказать развитие одного или нескольких обществ, просчитать изменение их социальной структуры на достаточно далекую перспективу.
   На социологические данные опираются президенты и министры, реформаторы и революционеры, господствующие и оппозиционные партии. Среди социологов встречались крупные политические советники, известные революционеры и террористы; вместе с тем социологию считают идеологией среднего класса, который, как известно, всегда выступает гарантом социальной стабильности и мира.
   Многоплановость социологии рождает и поддерживает к ней интерес со стороны рядовых членов общества. В 60-е годы, когда в США наблюдался массовый всплеск интереса к этой науке, социологическими эссе зачитывались миллионы людей. О проблемах, поднятых социологами, – от городской преступности до положения альтернативных меньшинств – говорили на радио и телевидении, о них спорили политики, академические профессора и обыватели, никогда не покидавшие пределов своего провинциального городишки.
   Социология и сегодня остается лидером изучения общественного мнения, выразителем чаяний и взглядов больших групп людей. Ее аудитория, как и объекты исследований, пожалуй, самая массовая и, если можно так выразиться, самая народная. Когда внедряют то или иное новшество, будь то платный телефон или новая система образования, политическая элита страны, крупные хозяйственные деятели всегда стремятся узнать мнение простых людей: примут ли они нововведения, придут ли голосовать на выборах, положительно ли отнесутся к различного рода реформам? С полным правом можно назвать социологию барометром общественного мнения. Ведь известно: прежде чем накалять котел, надо заглянуть в него и выяснить, а что происходит с водой? Может быть, накопившаяся энергия готова разорвать емкость и все, что рядом с ней находится?
   Заглянем и мы в разогретый докрасна мир человеческих страстей, столкновений, борьбы и разочарований. Побываем в лаборатории общественного мнения, понаблюдаем за динамикой больших социальных групп. Одним словом, окунемся в мир загадочной, интересной и увлекательной науки, предметом которой является сама жизнь – во всех ее общественных проявлениях.

Глава 1
Социология как наука

   Социология – одна из самых молодых научных дисциплин. Время ее возникновения и становления в качестве самостоятельной сферы научных изысканий совпадает с тем историческим периодом, который сами социологи именуют индустриализацией, – с этим этапом развития человеческого общества нам предстоит впоследствии познакомиться поближе. Хотя, конечно, социология просто не могла бы появиться, если бы ее возникновению не предшествовал длительный этап накопления фактов, дискуссий, размышлений, обобщений большого числа мыслителей начиная с античных времен. Однако, возникнув в середине XIX века, эта научная дисциплина стала развиваться достаточно быстрыми темпами – вначале в виде национальных социологических школ, а затем – как единый общепризнанный комплекс знаний, течений, парадигм. Этот комплекс формировался в ходе многочисленных дискуссий, споров, иногда абсолютно непримиримых; что-то из выдвигаемых гипотез принималось сразу, что-то отвергалось навсегда, а что-то, будучи раскритикованным и, казалось бы, безжалостно отброшенным, спустя какое-то время рассматривалось заново и признавалось справедливым – но уже на новом витке приращения общенаучного знания.
   В сравнительно недавние исторические времена социология в отечественной научной мысли разделяла участь целого ряда других «лженаук», таких, например, как генетика и кибернетика. Тем не менее потребность в научной дисциплине, занятой изучением наиболее общих законов, по которым развивается человеческое общество, ощущалась и в советские времена. В те времена эту функцию фактически выполняла другая научная дисциплина с претенциозным названием «научный коммунизм». Социология же проникала в советскую науку не столько через открытую дверь, сколько через окно. С начала 60-х годов партийные власти стали проявлять интерес к эмпирическим социологическим исследованиям, данные которых активно использовались в идеологических целях. Хотя теоретической, объяснительной базой для получаемых данных оставался все тот же научный коммунизм.
   Однако через образовавшуюся «щель» начал просачиваться и ручеек теоретико-социологических знаний, которые к тому времени на Западе уже сформировались в довольно мощную и влиятельную научную дисциплину. Начиная с 1961 года, когда был опубликован первый русскоязычный перевод серьезного социологического издания,[1] достаточно регулярно начинают издаваться и работы других известных зарубежных социологов. Появляются и издания отечественных социологов. Вначалепод лозунгами критики «буржуазной», «идеологически враждебной» теории, а затем – и как самостоятельные исследования отечественных авторов. Российская наука и российский читатель постепенно входили в общее русло мировой социологической мысли. Наконец, с конца 80-х-начала 90-х годов, социология получает полные права гражданства в России. Она вводится в число обязательных дисциплин во все стандарты высшего образования, открывая для всех желающих доступ к общемировым научным достижениям и в сфере изучения социальных законов.
   В первой главе данного учебника мы рассмотрим, каковы основные особенности социологии как научной дисциплины, изучающей особую реальность окружающего нас мира – человеческое общество. Мы попытаемся выяснить также, какова в самом общем виде структура социологического знания, из каких основных частей она состоит и как эти части соотносятся друг с другом. Однако вначале представляется целесообразным разобраться вот в чем. Учитывая, что мы назвали эту главу «Социология как наука», нам предстоит более или менее детально пояснить, что мы имеем в виду под каждым из этих понятий. Для этого нам следует вначале объяснить значение термина «наука». А уж затем мы попытаемся очертить качественную определенность второго понятия – «социология», указав на круг тех явлений (а также их особых свойств), которые подлежат ее изучению.

§ 1. Особенности научного знания о социальной реальности

   Один из авторитетных современных социологов Нейл Смелзер дает такое определение: «Социология – это научное изучение общества и общественных отношений. Она черпает данные (факты) из реального мира и пытается объяснить их на основе научного анализа (выделено нами. – В. А., А. К.)».[2] Стало быть, прежде чем понять, что такое социология, нам предстоит разобраться с тем, что такое наука. Само это понятие – «наука» – тесно связано с глаголом «научить», «научаться». Этим глаголом в русском языке, как известно, обозначают действия людей, направляемые на процесс получения ими новых знаний.
   Мы не будем вдаваться здесь в философский анализ понятия «знание». Посмотрим, как оно соотносится с некоторыми смежными понятиями – такими как «познание», «информация». Оттолкнемся от определения, данного Советским энциклопедическим словарем, согласно которому знание – это «проверенный практикой результат познания действительности, верное ее отражение в мышлении человека».[3] Таким образом, знание представляет собой не что иное, как совокупность сведений об окружающем и внутреннем мире, которые накапливает человек (или группа людей) в ходе восприятия информации – своеобразных «квантов» знаний, тех отдельных сведений, которые воспринимаются человеком в процессе познания. Происходит же это либо из непосредственного наблюдения, либо в процессе передачи их человеку другими людьми непосредственно или опосредованно (через материальные носители информации) с помощью различных условных знаковых средств – устно или визуально. Эти «квантованные» сведения постепенно аккумулируются и объединяются в единую систему с помощью определенной их интерпретации, толкования. Процесс последовательного построения такой системы знаний – это и есть познание. Целью познания служит приобретение не любых, а именно истинных знаний об объективном мире. Ложные знания тоже появляются в процессе познания, но как его необходимые издержки.
   Для понимания сущности знания, а также того, как оно организуется, накапливается, систематизируется и используется на практике, вероятно, не последнюю роль играет способ, с помощью которого люди приобретают свои знания. Дело в том, что в нашей повседневной жизни мы познаем окружающие нас вещи и явления многими разнообразными способами. Мы можем, в частности, принимать на веру (т. е. не подвергая сомнению и критической перепроверке) все, что мы услышим от окружающих нас людей или прочтем в каких-то письменных сообщениях. «Верить – значит отказываться понимать», как утверждал французский писатель Поль Бурже. В случае некритичного принятия на веру у нас вряд ли вызовет сомнение сообщение авторитетного для нас источника о том, что Земля – это огромный плоский диск, покоящийся на трех слонах (или китах), и мы просто включим эту информацию в состав уже имеющегося в нашей памяти комплекса сведений об окружающем мире. Назовем такие знания мифологическими. Они в значительной степени совпадают с религиозными (от лат. religio– набожность, предмет культа), однако вовсе не исчерпываются ими.
   Мы могли бы также замечать и фиксировать отдельные разрозненные факты и, интуитивно их соединяя и сопоставляя, выявлять определенные закономерности в окружающем нас мире для того, чтобы использовать полученные таким образом знания в своей повседневной деятельности. К такого рода знаниям относятся, например, установленная и проверенная на практике информация о том, что огонь жжется и вызывает боль, что погоду предвещают те или иные внешние признаки в природной среде, что необходимо предпринять определенные действия, чтобы отправить письмо и т. п. Накопленное таким образом знание именуется знанием здравого смысла. Оно является практическим, экспериментальным и критическим, но зачастую отрывочным и непоследовательным именно в силу способа своего приобретения. Повседневная жизнь и в самом деле представляет собой фундаментальную реальность, в рамках которой живет абсолютное большинство людей. Постижение этого мира характеризуется «естественным аттитюдом», который принимает мир естественным, заданным и неизменным. Мир, постигаемый с помощью здравого смысла, непроблематичен и воспринимается неоспоримо, как данный.
   Знание здравого смысла играет важнейшую роль в формировании общего тезауруса[4] каждого человека. Во многом содержание знания здравого смысла составляет имплицитное знание, то есть такой набор сведений об окружающем мире, когда человек знает больше, чем он в состоянии выразить словами. Имплицитное знание может выражаться, например, в каком-либо практическом умении и в то же время характеризуется невозможностью адекватно описать данное умение. Скажем, многие люди умеют ездить на велосипеде, но мало кто из них в состоянии описать свои навыки – как удержать равновесие на крутом вираже, почему велосипед более устойчив при быстрой езде, чем при медленной и т. д. Под имплицитным знанием следует, таким образом, понимать знание о различных взаимосвязях, которое можно использовать практически, хотя внутренняя причинность данных связей необъяснима.
   Если же мы будем пропускать всю получаемую нами информацию через призму особых интересов той социальной группы (национальной, этнической, религиозной или экономической), к которой мы принадлежим, подразделяя полученные сведения в соответствии с этими интересами на хорошие и плохие, правильные и неправильные, полезные и вредные – разумеется, прежде всего для членов этой группы, – то получаемые в результате такой сортировки знания будут носить отчетливо выраженный идеологический характер.
   Наконец, один из особых и чрезвычайно важных путей приобретения сведений об окружающем нас мире – это научный способ. Полученное в результате научное знание существенно отличается от знания, происходящего из мифов (и принимаемого на веру), случайных наблюдений, интуиции, веры или здравого смысла. Оно имеет свои определенные атрибуты, либо совершенно не свойственные другим типам знаний, либо проявляющиеся в иной форме.
   Поскольку для нас особый интерес представляет именно научное знание, давайте, прежде всего, выделим главные качественные характеристики этого типа знания, а затем рассмотрим их более подробно. Качественная определенность любого феномена лучше всего постигается в том случае, если сравнить его атрибуты с соответствующими признаками других, схожих с ним, но в чем-то от него отличающихся. Попытаемся проделать такой анализ, сравнив качества научного знания с соответствующими качествами мифологического, идеологического, а также знания здравого смысла.
   В своей оценке научного знания мы опираемся на работу Дженнет Джонсон и Ричарда Джослина «Методы исследования политической науки»[5] и исходим из того, что его отличают следующие специфические черты:
   ♦ эмпиричность;
   ♦ эмпирическая проверяемость;
   ♦ ненормативность;
   ♦ передаваемость;
   ♦ общность;
   ♦ объяснительный характер;
   ♦ временность.
   Если попытаться сопоставить наличие или отсутствие того или иного из этих качеств у каждого из перечисленных нами типов знаний (обозначив наличие знаком «+», а отсутствие – знаком «-»), то мы получим своеобразную матрицу (табл. 1).
   Таблица 1
   Характеристики различных типов знания в сравнении с научным

   Следует признать, что приведенная схема не совсем полна. Вряд ли все виды знания, накопленные человеческим обществом, исчерпываются четырьмя перечисленными. Например, их можно было бы пополнить знаниями, получаемыми с помощью образно-художественного постижения мира. Однако мы ограничимся этими четырьмя, на наш взгляд наиболее важными. При этом мы не ставим своей задачей дать развернутую и подробную характеристику каждого из них. Предметом нашего ближайшего рассмотрения будет прежде всего специфика именно научного знания. Но для того, чтобы понять эту специфику, нам представляется целесообразным провести хотя бы беглое сравнение данного знания с другими видами знания по выделенным параметрам.
   Эмпиричность. Когда мы говорим, что научное знание эмпирическое (от греч. empeiria – опыт), мы имеем в виду, что оно основано на наблюдении и опыте. Мы можем использовать наши органы чувств, чтобы наблюдать действительные проявления некоторых феноменов внешнего мира (таких, скажем, как сила ветра или электрического тока, превалирующая ориентация общественного мнения по какой-нибудь проблеме, подсчет голосов в Государственной Думе) и зафиксировать эти наблюдения настолько точно, насколько представляется возможным. В значительной степени таким же путем осуществляется аккумуляция знания здравого смысла, и это объединяет его с научным. В отличие от них мифологический и идеологический типы знания воспринимаются как заданные, причем чаще всего в готовом, относительно завершенном виде. То есть они вырабатываются не самим носителем такого знания, а кем-то иным, даются ему сразу в знаковой, символической, относительно систематизированной форме и передаются достаточно крупными блоками.
   Эмпирическая проверяемость. Под эмпирической проверкой (верификацией) мы понимаем следующее: принятию или непринятию нами какого-либо утверждения должна предшествовать практическая проверка. Таким образом, предлагаемые объяснения (т. е. утверждения требований, чтобы какое-то явление вызывалось к жизни другим явлением) должны быть проверены систематическим и логическим образом; без этого просто нельзя принять, что они истинны. Этим научное знание отличается, например, от знания здравого смысла. Знание здравого смысла, будучи знанием, происходящим из случайных, т. е. несистематических наблюдений, может иметь определенную ценность, но все же его нельзя конституировать как научное. По крайней мере до тех пор, пока оно не будет эмпирически выверено самым тщательным образом. Американский исследователь Алан Исаак отмечает, что и знание здравого смысла достаточно часто принимается «без проверки и вопросов, как предмет веры»,[6] что означает восприятие фактов без должного объяснения. Поэтому знание здравого смысла с неизбежностью ограниченно и поверхностно. Кроме того, не всякое знание, полученное с помощью здравого смысла, бывает доступно эмпирической проверке. Так, здравый смысл подсказывает человеку, что Солнце вращается вокруг Земли: ведь он ежедневно наблюдает, как Солнце описывает круг у него над головой. На основании этого здравый смысл человека, убежденного в том, что наша планета – шар, мог бы привести его к логичному умозаключению, что Солнце вращается вокруг Земли. Однако присущие ему инструменты и методы познания вряд ли позволят перепроверить эту информацию.
   Иногда при первом приближении истинность знания здравого смысла не выдерживает критики. Например, в исследовании американского социолога Теда Гарра, изучавшего причины и механизмы гражданского противостояния в различных обществах, указывается, что, исходя из здравого смысла, можно было бы ожидать, что случаи гражданского насилия должны с определенной степенью вероятности возникать всякий раз, когда ухудшаются экономические условия. Однако накопленные самим Гарром сведения показывают, что гражданские конфликты и политическое насилие нередко возникают при сравнительно благоприятных социально-экономических условиях. Как правило, это происходит в тех случаях, когда не совпадают экспектации (ожидания) людей и их достижения, другими словами, когда люди начинают испытывать так называемые относительные лишения (а не сами лишения как таковые, т. е. абсолютные). Следовательно, заключает он, в противоположность здравому смыслу условия могут быть, казалось бы, совсем плохими, однако общество остается в состоянии относительного спокойствия и миролюбия, если скудость жизненных условий оказывается такой, какой ее ожидают большинство членов этого общества.[7]
   Вся наука как совокупность систематических знаний содержит бесконечное число примеров того, как множество исследователей подвергали свои идеи и толкования неоднократной эмпирической проверке. Они наблюдали различные феномены, которые старались понять, регистрировали отдельные случаи их проявлений и искали в своих наблюдениях те паттерны (типологические образцы), которые соответствовали их наблюдениям. Другими словами, накапливалась и представлялась масса эмпирических доказательств, и это давало другим исследователям исходную эмпирическую базу для приобретения знания о некоем физическом, биологическом или социальном явлении.
   Почему не могут быть эмпирически проверяемыми факты, утверждения и положения, составляющие содержание мифологического и идеологического знаний? Тому есть две основные причины. Во-первых, содержание их, а также существующие в них логические связи часто недоступны не то что прямому, но нередко и косвенному наблюдению. Скажем, вряд ли нам удастся подвергнуть эмпирической проверке утверждение о том, что Бог создал Вселенную за шесть дней, а на седьмой отдыхал (как, впрочем, равным образом и опровержение этого утверждения). Во-вторых, сама мотивация к эмпирической проверке со стороны субъекта познания должна быть достаточно тесно связана с сомнением. Мифологическое же и в значительной степени идеологическое знания, напротив, опираются на нормативный контроль со стороны различных социальных институтов, а этот контроль сплошь и рядом налагает прямой запрет на всякого рода сомнения в истинности провозглашаемых знаний, особенно когда они канонизированы.
   Человек, обладающий научным складом ума, рассматривая те или иные факты, никогда не будет опираться на одну лишь веру в них, равно как и не будет испытывать к ним априорного недоверия – он изначально настроен на то, чтобы их проверять. Он задает себе вопросы относительно предмета какой-то идеи, а затем формулирует гипотезу. Допустим, человек размышляет о причине вымирания динозавров и склоняется к мысли, что они могли бы исчезнуть с лица Земли при столкновении ее с огромным астероидом. Тогда он устанавливает, какие экспериментальные факты ему необходимо получить для подтверждения своей гипотезы. В данном случае он будет искать доказательства столкновения – например, наличие обломков астероида в тех слоях осадочных горных пород, которые относятся к предполагаемой геологической эпохе. Если результаты наблюдений совпадут с предсказанием, теория находится на правильном пути. В противном случае она нуждается в корректировке.
   Впрочем, доказать абсолютную истинность какой-то гипотезы часто бывает невозможно. В результате эмпирической проверки она может быть всего лишь принята или отвергнута. Каждый раз, когда наблюдаемые факты подтверждают гипотезу, она становится все более пригодной для объяснения, почему что-то происходит так, а не иначе. Пока наблюдения не противоречат гипотезе, она остается в силе – но не более того.
   Ненормативность. Эмпирическое исследование, используемое для приобретения научного знания, обращено на выяснение того, что и почему происходит или могло бы произойти в будущем. Оно не ставит своей целью оценить, хорош или плох объект исследования или каким он должен быть, даже если бы эта оценка могла оказаться полезной в такого рода определениях. Один из классиков социологической науки Эмиль Дюркгейм на этот счет заметил, что «наука, как и искусство и промышленность, находится вне нравственности».[8] Для обозначения этого отличия социологи пользуются терминами «нормативный»(т. е. подчиняющийся действию каких-то установленных норм и ценностей, контролируемый, регулируемый с их помощью) и «ненормативный». Нормативное знание оценивает явление с точки зрения оценочных категорий и несет в себе отчетливый оттенок долженствования. Научное же знание, будучи изначально эмпирическим, ненормативно. Оно, прежде всего, констатирует наличие или отсутствие того или иного факта или феномена и/или устанавливает наличие или отсутствие связей между различными явлениями и фактами.
   Это не означает, конечно, что эмпирическое исследование проводится в ценностном вакууме. Ценности, разделяемые исследователем, очень часто определяют предмет его исследовательских интересов (между прочим, и сами ценности довольно часто становятся объектом научного изучения). Например, исследователь может чувствовать, какую серьезную проблему представляет собой преступность; при этом на основании разделяемых им ценностных установок он считает, что усиление жестокости наказания могло бы сократить преступность. Это его право. Однако проверка предположения, что ужесточение наказаний снизит показатели преступности, должна быть проведена таким образом, чтобы разделяемые исследователем ценности при этом не оказали влияния на результаты исследования и их трактовку. Ответственность исследователя заключается в том, чтобы провести проверку гипотезы без предубеждений. Ответственность же других ученых состоит в том, чтобы оценить, подтверждаются ли выводы, сделанные исследователем, насколько они убедительны, базируются ли они на валидной[9] информации. Научные принципы и методы исследования помогают уяснить как исследователю, так и тому, кто оценивает, насколько выводы исследователя соответствуют поставленной перед ним задаче.
   Знание здравого смысла обычно также не является нормативным, поскольку опирается прежде всего на прагматические оценки окружающей реальности. Что же касается мифологического и идеологического знаний, то они, конечно же, нормативны по самой своей природе. В мифологическом знании эту природу достаточно отчетливо выражают как предписания того, что можно и чего нельзя, содержащиеся в любом вероучении, так и морализирующий характер мифов, как это выразил А. С. Пушкин: «Сказка – ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок». Идеология также довольно определенно указывает своим сторонникам, что такое хорошо и что такое плохо, – уже в силу того, что она изначально призвана не только отражать, но и защищать интересы той или иной социальной группы – будь то классовая, этническая, религиозная или профессиональная группа. Достаточно четко, к примеру, сформулировал суть нормативности идеологического подхода В. И. Ленин, для которого не было нужды в изучении социальных функций так называемой общечеловеческой нравственности: «Мы говорим, что наша нравственность подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата. Наша нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата».[10] Очевидно, что ни о какой беспристрастности, ненормативности здесь не может быть и речи.
   Передаваемость. Даже если исследователи будут стараться свести к минимуму воздействие своих личных предубеждений, осуществляя наблюдения и накапливая информацию, достичь объективности в целом часто бывает нелегко. Поэтому роль четвертой характеристики научного знания в том и состоит, чтобы вытеснить или устранить личностные предубеждения, которые могут проникать в исследовательскую деятельность. Когда мы говорим, что научное знание передаваемо, то имеем в виду не только и не столько то, что его содержание может быть сформулировано, разъяснено и понято другими. Суть передаваемости прежде всего в том, что открыт сам метод, техника процесса познания, а потому познания могут быть проанализированы и воспроизведены. Наука, по утверждению американского исследователя Алана Исаака, – это «социальная активность, охватывающая нескольких или многих ученых, анализирующих и подвергающих друг друга проверке и критике с целью продуцирования более достоверного знания».[11]
   Для того чтобы знание было передаваемым, исследователь в своих научных сообщениях и отчетах должен достаточно точно определить, какие именно данные собраны и каким образом они анализировались. Ясное описание процедуры исследования позволяет другим ученым, может быть, иным способом, независимым от первого, оценить его достоинства. Оно позволяет также другим исследователям собрать аналогичную информацию об иных схожих явлениях и самим проверить утверждения оригинала. Если результаты оригинала не воспроизводятся при использовании таких же процедур другими учеными, они могут быть признаны неправильными. Хотя это, конечно, не означает, что научное знание накапливается главным образом путем точного повторения какого-то одного исследования многими исследователями. Напротив, часто процедуры исследования – иногда даже преднамеренно – изменяются, чтобы проверить, получатся ли подобные результаты при других условиях.
   Таким образом, упущения, сделанные при проведении исследований одними учеными, часто заставляют других сомневаться и осуществлять проекты собственных проверок. Это было бы невозможным, если бы они не публиковали ясного описания своих исследовательских проектов и методов. Описание методов и результатов позволяет лучше оценить выводы и дает возможность другим провести дальнейшие исследования, скорректировав проект и способы измерения. Результаты новых исследований затем могут быть сравнены с предшествующими результатами – так формеруется целостное представление о социальном явлении. Таким путем сведения о частном аспекте социальной или политической жизни могут накапливаться и, надо надеяться, становятся все более информативными.
   Вряд ли знание здравого смысла является в такой же степени передаваемым, как научное знание. Конечно, существует некий общий для данного сообщества людей социальный опыт познания окружающего мира и обращения с ним – опыт, усваиваемый каждым человеком в ходе социализации и помогающий приобрести элементарные сведения об этом мире и навыки повседневной жизнедеятельности, составляющие основу знания здравого смысла. Однако в конечном счете это знание приобретается каждым человеком в одиночку, и, скажем, обращенная к кузнецу-практику просьба объяснить, почему он нагревает металл перед ковкой именно до такой температуры (цвета) и почему это надо делать именно так, как делает он, а не иначе, может вызвать лишь недоуменное пожатие плечами: для него это очевидно.
   То же самое относится к мифологическому знанию. Ни один священнослужитель, ни один жрец или шаман не сумеет внятно и убедительно пояснить, каковы механизмы действия его молитв или заклинаний. Он может рассказать вам, какой должна быть последовательность действий, какие слова в какой момент необходимо произнести, но почему именно эти действия и эти слова, а не другие, необходимы в данный момент, а не в другой – это выше его разумения. Стало быть, понастоящему научить вас этому (то есть в подлинном смысле передать свои знания) он не в состоянии. Мы же говорим, что именно от «научить» и берет свое начало «наука», т. е. процесс научения. Мы не отрицаем существования, а тем более – социальной значимости знания, основанного на вере. Однако ни один из его обладателей, даже из числа тех, кто умеет эффективно пользоваться таким знанием для каких-то практических нужд, не в состоянии толково объяснить окружающим, почему это происходит именно так, а не иначе, и при каких условиях события могли бы двигаться в ином направлении. Словом, как справедливо отмечал один из самых известных и загадочных в истории прорицателей Мишель Нострадамус, «познание как результат интеллектуального творчества не может видеть оккультное…».[12] Поэтому научное знание в отличие, скажем, от имплицитного знания здравого смысла выступает полной противоположностью ему: оно эксплицитно, т. е. явно сформулировано с помощью вербального выражения (от лат. explicite – ясно, разборчиво, отчетливо выраженное).
   Общность. Еще одной важной характеристикой научного знания является то, что оно носит обобщающий характер. Тот тип знания, который дает описание, объяснение и предсказание многих явлений корректнее, нежели немногих, частных явлений, обладает для науки большей ценностью. Например, знание о том, что зрелые и вообще люди старшего возраста с большей вероятностью приходят в день выборов на избирательный участок, имеет более обобщенный характер, нежели знание того конкретного факта, что пенсионер Петров голосовал в день выборов, а студент Козлов не принимал участия в голосовании.
   Общее знание предпочтительнее в том смысле, что оно учитывает более широкую сферу распространенности явления, нежели частное знание, и в результате помогает нам лучше понять мир, в котором мы живем. Утверждения, в которых формулируются общие знания, называются эмпирическими обобщениями, они суммируют соотношения между отдельными фактами. Например, утверждение о том, что электоральная активность населения повышается пропорционально возрасту, связывает информацию о возрасте избирателей и информацию об их активности и обобщает эту информацию. Понятие «общность» применительно к научному знанию имеет еще один смысл: такое знание является общим для множества людей науки, разделяется ими, пополняется новой информацией, которая обязательно сообщается другим ученым, расширяя тем самым общий для них всех научный тезаурус.
   Знание, здравого смысла, в отличие от научного заведомо не является обобщающим; оно всегда индивидуально, ограничено – и в пространстве, и во времени – личным жизненным опытом его обладателя. Знания и опыт, накопленные предками, также входят в состав знания здравого смысла, но, главным образом, в той мере, в какой они пригодны для сегодняшнего практического использования. Другими словами, оно имеет отношение к тому миру, который находится в пределах непосредственной досягаемости его обладателя. Напротив, мифологическое знание (равно как и идеологическое) почти всегда претендует на максимальное обобщение. Даже в сказках, где персонажами выступают животные, за каждым из них стоит более или менее обобщенный типаж человеческой личности. Не менее обобщающий характер носит и идеологическое знание.
   Объяснительный характер. Научное знание, как правило, стремится к выявлению и изложению причины возникновения того или иного явления в окружающем мире; оно стремится к поиску ответа на вопрос, почему, зачем, по каким причинам имеет место то или иное явление, что вызывает его к жизни, каковы механизмы протекания процессов. Как мы видели, для научного знания требуется точное описание характерных черт или особенностей изучаемого явления, основанное на внимательном наблюдении и тщательном измерении. Познание фактов, конечно, важно, но большинство исследователей не испытывают удовлетворения от одного только описания фактической ситуации. Они обычно проявляют интерес к выявлению причин, объясняющих или толкующих то, что происходит в этом мире, т. е. стремятся к достижению каузального знания (от лат. causa – причина). Например, социологическая теория относительных деприваций, предложенная Т. Гарром в его работе «Почему люди бунтуют», дает объяснение, вследствие каких причин возникает в обществе политическое насилие и почему определенная комбинация экспектаций и ценностных достижений, как правило, ассоциируется с политическим насилием. Это нечто большее, нежели простое скрупулезное описание того, где, как и при каких обстоятельствах произошло то или иное конкретное насилие. На основании работы Т. Гарра другие социологи или политологи могут попытаться объяснить, почему законодательные органы в некоторых государствах избирают именно такую политику, а не иную, почему некоторые люди избегают военной службы, почему некоторые регионы, области или города процветают, в то время как другие приходят в упадок.
   Разумеется, основой для наблюдения типичных образцов и регулярности (повторяемости) явлений и для объяснения их необходимо точное описание. Картину того, что есть, необходимо составить настолько точно, насколько это возможно. А уж затем можно приступать к определению того, почему это так. История переполнена примерами ошибочных объяснений, бравших свое начало из неадекватных наблюдений. Такие объяснения приходилось в конечном счете отвергать, и их место занимали новые, более убедительные и обобщающие.
   Объясняющее знание важно, поскольку оно является основой прогноза, предсказания, применения объяснения к событиям в будущем. Поэтому не случайно многие полагают конечной проверкой объяснения степень его применимости для предсказания. Предсказание – само по себе чрезвычайно ценный тип знания, поскольку оно может оказаться полезным для того, чтобы избежать нежелательных событий и достичь желаемых результатов.
   Именно благодаря своей ограниченности и осторожности наука способна прогнозировать будущее в той или иной области. Парадокс заключается в том, что вероятность наступления прогнозируемого события или явления отнюдь не является стопроцентной. Так, если социолог, осуществив соответствующие исследования, предсказывает вероятность того, что 72 % малоимущих людей предпенсионного или пенсионного возраста, проживающих в сельской местности, будут голосовать на ближайших выборах за коммунистов, то прогноз скорее всего сбудется. Оставшиеся 28 % социолог относит на всевозможные отклонения по случайным причинам. Может, например, случиться так, что какая-то часть малоимущего пожилого электората коммунистов, насмотревшись на злоупотребления местной администрации, состоящей из коммунистов, разочаруется в них и проголосует за «Яблоко» или СПС. Сколько их окажется точно, сказать заранее не смогут ни статистика, ни социология, ни местные органы власти.
   Объяснение – это важнейшая цель любой теории, претендующей на научность. Эмпирические обобщения, связывающие явления между собой, служат основой для развития объяснения. Теории идут следом за эмпирическими обобщениями, однако они более могущественны и в то же время более абстрактны. Как констатирует уже упоминавшийся Алан Исаак, «теория может объяснять эмпирические обобщения, потому что она носит более общий, более содержательный характер, чем они»; теории имеют также две другие функции: «организовывать, систематизировать и координировать существующее знание в отрасли» и «предсказывать эмпирическое обобщение, предсказывать, что выдерживается (подтверждается) частное отношение».[13] Чем больше эмпирических обобщений систематизирует и организует теория, чем больше из их числа она в состоянии предположить или предсказать, тем она сильнее.
   Таким образом, любая теория или концепция ставит своей целью построение более или менее сложной объяснительной модели явления или процесса, интересующего исследователя. И, как любая модель, она не может не иметь ограничений (связанных, в частности, с «потолком» достигнутых нами на данный момент знаний или же с тем, что объяснение может относиться лишь к частному случаю, какой-то отдельной стороне объекта познания). Когда один и тот же объект описывают две в значительной степени не совпадающие друг с другом теории, они могут отчасти совпадать (или хотя бы не противоречить друг другу), отчасти расходиться. Чем менее противоречивы объяснения различных теорий, тем больше у нас уверенности, что наше знание приближается к истине. Там же, где они противоречат друг другу, возникает своеобразная «зона неопределенности». Она может быть сужена лишь опытным, эмпирическим путем.
   Задачей знания здравого смысла тоже является сбор и обобщение фактов об окружающем мире. Однако, в отличие от научного знания, самое большее, чего оно в состоянии достичь, – это установления простых и достаточно очевидных закономерностей типа «если… то…». Выражаясь языком методологии научных исследований, знание здравого смысла не идет дальше формулировки коррелятивных, в лучшем случае направленных гипотез, в то время как задачей научного знания становится формулировка и проверка каузальных гипотез. Скажем, люди издавна пытались найти признаки, указывающие на то, какой будет погода в ближайшие дни; такого рода предсказания становились неотъемлемой частью сельскохозяйственного труда. Наблюдательность представителей различных поколений запечатлелась во множестве так называемых народных примет. Например, таких:
   ♦ дым вертикально поднимается вверх – признак сухой погоды;
   ♦ если ночью тихо, а днем ветер, который к вечеру стихает, – будет вёдро;
   ♦ если с вечера туман, который расходится к восходу солнца, – будет сухая погода;
   ♦ тонкая паутина прямо вытягивается по воздуху – знак теплой погоды;
   ♦ стрижи и ласточки летают низко – к дождю и т. п.
   Однако в приведенных примерах дальше простой констатации указанной связи здравый смысл не идет. Научное же знание тем и характеризуется, что оно прежде всего будет искать цепочку причинно-следственных связей в явлениях. Согласно этому, например, так будет объяснено, почему в преддверии дождливой погоды ласточки летают низко: с приближением выпадения осадков воздух влажнеет и тяжелеет, поэтому мелкие насекомые скапливаются в слоях, расположенных ближе к земной поверхности, и птицам, которые питаются этими насекомыми, приходится переходить на бреющий полет и т. д.
   Временность. Научное знание носит временный характер. Сколь бы тщательно и продуманно ни строилось научное исследование, можно быть уверенным, что в будущем другие исследования смогут продемонстрировать недостаточность, неполноту данного понимания явлений. Новые наблюдения, новая аппаратура, более тонкая техника, позволяющая провести более точные измерения, усовершенствования, вносимые в исследовательские проекты, проверки альтернативных объяснений, новые подходы к объяснению уже известных накопленных фактов – все это рано или поздно выявит ограниченность или эмпирическую недостаточность научного знания, добытого учеными и их предшественниками. Поэтому исследователю необходимо всегда оставаться открытым и готовым к изменению и совершенствованию понимания природных, психических и социальных явлений. Пересмотр устаревших теорий – одна из главных задач науки. Если сложить все знания, от которых когда-либо приходилось отказываться ученым или истинность которых сегодня поставлена под сомнение, то объем таких сведений, пожалуй, сравнится с объемом тех знаний, которые признаются сегодня истинными.
   Утверждение о временности научного знания ни в коей мере не означает, что сведения, накопленные, чтобы рано или поздно устареть, могут быть спокойно проигнорированы. Это в то же время не означает и того, что современное знание значимо на века. Часто, когда люди размышляют о науке, они думают о научных «законах». Научный закон – это обобщение того, что было испытано и подтверждено множеством эмпирических проверок. Любой закон, как правило, имеет отношение к обобщениям, которые были подтверждены целым рядом многочисленных повторных проверок. Временная природа научного знания подготавливает нас к возможности того, что будущие наблюдения могут прийти в противоречие с законами, принятыми сегодня.
   Знание здравого смысла также заведомо ограничено во времени. Это обусловлено тем, что оно, будучи индивидуальным по своему характеру, претерпевает изменения в содержании вместе с изменением реального жизненного опыта его обладателя, вместе с приобретением им все более новой информации, которая, как известно, поступает из окружающей среды непрерывно. Наконец, это знание в значительной мере исчезает с уходом из жизни его владельца. Хотя немалая часть такого знания все же передается окружающим и остается с последующими поколениями.
   Что касается мифологического знания, то оно в большей мере, нежели другие виды знания, претендует на незыблемость, неизменность и вечность. Его установления вообще ставят своей целью не просто упорядочение, а увековечение системы наших представлений о мире. Идеологическое знание по сравнению с научным гораздо менее гибко и подвижно.
   Разумеется, предложенная схема структуры наших познаний, как и всякая схема, весьма условна. В действительности мы постигаем окружающий мир всеми доступными нам средствами. В индивидуальном сознании, равно как и в коллективном сознании целых общностей (само слово «сознание» – это производное от «совместного знания»), совокупность накапливаемой информации существует в сложном, далеко не всегда расчлененном единстве. Не говоря уже о том, что в продвинутых обществах вместе с массовым развитием грамотности и разветвленной системы образования знание здравого смысла во все большей мере пополняется за счет элементов научного знания.
   Мы не случайно подчеркиваем, что предложенная схема типологии различных видов знаний носит условный характер. В реальности вряд ли кто из нас смог бы сразу, четко и с полной определенностью отделить в общем объеме своего тезауруса идеологические знания от научных или от мифологических. Кстати, говоря о научном знании и способности к его усвоению и продуцированию как основе интеллекта, мы отнюдь не имеем в виду, что его обладателями могут считаться одни лишь научные работники и исследователи – профессиональные или самодеятельные. Интеллектуалами сегодня именуют и беллетристов, и художников, и артистов, и даже теологов. Однако, как нам представляется, это справедливо лишь в той мере, в какой для их повседневной, главным образом профессиональной, деятельности и творчества присущи черты, характерные для усвоения и продуцирования прежде всего научного знания, особенности процесса его накопления и систематизации.
   К примеру, любая идеологическая доктрина в своей содержательной части (особенно в новой и новейшей истории) «произрастает», формируется, развивается изначально именно из научного знания. Накапливаются факты, они систематизируются, обобщаются, трактуются… Выдвигаются гипотезы, появляются объяснения. Другими словами, внешне все это происходит вполне «научно». Другое дело, что накопление фактов носит чаще всего довольно предубежденный и нередко целенаправленно предубежденный характер: эти факты отбираются и подгоняются под заранее выдвинутые или имплицитно подразумеваемые объяснения и гипотезы; и если какие-то наблюдения и факты не подтверждают исходных концепций, то тем хуже для фактов – они просто не принимаются во внимание и как бы перестают существовать, т. е. отбрасываются, игнорируются – сознательно или бессознательно.
   Поэтому нельзя не признать, что идеологии (а в новейшие времена – и религиозные течения) являются, как правило, продуктами чьей-то интеллектуальной деятельности, т. е. берут свое начало в определенной степени из научного знания, во всяком случае, стараются избежать явного противоречия и противостояния с ним. В конечном счете любые теоретические концепции, обосновывающие фундамент (содержание, комплекс знаний и логическую структуру) любой религии или идеологии, были и есть продукт интеллектуальной деятельности, которая опирается на накопленные и зафиксированные на материальных носителях знания предшествующих поколений, определенным образом систематизируя их.
   Тем не менее отмеченная нами выше специфика объективно существует, на что обращали внимание даже люди, не связанные напрямую с наукой, а обслуживавшие по долгу своей профессиональной деятельности нужды политики. Так, бывший шеф советской внешней разведки Л. В. Шебаршин, вспоминая годы своего профессионального образования, пишет, что «…марксизм-ленинизм в тогдашней трактовке был предельно далек от науки. Его клишированные формулы и понятия имели характер ритуальных заклинаний, что-то вроде ежедневного и ежечасного подтверждения лояльности. Каждое учебное пособие даже в нашем весьма специальном учебном заведении начиналось с благочестивого тезиса о классовом характере разведки. (Время, когда классовый характер приписывался физике, биологии, математике, уходило медленно. У нас медленнее, чем у других.)»[14]
   Здесь необходимо помнить следующее. Наука по самой своей сути призвана отражать объективную истину, не зависящую от тех или иных пристрастий, «полезности» или «вредности». Идеология же выполняет принципиально иную функцию в социальном мире – выражение социального интереса определенных общественных сил и определенного социального идеала. Конечно, два этих типа знания определенным образом связаны друг с другом. Однако смешивать их не следует, ибо, как отмечает В. А. Ядов: «Идеология, опирающаяся на объективное научное знание, заслуживает положения научной. В противном случае она иллюзорна. Но наука, опирающаяся на идеологию, утрачивает право называться наукой, превращается в наукообразную апологетику социального интереса».[15] Причем, как нам представляется, сказанное справедливо и по отношению к национальной принадлежности тех или иных научных знаний. Здесь мы вполне согласны с А. П. Чеховым, которого вряд ли кто-то мог бы упрекнуть в отсутствии патриотизма, но который в своих «Записных книжках» отмечал: «Национальной науки нет, как нет национальной таблицы умножения; что же национально, то уже не наука».

§ 2. Объект и предмет социологии

   Само понятие «социология» имеет как минимум две грамматические основы; это слово составляется из двух частей: латинское socius (компаньон) и греческое logos (изучение) – и поэтому буквально должно означать изучение процессов общения.[16] Другой вариант толкования этих частей: societas– общество; logia– множественное число от logos (слово). Или – «многомного слов об обществе».
   Любая научная дисциплина имеет свой объект и свой предмет исследования. Под объектом, как правило, понимают круг явлений (феноменов), подлежащих ее изучению. Чем более общий характер носит наука, тем шире этот круг явлений. Так, например, биология исследует все, что связано с процессами живой природы (от греч. bios – жизнь). Это не просто особая научная дисциплина, а «совокупность наук о живой природе – об огромном многообразии вымерших и ныне населяющих Землю живых существ, их строении и функциях, происхождении, распространении и развитии, связях друг с другом и с неживой природой».[17] В свою очередь, составными частями биологии могут считаться ботаника (объектом которой являются растительные организмы) и зоология (где объектами выступают все животные организмы).
   Как ни странно, именно среди самих социологов не утихают споры о том, следует ли считать социологию отдельной и самостоятельной наукой. Основоположники этой дисциплины, в частности Конт и Дюркгейм, настойчиво стремились показать, что социология – это автономная и отдельная наука о социальных явлениях. Позднее же возникли значительные расхождения по поводу места социологии среди других общественных наук. Доводы оппонентов сводились к следующим аргументам:
   ♦ социология является не отдельной дисциплиной, а дисциплиной, скорее интегрирующей открытия экономики, политики и психологии, потому что социальное не является автономной характеристикой, но образуется на пересечении экономики, политики, географии, истории, психологии и т. д.;
   ♦ социология представляет собой особый взгляд на окружающий мир или форму воображения, которая стремится поместить индивидов и события в максимально широкий социальный контекст; такое представление не является специфическим только для социологии, но разделяется также историками, географами, экономистами, журналистами и т. д.;
   ♦ социология не обладает особым научным статусом, поскольку она не имеет ни определенного объекта анализа, ни отдельной методологии, ни научной системы анализа и должна рассматриваться скорее как идеология, соответствующая конкретной стадии развития капитализма.[18]
   Впрочем, следует сразу же отметить, что указанные выше точки зрения не носят массового характера, а общераспространенный взгляд все же выделяет социологию в качестве автономной дисциплины со своими особыми объектом и предметом исследования. Чтобы более наглядно выделить объект и предмет изучаемой нами науки, воспользуемся тем же познавательным приемом, к которому мы прибегли в предыдущем параграфе. Подобно тому как мы выявляли специфику научного знания, сравнивая его характеристики с другими типами знаний, мы могли бы выявить основные особенности социологии, сопоставляя ее с другими научными дисциплинами, изучающими общество как совокупность существ, обладающих сознанием, разумом, волей и определенным образом взаимодействующих между собою.[19]
   Прежде всего, проведем границы между социологией и науками, занятыми изучением закономерностей поведения людей – психологией и социальной психологией. В самом общем виде эти различия определяются следующим образом.
   Психология изучает характеристики и механизмы поведения отдельных индивидов, нередко вне их связи с другими индивидами.
   Социальная психология исследует поведение малых групп, рассматриваемых как единое целое, т. е. таких объединений индивидов, где они находятся в прямом и непосредственном контакте между собою, при этом очень важную роль в описании и объяснении поведения индивидов, находящихся в составе таких общностей, играют механизмы суггестии (от англ. suggestion– внушение); кроме того, объектом социальной психологии выступает поведение малой группы, рассматриваемой как единое целое.
   Интерес же социологии сосредоточен прежде всего на выявлении общих закономерностей поведения больших масс людей, независимо от пространственно-временной локализации этих масс. Крупные размеры таких социальных групп чаще всего не позволяют каждому из входящих в их состав индивидов прямо и непосредственно общаться со всеми другими, и тем не менее они находятся в постоянном взаимодействии, т. е. оказывают влияние друг на друга и испытывают последствия таких воздействий; правда, взаимодействие это носит чаще всего опосредованный характер.
   Однако такой подход еще не дает нам возможности «развести» социологию с другими научными дисциплинами, изучающими общественные явления. В самом деле, что является объектом таких наук, как, например, история, экономика, политология, если не те же большие массы людей? Объект у них действительно один и тот же, общий, а вот предметы разные. Давайте попытаемся сопоставить социологию последовательно с каждой из трех только что упомянутых научных дисциплин и выявить при этом специфику социологии. Равным образом мы могли бы взять для рассмотрения и другие науки, изучающие человеческие сообщества, – этнографию, демографию, юриспруденцию, антропологию – логика рассуждений при этом изменится несущественно, а выводы окажутся идентичными.
   История. Эта научная дисциплина тесно связана с регистрацией, описанием и интерпретацией тех или иных событий, имевших место в человеческом обществе и отдельных его частях когда-либо в прошлом. Историческое знание достаточно хорошо укладывается в систему характеристик научного знания, т. е. вполне может считаться таковым (см. табл. 1). Однако, в чем специфика содержания исторического знания? Главное: отраженные в нем факты реальности всегда конкретны, уникальны и неповторимы. Никогда в истории не было зафиксировано двух совершенно идентичных (по составу участников, ходу развития, последствиям и т. п.) событий. Каждое из событий достаточно четко локализовано в пространстве и во времени. Если историк говорит о войне, то он должен вполне конкретно указать, о какой именно войне идет речь: о Семилетней, Тридцатилетней, Первой мировой, Алой и Белой Розы и т. д. Описываемая революция также должна иметь четкую национальную и временную привязку – Мексиканская, Русская,[20] Великая французская, Французская 1830 (или 1848) года, Американская[21]
   Все указанные выше исторические события служат также и предметом научных изысканий социологов. Однако они в отличие от историков в ходе своего анализа сосредоточат внимание не на конкретных исторических сюжетах, а на типовых. То есть будут искать, а что же общего было характерно и для Семилетней, и Тридцатилетней, и Первой мировой войн; таким образом будут выявляться основные типовые закономерности, составляющие концепцию социологии войны.[22] (Говоря о «социологии войны», было бы интересно отметить, что вопреки общераспространенному мнению название знаменитого романа-эпопеи Л. Н. Толстого «Война и мир» несет в себе иной смысл, нежели противопоставление военного конфликта и мирной жизни. В дореволюционной орфографии роман назывался «Война и мiръ», а не «Война и миръ». По словарю В. И. Даля, «миръ» означает «отсутствие ссоры, вражды, несогласия, войны»; а «мiръ» – «…все люди, весь свет, род человеческий».[23] Поэтому название великого произведения русской литературы следует понимать как «Война и общество», т. е. влияние войны на общество, – в сущности, довольно социологическое название.)
   Таким же образом изучение повторяющихся характерных черт многих подлежащих исследованию национальных революций приведет к формированию социологической теории среднего уровня под названием социология революции. Следовательно, социология в отличие от истории базируется прежде всего на рассмотрении стандартизованных объектов. Объектом социологии могут стать лишь повторяющиеся и типовые социальные явления – социальные роли, институциональные объекты, социальные процессы, средства социального контроля, социальные структуры и т. д.
   Стремление к стандартизации проявляется и в том, что социология довольно слабо интересуется отдельно взятым индивидом, его поведением, мыслями, чувствами, а если и интересуется, то опять же – стандартными, повторяющимися у всех или у очень многих. Эта наука принципиально и изначально безличностна. «Человек», личность – это некое конкретное воплощение, наполненное индивидуальностью, конкретностью и неповторимостью. В социологии же для обозначения социальной единицы чаще используется безличное «индивид» или «член общества». Эта максимальная обезличенность проявляется, в частности, в предложениях некоторых российских социологов именовать отдельно взятого члена общества даже не индивидом и не личностью, а специальным социологическим термином, заимствованным из англоязычной социологии, актор – т. е. тот, кто совершает определенные акты, действия. Между прочим, слово actor, используемое в англоязычных текстах, одновременно может переводиться и как «актер», и это, как мы увидим в дальнейшем, неплохо согласуется с функциональной теорией социальных ролей. Такой подход проявляется и в эмпирических социальных исследованиях, где по большей части анкеты, заполняемые респондентами, носят анонимный характер. Это делается не только с целью получения искренних и достоверных ответов, но и в стремлении подразделить всех респондентов не на личностей, а на типы.
   Экономика. Эта научная дисциплина имеет своим предметом совокупность тех отношений, в которые вступают друг с другом люди и социальные группы в результате производства, распределения, обмена и потребления материальных благ. Она не только изучает закономерности их поведения в этой сфере общественной жизни, но и вводит особые категории, позволяющие обобщить массовые явления экономической жизни, познать экономические законы и т. п. Таким образом, как и социология, экономика имеет дело с типовыми, стандартизованными, устойчиво повторяющимися социальными явлениями. Но все эти типовые явления относятся лишь к одной из сфер жизнедеятельности общества. Вряд ли экономист будет без особой нужды интересоваться эстетическими настроениями, преобладающими в данном обществе на данном этапе, или же господствующими формами брачно-семейных отношений. Интерес же социологии к экономическим явлениям заключается в изучении влияния их на все остальные процессы социальных отношений.
   Политология. Сферой интересов политологии является изучение взаимоотношений людей, больших и малых социальных групп, возникающих в результате борьбы за завоевание, удержание государственной власти, а также в связи с практическим использованием ее. Внимание политолога как исследователя, например, к экономическим, религиозным, образовательным институтам возникает постольку, поскольку эти институты оказывают свое влияние на политику. И не более того. Таким образом, политология, как и экономика, изучает особый, специальный вид взаимодействий между людьми.
   В отличие от экономики и политологии социология исследует все проявления общественной жизни, причем в тесной взаимосвязи и взаимном влиянии друг на друга. При этом она, как и история, активно пользуется данными этих частных (или «индивидуализирующих», как называл их П. А. Сорокин) наук, обобщая и устанавливая их встречные воздействия. Однако верно и обратное: в последнее время специалисты в области изучения особых сфер общественной жизни все отчетливее начинают осознавать необходимость использования в своих исследованиях обобщающих данных социологической науки. Имплицитно такая необходимость присутствовала всегда, однако первыми ее почувствовали все же социологи.
   Действительно, социология активно пользуется данными, получаемыми в результате развития других научных дисциплин, изучающих общественные явления, и в этом смысле существенно зависит от них. Однако более глубокое понимание этих явлений невозможно без социологического осмысления их. П. А. Сорокин, ссылаясь на выводы целого ряда социологов начала нынешнего века, отмечает: «Заработная плата рабочих, например, зависит не только от отношений между спросом и предложением, но и от известных моральных идей… Формы политического устройства связаны и зависят от числа и плотности населения. Разделение труда определенным образом связано с явлениями солидарности. Экономическая организация общества зависит часто от форм религиозных верований. Географические условия определенным образом влияют и на организацию производства, и на строй семьи, и на обычаи народа и т. д. Короче, в подлинной действительности все явления взаимодействия одни с другими связаны».[24]
   Это означает, что эффективность всех наук об общественных явлениях, их прогресс и дальнейшее развитие существенно зависят от прогресса социологии и от того, насколько активно будут учитываться в них общесоциологические законы и методы. Вот почему Сорокин приходит к выводу о методологической ценности и важности социологической науки: «И наука о праве, и наука о хозяйстве, и дисциплины, изучающие явления религиозные, эстетические, психологические, язык, нравы, обычаи, движение народонаселения и т. д., – все они за эти десятилетия „социологизировались“, прониклись общесоциологическими принципами и понятием, соответственным образом перекрасились, короче, не избегли влияния этой дисциплины. „Социологизм“ специальных наук – знамение времени».[25]
   Впрочем, основной нашей задачей является не столько доказательство общенаучной значимости социологии, сколько выявление качественной определенности ее. Итак, объектом социологии являются крупномасштабные объединения людей независимо от того, какова цель их создания. В качестве таких объединений может выступать, например, население целой страны или даже группы стран на определенном этапе развития. Предметом же социологии являются отношения, которые складываются между входящими в такие объединения людьми или группами людей. Как определяет это Сорокин, «социология изучает явления взаимодействия людей друг с другом, с одной стороны, и явления, возникающие из этого взаимодействия – с другой».[26]
   Завершая этот параграф, хотелось бы сделать одно замечание по поводу термина «социальное», достаточно часто используемого как в социологии, так и в других науках об обществе. Очень часто этот термин имплицитно отождествляют с понятием «общественное». Однако на протяжении нынешнего века это понятие все чаще приобретало другой оттенок и использовалось в иных контекстах, особенно в сочетании со словом «политика». Социальная политика – это определенная деятельность правящей группировки (или декларация группировки, борющейся за обладание государственной властью), направленная на создание и развитие социальной инфраструктуры – образования, здравоохранения, культуры, а также системы социальной защиты так называемых слабозащищенных категорий населения – детей, престарелых, инвалидов, безработных и т. п. В еще более общем виде социальная политика – это сфера перераспределения той доли прибавочного продукта, которая изымается у собственника (или выделяется им добровольно) и направляется на нужды общества в целом и всех его членов вне зависимости от меры затраченного ими труда и капитала. Она, конечно же, не включает в себя целый ряд других важнейших видов и направлений политики – в частности, экономическую политику, а также поддержание и развитие условий собственно политической деятельности как таковой – хотя и зависит от их характера и эффективности. Отсюда появление устойчивых словосочетаний «социальная работа», «социальная защита».
   Таким образом, понятие «социальное» используется в различных контекстах не столько как синоним понятия «относящееся к обществу как к целому», сколько для обозначения принадлежности лишь к одной из сфер общественной жизнедеятельности. Поэтому в социологии все чаще начинает использоваться другой термин. Понятие социетальное– довольно новое для нашей общественной науки. Неоднократно упоминавшийся нами британский социологический словарь «The Penguin Dictionary of Sociology» определяет его весьма лаконично: «Этот термин относится к характеристикам общества как целого».[27] Понятие «социетальности» было введено в научную лексику американским социологом Толкоттом Парсонсом. В контексте обсуждаемой проблемы нам представляется ключевым его утверждение: «Для выживания и развития социетальное сообщество должно придерживаться единой культурной ориентации, разделяемой в целом (хотя и не обязательно единообразно и единодушно) его членами в качестве их социальной идентичности».[28]

§ 3. Структура социологического знания

   Как мы уже упоминали, социология – сравнительно молодая наука. Однако за полтора с небольшим века своего существования ею накоплен огромный теоретический и эмпирический материал, и она превратилась в довольно разветвленную научную дисциплину, включающую в себя ряд автономных отраслей. В самом общем виде структуру социологии можно представить графически (рис. 1).
   Строго говоря, именно таким образом может быть представлена структура любой научной дисциплины. Какую бы науку мы ни взяли, нетрудно убедиться, что она будет состоять из трех подобных частей. Так, на химическом факультете студенты на протяжении первых двух лет обучения изучают общую химию, на физическом – общую физику, на биологическом – общую биологию. Точно так же в рамках данной работы мы даем курс общей социологии, что представляет собой систематическое изложение наиболее общих законов, по которым живет и развивается человеческое общество. Общая социология в зависимости от базовых подходов, которые она использует в процессе исследования общественных явлений, может развиваться в различных направлениях. В связи с этим иногда говорят о господствующей в данном направлении парадигме.
   Понятием парадигмы в любой науке обозначается «исходная концептуальная схема, модель постановки проблем и их решения, методов исследования, господствующих в течение определенного исторического периода в научном сообществе».[29] Применительно к социологии это означает некую общепризнанную всеми представителями данной науки (или отдельного ее течения) совокупность взглядов на научное исследование и на методы его проведения.
   Рис. 1. Структура социологии как научной и учебной дисциплины

   В социологии же данное понятие стало использоваться после опубликования работы Т. С. Куна[30] о природе научного изменения. По Куну, ученые работают в рамках парадигм, которые представляют собой общие способы осмысления мира и которые диктуют, какой именно ряд научно-исследовательских работ необходимо проделать и какие типы теории считаются приемлемыми. Эти парадигмы дают то, что Кун называет «нормальной наукой» – род научной деятельности, рутинно выполняемый изо дня в день. Однако спустя какое-то время нормальная наука начинает продуцировать ряд аномалий, которые не могут быть разрешены в рамках парадигмы. Кун доказывает, что в этой точке наступает внезапный перелом и старая парадигма замещается новой, ведущей к новому периоду «нормальной науки». В социологии это понятие имеет еще более неопределенное значение, обозначая социологические школы, каждая из которых развивается относительно самостоятельно, разрабатывая собственные методы и теории.
   Именно в рамках общей социологии происходит теоретическое осмысление и обобщение множества эмпирических фактов, накапливаемых и осмысляемых в частных социологических теориях, систематизация их по тем или иным признакам, разработка социологического категориального аппарата, установление закономерностей и формулировка законов.
   Эмпирическая социология – это совокупность методических и технических приемов для сбора первичной социологической информации. Это достаточно самостоятельная научная дисциплина, которая имеет и другие названия. Соответствующая ей учебная дисциплина так и называется: «Методика и техника конкретных социологических исследований». Иногда ее называют прикладнойсоциологией. Однако это не очень правильно. Поскольку методы и независимые открытия социологии часто носят именно прикладной характер, понятие прикладной социологии не представляет собой ни отдельной развитой отрасли дисциплины, ни термина, обычно используемого социологами. Оно, как утверждает «The Penguin Dictionary of Sociology», «просто поднимает проблемы этики и профессиональной автономии».[31] Эмпирическую социологию называют также социографией. Такое наименование представляется даже несколько более точным, поскольку оно подчеркивает описательный характер этой дисциплины.
   Однако любое эмпирическое социологическое исследование направлено не на изучение общества в целом или наиболее общих законов его функционирования, а на выявление или решение какой-либо конкретной проблемы в конкретном месте и в конкретное время. Поэтому полученная в ходе такого исследования информация накапливается и осмысляется в той или иной отраслевой (или специальной) социологической теории. Их сегодня все чаще называют теориями среднего уровня. Это понятие ввел в науку американский социолог Роберт Мертон, чье имя еще не раз будет встречаться на этих страницах. Свое краткое определение «теории среднего уровня» (Middle Range Theories) Р. Мертон формулирует следующим образом: это «теории, находящиеся в промежуточном пространстве между частными, но также необходимыми рабочими гипотезами, во множестве возникающими в ходе повседневных исследований, и всеохватными систематическими попытками развить единую теорию, которая будет объяснять все наблюдаемые типы социального поведения, социальных организаций и социальных изменений».[32] Было бы целесообразно обратить особое внимание на то, какой именно смысл вкладывается в эти слова. Как справедливо отмечает Н. Е. Покровский, выявляя смысловую нагрузку самого понятия «теория среднего уровня», «…русский аналог „теории среднего уровня“ неизбежно грешит чертами вертикальной иерархичности и христианской символической смыслонаделенности. „Наверху“ – высшие абстрактные теории, „внизу“ – ползучий эмпиризм, а социологические теории – где-то между „небом“ и „землей“. Это в корне противоречит мысли Р. Мертона, который намеренно употреблял термин „range“ („размах“, „область захвата“, „радиус действия“), а отнюдь не менее распространенный термин „level“ („уровень“). Таким образом, правильно было бы назвать концепцию Р. Мертона „теориями среднего радиуса действия“».[33]
   К числу теорий среднего уровня относятся:
   ♦ социологические концепции, которые разрабатываются на стыках наук, – социология права, медицинская социология, экономическая социология, социология менеджмента и т. п.;
   ♦ различные отрасли институциональной социологии – особого направления, связанного с исследованием устойчивых форм организации и регулирования общественной жизни: социология религии, социология образования, социология брака и семьи и т. п.;
   ♦ социологические теории среднего уровня, связанные с изучением отдельных сфер общественной жизнедеятельности: аграрная социология, урбанистическая социология, социология чтения и т. п.
   Говоря о структуре социологического знания, нельзя обойти вниманием и разделение его на такие составляющие, как макросоциология и микросоциология. Это не просто схоластический прием, а отражение реального опыта людей в постижении внешнего мира. Мы можем выразить это, сказав, что в нашем опыте общества мы одновременно обитаем в разных мирах. Прежде всего, мы постоянно обитаем в микро-мире нашего непосредственного опыта, который возникает благодаря нашим прямым отношениям с другими людьми. Помимо этого, с различными степенями значимости и продолжительности мы обитаем в макромире, состоящем из гораздо более крупных составляющих и включающем нас в отношения гораздо более абстрактные, анонимные и удаленные.
   Оба мира существенно важны для нашего опыта общества, и каждый из миров зависит от того, какое значение имеет для нас другой (за исключением раннего детства, когда наш микромир – это все, что мы знаем). Микромир и все, что в нем происходит, наполняется гораздо более глубоким смыслом, если он понимается в сопоставлении с основаниями макромира, который как бы окутывает его своей оболочкой; наоборот, макромир представляет для нас незначительную реальность, если он не представлен повторяющимся образом в наших столкновениях лицом к лицу в микромире. Например, взаимодействия в классной комнате школы или института в большинстве своем обусловлены тем общим смыслом, который переживается учащимися как часть охватывающего их процесса образования; наоборот, образование останется для них смутной идеей, слабо реализуемой в их сознании, если оно не станет частью их непосредственного опыта в отношениях с другими людьми. Таким образом, в опыте человека микромир и макро-мир испытывают непрерывное взаимопроникновение. Социолог, если он хочет понять этот опыт, должен постоянно осознавать данное двойное выражение общественных явлений – с одной стороны, микроско-пическое, с другой – макроскопическое.[34]
   Таким образом, эти понятия отражают различные уровни анализа в социологической науке.
   Макросоциология – это теоретические и эмпирические исследования больших коллективностей или, выражаясь более абстрактно, социальных систем и социальных структур, экономического и политического строя, выявление более или менее крупных социальных изменений, а также факторов, оказывающих воздействие на такие изменения. Кроме того, к макросоциологии относят такие влиятельные теоретические течения, как структурный функционализм, теорию конфликта, неоэволюционизм.[35] Представители макросоциологии, рассматривая в качестве объекта своего исследования общество в целом и его крупные структурные образования, подчеркивают качественное своеобразие социетальных явлений и их несводимость к социально-психологическо-му уровню.
   Микросоциология – это область социологического знания и познания, которой принадлежат концепции и школы, занятые изучением механизмов поведения людей, их общения, взаимодействия, межличностных отношений. Так, например, к микросоциологическим относят рассматриваемые в четвертой главе этой книги теории обмена и символического интеракционизма. Микросоциология теснее связана с эмпирическими исследованиями. Само ее формирование как самостоятельной области исследования связывают с энергичным развитием техники прикладных социологических исследований экспериментальных процедур в 20-30-х годах ХХ века. Несмотря на определенные разногласия и противоречия между представителями обоих направлений,[36] каждое из них, включая дискуссии и критические выпады в адрес противников, по-своему обогащает социологическую теорию.
   В связи с этим следует сделать несколько замечаний по поводу методологии, применяемой в той или иной социологической теории. Этим понятием обозначают совокупность исходных принципов – исторических, социально-философских, объясняющих способы получения научного знания и их трактовку. Неоднократно приходилось сталкиваться с мнениями, категорически признающими в качестве правильного лишь один метод и не менее категорически отвергающими все другие. Особенно грешило этим в недавние годы советское обществоведение, однако не отставали от него и многие западные исследователи. В гораздо большей степени нам импонирует точка зрения шведского социолога Пера Монсона о том, что «не существует исключительного, одного, самого правильного способа изучения общества, не содержащего в себе противоречий и не создающего научных проблем, – все зависит от того, как исследователь понимает общество и какой способ соотношения себя с ним выбирает».[37] Более того, он утверждает, что социология – это наука «многопарадигматическая».[38] Данное мнение сегодня разделяют многие исследователи – и отечественные,[39] и зарубежные.[40] В сущности, подлинная диалектическая логика как раз и строится на сочетании различных методов в зависимости от того, на каком уровне абстракции идет рассмотрение проблемы. Невозможно познать изучаемый объект, глядя на него только с одной стороны. Для многостороннего (а в идеале – всестороннего) исследования столь сложного и многомерного объекта, как общество, следует периодически менять позицию наблюдения.
   С другой стороны, решение задачи создания наиболее общей социологической теории связано с утверждением в ней сравнительно небольшого числа парадигм, а кроме того, установления определенных способов их взаимосвязи, когда они не опровергают, а взаимно дополняют и усиливают друг друга.[41]

Резюме

   1. Знания, на протяжении истории накопленные людьми о закономерностях развития окружающей их реальности – как природной, так и социальной, – можно разделить на четыре блока:
   1) знание здравого смысла;
   2) мифологическое;
   3) идеологическое;
   4) научное.
   Научное знание обладает целым рядом особых характеристик, которые отчасти отделяют его от других видов знания, отчасти объединяют с ними. Таких характеристик можно выделить семь:
   ♦ эмпиричность;
   ♦ эмпирическая проверяемость;
   ♦ ненормативность;
   ♦ передаваемость;
   ♦ общность;
   ♦ объяснительный характер;
   ♦ временность.
   2. Социология – это особый комплекс научных знаний со своими объектом и предметом исследования, не совпадающими в общем виде с объектами и предметами других научных дисциплин.
   Объектом социологии является общество, взятое в целом, а также отдельные его части, достаточно крупные для того, чтобы в них проявились закономерности, характерные для общества.
   Предметом же ее являются взаимодействия между входящими в состав этого общества людьми.
   3. Структура социологии как научной и учебной дисциплины имеет три уровня:
   ♦ общую социологическую теорию;
   ♦ социологические теории среднего уровня;
   ♦ эмпирическую социологию.
   Общая социологическая теория представляет собой систематическое изложение наиболее общих законов, по которым живет и развивается любое человеческое общество.
   Социологические теории среднего уровня, по определению Роберта Мертона, это «теории, находящиеся в промежуточном пространстве между частными, но также необходимыми рабочими гипотезами, во множестве возникающими в ходе повседневных исследований, и всеохватными систематическими попытками развить единую теорию, которая будет объяснять все наблюдаемые типы социального поведения, социальных организаций и социальных изменений».
   Эмпирическая социология – это совокупность методических и технических приемов для сбора первичной социологической информации.
   4. Социологическая теория подразделяется также на макросоциологию и микросоциологию.
   Макросоциология включает в себя теоретические и эмпирические исследования больших коллективностей или, выражаясь более абстрактно, социальных систем и социальных структур, экономического и политического строя, выявление более или менее крупных социальных изменений, а также факторов, оказывающих воздействие на такие изменения.
   Микросоциология опирается на концепции и школы, занятые изучением механизмов поведения людей, их общения, взаимодействия, межличностных отношений.

Контрольные вопросы

   1. Перечислите семь качеств, характеризующих научное знание.
   2. Какой из типов знаний является, по вашему мнению, наиболее важным – научный, мифологический, идеологический или знание здравого смысла?
   3. Какое из качеств научного знания позволяет исследователю оставаться беспристрастным и непредубежденным?
   4. Какие из качеств научного знания могут служить основой прогноза?
   5. Какие из качеств научного знания позволяют формировать единую для всего научного сообщества систему сведений об окружающем мире?
   6. В чем состоят главные отличия социологии от других наук, изучающих человеческое общество?
   7. Какие уровни включает в себя структура социологического знания?
   8. Что является объектом и предметом социологии как науки?
   9. В чем состоит различие понятий «социальное» и «социетальное»? 10. В чем различие макросоциологии и микросоциологии?

Рекомендуемая литература

   1. Аберкромби Н., Хилл С., Тёрнер С. Социологический словарь / Пер. с англ. – Казань, 1997.
   2. Давыдов А. А. Социология как метапарадигмальная наука // Социологические исследования. – 1992, № 9.
   3. Давыдов Ю. Н. Социология и утопия // Вестник АН СССР. – 1990. № 10.
   4. Кравченко А. И. Введение в социологию. – М., 1994. Гл. 1.
   5. Монсон П. Лодка на аллеях парка: Введение в социологию. – М., 1994.
   6. Парсонс Т. Общества // Парсонс Т. О социальных системах. – М., 2002.
   7. Руткевич М. Н. О предмете социологии // Социологические исследования. – 1991. № 7.
   8. Смелзер Н. Дж. Социология. – М., 1994. Гл. 1.
   9. Современная западная социология: Словарь. – М., Политиздат, 1990.
   10. Сорокин П. А. Система социологии. Т. 1. – М., 1993.
   11. Сорокин П. А. Структурная социология // Сорокин П. А. Человек. Цивилизация. Общество. – М., 1992.
   12. Тёрнер Дж. Структура социологии. – М., 1985. Гл. 1.
   13. Шилз Э. Общества и общество: макросоциологический подход // Американская социология. – М., 1972.
   14. Щепаньский Я. Элементарные понятия социологии. – М., 1969.
   15. Ядов В. А. Размышления о предмете социологии // Социологические исследования. – 1990. № 2.

Глава 2
История социологии

   Любая научная дисциплина имеет свою историю. Знание такой истории необходимо всем, кто приступает к изучению той или иной науки. История показывает движение мысли, описывает научные дискуссии, в которых зарождались идеи, становящиеся позднее парадигмой науки.
   Социология как новое, совершенно самостоятельное направление научной мысли – это интеллектуальный продукт XIX века. Одновременно можно утверждать, что она была результатом мощного кризиса западноевропейского социума, обозначившего его переход от традиционного общества к индустриальному. Не случайно отец-основатель социологии Огюст Конт был одним из первых обществоведов, настойчиво употреблявшим этот термин «индустриальное общество». Социология как особая научная дисциплина с таким названием возникла сначала во Франции, а затем, вполне независимо, в Германии и Америке. В этих трех странах она развивалась особенно бурно. Можно грубо обозначить период между 1890 и 1930 годами, когда была проделана большая часть работы по закладке ее теоретического фундамента. Значительная часть из того, что произошло с того времени в социологии, было во многом углублением проработки и доведением до логического завершения интуитивных догадок великих авторов классического периода.
   В то же время нельзя забывать о том теоретическом фундаменте, который заложили предшественники социологии. Один из патриархов современной мировой социологии, Роберт Мертон, как-то сказал: «Социология – это очень молодая наука об очень древнем предмете изучения». Точнее и не скажешь. Действительно, тем, что сегодня мы называем обществом, люди заинтересовались в глубокой древности.

§ 1. Социология за рубежом

   В течение двух с половиной тысяч лет мыслители анализировали и описывали общество, не называя, однако, полученные знания социологией. Первое и достаточно полное представление о строении общества дали античные философы Платон и Аристотель. Многие классики социологической мысли вошли в историю науки и как классики философии, так как социология (обществознание) зарождается и долгое время существует в качестве составной части философии – социальной философии. Поэтому первых «социологов» называют социальными философами.
   Социальные философы. Среди таких философов античности выделяют двух гигантов – Платона (427–347 до н. э.) и его ученика и последователя Аристотеля (384–322 до н. э.). Они, как и нынешние социологи, изучали традиции, обычаи, нравы и взаимоотношения людей, обобщали факты, строили концепции, которые завершались практическими рекомендациями о том, как усовершенствовать общество. Первым в истории трудом по «общей социологии» справедливо считают «Государство» Платона. Великий мыслитель разработал, по сути, основы первой в мире теории стратификации, согласно которой любое общество делилось на три класса: высший, состоявший из мудрецов, управлявших государством; средний, включавший воинов, охранявших государство от смуты и беспорядка; низший, куда входили ремесленники и крестьяне. Свой вариант теории стратификации предложил другой энциклопедический ум античности – Аристотель. У него опорой порядка выступал средний класс. Кроме него, общество включает в себя еще два класса – богатую плутократию и лишенный собственности пролетариат.
   Еще в средневековье арабский мыслитель Ибн-Хальдун пристально изучал поведение больших социальных групп людей, составляя анатомию человеческого общества. Только через две тысячи лет после Платона и Аристотеля европейская научная мысль смогла подарить миру выдающиеся труды об обществе, прежде всего благодаря усилиям Н. Макиавелли, Дж. Локка и Т. Гоббса, которые послужили непосредственными предшественниками научного этапа социологии. Многие европейские мыслители XVII–XIX веков, в том числе Вольтер, Дидро, Кант, Гегель, задолго до официального рождения социологии писали о нравах людей, общественной морали и традициях, характере народов, поведении социальных типажей. В XVII–XVIII веках впервые появились термины, призванные сыграть решающую роль в формировании социологии: общество, культура, цивилизация, классы, структура, функция и некоторые другие.
   Социология как наука – если не говорить о тысячелетней предыстории развития социальной философии – родилась в середине XIX века. Философы оказались весьма плодотворны в части создания новых наук или придумывания им названий. Вспомним, что родоначальником экономики был философ Адам Смит, а психологии – философ Вильгельм Вундт. Таким образом, три науки, составляющие ныне костяк так называемых социальных, или поведенческих, наук, – психология, экономика и социология – созданы философами. Но они не исключение. Из недр философии, как из первоматерии, в разное время выделились в самостоятельные науки и физика, и астрономия, и математика, и все другие дисциплины. Только социальные науки, в отличие от естественных, задержались с появлением на свет. Человеческое общество, как ныне считают антропологи, зародилось никак не менее 40 тыс. лет назад, а науки о нем – социология, экономика, психология, этнография, антропология – появились, причем практически одновременно, только в XIX веке.
   Возникновение в XIX веке опытной, эмпирической науки об обществе является не случайным, а имеет определенные гносеологические и социально-экономические предпосылки. XIX век – это век естествознания, его идеалом является опытное, «позитивное» знание. Наука не знает границ, естественнонаучному методу подвластно все, в том числе мораль, право, общественное устройство – словом, все то, что раньше было предметом метафизики и спекулятивных домыслов.
   Стилю научного мышления XIX века были одинаково чужды как обскурантизм средневековья, так и морализаторство просветителей. Выражаясь современным языком, лидерами естествознания в XIX веке являлись физика (механика И. Ньютона) и биология (эволюционная теория видов Ч. Дарвина). Именно эти научные дисциплины определяли стиль научного мышления своей эпохи. Особенности этого стиля мышления не могли не наложить зримый отпечаток и на процесс формирования социологии и криминологии. Общественные феномены (в том числе и преступность) стали рассматриваться как объективные явления, ничем, в принципе, не отличающиеся от объектов познания физики и биологии. Поэтому достаточно долго опытная, позитивная наука об обществе называлась социальной физикой, а ее разделы, по аналогии с механикой, – социальной статикой и социальной динамикой.
   В XIX веке европейское общество окончательно и бесповоротно вступает на путь капиталистического развития. Два первых из рассматриваемых в этой главе мыслителей, О. Конт и К. Маркс, застали начальную стадию капитализма, а два других, Э. Дюркгейм и М. Вебер, – развитую. Между этими стадиями существует качественная разница. Естественно, что первые и вторые описывали совершенно разные общества. Отсюда во многом проистекает и различие их взглядов.
   Огюст Конт (1798–1857). Этого выдающегося французского мыслителя принято считать родоначальником социологии как науки: именно он в 1839 году явился создателем и самого термина «социология». Получив математическое и естественное образование, Конт считал, что наука об обществе должна стать не спекулятивным, а точным знанием, использующим методы естественных наук, отвергая туманные рассуждения и домыслы. По Конту, социология (первоначально он называл ее «социальной физикой») – единственная наука, которая призвана открывать универсальные законы развития и функционирования общества, неотделимые от законов природы. Свои открытия она совершает при помощи четырех методов: наблюдение, эксперимент, сравнение и исторический метод. Причем применяться они должны объективно и независимо от оценочных суждений исследователя. Такой подход с тех пор называют позитивизмом. Сам Конт термин «позитивный» рассматривал в пяти значениях: реальный, полезный, достоверный, точный, организующий.
   Конт при этом исходит из того, что всякое предложение, которое недоступно точному превращению в достаточно ясное и простое объяснение частного или общего явления, не может представлять реального и понятного смысла. Мы не можем устанавливать законы развития природы и общества, утверждает Конт. Мы можем действительно постичь лишь различные взаимосвязи явлений и фактов, никогда не будучи в состоянии до конца проникнуть в подлинные причины их возникновения. Поэтому дело ученого – наблюдать, регистрировать и систематизировать факты и на основе этой систематизации выявлять определенные закономерности. Конт и его последователи-пози-тивисты были убеждены в том, что такие законы существуют, причем они универсальны как для природы, так и для общества. Признание универсализма – первый фундаментальный принцип, на который опирается позитивизм. Вторым его краеугольным камнем является признание необходимости и целесообразности использования в изучении общества тех методов, которые утвердились в естествознании.
   В своем творчестве Конт руководствовался идеалами прогресса, политической и экономической свободы, надеждой на то, что с помощью науки и просвещения можно решить все социальные проблемы. На вопрос о том, как вылечить больное общество, он отвечал просто: надо создать такую же точную и объективную науку об обществе, каким является естествознание. Открытые такой наукой законы надо преподавать в школах и университетах, дабы просветить людей, научить их тому, как следует правильно и разумно строить свои взаимоотношения. Точка зрения Конта была близка к взглядам просветителей.
   Огюст Конт во всеобщей классификации (или «иерархии») наук поставил социологию на самую вершину – выше математики, физики и биологии, а преобразующую роль социологии в обществе (она должна произвести революцию в умах людей) считал столь же важной, как и роль религии.
   Конт совершил поистине революционный переворот в науках об обществе, определив предмет и метод социологии. По его мнению, наука должна раз и навсегда отказаться от неразрешимых вопросов. К ним Конт относил те, которые нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть, опираясь на факты. Прежде всего, к ним относятся философские суждения, оторванные от жизни.
   Конт преклонялся не только перед социологией, но и перед человеческим обществом, которое она призвана описывать. Для него отдельный индивид – почти ничто. Общество состоит не из отдельных индивидов, а из социальных систем. Под обществом Контом подразумевалось все человечество или какая-то его часть, связанная консенсусом (всеобщим согласием). Посредствующим звеном между индивидом и обществом выступает семья, и семейная связь имеет совсем иную природу, нежели социальная. Учение Конта состояло из двух частей – социальной статики, описывающей взаимоотношения между социальными институтами, и социальной динамики, раскрывающей законы и этапы изменения общества. Последствиями изучения социальной динамики являются исследования в области социального прогресса, представляющего собой развитие по восходящей линии. Первичные факторы такого прогресса – духовное и умственное развитие человека; вторичные – климат, раса, продолжительность жизни.
   Конт сформулировал также основной закон общественного прогресса, т. е. закон интеллектуальной эволюции человечества, или закон трех стадий, согласно которому стадии развития общества соответствуют стадиям развития человеческого ума.
   Первую стадию – теологическую, или фиктивную, – охватывающую древность и раннее средневековье (примерно до начала XIV века), Конт делил на три периода: фетишизм, политеизм и монотеизм. При фетишизме люди приписывали жизнь всем окружающим предметам и видели в них богов. При политеизме (Древняя Греция и Рим) обожествлялись природные явления. Эпоха монотеизма – эпоха христианства.
   Вторую стадию, метафизическую (с XIV по XIX век), Конт рассматривал как переходную, для которой характерно разрушение старых верований – фундамента общественного порядка. Важнейшие события этой эпохи – Реформация, Французская революция. Им сопутствовало распространение критической философии, приведшей к упадку авторитетов. Общество, погруженное в анархию, нуждается в новой идеологии, выполняющей интегрирующую роль. Такова, по Конту, философия позитивизма, знаменующая наступление следующей стадии.
   Свидетельством вступления в третью, позитивную, стадию является распространение наук, рост их общественного значения, развитие промышленности, гармоничное развитие всех элементов социальной жизни.
   Карл Маркс (1818–1883). Имя этого знаменитого немецкого мыслителя и теоретика общественной науки известно миру, пожалуй, лучше других. Маркс родился в семье адвоката, получил разностороннее образование (философия, история), жил во многих европейских городах, занимаясь научной, публицистической, организационной деятельностью, связанной с его интересом к рабочему движению. Он воочию наблюдал «зверства первоначального накопления»: рост преступности и нищеты в городах, разорение крестьянства, сказочное обогащение кучки буржуев, продажу детей в рабство и т. п. Поэтому Маркс выдвинул совершенно иной подход к пониманию общества, нежели Конт. Если для Конта и Дюркгейма главное – стабилизация общества, то для Маркса – уничтожение такого общества и замена его новым, более справедливым. Многие считают, что вся мировая социология возникла и сформировалась чуть ли не как реакция на марксизм, как стремление средствами теории опровергнуть его. В самом деле, Маркс выступал за революционный путь изменения общества, а все другие социологи – за реформистский. Маркс – основоположник так называемой теории конфликта, он определял противоречия и конфликты как важнейший фактор социальных изменений, как движущую силу истории.
   В отличие от Конта Маркс придавал негативным сторонам капитализма, а именно эксплуатации человека человеком, обнищанию масс, росту преступности, не относительное, а абсолютное значение. Он считал, что нельзя устранить эти явления полностью или частично в рамках капитализма, так как он представляет собой такой же антагонистический строй, как рабовладение и феодализм. Антагонизм является непримиримым противоречием основных классов любого общества. Всюду, где есть классы, существует антагонизм, ибо один класс всегда эксплуатирует другой, т. е. живет за его счет, присваивает неоплачиваемый труд. Рабовладение и феодализм все больше накапливают такой антагонизм, а капитализм доводит его до логической точки. Антагонизм нельзя разрешить в рамках существующего строя, ибо эксплуататоры добровольно не отдадут награбленное и не поменяются местами с теми, кого они эксплуатируют. Даже если два класса поменяются местами, эксплуатация как явление, как социальный институт не исчезнет. В результате Маркс пришел к выводу, что эксплуатацию нельзя реформировать, ее можно только уничтожить, заменив классовое общество на бесклассовое. Наиболее важными в социологическом смысле работами Маркса считаются: «Манифест Коммунистической партии», «Капитал», «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.», «К критике политической экономии. Предисловие».
   Герберт Спенсер (1820–1903). Этот выдающийся английский мыслитель, создатель учения о социальной эволюции, внес наибольший вклад в развитие мировой социологии. Получив инженерно-ремес-ленное образование, Спенсер обратился к изучению философии и социологии. Немаловажное влияние оказала на него эволюционная теория Чарльза Дарвина, приобретавшая в английской и во всей европейской научной мысли все большее влияние. Спенсер горячо приветствовал и высоко отзывался о вышедшей в 1858 году книге Дарвина «Происхождение видов путем естественного отбора». По мнению современного социолога Дж. Тернера, «скорее не Спенсера следует, согласно укоренившимся стереотипам, считать социальным дарвинистом, а, наоборот, Дарвина – биологическим спенсерианцем». Во всяком случае, сам Дарвин признавал серьезное влияние, которое оказали на него работы Спенсера. Спенсера считают основателем школы органической аналогии (к которой неоднократно обращались и другие классики социологии, в частности Дюркгейм): он сравнивал общества с биологическими организмами, а отдельные части общества (государство, церковь, образование и т. д.) – с частями организма (сердцем, нервной системой и т. д.). Каждая часть несет какую-то пользу целому и выполняет жизненно важную функцию. Экономическая жизнь в обществе, утверждал Спенсер, подобна обмену веществ в организме: правительство аналогично головному мозгу, торговля выполняет функции, подобные кровообращению, и т. д. Изменения общества не могут происходить без изменения его частей и выполняемых ими функций: изменилась экономика – меняется социальная структура общества, поскольку возникают новые классы, например, предприниматели и наемные рабочие. Считается, что Спенсер первым применил в социологии понятия структуры и функции.
   Основной закон социального развития, по Спенсеру, – закон выживания наиболее приспособленных индивидов. Функции естественного отбора выполняет экономическая конкуренция. Правительство не должно вмешиваться, по мнению Спенсера, в процесс естественного отбора, а от наименее приспособленных индивидов полезно избавляться – такая позиция позднее получила название «социал-дарвинизм». Спенсер был противником революции, считая ее болезнью социального организма.
   Научное признание получила заложенная Спенсером теория социальной эволюции, в частности, его идея о том, что все общества последовательно развиваются: от простого состояния, когда все части взаимозаменяемы, к сложному обществу с совершенно не схожими между собой элементами. Такое развитие эволюционно по своему характеру и выражает единство и борьбу двух взаимосвязанных процессов – дифференциации и интеграции. Чем больше разнообразия между частями общества, т. е. чем сильнее их дифференциация, тем неумолимее действует встречный закон интеграции частей. К объединению стремятся регионы одной страны, разные страны, нации, народы. Сегодня мы называем такой процесс глобализацией. Но во времена Спенсера этого термина не существовало, а потому он писал о социальной интеграции.
   Спенсер способствовал введению в науку и широкому распространению такого важного социологического понятия, как «социальный институт», выделив и описав его главные разновидности. Ему удалось сделать удачный прогноз относительно возможного установления социалистического общества и его скорого возвращения к естественным законам эволюции. Спенсер первым дал полномасштабное описание сферы социологии, предвосхитил открытие некоторых положений структурного функционализма, применил эволюционный подход к анализу социальных явлений.
   Последователями основанного Спенсером эволюционно-органиче-ского направления были также представители национальных социологических школ: во Франции – Р. Вормс, в Германии – А. Шеффле, в России – П. Лилиенфельд; все они искали аналогии между организмом и обществом. Во многом благодаря их идеям в ХХ веке зародился системный подход к изучению общества.
   Эмиль Дюркгейм (1858–1917). Этот выдающийся мыслитель и ученый является основателем французской социологической школы. На начальных этапах своего научного творчества он во многом опирался на позитивистскую философию О. Конта, но пошел гораздо дальше и выдвинул принципы новой методологии: натурализм – понимание законов общества по аналогии с законами природы и социологизм – утверждение специфичности и автономности социальной реальности, ее превосходства над индивидами. В 1895 году в работе «Правила социологического метода» Дюркгейм – первый профессор социологии во Франции – сформулировал принципы социологии, ставшие хрестоматийными.
   Дюркгейм считал, что основной задачей социологии является изучение социальных фактов, под которыми он подразумевал независимую от индивидов реальность, обладающую «принудительной силой» (способ мышления, законы, обычаи, язык, верования, денежная система). При изучении социальных фактов Дюркгейм рекомендовал широко применять метод сравнения. Он также предложил использовать функциональный анализ, который позволяет устанавливать соответствие между социальным явлением, социальным институтом и определенной потребностью общества как целого.
   В социальной реальности Дюркгейм выделил три уровня:
   ♦ уровень структуры (физическое и материальное основание общества, территория, население);
   ♦ уровень функционирования (социальные институты, нормы, правила);
   ♦ уровень коллективных представлений (ценностей и идеалов).
   Центральной в научном творчестве Дюркгейма является проблема социальной солидарности. Он, как и Конт, считал, что общество по своей природе основано на консенсусе. Конфликты не являются ни движущей силой исторического развития, ни неизбежным признаком коллективной жизни, они – признак болезни или разлада в обществе. Дюркгейм отвергал идею Маркса о революции как единственно приемлемом способе разрешения социальных конфликтов.
   Вслед за Контом он рассматривал общество как отношения согласия и солидарности. Согласно Дюркгейму, развитие человеческого общества проходит две фазы: механической солидарности (доиндустриальное и отчасти традиционное общество); органической солидарности (позднее доиндустриальное, а затем – индустриальное общество).
   Механическая солидарность присуща неразвитым, архаическим обществам, в которых действия и поступки людей однородны, поскольку сами они похожи друг на друга и потому – взаимозаменяемы. Такое общество стремится полностью подчинить себе индивида, регулировать его сознание и поведение.
   Органическая солидарность основывается на разделении труда, профессиональной специализации, экономической взаимосвязи индивидов. При ней каждый индивид в какой-то мере независим от общества, свободен и автономен. Важным условием солидарной деятельности людей является соответствие выполняемых ими профессиональных функций их способностям и наклонностям.
   Макс Вебер (1864–1920). Этот известный социолог, соотечественник Маркса, жил в одно время с Дюркгеймом. Тем не менее взгляды их существенно различались. Дюркгейм и Маркс отдавали приоритет обществу. Маркс главным для прогресса считал экономические факторы, верил в историческую миссию пролетариата. Вебер превыше всего ставил индивида, причиной развития общества называл культурные ценности, верил в интеллигенцию. Согласно Веберу, только индивид обладает мотивами, целями, интересами и сознанием. Коллективное сознание – скорее метафора, нежели точное понятие.
   Вебер ввел в социологическую терминологию понятие идеальный тип. Он утверждал, что эти теоретические конструкты («капитализм», «церковь», «хозяйство» и т. д.) служат основой понимания человеческих действий и исторических событий. «Класс», «государство», «общество» – собирательные понятия. Мы говорим о «капиталисте», «предпринимателе», «рабочем» или «короле» как о типичном (среднестатистическом) представителе данного слоя. Однако в реальной жизни «предпринимателя» или «рабочего» вообще не существует. Это абстракция, придуманная для того, чтобы одним именем обозначать целые совокупности фактов, людей, явлений.
   Говоря о методах исследования, Вебер подчеркивал, что уповать только на социальную статистику неправильно. Он считал, что это – первый и далеко не последний шаг ученого. Второй и более важный шаг – поиск мотивов, которые могут раскрыть содержательную связь явлений. Статистика и изучение мотивов человеческого поведения (которые, по сути, игнорировали Конт, Маркс и Дюркгейм) – взаимодополняющие части социологического исследования. Таково ядро научного метода, который получил название «понимающей социологии». Вебер исходил из того, что социология должна познавать те значения, которые люди придают своим действиям. Для этого и вводится термин Verstehen, который дословно переводится с немецкого как «понимание» и приобретает в социологическом методе Вебера автономное значение.
   Но как выявить эти мотивы, эти значения поведения людей? Ведь мы их не видим прямо и непосредственно. Ученому надо мысленно поставить себя на место того, кого он изучает, и разобраться, почему тот поступил так, а не иначе, что им руководило, какие цели он преследовал. Наблюдая реальное действие, например забастовку, социолог должен сконструировать правдоподобное объяснение причин ее возникновения на основе внутренних мотивов ее участников. Мотивы же других людей мы раскрываем благодаря знанию того, что в схожих ситуациях большинство людей поступают одинаково. Так Вебер подошел к теории социального действия. Это одно из центральных понятий веберовской социологии, которое сам он определяет следующим образом: «"Действием" мы называем действие человека (независимо от того, носит ли оно внешний или внутренний характер, сводится ли к невмешательству или терпеливому приятию), если и поскольку действующий индивид или индивиды связывают с ним субъективный смысл. „Социальным“ мы называем такое действие, которое по предполагаемому действующим лицом или действующими лицами смыслу соотносится с действием других людей и ориентируется на него».[42]
   Вебер сконструировал систему из четырех идеальных типов социального действия: целерациональное, ценностно-рациональное, традиционное, аффективное. Два последних, строго говоря, не должны входить в предмет социологии, поскольку человек выполняет их либо автоматически, сообразуясь с традициями, либо бессознательно, подчиняясь чувствам (аффектам). Только первые два он относил к социологии и называл их рациональными (осознанными).
   Вебер разработал практически все базисные теории, которые сегодня составляют фундамент социологии. Это учение о социальном действии и мотивации, общественном разделении труда, отчуждении, профессии как призвании. Это основы социологии религии, социологии города, социологии социального господства, экономической социологии и социологии труда. Это теория бюрократии, концепция социальной стратификации и статусных групп, основы политологии и института власти, учение о социальной истории общества и рационализации, учение об эволюции капитализма и института собственности. Все достижения Вебера просто невозможно перечислить, настолько их много. Благодаря теоретическому вкладу Вебера, а также его коллег Тенниса и Зиммеля можно утверждать, что немецкая школа доминировала в мировой социологии вплоть до Первой мировой войны.
   Фердинанд Теннис (1855–1936). Этот выдающийся немецкий социолог в своем главном труде «Община и общество»[43] предложил ставшую позже классической типологию социальности: Gemeinschaft – сообщество (община), где господствуют непосредственно личные и родственные отношения, и Gesellschaft – общество, где преобладают формальные институты. Если «общинные» отношения предполагают, по Теннису, «высшую самость», то «общественные» – «искусственное лицо». Отсюда следует и различие главных экономико-правовых категорий. В первом случае (община) речь идет о «владении», «земле», «территории», «семейном праве»; во втором (обществе) – об «имуществе», «деньгах», «обязательственном» (торговом) праве. Сюда же Теннис добавляет и противоположность статуса и контракта (договора). Рассуждая о динамике общества, Теннис полагал, что «общинная» социальность в ходе истории все явственней вытесняется «общественной» социальностью. Отсюда открывался путь для анализа нравов, права, семьи, хозяйствования, деревенской и городской жизни, религии, государства, политики, общественного мнения и т. д.
   Георг Зиммель (1858–1918). Главная работа этого известного немецкого обществоведа «Философия денег» была задумана им еще в 1889 году первоначально как «Психология денег», а получила завершение и была опубликована в 1890 году. Автор предпринял глубокий анализ влияния денежных отношений и разделения труда на социальную реальность, человеческую культуру и отчуждение труда. Учение Зиммеля часто называют формальной социологией – за то, что основным предметом изучения он считал «чистую форму», фиксирующую в социальных явлениях самые устойчивые, универсальные черты, а не эмпирически многообразные, преходящие. В том, как люди ведут себя или действуют в различных экономических ситуациях, слишком много случайного, идущего от их эмоций и желаний. Индивиды и их желания могут изучаться естественными и историческими науками. Изолировав желания, переживания и мотивы как психологические акты от их объективного содержания, социолог, по мнению Зиммеля, получает нечто, не относящееся к психологии, а составляет сферу ценностей – область идеального. Социолог изучает идеальное (точнее – идеациональное[44]), а не психологическое или нравственное. Но и это еще не все. Настоящий социолог изучает не содержание индивидуального, а ценности сами по себе, т. е. как чистые социальные формы. Так, очистив от случайного человеческие отношения, ученый получает черты вечного – чистые формы. Из них предлагается строить геометрию социального мира. Чистая форма есть попросту отношение между индивидами, рассматриваемыми отдельно от тех объектов, которые выступают предметом их желаний. Формально-геометрический метод Зиммеля позволил выделить общество вообще, институты вообще и построить такую систему, в которой социологические переменные освобождены от морализаторских оценочных суждений.
   Европейские и американские социологи. Европейское и американское общество в тот период, когда его изучали теоретики «классического» периода развития социологической науки, переживало потрясающе интересные события. Капитализм, благодаря индустриальной революции, разворачивался во всю свою мощь. Выражаясь образно, штаны трещали на теле старого общества – рост промышленных городов-спрутов, обезземеливание крестьян, концентрация преступности и проституции, торговля детьми, пауперизация и обнищание широких масс. И все это – на фоне невиданного расширения политических прав, прежде всего для средних слоев, а не только для аристократии (как прежде); на фоне появления железных дорог, газовых фонарей, синематографа, пароходов и других невиданных ранее чудес «века железа», как его окрестили позже историки.
   Социология, по мнению современного американского исследователя Алвина Гоулднера, возникла как идеология среднего класса. Именно в XIX веке возникло широкое движение интеллигенции (при-чем во всех европейских странах, включая и Россию) в помощь социальным аутсайдерам. Врачи проводят инспекции на предприятиях и описывают условия труда, филантропы жертвуют деньги на помощь беднякам и сиротам, учителя дают бесплатные уроки и выявляют одаренных детишек. Средний класс, в который входило все больше и больше людей, горел желанием улучшить положение дел в обществе. Социология же рождалась как наука об обществе и его трансформации.
   Если европейские пионеры социологии были философами, то американские – проповедниками и священниками. Это свидетельствует не только о романтическом ореоле зарождения социологии в Европе и США, но и о том утопическом проекте, который был выбран в качестве некой теоретической платформы. XIX век, судя также и по русской литературе (вспомним хотя бы тургеневского Базарова), был весьма деятельным. Все стремились что-то улучшать, изменять, преобразовывать. Конт, создавая новую науку, мечтал ее сделать разновидностью научной религии: поверив в нее, правители смогут править в соответствии с объективными и надежными законами. Алгеброй социологи пытались проверить общественную гармонию.
   Мы уже говорили, что центром мировой социологии на первом этапе (конец XIX-начало XX веков) стали три европейские страны: Франция, Германия, Англия. На следующем этапе, который начинался в 20-е годы XX века и продолжается по сей день, центр мировой социологии переместился в США, где эта наука сразу же получила немалую помощь государства и поддержку большинства университетов. Первый в мире социологический факультет, присваивающий докторские степени, возник в 1892 году в Чикагском университете. Уже к 1910 году большинство американских университетов и колледжей предлагали желающим курсы социологии.
   Ничего подобного в Европе не происходило. Социология не пользовалась здесь поддержкой ни со стороны государств, ни со стороны университетов. Эмиграция социологов ослабила европейскую и усилила американскую науку. В XIX веке социологическое обучение в Европе, в отличие от США, было в роли пасынка. Если оно и получало прибежище в университетах, то не так, как в США: здесь для известных ученых создавали кафедры и разрешали читать лекции. В Европе же профессора экономики, истории, права, политической экономии или философии предлагали обучение «по социологии», хотя и не под ее собственным именем. Зиммель преподавал социологию под именем философии, Вебер и Парето – под именем экономики. Только Дюркгейм и еще немногие европейцы в XIX веке получили академический титул как социологи. Дюркгейм, в частности, был профессором социологии и образования в Парижском университете.
   В США же вокруг ведущих университетов – Чикагского, Гарвардского, Мичиганского – в конце XIX-начале XX веков сформировались крупные научные школы. Десятки тысяч проведенных в первой половине XX века эмпирических исследований заложили прочный фундамент научной социологии. Если европейцы под научной социологией понимали прежде всего теоретическую науку, опирающуюся на мощные традиции классической философии, то американцы сводили научную социологию в первую очередь к эмпирической, созданной по образцу классического естествознания. Именно благодаря новому взгляду на природу социологии Америка вскоре опередила Европу в деле создания социологии как науки.
   Альбион Смолл (1854–1926). Этот выдающийся американский социолог был руководителем первого в мире факультета социологии в Чикаго (1892 год), основателем Американского социологического общества, профессионального журнала «American Journal of Sociology», издателем первого американского учебника по социологии. Как социолог, Смолл испытал на себе значительное влияние социал-дарви-низма и психологизма, полагая, что социальная жизнь определяется взаимодействием шести классов интересов, но интересов, имеющих субъективный и объективный аспекты.
   Уильям Грэм Самнер (1840–1910). Самнер – один из отцов американской социологии, который, однако, также находился под влиянием дарвинизма. Он представил студентам систематизированный курс лекций по социологии – «Наука об обществе», в котором, испытав очарование идей Дарвина, придал естественному отбору и борьбе за существование универсальное значение как основополагающим законам социальной эволюции. Отметим, что Смолл признавал положительную роль социального неравенства и много внимания уделял изучению обычаев, традиций и нравов народов. До сих пор сохранили свое значение идеи Самнера, изложенные им в «Народных обычаях» в 1906 году: механизмы формирования обычаев, их роль в развитии общества и укреплении связи между поколениями; разработка понятий «мы-группа» и «они-группа», «этноцентризм» как основы межгруппового взаимодействия.
   Толкотт Парсонс (1902–1979). Парсонс сыграл особую роль в развитии американской социологии. По словам Гоулднера, он осуществил грандиозный синтез немецкого романтизма с французским функционализмом, которые, как казалось прежде, были совершенно несовместимы. Сын конгрегационалистского священника, Парсонс провел всю свою сознательную жизнь в академических кругах Соединенных Штатов, за исключением короткого периода аспирантуры в Европе (Лондонская школа экономики, Гейдельбергский университет), который однако, оказал серьезное влияние на его мировоззрение. Существует мнение, что он американизировал немецкое социологическое наследие.
   Однако неправильно считать, думает Гоулднер, что Парсонс просто перенес европейскую традицию на почву американской культуры. Вначале он с немецкой дотошностью разобрал социологическое наследие европейцев на составные элементы, а затем с чисто американской деловитостью, прежде переинтерпретировав каждый, заново соединил их в новую конструкцию. Возможно, синтез получился несколько формалистическим, а потому язык парсонсовской теории до конца так и не понят: он чрезвычайно сложен и схематичен. Но синтез этот был крайне необходим, ведь большинство американцев считают, что Америке не хватало глубокой теории, хотя у нее в избытке накопилась надежная и эффективная практика. Новая теория, по оценке Гоулднера, получилась излишне метафизической. Эта метафизичность возникла из определенной гипертрофии роли стабилизирующих факторов развития общества и недооценки роли конфликта. Это даже не теория, а нечто другое, что больше походит на социологическую парадигму или перспективу, не имеющую строгой логики, однако поражающую своей энциклопедичностью и творческим потенциалом.
   Парсонс пытался сделать в социологии то же, что в физике стремился совершить великий Эйнштейн – создать всеохватывающую социологическую теорию, которая объясняла бы все уровни общества и все формы движения социальной материи. Парсонс, как и Эйнштейн (который, кстати сказать, творил свою общую физическую теорию почти в те же годы, что и Парсонс создавал свою общую социологическую теорию), потерпел неудачу. Общей теории, охватывающей все другие в качестве своих частных случаев, нет ни в физике, ни в социологии. А многие специалисты считают, что таковые вовсе не нужны. Тем не менее, в конечном счете, как считает Гоулднер, Парсонсу удалось сотворить гигантскую дедуктивную систему абстрактных понятий, охватывающую человеческую реальность во всем ее многообразии.
   Теория действия задумывалась Парсонсом как предельно общая система категорий, в качестве своего предмета она берет особый аспект социальной системы – действия, организованные вокруг взаимоотношений между двумя и более индивидами. Общая социологическая теория Парсонса является наиболее крупной и влиятельной концепцией структурного функционализма, в которой сочетаются анализ объективной и субъективной сторон общественной жизни явлений.
   Следует отметить, что на поприще частных социологических концепций (или, как называет их Мертон, теорий среднего уровня) США значительно преуспели. Америка дала миру самый длинный ряд выдающихся мыслителей – это Э. Шилз, П. Лазарсфельд, Р. Мертон, П. Блау, Ч. Кули, Дж. Мид, Р. Парк, Э. Гофман, Дж. Александер, Д. Белл, Т. Веблен, А. Гоулднер, Р. Миллс, Д. Рисмен, У. Самнер, А. Смолл, А. Тоффлер, Дж. Хоманс, которые во многом определили научное содержание современной социологии.
   Если в Европе социологическая мысль развивалась в тесном контакте с философией, то в Америке среди социологов получила широкое распространение социальная психология. Представители обеих культур стремились объяснить эволюцию и функционирование общества, но делали это по-разному: европейцы больше тяготели к глобальным историческим схемам, американцы – к конкретным моделям и прикладным разработкам.
   Вместо философской субстанции американцы делали акцент на поведении и действии. Их не интересовало то, что скрыто внутри разума и что не поддается точному измерению. Их привлекало то, что проявляется вовне в так называемом открытом поведении. Так появился бихевиоризм (от англ. behavior – поведение), подчинивший себе в первой половине XX века все социальные науки (экономику, психологию, социологию, политологию). Теперь уже за ними закрепился ярлык поведенческих, или бихевиориальных, наук. С этим званием, а именно поведенческой (а не философской, какой она была в Европе еще в начале ХХ века), социология и дожила до наших дней.
   В 60-е годы ХХ века, когда в США резко возросли государственные дотации, академическая социология успешно развивалась во всех регионах страны. Период ее признания и полной институционализации закончился. Начиная с этого момента социология росла быстрее, чем любой другой сектор американской культуры. С географической точки зрения американская социология стала полицентричной. На английском языке говорят сегодня социологи всех стран мира, а общая численность американских социологов превышает число европейских в 2–3 раза. Современная эпоха – это, по выражению Миллса, эпоха социологии. К 1960 году большинство американских университетов и колледжей имели социологические факультеты, хотя только 70 % из них предлагали подготовку на докторскую степень. В 60-е годы в США социологов было больше, чем во всех странах мира вместе взятых. Сегодня здесь более 20 тыс. профессиональных социологов; эту профессию можно получить в 250 университетах и колледжах страны.
   На протяжении XX века западная социология претерпела значительную эволюцию и к настоящему времени представляет собой довольно сложную систему идей, концепций, теорий и методов. К наиболее крупным направлениям или, как их еще называют, социологическим парадигмам[45] сегодня относят:
   ♦ теорию социального конфликта (Р. Дарендорф, Л. Козер);
   ♦ структурный функционализм (Э. Дюркгейм, Т. Парсонс, Р. Мертон);
   ♦ символический интеракционизм (Дж. Мид, Г. Блумер);
   ♦ этнометодологию (Г. Гарфинкель);
   ♦ феноменологическую социологию (А. Шюц);
   ♦ гендерную социологию.
   Социологическая мысль была раньше и является сейчас ответом на кризис динамично развивающегося общества. Причем не только европейского. Сегодня социология успешно развивается на всех континентах; особенно активно – в странах Латинской Америки, Японии и Китае.

§ 2. Социология в России

   Русская дореволюционная социологическая мысль, которую мы вполне еще не изучили и по достоинству не оценили, начинала свое развитие с того же теоретического уровня, на котором находилась тогда европейская социология. Идеи О. Конта, пожалуй, даже раньше, чем на его родине, были изучены в России. Передовая интеллигенция тянулась ко всему новому, свежему. Русские социологи как с равными полемизировали с О. Контом, Г. Спенсером, Э. Дюркгеймом. Выдающийся статистик А. Чупров оставил после себя глубокое эссе о нео-кантианской социологии. Наша страна дала миру социологов экстракласса. Достаточно назвать М. Ковалевского и П. Сорокина.
   Социология в Россию проникла с Запада еще в 40-е годы XIX века, однако ее расцвет связывают со второй половиной 60-х годов XIX века. Как и на Западе, социальная мысль в России развивалась в лоне философии, когда другие социальные науки – история, этнография, юриспруденция – уже достигли значительных успехов. Как и в Западной Европе, отечественная социологическая мысль поначалу формировалась в русле позитивистской традиции. За период с конца 60-х годов XIX века до середины 20-х годов XX века социология прошла три этапа. Собственно же социологические теории в России появляются только в начале XX века.
   На начальном этапе – в 60-80-е годы XIX века – в отечественной социологии доминировал позитивизм. О. Конта в России хорошо знали и любили. Пожалуй, ни в одной стране мира его идеи не разрабатывались так активно, как в России. Позитивизм привлекал не только своим научным, но и социальным пафосом – желанием немедленно переделать общество по строго научным основам.
   В 1864 году Н. Серно-Соловьевич, размышляя о состоянии социальных наук своего времени, поставил вопрос: не требует ли нынешнее состояние знаний новой науки, изучающей законы исторического развития, социальной солидарности так же объективно, как естествознание исследует законы природы. Положительные ответы на этот вопрос все чаще стали раздаваться в русской печати в связи с обсуждением общественностью путей, по которым должно развиваться русское общество после падения крепостного права и освобождения крестьян. Проблема разложения феодального строя и генезиса промышленного капитализма становится, как отмечал В. И. Ленин, «главным теоретическим вопросом» в русском обществоведении. В сущности, та же самая тема была главной для всей западной социологии.
   С середины 60-х годов в русской литературе, по наблюдению историков социологии И. Голосенко и В. Козловского, появляются работы, в которых неоднократно встречается термин «социология», хотя новая наука все еще рассматривается как «философия истории на научной основе». В конце 60-х годов, отмечал крупнейший историограф русской социологии Н. Кареев, «позитивизм и социология вошли в русский умственный обиход».
   Русская передовая журналистика выступала с критикой и требованием пересмотра архаических заветов и преданий прошлого, устаревших институтов и организаций. Наука об обществе, социология, многим представлялась тогда наиболее надежным помощником в деле преобразования русского общества. Русские мыслители предлагали не верить, а изучать и измерять, не преклоняться перед стариной, а разрабатывать практические программы обновления общества.
   Новое знание, основанное на статистических расчетах, объявлялось позитивистским, или материалистическим. Во многом продвижению точного метода в социальных науках способствовали достижения земской статистики, в рамках которой опрашивали крестьян, изучали их хозяйственный уклад и образ жизни. На становление социологии оказали влияние усложнение социальной структуры русского общества, бурный рост городских сословий, дифференциация в крестьянской среде, рост численности рабочего класса.
   Первый период развития русской социологии представлен в России множеством различных подходов и направлений: географическая школа (Л. Мечников), органицизм (П. Лилиенфельд, А. Стронин), психологизм (субъективная школа – П. Лавров, Н. Михайловский, Н. Кареев, С. Южаков), социопсихологизм – (Е. Де Роберти).
   Второй период в развитии русской социологической мысли условно может быть ограничен второй половиной 80-х и 90-ми годами XIX века. В эти годы развиваются марксизм и антипозитивистские установки, резко критикуются натуралистические концепции. Антипозитивистский подход представлен в работах Б. Кистяковского, П. Новгородцева, Л. Петражицкого, В. Хвостова. Существенное влияние на развитие социологической мысли в России оказал П. Струве. На данном этапе доминировала субъективная социология. Движущим мотивом создателей субъективной социологии П. Лаврова и Н. Михайловского было стремление обосновать идеи русского социализма и народничества.
   В конце XIX и начале XX веков в российской социологической мысли сформировались, попеременно господствуя в общественном сознании и сменяя друг друга, несколько направлений, научных школ и течений: социокультурная теория (Н. Данилевский), социологическая концепция русского консерватизма (К. Леонтьев), государственная школа (Б. Чичерин, К. Кавелин, А. Градовский), социологические идеи теоретиков анархизма (Л. Мечников, М. Бакунин, П. Кропоткин), социалорганицизм (А. Стронин, П. Лилиенфельд), психологическое направление (Е. де Роберти, Л. Петражицкий), субъективная школа социологии (П. Лавров, Н. Михайловский, Н. Кареев, С. Южаков), генетическая социология (М. Ковалевский), марксистское направление в социологии, эмпирическая социология (К. Тахтарев, П. Сорокин).
   Третий период развития русской социологии ограничен двумя первыми десятилетиями XX века. В этот период распространяется неопозитивизм, сочетающий функционализм и эмпирические исследования (Г. Зеленый, А. Звоницкая, К. Тахтарев, А. Лаппо-Данилевский). Центральной темой их анализа стала структура «социального взаимодействия» и изучение элементов среды в виде социальных групп и слоев.
   Профессора, читавшие курсы по политической экономии, истории и правоведению, знакомили студентов с содержанием теорий О. Конта и К. Маркса. К концу столетия (в 1896–1897 учебном году) прочитан первый в России систематический курс социологии, который подготовил известный профессор Санкт-Петербургского университета Н. И. Кареев. Этот курс был тотчас опубликован в виде пособия для студентов «Введение в изучение социологии. Лекции» (СПб., 1897). Первая кафедра социологии открылась в 1908 году в Петербурге при частном Психоневрологическом институте. А в 1916 году при Петербургском университете учреждается Русское социологическое общество имени М. М. Ковалевского (сразу же после кончины этого выдающегося ученого).
   Максим Максимович Ковалевский (1851–1916). Этот известный русский историк, юрист, социолог эволюционистского направления был академиком Петербургской академии наук (1914) и издателем журнала «Вестник Европы» с 1909 по 1916 годы. Важным фактом в развитии социологической мысли в России можно считать публикацию двухтомного труда М. М. Ковалевского (1851–1916) «Социология». Его перу принадлежат труды по истории общины, Французской революции, проблемам западноевропейского феодализма и общим вопросам социального развития. Понимая социологию как науку об организации и эволюции общества, Ковалевский подчеркивал, что она имеет дело со сложным переплетением экономических, психологических, географических факторов, ни один из которых не является определяющим. Поэтому свою научную задачу он видел в преодолении односторонности социологических школ, в необходимости интегрировать все положительное в них на почве «теории социального прогресса». Тенденция синтеза позитивных сторон различных школ и направлений, проявившаяся у Ковалевского, стала характерной чертой отечественной социологии на рубеже веков.
   Со временем в некоторых российских университетах начинают регулярную работу социологические семинары, студенческие кружки, на заседаниях которых обсуждаются проблемы общества, заслушиваются научные доклады. За несколько лет до революционных событий 1917 года по инициативе ученых и педагогов-энтузиастов социологию под разными предлогами удается включать как предмет изучения в программы некоторых средних учебных заведений, различных училищ, курсов. В последнее десятилетие перед революцией лекции по социологии читались на Высших женских курсах, в биологической лаборатории П. Лесгафта. Основы социологического образования давала Высшая русская школа общественных наук в Париже, куда со всех концов России обращались за программами, учебным материалом, пособиями. В ее аудиториях звучали голоса М. Ковалевского, Л. Мечникова, А. Чупрова, Н. Кареева, П. Милюкова, Е. де Роберти. Однако, несмотря на первые удачные шаги, в дореволюционной России система регулярного социологического образования так и не сформировалась.
   После революции социология получает свободу как научная и учебная дисциплина. В течение нескольких месяцев выходят научно-по-пулярные брошюры по актуальной тематике, газетные и журнальные статьи по социологии, авторами которых нередко были известные социологи, в частности, Сорокин, Энгель, Рожков. С 1917 года начинается издание учебной литературы по социологии для школ разных типов и одновременно расширяется круг учебных заведений, где вводится изучение социологии. И, наконец, в 1920 году в Петербургском университете был открыт созданный на базе факультета общественных наук (ФОН) первый в России социологический факультет. Его организатором, первым деканом и ведущим лектором стал П. А. Сорокин.
   После краткого периода академических свобод в годы НЭПа устанавливается реакция, и ряд видных ученых-социологов и философов (П. Сорокин, Н. Бердяев) оказываются вынужденными навсегда покинуть Россию. Термину «социология» начинает все чаще придаваться негативный оттенок, постепенно он стал использоваться главным образом в связи с критикой «буржуазной» социологии. Многие социологические журналы и кафедры закрываются, немалое количество социологов, экономистов и философов подвергаются репрессиям и ссылаются в лагеря.
   Питирим Сорокин (1889–1968). Это имя самого выдающегося ученого, которого Россия дала мировой социологии. По универсальности охвата социологической проблематики, значению теоретического и методологического вклада в мировую социологию Сорокина можно сравнить разве что с Вебером. Именно этот мыслитель, родившийся в России, а умерший в США, прославил нашу социологию. Благодаря ему Россию наряду с Италией (где жили и трудились такие выдающиеся социологи XIX–XX веков, как Вильфрид Парето, Гаэтано Моска и Роберт Михельс) можно причислить к разряду социологических держав мира.
   После эмиграции из России в 1922 году Сорокин занял видное положение в западной социологии. Обосновавшись в США, он сделал там блестящую научную и педагогическую карьеру: преподаватель социологии, президент Американской социологической ассоциации, профессор и декан социологического факультета Гарвардского университета. Творческую деятельность Сорокина отличает необычайная продуктивность – он создал сотни работ, посвященных разнообразным проблемам.
   Главная особенность творчества Сорокина – глобализм, попытка осмысления социологических аспектов широко понимаемой им культуры. Его книга «Социальная и культурная динамика» (1937) – беспрецедентный научный труд, по объему превзошедший «Капитал» Маркса. Другая его книга – «Социальная мобильность» признана мировой классикой. Сорокин констатировал кризисное состояние современной культуры, проанализировал различные его причины и формы. В качестве путей выхода из кризиса ученый предлагал нравственно-религи-озное возрождение человечества на основе «альтруистической любви» как главной и абсолютной ценности.
   Сорокин является создателем наиболее основательной и детально разработанной теории стратификации. Краткое изложение этой теории содержится в сборнике его работ «Человек, цивилизация, общество», переведенном на русский язык. Сорокин рассматривает окружающий мир как социальную вселенную, т. е. некое пространство, заполненное не звездами и планетами, а социальными связями и отношениями людей. Они образуют многомерную систему координат, которая и определяет социальное положение любого человека. В многомерном пространстве выделяются две главные оси координат: ось X – для измерения горизонтальной мобильности; ось Y – для измерения вертикальной мобильности. Иначе говоря, получилось некое подобие классического эвклидова пространства.
   Сорокин рассматривает стратификацию как способ измерения статуса той или иной социальной группы в различных сферах жизнедеятельности общества. Он предлагает производить стратификационные измерения в трех социальных пространствах – экономическом, политическом и профессиональном. Социальная стратификация в целом описывает расслоение людей на классы и иерархические ранги. Ее основа – неравномерное распределение прав и привилегий, ответственности и обязанностей, власти и влияния.
   Экономическая стратификация, т. е. экономическое расслоение, означает неодинаковость экономических статусов, иначе говоря, наличие экономического неравенства, которое выражается в различии доходов, уровней жизни, в существовании бедных и богатых. Для экономической стратификации показательны два явления, которые Сорокин называет флуктуациями: во-первых, обогащение и обеднение той или иной социальной группы либо общества в целом; во-вторых, уменьшение и увеличение высоты экономической пирамиды. Оперируя огромным статистическим материалом, он доказывает, что нет семьи, деревни, города, области или страны, которые бы год от года становились только богаче или только беднее. В истории не существует никакой устойчивой тенденции такого рода. В развитии любого общества периоды обогащения сменяются периодами обеднения. Так было в Древнем Египте, и так есть в современном ему американском обществе. Бесцельные колебания (флуктуации) совершаются циклически (за обогащением следует обнищание, а затем – наоборот): мелкие циклы – 3–5, 7–8, 10–12 лет, крупные – 40–60 лет. Сорокин утверждает, что его теория флуктуаций опровергает идею прогресса человечества – постоянного улучшения экономического положения.
   Сравнивая различные классы, эпохи и страны, Сорокин неожиданно обнаружил, что в колебаниях высоты экономической пирамиды не существует никакой устойчивой тенденции. Если высоту стратификации измерять разницей в доходах высших, средних и низших слоев общества, то окажется, что в течение последних 500 лет она то увеличивалась, то сокращалась. Это значит, что богатые не богатеют, а бедные не беднеют постоянно. Вместо прямолинейного процесса существуют периодические флуктуации. Они равны 50, 100 и 150 годам. Точно так же колеблются и мировые цены в истории – то падая, то возрастая. Не удивительна связь двух явлений – бедности и мировых цен, ведь изменение цен способствует перераспределению национального дохода в пользу того или другого класса.
   Социологи в советской России. Изгнание в 1922 году большой группы ученых из России сразу же сказалось на снижении уровня отечественной социологии. Социологи конца 20-х годов еще пытались проводить эмпирические исследования (К. Кабо, С. Первушин, А. Гастев и др.), разрабатывать теорию и преподавать в университетах (Н. Бухарин, С. Солнцев). Однако довольно скоро научные исследования в этой области были свернуты.
   Ко второй половине 20-х годов XX века общий уровень философии и социологии как научных дисциплин в СССР резко снизился. Большевики намеревались покончить с «буржуазной социологией», а покончили с социологией вообще. Ее место вскоре занял исключительно исторический материализм (а точнее, его довольно вульгарные интерпретации). Представители прежней социологии, объявленные идеалистами, были высланы либо расстреляны, а новые марксистские кадры обществоведов по своему научному потенциалу и теоретическому уровню явно уступали своим идейным оппонентам. В духовной области прочно утвердились принципы, проповедуемые сторонниками Пролеткульта – еще одного варианта вульгарного материализма.
   Тем не менее 20-е годы дали миру немало замечательных российских мыслителей. Среди них можно назвать выдающегося экономиста и специалиста в сфере экономической социологии Н. Кондратьева, автора социальной инженерии и самой эффективной по тем временам системы НОТ А. Гастева, наконец, замечательного ученого-планови-ка, написавшего фундаментальные работы по социальной истории общественного труда и бюджетам времени, С. Струмилина.
   После 20-х годов последовал продолжительный период затишья – на протяжении почти 30 лет в стране не было создано ни одной сколько-нибудь значимой работы по социологии труда, не проведено ни одного серьезного эмпирического исследования, не организовано ни одной научной конференции, не подготовлено ни одного профессионального социолога.
   На протяжении этих 30 лет американская социология в целом и индустриальная социология в частности как раз наработала тот мощный теоретический капитал, которым она питалась и продолжает питаться последующие десятилетия. В конце 20-х – начале 30-х годов проведены знаменитые Хоторнские эксперименты, положившие начало индустриальной социологии как науке. В 40-50-е годы в США проведены известные эмпирические исследования и на их базе созданы ставшие классическими иерархическая теория потребностей А. Маслоу, двухфакторная теория мотивации Ф. Херцберга, теория мотивации достижения Д. Маккллеланда и некоторые другие. Сформировались теория социального действия Т. Парсонса и теория среднего уровня Р. Мертона. Кроме того, проведены тысячи эмпирических исследований, разработано множество методических инструментариев (анкет, тестов и т. п.), укрепились основы академической (университетской) науки.
   Первые шаги по возрождению социологии в стране и в Московском университете были сделаны в 60-е годы 20 столетия. Социологи 50-60-х годов, или, как их позже называли, социологи первого поколения, решали нелегкую задачу – не только возродить, но и практически заново создать эту науку. Во многом благодаря работам Б. Грушина, Т. Заславской, А. Здравомыслова, Ю. Левады, Г. Осипова, В. Ядова и других ученых в стране значительно расширились масштабы социологических исследований. Предметом их была социальная структура общества, бюджет времени рабочих, социальные проблемы труда, образования, семьи.
   На философском факультете была создана межкафедральная социологическая лаборатория, затем открыта кафедра методики конкретных социальных исследований (1968 год). Лекции по социологии читали профессора и доценты Г. Андреева (зав. кафедрой), А. Куприян, Л. Петровская, В. Добреньков, Д. Козлов, Б. Князев, В. Гречихин и другие. Ученые кафедры подготовили и издали одно из первых в стране учебных пособий по социологии, организовали чтение лекций по социологии на философском, юридическом факультетах и на факультете журналистики. В дальнейшем на базе кафедры и социологической лаборатории было создано отделение прикладной социологии на философском факультете.
   В 1988 году было принято постановление ЦК КПСС, впервые признавшее необходимость высшего социологического образования в стране. 6 июня 1989 года можно считать днем рождения социологического факультета МГУ, который оказался первым после длительного перерыва социологическим факультетом в СССР. Деканом факультета стал его организатор и заведующий отделением социологии профессор В. Добреньков. Сегодня на факультете работают 11 кафедр, 3 научно-исследовательские лаборатории, 5 специализированных ученых советов по защите докторских и кандидатских диссертаций. На факультете учатся более 760 студентов, свыше 200 аспирантов, стажеров и соискателей, в том числе из Югославии, Японии, Республики Корея, Китая, Тайваня, Канады, США и других стран мира. Здесь трудятся свыше 130 сотрудников: профессора, доценты, преподаватели и научные сотрудники.
   Более 10 лет прошло со времени введения в вузах курса социологии как обязательной общеобразовательной дисциплины и издания первых отечественных учебников по этому предмету. По данным Министерства общего и профессионального образования, в 1998 году насчитывалось около 780 кафедр, в названии которых присутствовало слово «социология». Во многих крупных городах страны успешно функционируют социологические факультеты вузов.
   Ежегодно в стране проводится несколько конференций, научно-практических семинаров, посвященных проблемам преподавания социологии в вузах. Они проходят в Москве, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге, Новосибирске и других городах. Проблемы социологического образования постоянно обсуждаются в журнале «Социологические исследования» в рамках «круглых столов» и в специально созданной рубрике «Кафедра». В последние годы изданы десятки учебников и учебных пособий по общим и отраслевым социологическим дисциплинам.

Резюме

   1. Социология представляет собой интеллектуальный продукт XIX века. Первыми предшественниками социологии были античные социальные философы Платон и Аристотель. Базовые идеи и концепции новой науки были разработаны в европейской социальной философии XVII–XIX веков – задолго до официального рождения социологии.
   2. Основателем социологии считают Огюста Конта, который вначале называл эту новую науку «социальной физикой». В течение существенного времени социология развивалась в соответствии с разработанными Контом принципами позитивизма. Первым фундаментальным принципом позитивизма является признание универсализма, т. е. универсальных законов развития и функционирования общества, неотделимых от законов природы. Вторым краеугольным камнем позитивизма является признание необходимости и целесообразности использования в изучении общества тех методов, которые утвердились в естествознании.
   3. Важный вклад в развитие социологической науки внес Карл Маркс. Он разработал универсальную схему аналитического исследования способа производства, призванную объяснить структуру общества и закономерности его эволюции. В отличие от всех других социологов современной ему эпохи, которые отстаивали реформистские направления социального развития, Маркс выступал за революционный путь изменения общества. Маркс считается основоположником так называемой теории конфликта, поскольку он определял противоречия и конфликты в качестве важнейшего фактора социальных изменений, как движущую силу истории.
   4. Выдающийся английский мыслитель Герберт Спенсер внес большой вклад в развитие мировой социологии, создав учение о социальной эволюции, на которую, в свою очередь, немаловажное влияние оказала эволюционная теория Дарвина. Основной закон социального развития, по Спенсеру, – закон выживания наиболее приспособленных индивидов. Функции естественного отбора выполняет экономическая конкуренция. Спенсер разработал идею о том, что все общества последовательно развиваются от простого состояния, когда все части взаимозаменяемы, к сложному обществу с совершенно не схожими между собой элементами. Такое развитие эволюционно по своему характеру и выражает единство и борьбу двух взаимосвязанных процессов – дифференциации и интеграции. Спенсер способствовал введению в науку важного социологического понятия «социальный институт», выделив и описав его главные разновидности.
   5. Институционализация социологии как особой научной и учебной дисциплины связана с именем французского социолога Эмиля Дюркгейма. Центральной в научном творчестве Дюркгейма, как и всей основанной им французской социологической школы, является проблема социальной связи и, в частности, выявление различных видов социальной солидарности. Согласно Дюркгейму, развитие человеческого общества проходит две фазы: механической солидарности (доиндустриальное и отчасти традиционное общество); органической солидарности (позднее доиндустриальное, а затем – индустриальное общество). Благодаря его скрупулезному социологическому анализу такого социального явления, как самоубийство, Дюркгейма считают пионером использования статистических методов в социологии.
   6. Одним из наиболее заметных классиков социологии, оказавших серьезное влияние на развитие современной социологической мысли, считают Макса Вебера. Вебер сконструировал систему из четырех идеальных типов социального действия: целерациональное, ценностно-рациональное, традиционное, аффективное. Кроме того, Вебер разработал практически все базисные теории, которые сегодня составляют фундамент социологии. Это учение о социальном действии и мотивации, общественном разделении труда, отчуждении, профессии как призвании. Это основы социологии религии, социологии города, социологии социального господства, экономической социологии и социологии труда. Это теория бюрократии, концепция социальной стратификации и статусных групп, основы политологии и института власти, учение о социальной истории общества и рационализации, учение об эволюции капитализма и института собственности.
   7. В социологии вплоть до Первой мировой войны доминировала немецкая социологическая школа. Одним из видных ее представителей был Фердинанд Теннис, который, в частности, предложил типологию человеческих сообществ, ставшую позже классической: Gemeinschaft – община, где господствуют непосредственно личные и родственные отношения, и Gesellschaft – общество, где преобладают формальные институты.
   8. Еще одним выдающимся представителем немецкой школы считают Георга Зиммеля, учение которого часто называют формальной социологией – за то, что основным предметом изучения он считал «чистую форму», фиксирующую в социальных явлениях самые устойчивые, универсальные черты, а не эмпирически многообразные, преходящие.
   9. Важнейшую роль в развитии мировой социологической науки – как теоретической, так и эмпирической – сыграла американская социологическая школа, к числу наиболее видных представителей которой относят Альбиона Смолла, Уильяма Г. Самнера, Толкотта Парсонса.
   10. В России теоретическая социологическая мысль довольно успешно развивалась с конца XIX по начало третьего десятилетия XX веков. Следует отметить имена таких выдающихся русских мыслителей, как М. М. Ковалевский, Н. И. Кареев, П. А. Сорокин. Однако после 20-х годов в российской социологии последовал продолжительный период затишья – на протяжении почти 30 лет в стране не было создано ни одной сколько-нибудь значимой работы по социологии, не проведено ни одного серьезного эмпирического исследования, не организовано ни одной научной конференции, не подготовлено ни одного профессионального социолога.
   11. Первые шаги по возрождению социологии в России были сделаны в 60-е годы XX века. Возрождение российской социологии относят к концу 80-х-началу 90-х годов. В 1998 году в вузах страны насчитывалось около 780 кафедр, в названии которых присутствовало слово «социология». Во многих крупных городах страны успешно функционируют социологические факультеты, готовящие профессиональные кадры.

Контрольные вопросы

   1. Кого из античных социальных философов можно считать предшественниками социологической науки?
   2. Кто первым ввел в научную лексику термин «социология»?
   3. Каковы основные принципы позитивизма, разработанные О. Контом?
   4. Кто из классиков социологии застал при своей жизни начальную стадию развития капитализма?
   5. Кто является основоположником социологической теории конфликта?
   6. Почему Спенсер был решительным противником революции?
   7. В чем, по Дюркгейму, состоит отличие механической солидарности от органической?
   8. Каковы были основные причины выдвижения американской школы на лидирующие позиции в мировой социологии?
   9. Что можно считать главной особенностью творчества Питирима Сорокина?
   10. Какой путь прошла социологическая наука в России?

Рекомендуемая литература

   1. Аберкромби Н, Хилл С., Тернер С. Социологический словарь / Пер. с англ. – Казань, 1997.
   2. Араби Б. Ибн-Хальдун – основоположник арабской социологии // Социологические исследования. – 1990. № 11.
   3. Арон Р. Этапы развития социологической мысли. – М., 1993.
   4. Асмус В. Ф. О. Конт // Вестник АН СССР. – 1957. № 9.
   5. Вебер М. О буржуазной демократии в России // Социологические исследования. – 1992. № 3.
   6. Вебер М. Основные понятия стратификации // Социологические исследования. – 1994. № 5.
   7. Вебер М. Основные социологические понятия // Вебер М. Избранные произведения. – М., 1990.
   8. Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения. – М., 1990.
   9. Вебер М. Харизматическое господство // Социологические исследования. – 1988. № 5.
   10. Гайденко П. П., Давыдов Ю. Н. История и рациональность: Социология М. Вебера и веберовский ренессанс. – М., 1991.
   11. Гофман А. Б. Семь лекций по истории социологии. – М., 1995.
   12. Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. – М., 1991.
   13. Дюркгейм Э. Самоубийство: Социологический этюд. – М., 1994.
   14. Кон И. С. Социологическая концепция Герберта Спенсера // История буржуазной социологии XIX – начала ХХ века. – М., 1979.
   15. Конт О. Дух позитивной философии. – СПб., 1910.
   16. Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч., 2-е изд. Т. 8.
   17. Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч., 2 изд. Т. 23.
   18. Маркс К. Нищета философии // Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч., 2 изд. Т. 4.
   19. Маркс К. Экономические и философские рукописи 1844 года // Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч., 2-е изд. Из ранних произведений.
   20. Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч., 2-е изд. Т. 4.
   21. Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч., 2-е изд. Т. 3.
   22. Осипова Е. В. Огюст Конт и возникновение позитивистской социологии // История буржуазной социологии XIX-начала XX века. – М., 1979.
   23. Смелзер Н. Дж. Социология. – М., 1994.
   24. Современная западная социология: Словарь. – М., 1990.
   25. Спенсер Г. Грехи законодателей // Социологические исследования. – 1992. № 2.
   26. Спенсер Г. Основания социологии. – СПб., 1898.
   27. Спенсер Г. Основные начала. – СПб., 1897.
   28. Спенсер Г. Социология как предмет изучения. – СПб., 1896.
   29. Томас К. Георг Зиммель об общественных силах // Вестник Московского университета. Серия 18. Социология и политология. – 2002. № 3.

Глава 3
Ценностно-нормативные модели социальной структуры

   Подвергая исследованию любой объект, мы обращаемся к вопросу о том, как он устроен, из каких частей и крупных фрагментов состоит и каковы функции этих отдельных элементов, блоков и узлов в жизнедеятельности системы или организма в целом. Такой подход характерен и для медиков, тщательно и досконально изучающих каждый из органов человеческого тела и способы их связи между собою; и для биологов, которые, обнаружив, что все живое состоит из клеток, стремятся найти составные части этих первичных «кирпичиков»; и для физиков, упорно «докапывающихся» до мельчайших составляющих элементов атома и ядра. Настойчивое стремление к исследованию строения, устройства интересующих нас предметов и явлений, видимо, является неотъемлемой чертой процесса любого человеческого познания, ибо даже ребенок старается заглянуть внутрь приглянувшейся ему игрушки – именно так постигаются азы окружающего мира.
   Точно так же поступают и люди науки. Студенты-медики, например, начинают свой курс с изучения анатомии – науки о строении человеческого тела, о том, из каких составных элементов и частей состоит это тело. Да и любая научная дисциплина – будь то физика, химия, биология – своим фундаментом считает комплекс информации о том, из каких элементов, больших и малых частей складывается объект ее изучения. Так что строение, структура изучаемого объекта является одним из основных предметов любой науки.
   Не является исключением и социология. Каждый из крупных социологов уделял немало внимания проблеме строения общества. Правда, подходы их при этом весьма различались. Классическая социология, главным образом, искала ответы на вопрос, в какие крупные социальные группы объединяются индивиды, составляющие то или иное общество, и каковы наиболее характерные признаки, по которым можно занести конкретного индивида в «списки» определенной группы. Современные же социологи изучают преимущественно так называемые «безличные» элементы – статусы, роли, функции, институты.
   В основе любой социальной структуры лежит не столько сходство людей между собою, сколько их различие, неравенство. Причем если взять биологические и даже психологические параметры, присущие разным людям, то мы обнаружим гораздо меньше разнообразия, чем в тех случаях, когда мы обращаемся к различиям позиций, которые люди занимают в социальной структуре.
   В социологии сложилось много теорий и концепций, центром внимания которых является изучение социальной структуры. Большинство из них выделяют детерминирующую, определяющую роль социальной структуры по отношению к составляющим ее элементам. Кроме того, эти теории трактуют структуру не как навеки застывшую конфигурацию, а подчеркивают ее динамичный, изменяющийся со временем характер.
   В теоретической социологии преобладают две основные модели социальной структуры – ценностно-нормативная и категориальная. Первая из них, которую мы и рассмотрим в данной главе, наиболее отчетливо представлена школой структурного функционализма. Сущность функционального подхода состоит, во-первых, в выделении элементов социального взаимодействия и, во-вторых, – в определении их места и значения (функции) в социальной связи. Общественную жизнь функционалисты рассматривают как бесконечное множество взаимодействий между людьми и группами людей и переплетение этих взаимодействий. Для того чтобы подвергнуть их анализу, необходимо найти в этой чрезвычайно подвижной социальной системе какие-то устойчивые элементы. Совокупность этих устойчивых элементов и образует структуру.
   Структуры социальных общностей не связаны однозначно с конкретными индивидами, а образуют совокупность позиций (в принципе анонимных) участия индивидов в системе. Занятие тех или иных позиций означает для участвующих индивидов приобретение некоторого социального статуса. При этом предполагается, что занятие более ответственных позиций и исполнение соответствующих таким позициям функций должно получать вознаграждение со стороны системы – прежде всего в виде социального престижа. Так или иначе, система должна обеспечивать распределение индивидов по различным позициям структуры, где их деятельность могла бы послужить удовлетворению как индивидуальных, так и общественных потребностей.
   Всякий сложный агрегат состоит из каких-то элементов, объединенных в достаточно крупные блоки, интегрирующиеся, в свою очередь, в единое целое. Так, любой биологический организм представляет собой единую систему органов, каждый из которых состоит из простейших элементов – клеток. Что же мы могли бы предложить в качестве таких элементарных единиц общества? Казалось бы, что за вопрос – конечно же, людей! Однако обратим внимание на то, что в своих взаимоотношениях люди сплошь и рядом относятся друг к другу не просто как к личностям, основывая эти отношения не на своих симпатиях и антипатиях, личных эмоциях и чувствах, точнее – не на одних только эмоциях и чувствах.
   Мы смотрим друг на друга прежде всего как на обладателей тех или иных прав и обязанностей – как на начальника (подчиненного), мужа (жену), студента, преподавателя, милиционера и т. п. Когда, например, студент заканчивает вуз, окружающие изменяют свое отношение к нему, в их отношении появляется нечто иное, более уважительное и почтительное, хотя как личность он, вероятно, практически не изменился с получением диплома. Согласимся, что именно такой взгляд людей друг на друга и образует в первом приближении то, что мы называем социальной структурой. Другими словами, речь идет о том, что достаточно часто нас в первую очередь интересуют не столько личностные характеристики тех, с кем мы общаемся, сколько то положение, которое они занимают в обществе. Независимо от того, нравятся нам люди или нет, мы можем относиться к одним из них с почтением, к другим – фамильярно, к третьим – снисходительно или даже с пренебрежением. Именно это и составляет исходные позиции того влиятельного социологического течения, которое называется структурным функционализмом.

§ 1. Понятие социального статуса

   Рассматривая социальные системы, современные социологи разработали концепции, согласно которым люди не могут рассматриваться в качестве элементной базы общества. Люди, скорее, проживают в этих системах подобно жильцам многоквартирного дома, которые въезжают в квартиры, расположенные на разных этажах его, покидают их, переезжая в другие квартиры, расположенные этажом выше или ниже, или вообще – в другие дома. Взаимное расположение этих квартир (верхние этажи – нижние этажи) никоим образом не изменится от того, кто именно занимает их в данный момент. Хотя, в принципе, конкретные жильцы в период своего обитания в квартире, конечно, могут придать ей свои индивидуальные черты, произведя по своему вкусу ремонт, держа ее в порядке или неисправности.
   Примерно так же обстоит дело и с социальными системами. Они образуются в результате упорядочивания различных социальных позиций: одни позиции расположены в этой системе выше, другие ниже, третьи располагаются примерно на одном и том же уровне. Соответственно относятся друг к другу и люди, занимающие эти позиции: к одним они обращаются как к высшим, к другим – как к низшим, к третьим – как к равным. Чем же определяется взаимное расположение этих социальных позиций? Ответ на этот вопрос, по сути дела, содержится в самом переводе термина status – это, по-латыни, правовое положение. Другими словами, статус человека – это совокупность его прав и обязанностей по отношению к другим людям, обладающим иными статусами. Обратим внимание на двойственность этой связи: мои права в отношении другого человека оборачиваются его обязанностями по отношению ко мне, и наоборот.
   Вряд ли можно считать наиболее общим и исчерпывающим такое определение статуса, которое дает, к примеру, В. Сапов: «положение личности, занимаемое в обществе в соответствии с возрастом, полом, происхождением, профессией, семейным положением».[46] Нам думается, что перечисление всего, «в соответствии с чем» определяется тот или иной статус, вообще неуместно: человек имеет свой отдельный статус в каждой социальной сфере жизнедеятельности, к которой он причастен (более того, сам этот «набор» непрерывно изменяется на протяжении его жизни). Мы изменяем свой статус даже в течение одного дня. Проснувшись, мы идем завтракать со своими родителями, находясь в статусе сына или дочери; выйдя на улицу, мы вплоть до автобусной остановки сохраняем за собой статус пешехода; сев в автобус, приобретаем статус пассажира; войдя в двери своего института, вплоть до окончания занятий остаемся в статусе студента… Словом, всякий раз, когда мы оказываемся в составе какой-то общности людей, объединенных общими целями и совместной деятельностью, мы приобретаем определенный статус (точнее, нас наделяют им окружающие).
   Совокупность всех статусов, характеризующих на данный момент личностные и социальные позиции одного и того же человека, называется статусным набором. Можно считать, что именно сочетание, комбинация всех прав и обязанностей в известной мере характеризует индивидуальность человека, его неповторимое место в системе общественных отношений. Однако всякий раз любой конкретный статус в любой сфере жизнедеятельности и в каждой из общностей характеризуется определенными правами и определенными обязанностями. В контексте данного вопроса представляется более приемлемым дать определение, которое отталкивается от дефиниции Н. Смелзера:[47] статусом называется позиция человека в большой или малой социальной группе, определяемая его правами и обязанностями в отношении других, сопряженных социальных позиций. (Смысл понятия «сопряженные» в данном контексте приобретет более четкие очертания при рассмотрении понятия социальных институтов, о чем мы будем говорить позже.)
   Права и обязанности – это всегда две стороны одной и той же социальной связи. Например, права, которые дает родителям их статус в отношении их детей, имеют своей оборотной стороной не только и не столько обязанности детей по отношению к родителям, сколько их же, родителей, обязанности по отношению к детям.
   Отметим два важных момента, связанных с понятием социального статуса.
   Во-первых, совокупность всех статусов в любом обществе организована в иерархические ряды. Другими словами, статусы находятся в соподчиненности друг другу, а значит, соотношение их, как правило, выражается в понятиях «выше-ниже». Статусы, как правило, не равны друг другу и отражают неравенство людей.
   Во-вторых, понятие статуса всегда относительно. Понятие статуса неприменимо к человеку, пока он находится один, сам по себе, вне связи с другими людьми. Для того чтобы это понятие обрело смысл, требуются, по меньшей мере, два человека, статус одного из которых неизбежно будет отличаться от статуса другого. Так что можно смело утверждать, что Робинзон не имел никакого статуса, пока на острове не появился Пятница.
   Среди множества разнообразных статусов, которыми обладает один и тот же человек, выделяют главные (или ключевые) – те, что решающим образом определяют его социальные позиции в обществе. Чаще всего эти статусы – особенно в современных обществах – связаны с экономической, политической и профессиональной деятельностью. Но не только. В расово-сегрегированном обществе, например, главный статус может определяться цветом кожи. В теократическом государстве чрезвычайно важно вероисповедание, а также та позиция, которую занимает человек в церковной иерархии. Главный статус обычно определяет весь образ жизни человека, круг его общения, престиж в глазах окружающих и те жизненные шансы, которыми он располагает.
   Какие-то статусы мы приобретаем от рождения – та же самая раса, пол, принадлежность к определенной национальной общности, наконец, статус сына или дочери. Такие статусы называются приписанными, или аскриптивными. Это понятие – «аскрипция» (или дословно – приписывание) означает, что определенные качества индивидов заданы в большей степени тем положением, в котором эти индивиды рождены (и над которым они фактически не имеют контроля), нежели их собственными достижениями. Приписанные статусы особенно важны в традиционных – кастовых и сословных – обществах, где человек рождался принцем или нищим, т. е. мог при появлении на свет получать принадлежность к очень высокой или очень низкой статусной группе. Получение аскриптивного статуса – по определению – не зависит от самого человека, его желаний и действий.
   Следует отметить, что аскриптивный статус не совпадает с прирожденным. Прирожденными, строго говоря, могут считаться только три социальных статуса: пол, раса, национальность. Это ситуация, в которой социальное положение определяется исключительно биологическими факторами. Вплоть до самого последнего времени изменить их было в принципе невозможно. Однако в связи с последними достижениями медицины выяснилось, что в результате серии чрезвычайно сложных хирургических операций оказывается возможным изменить не только цвет кожи (и специфические черты лица, определяемые расовой принадлежностью), но и пол. Так что вопрос о прирожденности этих статусов также приобретает некоторую неопределенность.
   Определенным набором статусов обладает система родства. При-чем только часть этих статусов являются аскриптивными – т. е. теми, что выражают ту или иную степень кровного родства (отец, мать, сын, дочь, брат, племянник, кузен и т. п.). Целый ряд родственных статусов являются приобретаемыми. Так, женившись, мужчина приобретает не только статус мужа собственной жены, но и получает в родственники всю ее кровную родню.
   Вообще, большую часть статусов из своего статусного набора человек, конечно, завоевывает, прилагая к этому какие-то усилия. Для того чтобы приобрести статус студента, необходимо пройти вступительные испытания в вуз, а чтобы удержать (подтвердить) этот статус, приходится два раза в год сдавать экзаменационные сессии; достижение статуса специалиста с высшим образованием потребует немало потрудиться над дипломным проектом и подготовкой к государственным экзаменам. Такие статусы именуются достигаемыми (или приобретенными). Исторический анализ жизнедеятельности обществ, находящихся на различных уровнях развития, показывает, что в статусных наборах членов традиционных социумов преобладают аскриптивные статусы, а по мере развития обществ повышается удельный вес достигаемых. Это отражает рост общей социальной мобильности.
   Признание со стороны окружающих обладания человеком тем или иным статусом (иногда даже отождествление его личности с этим статусом) называется идентичностью. При этом независимо от того, получена ли идентичность от рождения или же достигнута в результате затраченных усилий, она в любом случае усваивается индивидом через процесс взаимодействия с другими людьми, окружающими его. Именно другие идентифицируют его особым образом. Только если идентичность подтверждена другими, она становится реальной для самого индивида, считающего, что он обладает ею. Другими словами, идентичность – это продукт взаимодействия идентификации и самоидентификации.
   Например, сегодня все чаще появляются материалы о трансвеститах (причем не только в специальной литературе, но и в широкой прессе) – индивидах, которые идентифицируются как мужчины, но которые предпочли бы быть женщинами (или наоборот). Они готовы испытывать на себе любые виды хирургических вмешательств для того, чтобы «реконструировать» свой организм с точки зрения желаемой новой идентичности. Однако сущностная цель, которой они стремятся достичь, состоит в том, чтобы по крайней мере некоторые другие приняли эту новую идентичность, т. е. идентифицировали их с этой точки зрения. Невозможно очень долго быть чем-то или кем-то только для себя. Речь идет о том, что при идентификации нашего статуса другие должны сказать нам, кто мы есть, другие должны подтвердить нашу идентичность. Хотя, конечно, имеются случаи, когда индивиды настойчиво твердят о своей идентичности, которую больше никто в мире, кроме них самих, не признает как реальную. П. и Б. Бергеры называют таких индивидов «психотиками», считая, что они «являют собою маргинальные случаи» самоидентификации.[48]
   Следует различать социальные и личные статусы одного и того же человека. Личный статус – это позиция, занимаемая человеком в его непосредственном окружении, оценка, которую дают ему его родственники, коллеги, друзья. Различные люди, обладающие одинаковым социальным статусом, могут иметь разные личные статусы, и наоборот. Можно было бы провести и такое различие: личный статус – это положение, которое человек занимает в малой (как правило, первичной) группе, а социальный – позиция, занимаемая им в большой социальной общности. Социальный статус носит в значительной степени безличный (формальный) характер, тогда как личный статус всегда подчеркивает индивидуальные качества человека.
   Различие социального и личностного статуса всегда отчетливо просматривается в степени авторитета и влияния, которыми обладает человек в структуре коллектива той формальной или неформальной организации, к которой он принадлежит. Скажем, в ходе исследования рейтинга преподавателей, которые проводятся в виде опроса студентов, выставляющих им оценки по целому ряду профессиональных качеств, предлагается составить ранжированный список данных преподавателей. Этот список возглавляют лидеры – преподаватели, получившие самые высокие оценки (рейтинг), а замыкают аутсайдеры – преподаватели, оцененные студентами ниже всех. Другими словами, одни преподаватели имеют более высокий статус, а другие – более низкий. Однако речь здесь идет исключительно о личном статусе, ибо социальный статус у всех преподавателей, входящих в список рейтинга, конечно же, одинаковый. И, конечно же, личностный статус является в гораздо большей степени достигаемым, нежели социальный (за исключением, может быть, того особого статуса, которым мы наделяем своих близких родственников).
   И точно так же, как каждый из нас обладает целым набором социальных статусов, наша жизнедеятельность характеризуется и определенным комплексом статусов личных. Это связано с тем, что на протяжении своей жизни мы одновременно (точнее попеременно) принимаем участие в жизни множества малых групп своих семей, компаний друзей, учебных и производственных коллективов, спортивных команд. При этом в каждой из них у нас устанавливается свой особый личностный статус – высокий, средний или низкий.
   Мы уже говорили, что социальные статусы – это что-то вроде пустых ячеек. Люди, которые заполняют эти ячейки, неизбежно привносят в них свою индивидуальность. В конце концов, любые права и любые обязанности можно соблюдать с большей или меньшей степенью добросовестности или охоты. Другими словами, прочность социального статуса в какой-то степени нередко зависит от личного статуса человека. Но и личный статус в немалой степени определяется уровнем статуса социального.

§ 2. Социальная роль как динамический аспект статуса

   Мы уже говорили о необходимости признания того или иного статуса человека со стороны его ближнего (а иногда и дальнего) социального окружения. Это означает, что всякий раз, когда человек занимает определенную социальную позицию, его поведение, вероятно, будет зависеть не столько от того, каково его собственное представление о таком поведении в данном положении, сколько от того, чего именно ожидают от обладателя этой позиции окружающие его люди. Характер поведения, ожидаемый от обладателя того или иного социального статуса, называется социальной ролью.[49]
   Например, конкретный школьный учитель должен исполнять роль «учителя», которая соотносится с определенным ожидаемым поведением – со стороны учеников, школьного руководства и родителей, – независимо от его личных ощущений и чувств. Благодаря этому становится возможным обобщение професионально-ролевого поведения учителя вне зависимости от индивидуальных характеристик тех людей, которые занимают эту социальную позицию.
   Социологическая важность понятия роли состоит в том, что она демонстрирует, каким образом и с помощью каких механизмов индивидуальная деятельность испытывает на себе влияние общества и, благодаря этому, следует регулярным установленным образцам. Исполнение нами определенных ролей упорядочивает социальную жизнь, потому что делает поведение людей предсказуемым.[50] Далее мы рассмотрим, как социологи используют роли в качестве своего рода элементарных структурных единиц, из которых конструируются социальные институты. Например, школа как социальный институт может быть рассмотрена как система взаимодействия ролей учителей и учеников, которые будут общими для всех школ.
   В теории социальных ролей достаточно широко представлены два основных подхода.
   Первый подход связан с именем Дж. Мида, который впервые систематическим образом использовал в начале 30-х годов понятие роли и которого считают предшественником теории символического интеракционизма. Он описывал роли как продукт взаимодействия между людьми, которое носит экспериментальный и одновременно созидательный характер. Мидовская социальная философия изначально проявляла интерес к тому, каким образом дети осваиваются в обществе и развивают свои социальные сущности («самости») путем принятия ролей, т. е. как бы примеряя на себя в своем воображении роли других – отцов, матерей, учителей, врачей. Взрослые в своем поведении, как предполагалось, тоже используют «примерку» на себя ролей других людей для разработки своих собственных ролей. В соответствии с теорией символического интеракционизма каждая роль включает в себя взаимодействие с другими ролями; например, роль «учителя» невозможно понять без роли «ученика», и она может быть определена только как ожидаемое поведение наставника в соответствии с ожидаемым поведением ученика. Процесс взаимодействия означает, что люди, исполняя свои роли, всегда проверяют сложившиеся у них представления относительно ролей других, и реальные реакции людей, действующих в ролях других, подкрепляют такие концепции или ставят их под сомнение. Это, в свою очередь, ведет людей к тому, чтобы поддерживать или изменять собственное ролевое поведение.
   Второй подход был впервые описан Р. Линтоном.[51] Впоследствии этот подход стал составной частью функционализма – одной из наиболее влиятельных школ современной социологии. Функционализм рассматривает роли как сущностно предписанные и во многом статические (т. е. неизменяемые) ожидания. Эти предписания коренятся в культуре общества и находят свое выражение в социальных нормах, которые и вводят поведение в русло ролей. Подход культурных предписаний признает, что роли могут часто определяться в связи с другими ролями, однако не считает, что сам процесс взаимодействия может создавать новые роли или модифицировать уже существующие. Хотя, конечно, индивиды могут получать информацию о содержании своих ролей и о том, насколько успешно их исполнение, в ходе взаимодействия с людьми, исполняющими другие роли.
   Каким образом социальное окружение заставляет людей правильно выполнять свои роли? Этому служит механизм санкций. Когда кто-то, имеющий определенный статус, ведет себя таким образом, что это расходится с нашими ожиданиями, мы, разумеется, проявляем тем или иным образом свое неудовольствие, раздражение, гнев; и наоборот, если люди исполняют свои роли как должно, мы проявляем свое одобрение, поощрение. Тем самым ближний и дальний социум направляет людей в русло, желательное для общества в целом, по крайней мере – для ближайшего социального окружения.
   Сколько-нибудь эффективное изучение социальных ролей при огромном их разнообразии в обществе требует хотя бы самой общей их классификации. Такого рода попытку предпринял в начале 50-х годов Т. Парсонс.[52] Он выделил пять основных параметров, с помощью которых может быть описана любая роль.
   1. Уровень эмоциональности. Существуют роли, исполнение которых подразумевает максимально бесстрастное (и беспристрастное) поведение – работников правоохранительных органов, например. В то же время если столь же эмоционально сдержанно будет вести себя ваша жена (муж), то, вероятно, ваша реакция на это будет не самой положительной.
   2. Способ получения. Учитывая, что роль есть поведение, ожидаемое от обладателя определенного статуса, мы вправе ожидать, что характер статуса окажет свое влияние и на характер роли. И в самом деле, рисунки некоторых ролей обусловливаются приписанным характером их статуса; другие же роли приобретаются вместе с приобретаемым статусом (конечно, и те и другие роли их обладателям приходится «разучивать», чтобы правильно исполнять).
   3. Масштаб. Некоторые из ролей довольно жестко ограничены определенными аспектами взаимодействия. К примеру, если преподаватель вуза при оценке уровня знаний студента на экзамене будет проявлять интерес не только к тому, как студент усвоил пройденный материал, но и принимать во внимание степень его религиозности или политические убеждения, то это будет означать, что он выходит за рамки роли, а значит, исполняет ее неправильно. В то же время, например, рамки отношений между ролью отца и ролью сына раздвинуты гораздо шире, поскольку родителей должны заботить самые разнообразные стороны жизни их детей.
   4. Степень формализации. Исполнение многих ролей в значительной степени формализовано, т. е. носит заведомо безличностный характер. Таковы практически все роли в большинстве формальных организаций – особенно бюрократических, военных и полу-военных. Здесь правила поведения четко очерчены и предельно обезличены, а диапазоны импровизации невелики (хотя, как показывает теория организаций, и не исключены полностью). Другая крайность – это слабо очерченные роли, такие как отца или друга, где диапазон личностной импровизации гораздо шире. Вряд ли следует ожидать, что инспектор ГИБДД обязан вникать во все обстоятельства вашей личной жизни, которые привели вас к данному конкретному нарушению правил дорожного движения; если же он будет относиться к одним нарушителям с большей снисходительностью, чем к другим, мы оценим такое исполнение роли как некорректное. И наоборот, исполнение роли друга потребует от вас гораздо более внимательного отношения к слабым и сильным сторонам того, с кем вы взаимодействуете; здесь гораздо большее значение, чем в первом случае, имеет личный статус обоих партнеров.
   5. Мотивация. Исполнение различных ролей обусловлено разными мотивами. Вряд ли мы будем ожидать, что бизнесмен затрачивает свои деньги, время и энергию, руководствуясь соображениями процветания своей общины или обогащения нанимаемых им работников; главная его цель – извлечение максимальной прибыли (прежде всего – с целью дальнейшего вложения средств в дело для извлечения еще большей прибыли и т. д.). Политик руководствуется в своих действиях расширением объема личной власти. Работники же органов социального обеспечения ставят целью достижение благополучия своих клиентов. Все эти мотивы, разумеется, причудливо переплетены в сложном социальном взаимодействии: где-то они отчасти совпадают по своей направленности, где-то противоречат друг другу. Вообще из всех критериев классификации ролей критерий мотивации наиболее трудно поддается учету и анализу.
   Таким образом, любая социальная роль представляет собой сложное, комплексное сочетание конкретного выражения всех перечисленных характеристик. Дальнейшая разработка теории ролей в социологической теории второй половины ХХ века привела к существенным добавлениям в нее новых характеристик. Например, Эрвин Гоффман ввел понятие ролевой дистанции. Он обозначил ситуацию субъективного отделения от роли ее исполнителя, когда тот не может «сжиться» с нею, не чувствует себя при исполнении данной роли достаточно комфортно. Так, в «Записных книжках» А. П. Чехова описан набросок сюжета, в котором действуют университетский профессор, с отвращением и скукой относящийся к преподаванию и по ночам с упоением занимающийся переплетанием книг, а также посещающий его переплетчик, большой любитель учености, который тайно по ночам занимается наукой.
   В этот же период разрабатываются концепции ролевого конфликта, которые многозначно описывают целый ряд типичных ситуаций.[53]
   1. Ролевой конфликт может произойти в тех случаях, когда индивид обнаруживает, что он должен исполнять в одно и то же время две или более ролей, причем каждая из них выдвигает несовместимые с другими исполняемыми ролями требования. Такое нередко происходит, например, с работающими женщинами, которые должны удовлетворять одновременно ролевым ожиданиям служащей, жены и матери, роли которых могут вступать друг с другом в конфликт.
   2. Бывают ситуации, когда индивид определяет рисунок своей роли иначе, нежели те, кто находятся в связанных с нею ролях. Это происходит, например, в тех случаях, когда у учителя складываются свои собственные представления о том, как должно выглядеть профессиональное поведение педагога, а эти представления оспариваются родителями или местными руководителями системы образования.
   3. Может сложиться и так, что чья-то роль оказывается на пересечении внимания двух или более статусных групп, чьи ожидания относительно того, как именно должна исполняться эта роль, противоречат друг другу. В такой ситуации может оказаться, например, мастер, на которого направлены конфликтующие ожидания со стороны менеджеров и со стороны рабочих.
   Люди с течением времени вырабатывают свои способы преодоления ролевого конфликта. Существует несколько довольно распространенных способов, которые обобщил Роберт Мертон.[54] Среди них, например, установление для себя степени важности различных ролей – с тем, чтобы в ситуации конфликта отдать предпочтение тому, что представляется более важным; четкое разделение различных сфер жизнедеятельности, где исполняются роли, между которыми возможен конфликт; наконец, шутка.
   Еще одной проблемой, которая интересовала социологов в последние годы, была свобода индивидов в ролевом творчестве – в возложении на себя ролей и их исполнении. По современным представлениям, эта свобода достаточно широко варьируется – прежде всего, в зависимости от того, какие возможности для импровизации допускает соответствующий ей тип статуса. Можно, к примеру, сравнить исполнение социальной роли с действием в античном театре масок. В представлении актеру нужно произнести определенный текст; на лицо его надета неподвижная маска, соответствующая характеру исполняемого персонажа. Сегодня роль этого персонажа исполняет один актер, в завтрашнем представлении – другой, который наденет ту же маску и будет произносить тот же текст. Однако голос актера отражает его индивидуальность, движения – манеру его игры, а кроме того, актер вполне может несколько отступать от дословного произнесения текста роли, хотя и не имеет права искажать его смысл. Словом, любая социальная роль допускает возможности импровизации. И, вероятно, определенный отпечаток на характер этой импровизации будет накладывать общая ролевая система, которой обладает данный индивид в соответствии со своим специфическим статусным набором.
   Итак, для чего же нужны статусы и роли, какую социальную функцию они выполняют? Они упорядочивают отношения между людьми и делают их поведение предсказуемым. Не будь такой предсказуемости, жизнь превратилась бы в хаос.

§ 3. Социальный институт: общие представления

   Термин институт имеет множество значений. В европейские языки он пришел из латинского: institutum– установление, устройство. Со временем он приобрел два значения: узкое техническое – название специализированных научных и учебных заведений и широкое социальное – совокупность норм права в определенном кругу общественных отношений, например, институт брака, институт наследования. В узкотехническом смысле мы используем слово «институт» в названии каких-либо учреждений. К примеру, Институт социологии РАН – это конкретное научное учреждение; наука – это социальный институт, часть общества, совокупность всех конкретных учреждений.
   Социологи, позаимствовавшие это понятие у правоведов, наделили его новым содержанием. Однако в научной литературе по поводу институтов, как и по другим фундаментальным вопросам социологии, пока не удается обнаружить единства взглядов. В социологии существует не одно, а множество определений социального института.
   Одним из первых развернутое определение социального института дал известный американский социолог и экономист Т. Веблен. Хотя его книга «Теория праздного класса» появилась в 1899 году, многие ее положения не устарели до сих пор. Он рассматривал эволюцию общества как процесс естественного отбора социальных институтов. По своей природе они представляют привычные способы реагирования на стимулы, которые создаются внешними изменениями.[55]
   Другой американский социолог, Ч. Миллс, под институтом понимал общественную форму некоторой совокупности социальных ролей. Институты он классифицировал по выполняемым задачам (религиозным, военным, образовательным и т. д.), которые образуют институциональный порядок.
   П. Бергер институтом называет обособленный комплекс социальных действий, например, юридический закон, социальный класс, брак, организационно оформленную религию.[56] Современный немецкий социолог, один из основателей философской антропологии А. Гелен трактует институт как регулирующее учреждение, направляющее в определенное русло действия людей подобно тому, как инстинкты руководят поведением животных. Иными словами, институты обеспечивают процедуры упорядочения поведения людей и побуждают их идти проторенными путями, которые общество считает желательными.[57]
   По мнению Л. Бовье, социальный институт – это система культурных элементов, ориентированных на удовлетворение набора конкретных социальных потребностей или целей. Собственно институт образуют взаимодействующие индивиды. Социальный институт – это фактически культурно санкционированный способ выполнения определенного вида деятельности или совокупности определенного вида деятельностей. Индивид участвует в институте через механизм социальных статусов.[58]
   Дж. Бернард и Л. Томпсон трактуют институт как совокупность норм и образцов поведения. Это сложная конфигурация обычаев, традиций, верований, установок, правил-регуляторов и законов, которые имеют определенную цель и выполняют определенные функции.[59] Институты – это совокупность норм или правил поведения, которые относятся только к людям.
   В современной социологической отечественной литературе понятию социального института также отводится центральное место. Социальный институт определяется как основной компонент социальной структуры общества, интегрирующий и координирующий множество индивидуальных действий людей, упорядочивающий социальные отношения в отдельных сферах общественной жизни.[60] Согласно С. С. Фролову, «социальный институт – это организованная система связей и социальных норм, которая объединяет значимые общественные ценности и процедуры, удовлетворяющие основным потребностям общества».[61] По мнению М. С. Комарова, социальные институты представляют собой «ценностно-нормативные комплексы, посредством которых направляются и контролируются действия людей в жизненно важных сферах – экономике, политике, культуре, семье и др.».[62]
   Если суммировать все многообразие изложенных выше подходов, то социальный институт представляет собой:
   ♦ ролевую систему, в которую включаются также нормы и статусы;
   ♦ совокупность обычаев, традиций и правил поведения;
   ♦ формальную и неформальную организацию;
   ♦ совокупность норм и учреждений, регулирующих определенную сферу общественных отношений;
   ♦ обособленный комплекс социальных действий.
   Попытаемся резюмировать данные общие черты, дав им такое рабочее определение: социальный институт – это устойчивый комплекс формальных и неформальных правил, принципов, норм, установок, регулирующих взаимодействие людей в определенной сфере жизнедеятельности и организующих их в систему ролей и статусов. Иными словами, социальные институты суть крупномасштабные объединения социальных статусов и ролей. Под институтом, кроме того, подразумевают относительно стабильную и интегрированную совокупность символов, верований, ценностей, норм, ролей и статусов, которая управляет конкретной сферой социальной жизни: это семья, религия, образование, экономика, управление.
   Роль социальных институтов в обществе сродни функции биологических инстинктов в природе. Известно, что живое существо приспосабливается к среде с помощью инстинктов – мощных инструментов выживания, выкованных многомиллионолетней эволюцией. Они помогают ему бороться за существование и удовлетворять важнейшие жизненные потребности. Функцию инстинктов в человеческом обществе выполняют социальные институты – мощные инструменты, выкованные тысячелетней культурной эволюцией. Они также помогают человеку бороться за существование и успешно выживать. Но не отдельному индивиду, а целым сообществам. Неудивительно, что институты появились не ранее и не позднее, чем возникла культура. Оба эти устройства выполняют схожие функции – помогают человечеству приспосабливаться к окружающей социальной реальности.
   Действительно, ученые часто определяют культуру именно как форму и результат приспособления к окружающей среде. Как утверждает Кеес Дж. Хамелинк, культура есть сумма всех человеческих усилий, направленных на освоение окружающей среды и создание необходимых для этого материальных и нематериальных средств. Социологи говорят, что типичные для данного общества институты отражают культурный облик этого общества. Институты так же непохожи друг на друга, как и культуры. Скажем, институт брака у разных народов разный. Он покоится на оригинальных обрядах и церемониях, нормах и правилах поведения.
   Коммуникационные институты – часть культурных институтов. Они являются теми органами, через которые общество посредством социальных структур производит и распространяет информацию, выраженную в символах. Причем сами эти институты – результат усилий общества, направленных на приспособление к окружающей среде. Коммуникационные институты являются главным источником знаний о накопленном опыте, выраженном в символах.[63]
   Социальные институты помогают решать жизненно важные проблемы большому количеству людей, обращающихся к ним. Например, миллионы людей, влюбившись, прибегают к помощи института брака и семьи, а заболев – к институтам здравоохранения и т. д. Беспокоясь об установлении законного порядка в обществе, они создают государство, правительство, суды, полицию, адвокатуру и т. д.
   Институты в то же время выступают инструментами социального контроля, так как благодаря своему нормативному порядку стимулируют людей подчиняться и дисциплинироваться. Поэтому институт понимается как совокупность норм и образцов поведения.
   На заре истории в человеческом стаде господствовал промискуитет – беспорядочные половые отношения. Он грозил человеческому роду генетическим вырождением. Постепенно такие отношения стали ограничивать запретами. Первый запрет – запрет кровосмешения. Он запрещал половые отношения между кровными родственниками, скажем, матерью и сыном, братом и сестрой. По существу – это первый и важнейший в истории вид социальных норм. Позже появились и другие нормы. Человечество училось выживать и приспосабливаться к жизни, организуя отношения при помощи норм. Так у людей зародился, может быть, самый ранний социальный институт – институт семьи и брака. Передаваясь из поколения в поколение, нормы семейного и брачного поведения, как и другие институциональные нормы, становились коллективной привычкой, обычаем, традицией. Они направляли образ жизни и образ мышления людей в определенное русло. Нарушителей этих обычаев и традиций (на языке социологии – девиантов) ожидало суровое наказание (санкции).
   Процесс формирования и развития социальных институтов называют институционализацией. Институционализация представляет собой выработку, определение и закрепление социальных норм, правил, статусов и ролей, приведение их в систему, которая способна удовлетворять некоторой общественной потребности. Кроме того, институционализация включает в себя интернализацию членами общества этих норм и статусов, т. е. перевод внешних требований на уровень внутренней системы ценностей. Институционализация – это замена спонтанного и экспериментального поведения на предсказуемое поведение, которое ожидается, моделируется, регулируется.[64]
   Так, институционализация какой-либо науки, скажем социологии, предполагает выработку определенных правил общения между учеными, создание общего для них терминологического словаря, без чего невозможна эффективная коммуникация. Кроме того, этот процесс предполагает издание государственных стандартов и постановлений, создание исследовательских институтов, бюро, служб и лабораторий (со своими уставами), открытие при университетах, колледжах и школах соответствующих факультетов, отделений, кафедр и курсов для подготовки профессиональных специалистов, издание журналов, монографий и учебников и т. д. Если кружок единомышленников, развернув широкую агитацию, привлек на свою сторону многих сторонников, добивающихся прогрессивных изменений в обществе, а затем установленным порядком легализовался, то говорят об институционализации конкретной политической партии. Таким образом, социальные институты появляются в обществе, когда крупные непланируемые ранее продукты социальной жизнедеятельности превращаются во вполне спланированные механизмы деятельности группы людей.
   Без институционализации современное общество существовать не может. Благодаря ей беспорядочные ссоры и драки превращаются в высоко формализованные спортивные поединки, неупорядоченная половая жизнь – в институты семьи и брака, стихийные движения протеста – в массовые политические партии. Институты выступают опорными точками общественного порядка, теми китами, на которых держится социальный мир.
   Институционализация – восхождение, укрепление социальной практики до уровня института, законодательное оформление статуса, его «обрастание» организационной инфраструктурой и материальными ресурсами (например кафедрами, кадрами, журналами и т. п.).
   Институционализации противостоит институциональный кризис – обратный процесс, характеризующийся падением авторитета данного института, например семьи, снижением доверия к нему. Причиной кризиса служит неспособность данного института эффективно исполнять свои главные функции, например, института образования – передавать людям накопленные обществом знания, института здравоохранения – лечить людей, института семьи – укреплять узы брака. Институциональные нормы существуют, они провозглашены, но никем не соблюдаются. Следствие такого кризиса – перераспределение функций институтов, т. е. переложение их «на плечи» других. Например, в середине 80-х годов в нашей стране наметился кризис средней школы, она стала плохо готовить выпускников к вузу; сразу же появились репетиторы – институт посредников между абитуриентами и вузом. Кризис политических институтов проявляется в снижении к ним доверия со стороны населения. Известно, что в трансформирующихся обществах растет массовое недоверие граждан к политическим партиям, гражданским институтам вообще. Более двух третей опрошенных в декабре 1998 года не доверяли практически ни одному институту.[65] Начали проявляться две существенные тенденции: общая политическая апатия и отход от политической жизни, с одной стороны, и повышение возможностей политических партий привлекать граждан на свою сторону недемократическими методами, с другой.
   Институциональный кризис обнажает какие-то неполадки в механизме функционирования института и помогает избавиться от них, а в результате – лучше приспособиться к изменяющейся реальности. Без кризисов не бывает развития института, как без болезни нет человеческой жизни. Институт образования в США трижды испытывал серьезные кризисы – в 60-х, 70-х и 80-х годах, когда страна в погоне за ушедшими вперед странами (сначала СССР, а позже Японией) пыталась повысить уровень академических знаний школьников. США и сейчас не достигли поставленной цели, и, тем не менее, многого добились, поскольку из всех стран молодые люди едут получать американское образование, считающееся очень престижным.
   В социологии различают два процесса – институцию норм (instituting a set of norms) и их институционализацию (institutionalizing). Институция норм понимается как формальное принятие парламентом или иным законодательным органом новых норм независимо от того, как к ним относится население.[66] Нормы нельзя считать институционализированными до тех пор, пока их не примет для себя большинство людей, и они, в свою очередь, не станут чем-то общепринятым, само собой разумеющимся. Данное принятие совершается, как мы упоминали, путем интернализации.
   Поскольку зарубежные, а вслед за ними и отечественные социологи придерживаются различных определений социального института, то вполне естественно, что по-разному они понимают его внутреннее строение, т. е. функционально взаимосвязанную систему опорных элементов. Кто-то считает, что главным в социальном институте выступают статусы и роли, другие уверены, что следует говорить в первую очередь о системе норм и предписаний, третьи выделяют значение моделей и образцов поведения, регулируемых механизмом социального контроля, и т. д. Несмотря на многообразие точек зрения, все они по существу верны, потому что представляют просто разное видение одного и того же. Еще В. И. Ленин писал, что в зависимости от того, как вы используете стакан, его можно считать сосудом для воды, орудием нападения, инструментом ловли мух и т. п.
   Так и в социологии. К примеру, Дж. Бернард и Л. Томпсон[67] выделяют такие элементы социального института, как:
   ♦ цели и задачи, которые относятся к явным функциям института;
   ♦ образцы, или правила, поведения;
   ♦ символические черты;
   ♦ утилитарные черты;
   ♦ устные и письменные традиции.
   Г. Ландберг, С. Шраг и О. Ларджен, раскрывая поэлементную структуру социального института, тесно связывают ее с выполняемыми институтом функциями (табл. 2).
   По мнению С. С. Фролова, правильнее говорить не об элементах, входящих в структуру института, а о неких институциональных признаках, т. е. общих для самых разных институтов чертах и свойствах. Таковых существует пять:
   ♦ установки и образцы поведения (например привязанность, лояльность, ответственность и уважение в семье, послушание, лояльность и субординация в государстве);
   ♦ символические культурные признаки (обручальное кольцо, флаг, герб, крест, иконы и др.);
   ♦ утилитарные культурные черты (дом для семьи, общественные здания для государства, магазины и фабрики для производства, учебные классы и библиотеки для образования, храмы для религии);
   ♦ устный и письменный кодекс (запреты, правовые гарантии, законы, правила);
   ♦ идеология (романтическая любовь в семье, демократизм в государстве, свобода торговли в экономике, академические свободы в образовании, православие или католицизм в религии).[68]
   Таблица 2
   Функции и структурные элементы основных институтов общества[69]

   К приведенному списку институциональных признаков необходимо добавить еще несколько, которые описывают не то, что скрыто внутри институтов, а то, что находится снаружи. Точнее сказать, то, какими их воспринимает человек. П. и Б. Бергеры, опираясь на теорию социальных фактов Э. Дюркгейма и исходя из того, что важнейшими социальными фактами следует считать социальные институты, вывели ряд базовых социальных характеристик, которыми они должны обладать.[70] Кратко рассмотрим эти характеристики.
   1. Институты воспринимаются индивидами как внешняя реальность. Другими словами, институт для любого отдельно взятого человека представляет собой нечто внешнее, существующее отдельно от реальности мыслей, чувств или фантазий самого индивида. Согласно этой характеристике институт имеет сходство с другими сущностями внешней реальности – даже деревьями, столами и телефонами, – каждая из которых находится вне индивида. Он не может, например, пожелать, чтобы дерево исчезло. То же самое относится и к институту.
   2. Институты воспринимаются индивидом как объективная реальность. Фактически это несколько в иной форме повторяет предыдущую характеристику, но не вполне совпадает с ней. Нечто является объективно реальным, когда любой человек согласится с тем, что оно действительно существует, причем вне и независимо от его сознания и того, что дано ему в его ощущениях.
   3. Институты обладают принудительной силой. До некоторой степени эта характеристика подразумевается под двумя предыдущими: фундаментальная власть института над индивидом состоит именно в том, что институт существует объективно и индивид не может пожелать, чтобы он исчез по его желанию или прихоти. Нравится нам это или нет, добровольно или против наших желаний, осознанно или неосознанно, но мы все же вынуждены выполнять предписания и правила, составляющие содержание практически любого из социальных институтов, в рамках которых протекает наша жизнь. В противном случае могут наступить негативные санкции.
   4. Институты обладают моральным авторитетом. Институты не просто поддерживают себя принудительной силой. Они провозглашают свое право на легитимацию – т. е. оставляют за собой право не только каким-либо образом наказать нарушителя, но и вынести ему моральное порицание. Разумеется, институты различаются по степени своей моральной силы. Эти вариации выражаются обычно в степени наказания, налагаемого на нарушителя. Государство в экстремальном случае может лишить его жизни; соседи или сослуживцы могут объявить ему бойкот. В обоих случаях наказание сопровождается чувством негодующей справедливости у тех членов общества, которые причастны к этому.
   5. Институты обладают качеством историчности. Почти во всех случаях, переживаемых индивидом, институт уже существовал до того, как он родился, и будет после того, как он умрет. Значения, воплощенные в институте, аккумулировались в течение долгого времени несметным числом индивидов, чьи имена и лица никогда уже не будут извлечены из прошлого.

§ 4. Типология институтов

   В аналитических целях все социальные институты, образующие своеобразный «скелет» общества, разделяют на главные (их именуют также основными, фундаментальными) и неглавные (неосновные, частные). Вторые скрываются внутри первых, являясь частью их как более мелкие образования. Помимо деления институтов на главные и неглавные, их можно классифицировать и по иным критериям. К примеру, институты могут различаться по времени своего возникновения и продолжительности существования (постоянно действующие и кратковременные институты), жесткости применяемых санкций за нарушение правил, по условиям существования, наличию или отсутствию бюрократической системы управления, наличию или отсутствию формальных правил и процедур.
   Ч. Миллс насчитывал в современном обществе пять институциональных порядков, фактически подразумевая под этим главные институты:
   ♦ экономический – институты, организующие хозяйственную деятельность;
   ♦ политический – институты власти;
   ♦ семейный – институты, регулирующие половые отношения, рождение и социализацию детей;
   ♦ военный – институты, осуществляющие защиту членов общества от физической опасности;
   ♦ религиозный – институты, организующие коллективное почитание богов.
   Предназначение социальных институтов состоит в том, чтобы удовлетворять важнейшие жизненные потребности общества как единого целого. Известно пять таких основных потребностей, им соответствуют пять основных социальных институтов:
   ♦ потребности в воспроизводстве рода (институт семьи и брака);
   ♦ потребности в безопасности и социальном порядке (институт государства и другие политические институты);
   ♦ потребности в добывании и производстве средств существования (экономические институты);
   ♦ потребности в передаче знаний, социализации подрастающего поколения, подготовке кадров (институты образования – в широком смысле, включая науку и культуру);
   ♦ потребности в решении духовных проблем, смысла жизни (институт религии).
   Институты возникли в глубокой древности. Производство, если за отправную точку брать первое орудие труда, созданное человеком, насчитывает 2 млн лет. Семье антропологи отводят второе место и полагают, что нижняя граница проходит по отметке 500 тыс. лет. С тех пор семья постоянно эволюционировала, принимая множество форм и разновидностей: полигамия (включая полигинию и полиандрию), моногамия, парное сожительство, нуклеарная, расширенная, неполная и т. д. Государству примерно столько же, сколько и образованию, а именно 5–6 тыс. лет. Религия в своих первобытных формах (фетишизм, тотемизм и анимизм) появляется приблизительно 30–40 тыс. лет назад, хотя некоторые археологи, учитывая возраст древнейших наскальных рисунков (15 тыс. лет) и миниатюрных скульптур, отображающих зарождение культа матери-земли (25 тыс. лет), считают ее возраст несколько меньшим.
   Как уже говорилось выше, главные институты включают в себя частные, или неосновные, институты. Неосновные институты называют еще общественными практиками. Что они собой представляют? У каждого главного института есть свои системы наработанных практик, методов, приемов, процедур. Так, экономические институты не могут обойтись без таких механизмов и практик, как конвертация валюты, защита частной собственности, профессиональный подбор, расстановка и оценка труда работников, маркетинг, рынок и т. д.
   Общественные практики называют также обычаями. Например, у определенных народов целибат (безбрачие) и кровную месть с равным правом можно называть либо традицией, либо устоявшейся практикой. То и другое верно. Ведь основной институт включает в себя и социальные практики, и обычаи. Внутри института семьи и брака находятся институты отцовства и материнства, наследования социального статуса родителей, имянаречения, родовой мести, побратимства и т. д. Обычай назначать свидание является элементом общественной практики ухаживания. Бывает, что культуры различаются существующим в них набором социальных практик. Так, в некоторых регионах Азии невест выкупают либо похищают, поэтому родился институт выкупа. Калымный брак – его разновидность. А в Европе за невесту необходимо давать приданое, отсюда берет начало институт приданого, имеющий достаточно длительную историю и множество региональных особенностей.
   Однако не будем спешить и полностью отождествлять общественную практику и частный (неосновной) институт. К примеру, институт представителей президента России, а также институт наставничества в бывшем СССР – отчетливо выраженные образцы частных институтов. Они были учреждены сверху государством, а не возникли из общественных потребностей как естественное продолжение народных традиций и обычаев. А вот ритуал знакомства, который у разных народов принимает подчас невероятно экзотические формы, относится к общественным практикам. В большинстве обществ для знакомства не нужны посредники, но во многих странах, прежде всего в высшем свете, мужчина не может подойти к даме или к другому мужчине и представиться ему. Необходимо, чтобы их представил друг другу кто-то третий.
   Частный институт можно представить как учреждение или организацию. Институт представителей президента России и институт наставничества учреждались специальными постановлениями президента и соответствующих министерств, для их реализации выделялись бюджетные деньги, готовились штаты специалистов и т. д.
   Напротив, исповедь, к примеру, всегда была социальной практикой, а не учреждением или организацией. Это многовековая практика, имеющая свои технологию исполнения, правила и нормы поведения, круг исполнителей практики (исповедники и исповедуемые), систему предписанных статусов и ролей.
   К неглавным политическим институтам относятся, например, институты судебной экспертизы, паспортной прописки, судопроизводства, адвокатуры, присяжных, судебного контроля за арестами, судебной власти, президентства, королевской власти и т. д. К ним можно отнести также институт отстранения от власти (должности), исторические формы которого претерпели длительную эволюцию. Достаточно сказать, что одной из древнейших разновидностей отстранения от власти являлось поедание вождя. Современная же его форма – импичмент президента. Сравнивая начальный и современный этапы развития исторической эволюции этого института, установим различие:
   поедание вождя – социальная практика, а импичмент – частный институт в ранге учреждения. Отсюда вывод: некоторые неглавные институты претерпевают эволюцию от социальной практики к социальному учреждению.
   Повседневные практики, помогающие организовать согласованные действия больших групп людей, вносят в социальную реальность определенность и предсказуемость, благодаря чему поддерживают существование социальных институтов. Вместе с тем социальные практики не только поддерживают, но еще и укореняют социальные институты в культурной почве данной страны, делают их специфичными только для данного народа. Институты демократии в каждом западном обществе свои, они давно интегрированы в традиции и обычаи своего народа, возможно, существуют только в неразрывном единстве с ними. В таком случае, как можно заимствовать их и переносить на другую почву, допустим из Европы в Россию?
   Удачное исследование местных практик провел Р. Патнэм. Он сравнил по одинаковой схеме особенности действия институтов местного самоуправления, созданных в 70-х годах в различных регионах Италии. Оказалось, что модель, созданная «на бумаге», существенно отличается от той, что была воплощена на практике. Исходный образец приспосабливался, переосмыслялся, переделывался и, в конечном счете, деформировался под воздействием местных традиций и обычаев, т. е. тех социальных практик, которые веками организовывали коллективную жизнь в том или ином районе Италии.[71]

§ 5. Функции и дисфункции институтов

   Функция (от лат. functio – исполнение, осуществление) – назначение или роль, которую выполняет определенный социальный институт или процесс по отношению к целому (например, функция государства, семьи и т. д. в обществе). Функцией социального института будем называть ту пользу, которую он приносит обществу. Иначе говоря, это совокупность решаемых задач, достигаемых целей, оказываемых услуг.
   Первой и важнейшей миссией социальных институтов является удовлетворение важнейших жизненных потребностей общества, т. е. того, без чего общество не может существовать как таковое. Действительно, если мы хотим понять, в чем суть функций того или иного института, мы должны прямо связать ее с удовлетворением потребностей. Одним из первых указал на эту связь Э. Дюркгейм: «Спрашивать, какова функция разделения труда, это значит исследовать, какой потребности она соответствует».[72] Ни одно общество не сможет существовать, если не будет постоянно пополняться новыми поколениями людей, добывать средства пропитания, жить в мире и порядке, добывать новые знания и передавать их следующим поколениям, заниматься решением духовных вопросов. Список универсальных, т. е. присущих всем институтам функций можно продолжить, включив в него функцию закрепления и воспроизводства общественных отношений, регулятивную, интегративную, транслирующую и коммуникативную функции.[73]
   Наряду с универсальными существуют специфические функции. Это такие функции, которые присущи одним институтам и не свойственны другим, например, установление порядка в обществе (государство), открытие и передача новых знаний (наука и образование), отправление духовных ритуалов (религия). Некоторые институты выполняют функцию стабилизаторов общественного порядка. К ним относятся политико-правовые институты – институты государства, правительства, парламента, полиции, судов, армии. Другие поддерживают и развивают культуру. К ним относятся институты церкви и религии. Можно составить комбинацию универсальных и специфических функций, выполняемых различными социальными институтами (табл. 3).
   Общество устроено так, что ряд институтов выполняет несколько функций одновременно и в то же время на выполнении одной функции могут специализироваться сразу несколько институтов. К примеру, функцию воспитания или социализации детей выполняют такие институты, как семья, церковь, школа, государство. В то же время институт семьи выполняет не только функцию воспитания и социализации, но и такие функции, как воспроизводство людей, удовлетворение в интимной близости и т. д. Функции, выполнявшиеся некогда одним институтом, со временем могут передаваться другим или распределяться, частично или полностью, среди других. Скажем, в далеком прошлом институт семьи выполнял пять-семь функций и более, однако сегодня некоторые из них переданы другим институтам. Воспитанием наряду с семьей занимается школа, организацией отдыха – специальные институты рекреации. Функцию удовлетворения сексуальных потребностей разделяет с семьей институт проституции. А функцию добывания средств к существованию, чем во времена охотников и собирателей занималась исключительно семья, сегодня отчасти взяла на себя индустрия.
   Таблица 3
   Типы социальных институтов и их функции[74]

   Коерсивные[75]
   На заре своего возникновения государство выполняло узкий круг задач, прежде всего связанных с налаживанием и поддержанием внутренней и внешней безопасности. Однако по мере усложнения общества усложнялось и государство. Сегодня оно не только защищает границы, борется с преступностью, но также регулирует экономику, занимается социальным обеспечением и помощью малоимущим, собирает налоги и поддерживает здравоохранение, науку, школу и т. д. Церковь создавалась ради решения важных мировоззренческих вопросов и установления высших нравственных нормативов. Но со временем она стала заниматься также образованием, экономической деятельностью (монастырское хозяйство), сохранением и передачей знаний, исследовательской работой (монастырские библиотеки, религиозные школы, гимназии, колледжи, университеты, академии), попечительством и филантропией (помощь нуждающимся).
   Функции, выполняемые институтами, изменяются со временем. Одни из них исчезают, иные перемещаются к другим институтам, третьи уменьшаются или увеличиваются в объеме. Раньше среди основных задач церкви были образование и социальная помощь нуждающимся. Однако современное государство создало разветвленную сеть учреждений, выполняющих ту и другую работу. Хотя в какой-то мере церковь продолжает заниматься образованием и социальной работой.[76]
   Если институт помимо пользы приносит обществу вред, то такое действие называют дисфункцией. Об институте (или о любом виде социальной деятельности) говорят, что он обладает дисфункцией, когда некоторые из последствий его деятельности препятствуют осуществлению другой социальной деятельности или другого института. Или, как определяет дисфункцию (dysfunction или disfunction) один из авторитетных социологических словарей, это «любая социальная деятельность, вносящая негативный вклад в поддержание эффективной деятельности социальной системы».[77] К примеру, экономические институты по мере своего развития предъявляют более повышенные требования к тем социальным функциям, которые должен выполнять институт образования. Именно потребности экономики приводят в индустриальных обществах к развитию массовой грамотности, а затем – к необходимости подготовки все большего количества квалифицированных специалистов. Но если институт образования не справляется со своей задачей, если образование поставлено из рук вон плохо, или готовит не тех специалистов, которых требует экономика, то ни развитых индивидов, ни первоклассных профессионалов общество не получит. Школы и вузы выпустят в жизнь рутинеров, дилетантов, полузнаек, а значит, институты экономики окажутся не в состоянии удовлетворить потребности общества. Так функция превращается в дисфункцию, плюс – в минус. Поэтому деятельность социального института рассматривается как функциональная,[78] если она способствует сохранению стабильности и интеграции общества. И она расценивается как дисфункциональная, если работает не на его сохранение, а на разрушение. Нарастание дисфункций в деятельности социальных институтов может вести к социальной дезорганизации общества.
   К примеру, к концу 60-х годов СССР готовил специалистов с высшим образованием на душу населения больше, чем любая страна в мире. Уровень подготовки и система образования были, возможно, самыми высокими на планете, поскольку они были адекватными одной из важнейших на тот момент функций советской социальной системы – сохранению приоритетов в сфере обороноспособности государства. В сенате США дискутировался вопрос о вызове, брошенном миру советской системой образования. Американцы срочно разработали систему практических мероприятий для того, чтобы догнать и перегнать нас. Шли годы. Можно утверждать, что сегодня российские специалисты – одни из самых образованных, но именно применительно к задачам функционирования советской социальной системы. Однако в целом система образования в период с 70-х по 90-е годы изменялась слишком медленно. Возник серьезный разрыв между теоретической подготовкой и практическими навыками студентов. Производство явно недоиспользовало выпускников; на предприятиях с передовой технологией специалистов с вузовскими знаниями не хватало, а там, где трудились на устаревшем оборудовании, таких специалистов оказывалось излишне много.
   В конце 80-х годов началась перестройка, общество повернуло к рыночным отношениям. Открылся новый недостаток: марксистское обществоведение оказалось не в состоянии вооружить молодежь знаниями в области рыночной экономики, менеджмента, современной социологии, психологии и философии. Пришлось срочно перестраивать учебные планы, перенимать западные технологии обучения. Народное хозяйство недополучило сотни тысяч грамотных специалистов, знающих современную науку. Экономический ущерб оказался колоссальным. К нему надо добавить ущерб социальный и нравственный. Ведь поколение людей, воспитанных на старых традициях, занимает ключевые позиции в обществе, следовательно, управляет страной не всегда так, как требуют обстоятельства. Урон же от неправильной внешней и внутренней политики, непродуманных государственных решений вообще не поддается исчислению.
   Функции и дисфункции социальных институтов бывают явными, если они отчетливо выражены (иногда даже официально заявлены), всеми осознаются и вполне очевидны, либо латентными, если они скрыты и остаются неосознанными для участников социальной системы.
   Явные функции институтов являются ожидаемыми и необходимыми. Они формируются и декларируются в кодексах и закреплены в системе статусов и ролей.
   Латентные функции выступают непреднамеренным результатом деятельности институтов или лиц, представляющих их. Демократическое государство, установившееся в России в начале 90-х годов при помощи новых институтов власти – парламента, правительства и президента, казалось бы, стремилось улучшить жизнь народа, создать в обществе цивилизованные отношения и внушить гражданам уважение к закону. Таковы были явные (эксплицитные), заявленные во всеуслышание цели и задачи. Реально же в стране выросла преступность, а уровень жизни упал. Такими оказались побочные результаты усилий институтов власти. Явные функции свидетельствуют о том, чего хотели добиться люди в рамках того или иного института, а латентные – о том, что из этого получилось.
   Концепцию явных и латентных функций разрабатывал в середине ХХ века выдающийся американский социолог Роберт Мертон.[79] Первые – осознаваемые и произвольные функции социальных процессов, вторые – неосознаваемые и непреднамеренные. Так, явной функцией запрещающего азартные игры закона может быть их прекращение, а латентной – создание подпольной империи игорного бизнеса. Христианские миссионеры, представители института религии, в Латинской Америке и Африке явно стремились обратить жителей в новую систему верований, а латентно способствовали разрушению местных племенных культур и, таким образом, дали мощный толчок процессам социальной трансформации. Сам Мертон приводит такой пример. Индейцы племени Хопи участвуют в церемониальных танцах, предназначенных для того, чтобы вызвать дождь, – это явная функция ритуала.
   Современному здравомыслящему человеку покажется сомнительным, чтобы этот ритуал возымел желательные последствия. Однако каким бы ни оказалось воздействие танцев на погоду, они имеют своим непреднамеренным последствием латентную функцию объединения всех танцоров со своим племенем.[80]
   Тотальный контроль КПСС над всеми без исключения сферами жизни советского общества явно был призван поддерживать господство революционного духа, латентно же породил новый класс партийных бюрократов, несомненно буржуазных по своим взглядам и устремлениям и все менее склонных к самоотверженности и преданности коммунистическим идеалам, что было свойственно первым большевикам. Явная функция многих добровольных организаций в Америке заключается в объединении людей и служении на благо общества, латентная – в присвоении статусных признаков тем, кому разрешается принадлежать к подобным организациям.[81]
   К явным функциям школы как института образования относятся приобретение грамотности и аттестата зрелости, подготовка к вузу, обучение профессиональным ролям, усвоение базисных ценностей общества. Но у института школы есть также и скрытые функции: приобретение определенного социального статуса, который позволит взобраться выпускнику на ступеньку выше неграмотного сверстника, завязывание прочных дружеских школьных связей, поддержка выпускников в момент их вступления на рынок труда. Не говоря уже о целом ряде таких латентных функций, как формирование взаимодействия классной комнаты, скрытого учебного плана и ученических субкультур.[82] Явными, т. е. достаточно очевидными, функциями института высшего образования можно считать подготовку молодежи к освоению различных специальных ролей и усвоение господствующих в обществе ценностных стандартов, морали и идеологии, а неявными – закрепление социального неравенства между имеющими высшее образование и не имеющими такового.
   

notes

Примечания

1

   Беккер Г., Босков А. Современная социологическая теория. – М., 1961.

2

   Смелзер Н. Дж. Социология. – М., 1994. С. 37.

3

   Советский энциклопедический словарь. – М., 1980. С. 471.

4

   Следует пояснить, что мы имеем в виду под тезаурусом, поскольку этот термин будет неоднократно употребляться в дальнейшем. Советский энциклопедический словарь (М., 1980) определяет его как «однозначный (толковый или тематический) словарь, стремящийся максимально охватить лексику данного языка» (с. 1323). Мы будем употреблять данное понятие в более широком смысле, имея под ним в виду не просто активный лексический запас индивида, но и совокупность всех знаний об окружающем мире, которыми он обладает, при условии, что он может выразить эти знания в вербально организованной форме.

5

   См.: Johnson J., Joslyn R. Political Science Research Methods. – Washington: Congressional Quarterly Inc., 1986. Р. 16–22.

6

   По книге: Johnson J., Joslyn R. Political Science Research Methods. – Здесь и далее в переводе автора – Анурина В. Ф. (Примеч. ред.)

7

   См.: Gurr T. R. Why Men Rebel. – Princeton, New York, 1970. Chap. 2.

8

   Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. – М., 1996. С. 59.

9

   Валидностью в социологии называют характеристику степени соответствия измеряемого показателя тому, что именно подлежало измерению.

10

   Ленин В. И. Задачи союзов молодежи // Полн. собр. соч. Т. 41. С. 309.

11

   По книге: Johnson J., Joslyn R. Political Science Research Methods.

12

   Генин М. Нострадамус. Пророк европейской истории // Тайна интеллекта. – Харьков, 1996. С. 486.

13

   По книге: Johnson J., Joslyn R. Political Science Research Methods.

14

   Шебаршин Л. В. Рука Москвы: записки начальника советской разведки. – М., 1996. С. 35–36.

15

   Ядов В. А. Размышления о предмете социологии // Социологические исследования. – 1990, № 2. С. 90.

16

   См.: The Penguin Dictionary of Sociology. Second edition. – London. 1988. Р. 232.

17

   Советский энциклопедический словарь. – М., 1980. С. 142.

18

   См.: The Penguin Dictionary of Sociology. Р. 23.

19

   Мы ограничимся здесь только таким сопоставлением; хотя, например, П. А. Сорокин проводит гораздо более развернутый анализ, выявляя отношение социологии и к таким комплексам естественнонаучных дисциплин, как физические, химические, биологические, экологические (см.: Сорокин П. А. Система социологии. Т. 1. – М., 1993. – Гл. 1, § 2)

20

   В западной исторической и социологической традиции не существует, как у нас, разделения нашей революции 1917 года на Февральскую и Октябрьскую; для них это просто различные этапы одной и той же Русской революции.

21

   Так сами американцы называют войну за независимость Северной Америки 1775–1783 годов.

22

   Даль В. И. Толковый словарь живаго великорусскаго языка. Т. II. – СПб.-М., 1881. С. 328.

23

   Там же. С. 330.

24

   Сорокин П. А. Система социологии. Т. 1. С. 89–90.

25

   Там же. С. 91.

26

   Сорокин П. А. Система социологии. Т. 1. С. 57.

27

   По книге The Penguin Dictionary of Sociology. – Здесь и далее в переводе автора – Анурина В. Ф. (Примеч. ред.) Р. 231.

28

   Парсонс Т. Понятие общества: компоненты и их взаимоотношения // THESIS: Теория и история экономических и социальных институтов и систем. Весна 1993. Том 1. Вып. 2. – М., 1993. С. 102.

29

   Советский энциклопедический словарь. – М., 1980. С. 977.

30

   См.: Кун Т. С. Структура научных революций. – М., 1977.

31

   По книге The Penguin Dictionary of Sociology. Р. 13.

32

   По книге: Merton R. Social Theory and Social Structure. New York-London: Enlarged edition, 1968. – Здесь и далее в переводе автора – Анурина В. Ф. (Примеч. ред.) – P. 39.

33

   Покровский Н. Е. Одиннадцать заповедей Роберта Мертона // Социологические исследования. – 1992, № 2. – С. 115.

34

   См.: Berger P., Berger B. Sociology: Biographical Approach. London: Penguin Books, 1981. P. 18–19.

35

   См., напр.: Смелзер Н. Дж. Социология. С. 23–26.

36

   См., напр.: Андреева Г. М. О соотношении микро– и макросоциологии // Вопросы философии. – 1970. № 7.

37

   Монсон П. Лодка на аллеях парка: Введение в социологию. – М., 1994. С. 13.

38

   Там же. С. 50.

39

   См. напр.: Давыдов Ю. Н. Социология и утопия // Вестник АН СССР. – № 10.

40

   См. напр.: Ritzer G. Sociology. A Multiple Paradigm Science. Boston, 1976.

41

   См.: Давыдов А. А. Социология как метапарадигмальная наука // Социологические исследования. – 1992. № 9.

42

   Вебер М. Основные социологические понятия // Вебер М. Избранные произведения. – М., 1990. С. 602–603.

43

   Это до определенной степени условный перевод понятий Gemeinschaft и Gesellschaft. В популярном английском толковом социологическом словаре The Penguin Dictionary of Sociology (Р. 265) отдельная статья посвящена веберовскому понятию «понимание» – причем на языке оригинала (Verstehen), а не understanding, как можно было бы ожидать от англоязычного издания; тем самым признается его самостоятельный социологический смысл подобно теннисовским Gemeinschaft и Gesellschaft (там же, Р. 103).

44

   Позднее этот термин использует П. Сорокин в своей концепции циклических цивилизаций. – Примеч. авт.

45

   Парадигма – совокупность общих способов видения мира, которые определяют, какого рода научные теории являются приемлемыми для исследований.

46

   Современная западная социология: Словарь. – М., 1990. С. 331.

47

   Смелзер Н. Дж. Социология. – М., 1994. С. 90.

48

   По книге Berger P., Berger B. Sociology: A Biographical Approach. – London, 1981. Здесь и далее в переводе автора – Анурина В. Ф. (Примеч. ред.) – Р. 74.

49

   См.: The Penguin Dictionary of Sociology. Р. 209.

50

   Сравните следующее развернутое определение американского социолога Ральфа Тернера: «В… большинстве… употреблений в определении роли появляются следующие элементы: она дает исчерпывающий паттерн поведения и аттитюдов; она конституирует стратегию для того, чтобы справиться с повторяющимся время от времени типом ситуации; она социально идентифицирована, более или менее ясна по своей сущности; она подлежит исполнению узнаваемым образом различными индивидами, и она обеспечивает главный базис для идентификации и размещения личностей в обществе» (Статья «Role: Sociological Aspects» // International Encyclopedia of the Social Sciences. Vol. 13. – New York: Macmillan, 1968. P. 552).

51

   См.: Linton R. The Study of Man. – New York: Appleton, 1936.

52

   См.: Смелзер Н. Дж. Социология. С. 75.

53

   См.: The Penguin Dictionary of Sociology. Р. 211.

54

   См.: Смелзер Н. Дж. Социология. С. 78.

55

   См.: Веблен Т. Теория праздного класса. – М., 1984. С. 200–201.

56

   См.: Бергер П. Л. Приглашение в социологию: Гуманистическая перспектива / Пер. с англ. под ред. Г. С. Батыгина. – М., 1996. С. 84.

57

   См.: Бергер П. Л. Там же. С. 85.

58

   См.: A Workbook and Reader in Sociology / Ed. by Leon F. Bouvier. Berkley, California, 1968. Р. 30–31.

59

   См.: Bernard J., Thompson L.F. Sociology. Nurses and their Patients in a Modern Society. – Saint Louis: The C. V. Mosby Co., 1970. Р. 125.

60

   См.: Энциклопедический социологический словарь / Под. общ. ред. Г. В. Осипова – М., 1995. С. 227.

61

   Фролов С. С. Социология. – М.: Наука, 1994. С. 122.

62

   Комаров М. С. Введение в социологию. – М., 1994. С. 194.

63

   См.: Хамелинк К. Дж. Культура в век электронных средств // Культуры – диалог народов мира. – 1985. № 4. С. 25.

64

   См.: Фролов С. С. Социология. – M., 1994. С. 124.

65

   См.: Современное российское общество: переходный период. – М., 1998.

66

   См.: BernardJ, Thompson L. F. Sociology. Nurses and their Patients in a Modern Society. – Saint Louis: The C. V. Mosby Co., 1970. P. 130.

67

   См.: Bernard]., Thompson L. F. Sociology. Nurses and their Patients in a Modern Society. – Saint Louis: The C. V. Mosby Co., 1970. P. 127.

68

   См.: Фролов С. С. Социология. – М., 1994. С. 127–130.

69

   См.: Lundberg G, Schrag C, Largen O. Sociology. – New York, 1968. Р. 709.

70

   См.: Berger P., Berger B. Sociology: A Biographical Approach. Р. 84–88. Бергеры рассматривают эти характеристики на примере такого важнейшего, по их мнению, социального института, каким является язык.

71

   См.: Putnam R. Making Democracy Work: Civic Traditions in Modern Italy. – Princeton: Princeton University Press, 1993.

72

   Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. – Одесса, 1900. С. 37.

73

   См.: Фролов С. С. Социология. – М., 1994. С. 130–132.

74

   Составлена на основе перечня основных функций социальных институтов, разработанного Г. и Дж. Ленски (см.: Lenski G, LenskiJ. Human Societies. Third edition. – New York, 1970).

75

   Этим термином обозначается обобщенное название полицейских сил, судебной и пенитенциарной системы (от англ. coercion – принуждение, подавление).

76

   См.: Bernard J., Thompson L.F. Sociology. Nurses and their Patients in a Modern Society. – Saint Louis: The C. V. Mosby Co., 1970. P. 126.

77

   По книге Collins Dictionary of Sociology. – Glasgow, 1995. Здесь и далее перевод автора – Анурина В. Ф. (Примеч. ред.) P. 183.

78

   В функционализме в качестве противоположного дисфункции понятия употребляют также термин евфункциональное (eufunctional) – «вносящее положительный вклад в функционирование социальной системы» (Collins Dictionary of Sociology. Р. 210).

79

   См.: Мертон P. Явные и латентные функции // Американская социологическая мысль: Тексты. – М., 1994. С. 379–447.

80

   См.: Merton R. K. Social Theory and Social Structure. – New York: Free Press, 1957.

81

   См.: Бергер П. Л. Приглашение в социологию. С. 44.

82

   См. напр.: Анурин В. Ф. Основы социологических знаний. – Н. Новгород, 1998. С. 228.
Купить и читать книгу за 154 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать