Назад

Купить и читать книгу за 39 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Самый далекий берег

   Пациент психиатрической больницы Кирьянов предлагает своему лечащему врачу почитать рукопись под названием «Самый далекий берег». Кирьянов настаивает на том, что это дневник нескольких последних месяцев его жизни. События, описанные там, настолько невероятны, что это не может быть дневником…


Александр Бушков Самый далекий берег

   Мечты стареют быстрее самих мечтателей.
С. Кинг

Глава первая
Путешествие во времени

   Врач завтракает.
   Эта фраза бесхитростна, немудряща и проста, как перпендикуляр, лишь на первый взгляд.
   Смотря какой врач.
   Если врач штатовский, если он занимается легальным бизнесом, а не подпольные аборты штрикает в мексиканских или иных там маргинальных кварталах, то это одно. Такой эскулап усаживается за чистый стол в чистой кухне устрашающих на расейский взгляд размеров, заливает в организм свежевыжатый апельсиновый сок, вкушает тостики, а ежели желает отведать мясца, то, понятное дело, постной, полезной для здоровья куриной грудки – ибо курьи ножки не в почете, их потребляет нелегальная иммигрантура, беднота всякая, негры (ох, пардону прошу, пардону, афроамериканцы, ну да!) и прочий несознательный элемент…
   А впрочем, есть подозрения, что спец по нелегальным абортам питается столь же выверенно-антихолестериново. Тоже как-никак янкес, да и бабки должны капать приличные, ага. Зеленое лавэ, ясный пень.
   А если врач, который завтракает, наш? Причем не счастливчик, угнездившийся в какой-нибудь новорусской больничке, вписавшийся в рыночные отношения обстоятельно и прочно? Если врач хоть и неплохой, но припечатанный клеймом «бюджетник»?
   Вот именно, вы абсолютно правы, экстрасенсы вы мои, предсказатели, можете радостно плескать в ладошки и кричать: «Угадал! Угадал!»
   Ну да, а как же? Какие там свежевыжатые апельсины, вы еще миноги помяните или королевских креветок…
   Ага, ага, вот именно. Доктор Терехов отрезает две скибки хлеба (который в последние годы черствеет отчего-то моментально). Без тени излишнего гусарства откраивает два кружочка дешевенькой колбасы, по грустному совпадению именуемой «докторской», и примащивает их на одну скибку. А на вторую кладет разрезанный вдоль, освобожденный от осклизлой фольги плавленый сырок.
   Ну и жует, конечно. Кушать-то хотца. В холодильнике есть еще пакет пельменей – но доставать их боязно. Вчера только по телевизору подробно рассказали про ловкачей, которые в каком-то подвале лепили подделку, и мясцо так называемое, из коего лепили, тоже показали обстоятельно. И поддельные пакеты, в точности такие, как у доктора Терехова в морозилке. А если в завершение упомянуть, что подозрительные пельмени куплены доктором крайне дешево, на уличном лотке, куда, по уточнению теледивы, как раз и сдавали свою гниль подлые фальсификаторы (на уличные лотки, вот именно), то к покупочке прикасаться и вовсе опасно.
   Доктор их, конечно, съест. Потом. Дня через три-четыре, когда страх схлынет и позабудется. С горчичкой, благо дешева, уговаривая себя, что этот пакет все же не в грязном подвале сделан. А куда денешься, если в сентябре еще не дали зарплату за июнь? Проварить как следует и горчичкой, горчичкой…
   Прихлебывает доктор жиденький чаек, облагороженный скупой ложечкой сахара. Чаек бледно-желт, понятно.
   Дражайшая половина вообще обходится тем же чайком без сахара, не касаясь ни колбасы, ни дешевеньких сырков. Ей как-никак следует заботиться о фигуре – сорок, ага. Она все еще красива, она стройна и, чего уж греха таить, вполне сексапильна, вот только доктору Терехову от этого не легче, ибо плотские радости, коих ему охота, давненько сошли на нет.
   Ну, причины банальны. Не требуют развернутого пояснения. «Что ты за мужик, если заработать не можешь… Другие вон…» И хватит с вас в качестве примера, верно? Чего там пояснять… Стандартно. Что хуже всего, давным-давно пройдена стадия шумных сцен и попреков вслух. На данном этапе – откровенное отчуждение, молчание, взгляды искоса, презрительно задранный носик. Смотря на чей вкус, но что касаемо лично доктора Терехова, для него это еще хуже, чем шумные свары. А вот поделать ничего нельзя…
   Таков уж он есть, каков есть. Он не дитенок и прекрасно знает, что другие психиатры как-то устраиваются. Как же иначе, если делянка благодатнейшая – психиатрия, ага… Кому от армии откосить, кому от зоны, да мало ли причин? Мало ли ситуаций, в которых можно облагодетельствовать клиента в обмен на бумажки приличного достоинства или какой-нибудь приятный бартер?
   Но самое печальное в том и заключается, что доктор Терехов этого не умеет. Вот не умеет, и все тут. Не получается, хоть ты тресни, хоть ты изрыдайся. У других получается, а у него – никак. Вполне вероятно, на нем уже давным-давно сияет невидимое клеймо: «Этот не умеет». А потому к нему и не обращаются. Это ж должно быть на лице как-то написано: что2 данный доктор умеет и может. Если можешь, но не умеешь – тебе крандец, кирдык тебе, понимающий клиент к тебе и не подойдет…
   В глубине души у доктора Терехова давным-давно сложилось стойкое убеждение, что страна его предала. Именно так. Он свои обязательства гражданина, ситуайена полноправного выполнил от и до: он послушно учился, исправно отслужил в армии, он не нарушал законов, разве что в юности, по мелочам, ну там драчки на дискотеках и тому подобное…
   До определенного времени меж ним и государством был неписаный договор. Вслух не произносилось, письменно не декларировалось, но обе стороны знали, что договор есть. Товарищ Терехов М. М. прилежно учится в школе, вступает в комсомол, когда придет время, уходит в ряды Советской Армии, проваливши с первого захода институт; вернувшись с сержантскими лычками и стандартным набором значков, поступает в «мед» уже без особого напряга как дембель и обладатель пристойной характеристики из части, старательно грызет гранит науки, законов, как уже подчеркивалось, не нарушает, латынь зубрит, свыкается с анатомичкой, специализацию осваивает…
   Ну а государство, в свою очередь, гарантирует, что после окончания мединститута новоиспеченный психиатр займет свою экологическую нишу, сиречь приобретет определенный социальный статус, определенный уровень жизни, достаток и уважение…
   Доктора такой расклад устраивал полностью, и он, со своей стороны, скрупулезно выполнял договор.
   А вот государство подвело. Доктор успел получить диплом и пару лет поработать, когда грянуло.
   Не стало ни обязательств, ни договоров, не стало самой страны. Не с кого спросить, да и не удастся. Швырнули, как кутенка в воду, – вот и выплывай, как знаешь. Причем твои плавательные способности никого отныне не заботят. Хоть тони.
   Без натяжек – это предательство. Как же иначе, коли он свято выполнял свою часть договора? Это предательство, как ни верти.
   А кому пожаловаться? Не выходить же на митинги с десятком старушек и парой-тройкой популистских депутатов? Которые, между нами говоря, чуть ли не все поголовно былые пациенты доктора Терехова, хоть национально-патриотическая общественность о том и не знает. А доктор не горит желанием изобличать. Еще и оттого, что депутаты, пусть и былые пациенты, все же неплохо устроились в этой жизни, на их век электората хватит…
   Такова вот се ля ви. Печальная се ля ви индивидуума, не способного процветать в любой другой системе, кроме советской. И что тут сделаешь? Прозябай да терпи…
   Хлопает входная дверь, щелкает замок – дражайшая половина покинула квартиру, а доктор Терехов стоит у окна, смотрит, как она идет к автобусной остановке, все еще изящная, все еще приманчивая, и доктору горько.
   У него серьезные подозрения, причем обоснованные. Что бы там ни было, он хороший психиатр и умеет отличать обоснованные подозрения от навязчивых состояний. Мозаика обширна: чересчур дорогие духи в сумочке, внушающие сомнения обрывки разговоров по телефону, продуманные и правдоподобные, но настораживающие в комплексе со всем прочим отговорки на тему «где-задержалась-что-делала», намеки доброжелателей, наконец…
   Доктор не унижается до пошлой слежки, но в глубине души понимает, что поступает так не из благородства, а исключительно для того, чтобы не взваливать на плечи дополнительные тяготы. И без того хоть волком вой. Проще внушить себе, что это ему только мерещится, и нет у нее никакого новорусского хахаля, и все ее объяснения – чистая правда, и все ее алиби – алиби и есть, а вовсе не продуманная система талантливой лжи. И не постанывает она, голая, в чьих-то небрежных объятиях, и в самом деле ночевала у подруги, и в самом деле пригубила коньячка на служебном девичнике, и два часа автобус ждала, а духи начальница отдала по широте души… Так проще. И без того тошно. Потому что в ответ на вопль «Изменщица! Шлюха!» получишь такое, чему не возразить…
   Уж если быть ничтожеством, то не комплексующим. Иначе вообще кранты. Психиатр это понимает лучше, чем кто-то другой. Стиснем зубы и терпим. Хоть и не ждем чудес.
   Потом он выходит на улицу, садится в троллейбус, послушно обилечивается, и троллейбус катит по длиннющему проспекту этого неимоверно вытянутого в длину города по берегам великой реки.
   Если разобраться, это не троллейбус катит, это доктора занесло на борт машины времени, с иезуитским коварством прикинувшейся облупленным троллейбусом. И едет себе эта машина меж двух времен, меж двух времен, меж двух… Это заглавие одной из его любимых книг, точнее, результат удачных трудов переводчика. Нашелся же талантливый человек, смог же перевести «Тime and again» как «меж двух времен», хотя другие, попадалось где-то, так тупо и перепирают, бараны без чувства языка, «время и обратно», буквалисты хреновы…
   Меж двух времен едет троллейбус, меж двух времен. Вокруг вроде бы давние, знакомые с детства дома, среди коих совсем мало новых, современной постройки – разве что парочка помпезных банков. Вот только вокруг этих знакомых девятиэтажек, пятиэтажек, присутственных зданий, памятников и магазинов кипит другая жизнь, то самое смешение времен.
   Здесь ездят сверкающие лаком машины, да что там – не ездят, а вальяжно плывут. Здесь сверкают вывески шопов, где иные яства стоят больше месячной докторской зарплаты. Здесь прогуливаются девушки немыслимой ухоженности и упакованности. Здесь, проходя по улице, небрежно прижимают к уху мобильные телефоны, мимоходом узнают время по немыслимо дорогим часам и скрываются в немыслимо дорогих кабаках. Это и есть смешение времен, как думается доктору Терехову, давнему любителю фантастики. И это – хуже всего. Оттого, что – смешение, существуй новое и старое в двух разобщенных мирах, по отдельности, не пересекаясь, было бы не в пример легче…
   А ему еще ехать и ехать, спрессованному в гуще социально близкого народа, потому что квартира его и место работы – чуть ли не в противоположных концах нереально вытянутого в длину города. Когда была возможность, не озаботился поменять квартиру, полагал, что по исполнении того самого неписаного договора дадут новую, а теперь все это нереально – и получить новую, и поменяться…
   Ему еще ехать и ехать. И, чтобы отключиться, скоротать время, занять чем-то мозги, доктор Терехов вновь и вновь прокручивает в голове очередной сюжет ненаписанного фантастического романа, шлифуя его, ограняя, продумывая.
   Правда, все это без пользы. Отчего-то так повелось, невезение достало его и здесь. В голове все складывается великолепно, но, едва попытаешься перенести все это на бумагу, дальше второй страницы не продвинешься, не получается, и все тут. Вроде бы и есть роман в голове во всех деталях, эпизодах и диалогах, но на бумаге это не выразишь, он давно оставил всякие попытки…
   Итак… Крохотный сибирский городок, сонное захолустье (между прочим, родина доктора Терехова, так что тут особенно и выдумывать нечего). Тридцать тысяч человек, в основном частные домики, разве что в центре два десятка многоэтажек, но из них половина – дореволюционной постройки. Мебельная фабричка – вот вам и вся промышленность. Два кинотеатра. Драмтеатр опять-таки дореволюционной постройки. Электротехнический техникум – вот вам и все вузы.
   Да, главное-то мы и забыли! На дворе – одна тысяча девятьсот шестьдесят пятый год, лето. Только что снят Хрущев, что никого здесь не повергло ни в уныние, ни в радость – помер Максим, и хрен с ним… Это – сибирское захолустье. Здесь нет ни диссидентов, ни золотой молодежи, ничего такого. Сонное царство, в общем.
   Здесь никто не сомневается в идеалах – и не превозносит идеалы. Здесь просто живут, не считая, что чем-то обделены. Такой городок.
   Трое главных героев, типичные восьмиклассники того времени, обитают в той части города, что исторически именуется «правый берег» – дома там почти сплошь частные, а единственное интеллектуальное развлечение представлено танцплощадкой на турбазе, куда наши друзья пока что не ходят, они стеснительны по малолетству, поскольку на дворе, как уже говорилось, шестьдесят пятый год, а вокруг – сибирское захолустье. Другое время, другие люди. В чем-то ужасно патриархальные, кстати.
   Они, между прочим, искренне верят во все то, что пишут в газетах и твердят комсомольские секретари. Верят всем идеологическим штампам и пропагандистским клише. А что вы хотели? На дворе, еще раз повторим – шестьдесят пятый… Наши трое – нормальные комсомольцы, типичные советские ребята, кем им еще быть в этом году и в этом городе? Так-то…
   Правда, это уже шестьдесят пятый. И наша троица – не какие-то там зашоренные аскеты, а нормальные парнишки со всеми свойственными этому возрасту желаниями и побуждениями. Они уже курят втихаря, они уже пробовали пивко, они уже начинают помаленьку гулять с девочками и предпринимать первые робкие попытки прикоснуться к теплому и манящему – но все это опять-таки отмечено печатью известного целомудрия и робости. Ну, как-никак, шестьдесят пятый…
   Только что по экранам победно прошли французские «Три мушкетера» – и не только мальки, но и кое-кто из ровесников наших героев еще носится по улицам с деревянными или проволочными шпагами. Но не эти трое. Ну да, они тоже играют – но их игры, можно сказать, на порядок выше.
   Уже стесняясь чуточку, свои деревянные мечи они уносят в ближайший тополевый лес, далеко протянувшийся по берегу речки, завернутыми в тряпки. Мол, на рыбалку пошли, а в тряпках – удочки. Но, зайдя подальше…
   Они играют, правда, не в «Трех мушкетеров» – они играют в дона Румату, барона Пампу и злыдня Рэбу. Ага, вот именно. «Попытка к бегству» вышла совсем недавно, и братовья Стругацкие еще не успели во всем разочароваться, они пока что яростными и искренними мазками рисуют насквозь коммунистическое будущее с исполинскими золотыми статуями Ленина и благороднейшими землянами двадцать второго века, гражданами Всемирной Коммунистической Республики… Искренне рисуют, а потому талантливо. Имея в числе своих обожателей и нашу троицу из захолустного сибирского городка.
   Так вот, ребята играют в «Попытку к бегству». Иногда к ним примыкают и приятели – но далеко не всегда. «Три мушкетера» понятнее и проще. Но наша троица – она по уши в игре. Они так и зовут друг друга – «благородные доны».
   Ну вот, а потом вдруг начинается
   На их улице померла бабуля. От старости, все там будем… И в опустевший дом вскоре вселяется неизвестно откуда приехавший незнакомец – мужичок лет тридцати пяти, контактный, говоря современным языком, веселый и обаятельный, а посему врастает он в жизнь окраинной улочки довольно быстро. Новый житель словоохотлив и общителен. Он «полярник», знаете ли. Два года пашет, полгода – в отпуске. Подробных романтических рассказов избегает – ему, как он вполне резонно объясняет, осточертели снега, медведи и северные широты, где, уточним, романтики особой и нет, если откровенно. Мол, дайте человеку пожить спокойно, забыть на пару месяцев о льдинах и моржах…
   Ну, что тут скажешь? Документы у человека в порядке, участковый претензий не имеет. Наш человек, советский, имеет полное право отдохнуть от трудов праведных на благо социалистической державы. Вот и катается наш полярник на сверкающей «двадцать первой» «Волге» (по тем временам – ого!), что ни вечер, посещает турбазу, тамошние танцы, откуда частенько приводит особ женского пола, порой остающихся в доме до утра. Но и тут сказать особо нечего – даже обитателям патриархальной улицы. Человек молодой, неженатый, пусть погуляет, прежде чем отыщет законную половинку…
   Вот только наша троица не столь толерантна. Потому что в этой самой «волжанке» взяла моду кататься некая очаровательная десятиклассница, по которой дружно сохли все трое, а одному она даже подавала некоторые надежды, не столь уж и призрачные. Мало того – до Благородных Донов доходит информация из достовернейших источников, приводящая их в тоскливую ярость. Из достовернейших, что печально. Источники уверяют, что Она Уже Делает Это С Полярником… Делает! Это!
   Конец света. По крайней мере, для отдельных, чисто и нежно влюбленных восьмиклассников, пока что пребывающих на стадии мимолетных поцелуев и первых прикосновений. Нет, серьезно, конец света… Все помните себя при похожих обстоятельствах в такие же годы. То-то. Правда, Армагеддон…
   Сверстника бы побили – но это взрослый мужик, крепкий и владеющий какими-то хитрыми приемчиками (в те годы из всех единоборств широким массам было известно лишь самбо, так что меж собой Благородные Доны уныло именуют пришельца «самбистом»).
   Итак? А черт его знает, что теперь. Надо бы что-то предпринять, но что? Покрышки «Волге» попротыкать к чертовой матери, разве что. Больше ничего и в голову не приходит…
   Ревность делает людей изощреннейшими шпионами – куда там засекреченным разведшколам. К тому же собаки во дворе нет, а все окрестные проходы, закоулки, заборы и крыши известны троице с малолетства. И началось…
   Короче, они под покровом мрака, устроившись на крыше соседского дровяника, пытаются с невеликого расстояния рассмотреть, что происходит за задернутыми занавесками.
   Эротических сцен им узреть не удается – зато взору предстает нечто в сто раз более странное, таинственное, пораждающее воображение.
   Там, в доме, работает телевизор. Казалось бы, ну и что? Но все дело в том, что экран, во-первых, огромен, чуть ли не метр на метр, во-вторых, многоцветен. Ага, вот именно. Телевизор – цветной.
   Шестьдесят пятый год, если кто не помнит. Телевизоры маленькие и черно-белые. Огромные цветные экраны существуют лишь в фантастических романах, на страницах «Техники – молодежи» да, по смутным и вроде бы недостоверным слухам, на загнивающем Западе. Никто еще здесь не видел такого телевизора…
   История мгновенно переходит в какую-то иную плоскость. Даже жгучая ревность почти что улетучивается перед лицом такой вот тайны. Нет, вообще-то – «полярник». Мало ли что из неведомой заграничной техники мог прикупить в экзотических портах, навроде Семен Семеныча Горбункова…
   Но тайна, тайна! Что-то тут не то…
   И проходит не так уж много времени, когда наша троица, воспользовавшись отлучкой хозяина, проникает с оглядочкой в его жилище.
   А оно уже ни капельки не напоминает стандартный интерьер типичного жилища середины шестидесятых. Черт с ним, с телевизором – там столько загадочных вещиц, что разбегаются глаза. К телевизору, оказывается, присоединена проводами какая-то штука, опять-таки из фантастического романа, со светящимися цифирками и надписями на английском, тут и стопки странных кассет в ярких обложках – и на некоторых названия и кадры из знакомых, виденных фильмов!
   Это уже шестьдесят пятый. Любителя фантастики иные новинки уже не поставят в тупик – он быстро разберется, с чем имеет дело, хотя бы приблизительно. Должно быть, это нечто вроде пресловутого видеотелефона, ну, ясно…
   У парнишек хватает ума не тыкать пальцем кнопочки и не вертеть ручки. Их мысли принимают иной оборот. Надписи на английском, понимаете ли, антенны эти странные…
   Что же, шпион? А почему бы и нет? Ситуация, опять-таки многократно обкатанная в отечественной фантастике. Иностранный шпион, загадочная аппаратура, вон и сигарет целая россыпь иностранных, и холодильник иностранный, и бутылки с невиданным спиртным…
   Первая мысль, вполне логичная и естественная для комсомольцев шестьдесят пятого года – пулей лететь Куда Следует. Пока враг не понял, что обнаружен. Выбраться незаметно тем же путем, и…
   Стоп, Благородные Доны, стоп! А вот это вы видели?
   Ух ты… Это ж надо… Уши пылают, сердце замирает, и кое-какие иные детали организма поневоле реагируют…
   Журналы. Толстые, цветные, на отличнейшей бумаге. Ну, мы же в школе проходим английский…
   Плайбой… Так, кажется, транскрибируется? Должно быть. Плайбой. И – «Хэстлэр».
   Ох, фотографии… Все видно. Никакого стыда. Но до чего ж красивы женщины…
   Благородные Доны, да не туда вы смотрите, не туда!
   Даты!
   Тысяча девятьсот девяносто второй год! Девяносто третий! Это даты, никаких сомнений! Это именно даты! Неприличные журналы изданы в конце двадцатого века, в девяностых годах. А на дворе – шестьдесят пятый…
   Первоначальная версия, об иностранном шпионе, не то чтобы улетучивается вовсе, но под напором новой информации отодвигается куда-то на третий план. Все, похоже, гораздо сложнее. Однако для знатоков и ценителей фантастики и в этой ситуации нет ничего такого уж невозможного. Они просто-напросто вживую столкнулись с тем, о чем читали не раз.
   А вон и книги, со столь же поразительными датами. Восьмидесятые годы, начало девяностых…
   Они, как и собирались, потихонечку улетучиваются из дома, не прихватив с собой ни единой мелочи – для чего, нетрудно догадаться, потребовались титанические усилия воли. И, укрывшись на задах ближайших сараюшек, начинают обсуждать загадку уже всерьез, неспешно, вдумчиво…
   О коварном иностранном шпионаже речь уже не идет вообще – эта гипотеза окончательно испустила дух, оттесненная более прагматичной. Путешественник во времени, ну да. Гость из будущего. В конце концов, это предсказано еще Уэллсом: синие тома с серебристо-черными орбитами неведомых небесных тел, иллюстрации Гришина, пятнадцатитомник…
   Все сходится. Даже журналы получают объяснение – ну да, конечно, это и есть нравы будущего, культ здорового обнаженного тела, о котором пишет Ефремов, раскованность потомков… Вообще-то шпион тоже может нагрянуть из будущего… то есть из будущего может нагрянуть и шпион… нет, но похоже. Наша троица свято верит братьям Стругацким, согласно коим конец двадцатого столетия – это и полет на Венеру, и, что грандиознее, Союз Советских Коммунистических Республик. Тридцать лет спустя коммунизм просто обязан победить на планете окончательно и бесповоротно. Другого вывода просто не в состоянии сделать трое правоверных комсомольцев, заядлых ценителей советской фантастики и западной прогрессивной тоже…
   Дальнейшие события разворачиваются довольно-таки стремительно. Стоило только полярнику вернуться домой…
   О девушке, о ревности и речь не заходит. Есть вещи поважнее. Троица, вломившись во двор с видом непреклонным и решительным, открытым текстом заявляет, что им «все известно» – о, эта классическая фраза, превратившаяся в расхожий штамп детективных романов!
   Наш полярник, сразу видно, не так уж глуп. Его первые попытки свести все к шутке наталкиваются на упрямый отпор: интересно, а как же быть со всеми этими загадочными вещами, что они трое не далее как час назад видели у него дома? Вряд ли товарищ путешественник во времени захочет, чтобы им заинтересовались органы. Или просто соседи. Между прочим, убивать их, этих трех, совершенно бесполезно – они оставили письмо, где все подробно изложено. Проще договориться.
   Полярник, надо полагать, не пальцем делан. Но у мальчишек есть одно несомненное преимущество: они, проглотившие массу фантастики, качественной и не очень, к такой именно ситуации весьма даже подготовлены. А вот «полярник» к провалу – не очень…
   Должно быть, ему и в самом деле не хочется покидать скоропалительно эту улицу, этот городок, этот отрезок времени – прижился. А потому переговоры продолжаются уже в доме. Суть открывается после не столь уж хитрых и долгих дипломатических уверток.
   Ну да, машина времени. Ну да, он и в самом деле из девяносто третьего. Но мать вашу, сопляки, никакой он не шпион, не враг народа, ни малейших коварных смыслов по отношению к данному времени не питает. Поскольку никакой он не иностранец, а самый что ни на есть коренной москвич, между прочим, с Арбата. Ему просто очень нравится обитать в этом именно времени, что здесь преступного?
   Благородные Доны, чувствуя себя победителями, вполне доброжелательны и даже чуточку благодушны. Они вполне верят объяснениям и вовсе не намерены расширять круг посвященных в тайну. Правда, если вспомнить о Свете… ну ладно, сейчас не время. В общем, дураку ясно, что людям в их положении необходима некая компенсация за молчание. Много они не просят – всего-то одна-разъединственная поездка…
   В скобках добавляя, чем дальше тянется разговор, тем меньше им нравится «полярник» Виталий – как-то не отвечает он представлениям юных комсомольцев о человеке коммунистического будущего. Недомолвки в ответ на одни вопросы, смех – при других, а чтобы ответить на третьи, он, похоже, откровенно изворачивается, а то и лжет. Да и вообще весь он такой какой-то… Ничего общего с героями «Полдня» или «Попытки к бегству».
   Но эти мысли и оценки они держат при себе – ладно, не стоит доводить все до абсурда, даже у Стругацких среди обитателей светлого коммунистического будущего попадаются, гм… персоны… Родимые пятна капитализма – штука въедливая, надо полагать, чтобы полностью от них избавиться, потребуется лет сто, а тут прошло всего тридцать. Будем к нему великодушны и терпимы…
   Ну, и к чему же пришли высокие договаривающиеся стороны? А, Виталий?
   Виталий наконец-то капитулирует. И машина времени – штука компактная, не больше стиральной машины, – уносит сразу четверых в тысяча девятьсот девяносто третий год…
   Нет нужды детально все описывать. Достаточно напрячь фантазию и представить себе юных идеалистов, романтиков, комсомольцев образца шестьдесят пятого на улицах Москвы девяносто третьего года…
   Это даже не конец света, это гораздо хуже. Нам не понять, право слово…
   Легко представить, какими они возвращаются – напрочь лишенными и романтики, и иллюзий, и мечты о светлом коммунистическом будущем. К чести проныры Виталика (а он на свой манер не так уж плох), он даже пытается их утешать: ну так уж обернулось, ребятки, что тут поделаешь. А посему не хлопайте ушами и, зная будущее на тридцать лет вперед, заранее готовьтесь к тому, чтобы оказаться среди хозяев жизни, а не оттесненных к помойным ящикам маргиналов. Будете молчать, я вам все подробно объясню – что значит «крутиться», как делать бабки…
   Кому он это твердит, придурок?! Надо ж понимать, с кем имеешь дело…
   Все-таки они не такие уж дети – восьмиклассники, допризывники, комсомольцы, сибиряки, ребята, подготовленные фантастикой к самым разным поворотам бытия…
   События разворачиваются стремительно. В конце концов ничего нового – уже издан и «Конец вечности», и «Звезда над нами», и многое другое…
   После краткого периода полнейшей растерянности и отвращения к жизни Благородные Доны не теряют времени даром. Они могут справиться и сами – в этом, в своем времени, приложив не столь уж много усилий.
   Охотничье ружье примитивно похищено из шкафа отца одного из Донов – как и деньги, необходимые на покупку самых дешевых железнодорожных билетов. Уже тем же вечером они все трое сидят в вагоне идущего на запад поезда. Они едут в теплые, благодатные края, где уничтоживший СССР генсек-президент пока что занимает невидный пост в горкоме комсомола…
   Благородные Доны и в самом деле благородны и честны: романтики, идеалисты, горящие желанием исправить историческую ошибку. У будущего предателя попросту нет никаких шансов остаться в живых. И он получает картечью в живот из обоих стволов, в полумраке окраинной улочки, под истошный визг жены – ну, шестьдесят пятый год, секретарь горкома комсомола из областного центра не располагает ни охраной, ни персональной машиной, так что приловить его легко…
   Тут доктор Терехов решительно не в силах выбрать один из двух вариантов имеющейся у него концовки. Не в силах, и все тут. Согласно первому, Благородным Донам удается уйти, вернуться домой и их никто не ищет, потому что никому в голову не пришло связать данный областной центр и далекую Сибирь – ни малейших зацепок, ассоциаций, следов и мотивов…
   Согласно второму, их тут же берут. И дальнейшая их жизнь – по тюрьмам и лагерям. И историю эту рассказывает герою как раз бывший зэк, один из Донов, а герой не верит – зэки мастера напускать туману и «тискать романы»…
   Однако в обоих вариантах имя убитого предателя, растоптавшего идеалы и развалившего Союз, остается неизменным – Сергей Николаевич Тихомиров, бывший тракторист и комсомольский активист, за ударную работу и незаурядную общественную деятельность направленный в Ленинградский университет на юридический…
   Вот именно, а вы что подумали? Тихомирова застрелили наши Благородные Доны, Тихомирова, про которого всё узнали в Москве девяносто третьего…
   Так-то.

Глава вторая
Поединок

   Выйдя из троллейбуса, доктор Терехов дисциплинированно перешел улицу на зеленый свет, не понеся при этом особенных потерь – ну разве что на красный нахально промчалась чернолаковая иномарка непонятной закоренелому «совку» модели, властно и пренебрежительно рявкнула мелодичным сигналом. Но это по нынешним временам были сущие пустяки: не задавили, как-никак, даже не обозвали через приспущенное стекло так, что до вечера потом содрогался бы от злого бессилия.
   И это на нынешний момент было последним спазмом того самого дикого и уродливого межвременья. Потому что доктор, войдя в переулочек, оказался во взаправдашнем, стопроцентном, патентованном прошлом. В переулочке этом не было ни единой приметы нового времени, о радость, совершенно не за что новое и взгляду зацепиться… А были здесь знакомые кирпичные «хрущевки», от времени, атмосферических осадков и грязи почти потерявшие исконный кирпичный цвет и приобретшие колер неописуемый. Это слева. А справа тянулась высоченная ограда из посеревших бетонных плит, забор родимой психушки, и ворота, как обычно, распахнуты настежь, ибо запирать их ни к чему, здесь хватает наглухо запертых дверей. Заходи, кто хочешь, вот только мало кто хочет, сюда забредают по вовсе уж неотложной надобности, а как иначе…
   И психушка была – стопроцентное прошлое. За последние семнадцать лет здесь не прибавилось ровным счетом ничего нового, ни снаружи, ни внутри. Он поднялся по знакомой лестнице – хоть с закрытыми глазами шагал, – отпер дверь служебным ключом, похожим как две капли воды на тот, что используют в вагонах проводники. И запашок прежний, и контингент…
   Любые реформы, даже самые лихие, любые пертурбации практически не влияют на психические болезни и врачевание оных. Честное слово, все так и обстоит. Конечно, меняются персоналии – ну, скажем, почти не осталось Лениных и Брежневых, зато прибавилось генералов и маршалов и, что предсказуемо, Ельцин завелся. Главное, не изменилась суть. Механизм маний и навязчивых состояний. Какой-нибудь дореволюционный Рябушинский или Ротшильд, Брежнев советских времен и нынешний Гайдар – горошины из одного стручка. Новую болезнь в психиатрии открыть невозможно, это вам не элементарная частица и не квазар на краю Галактики. Самое большее, на что может рассчитывать честолюбец, – открыть синдром. Как было в восемьдесят четвертом с Ротенбергом и Альтовым, научно доказавшими, что Мартина Идена сгубили не бессердечные буржуазные уклады, а чисто медицинская заморочка под названием «депрессия достижения». Научный мир сдержанно похлопал и в благодарность нарек означенную депрессию, как легко догадаться, синдромом Ротенберга-Альтова. Да что там, даже Кандинский и Клерамбо, титаны и зубры, ничего выше синдрома так и не удостоились в плане увековечения…
   Механизмы остались прежними. Вот он, в уголочке примостился – господин Чубайс, свято верящий, что он взаправдашний, хоть никакой он не рыжий, а лысо-брюнетистый. С такими маниями бывают и буйными, но местный Чубайс – тихий. Санитары ему раздобыли списанный выключатель, вот Чубайс им и щелкает пару раз в час с умиротворенной улыбкой – то министерство по налогам и сборам отключит, то Камчатку, то еще чего-нибудь. Милейший человек, никакого от него беспокойства, сплошная экономия аминазина и растяжек. Ну да, интеллигент, конечно. Кандидат наук. Перестройка – недоумение – нищета… И получился Чубайс. Главное, не подпускать к нему Сталина. Сталин как раз в противоречие своему историческому прототипу буйный и каждый раз норовит Чубайсу надавать подзатыльников, что, в общем, логично, если между нами…
   И все было как встарь – по длинному коридору кружили нескончаемо «фланеры», взад-вперед, взад-вперед, часами. Пока доктор Терехов добрался до своего кабинетика, выслушал не менее десятка просьб выписать немедленно, но и к этому он ухитрился притерпеться за долгие годы, так что пропускал мимо ушей нытье, мольбы и заверения в полнейшем своем выздоровлении, наступившем этой самой ночью. Какое там выздоровление, ага…
   Иногда ему приходило в голову, что он и его коллеги, леча, творят ужасающее зло. Потому что лишают пациента счастья. Вот, скажем, был у нас Тамерлан. И вовсе даже не буйный – всего-то навсего, взяв за локоток любого, отличавшегося монголоидными чертами лица, предлагал вступить в его железное войско, которое вскоре двинется на Москву. И сговорчиво удалялся, когда ему отказывали. Ну и что? Он был счастлив оттого, что он Тамерлан – а злые врачи усердно его этого счастья лишали медикаментами и задушевными беседами. И, между прочим, лишили в конце концов. Согласился бедняга с тем, что никакой он не Тамерлан, а натуральнейший Степан Гаврилович Боргояков – и ушел, вылеченный, в жестокий к слабым окружающий мир… но ведь не стал он счастливее, не стал, совсем наоборот!
   Так что проблема, быть может, философская: что есть счастье? И допустимо ли лишать человека счастья, прикрываясь медицинскими канонами? Но пусть над этой проблемой терзается тот, кому больше платят. А психиатры обязаны делать свое…
   Обосновавшись в кабинетике, он призвал пред свои грозны очи санитара Валеру, устрашающего на вид верзилу, страдавшего (на взгляд постороннего, но не на Валерин собственный, нота бене!) легкой формой олигофрении. Именно такие сплошь и рядом трудятся санитарами, а вы что думали? Такие-такие… Причем у Валеры есть свои плюсы: он исполнительный и добрый, пациентов не бьет, как иные уроды. Зато силен, как бульдозер, что в данной больничке жизненно необходимо. Это еще один минус психиатрии: ежели в других областях медицины масса очаровательных девочек-санитарочек (что с утилитарной точки зрения порой приводит к приятным коллизиям), то в психушке таковых не водится…
   Он выслушал старательный доклад. Слава Аллаху, нынешняя ночь обошлась без происшествий: никаких обострений, никаких фиксаций, тишина и благодать. Тем лучше. Ни малейших препятствий к задуманному.
   Он взял из стопки верхнюю карточку, приготовленную со вчера, мимолетно улыбнулся в предвкушении долгого и увлекательного поединка, и в этой радости не было ничего садистского, одна только законная гордость профессионала. И сказал:
   – А давай-ка, Валерик, ко мне Кирьянова. В темпе.
   Вот только на сей раз произошла странная, нетипичная заминка. Вместо того чтобы опрометью кинуться исполнять приказ, Валера затоптался, замялся, сделал над собой усилие и в конце концов пробубнил:
   – Михал Михалыч, а вы его выписывать будете?
   Терехов посмотрел на него с искренним любопытством, но легкое раздражение профессионально превозмог. И поинтересовался кратко:
   – А что?
   – Да так…
   – А конкретнее?
   – Да выписать бы его…
   – С чего бы вдруг?
   – Да так…
   – Валерик, – сказал Терехов отработанным в общении с верзилой тоном, частью благодушным, частью приказным. – Ты меня загадками-то не бомби, у меня их и так полное отделение, ходячих и привязанных… В чем дело?
   – Да ну… Штуки он разные делает… И днем тоже, но ночью чаще…
   – Это какие?
   – Не скажу. Вы меня лечить начнете, а я здоровый, честное слово, я ж не виноват, что он такое вытворяет…
   – Что конкретно?
   Валера прочно замолчал, пялясь в пол, и Терехов знал по опыту: коли уж принял детинушка такую вот позу и этакое вот выражение лица состроил, ничего от него более не добьешься. Неужели и впрямь пролечить придется?
   – Ладно, – сказал он, подумав. – Давай Кирьянова.
   Менее чем через минуту он получил заказанное. Пациент по фамилии Кирьянов опустился на хлипкий стул – вся мебель тут была ранешняя – с равнодушной покорностью судьбе.
   Чересчур равнодушной, отметил про себя Терехов, и это свежее наблюдение легло в копилочку к множеству других.
   И он упер локти на стол, переплел пальцы, при этом двумя большими подперев подбородок. Спросил без особой вкрадчивости:
   – Не надоело вам у нас? Может, взять вас да и выписать, благо опасности для окружающих от вас никакой? – И бросил уже резче, напористей: – Ну что, выписываем?
   «Ага! – торжествующе возопил он про себя. – Ах ты, сукин-распросукин кот! Ежишься! Ерзаешь!!!»
   – Да как-то…
   – Что – «да как-то»? – спросил Терехов с отработанной вкрадчивостью. – Не понял я что-то…
   – Ну, вам виднее… – сумрачно сказал пациент по фамилии Кирьянов, глядя в пол.
   – Мне виднее, – согласился Терехов. – У меня диплом и халат белый, я тут, в натуре, в нехилом авторитете… А знаете что, Константин Степаныч? На вашем месте девяносто девять из ста – а то и сто из ста, поверьте моему опыту – тут же начинают упорно утверждать, что доктор, то бишь я, совершенно прав, что выписывать их следует незамедлительно…
   – И что?
   – Да ничего. Больные, я имею в виду…
   – А я, по-вашему, здоровый?
   – Ну да, – сказал Терехов с нескрываемым злорадством. – Больной нашелся, тоже мне… Пробы негде ставить… Вы, хороший мой, стопроцентный симулянт, бухгалтер Берлага… Помните такой персонаж? И даже если вы на моих глазах выхлебаете чернила из этой вот скляночки, нисколько меня не разубедите, наоборот… Ну, будете хлебать чернила?
   – Зачем? – угрюмо отозвался Кирьянов, не меняя позы.
   – Так вы ж шизофреник, что вам стоит?
   – А что, шизофреник непременно обязан чернила хлебать?
   – Ну что вы, вовсе нет, – сказал доктор Терехов. – Тут все сугубо индивидуально… – он задумчиво потыкал себя большими пальцами в подбородок. – Константин Степаныч…
   – А?
   – Может, разойдемся по-хорошему? Без долгой болтовни? Вы мне культурно признаетесь, что симулировали весь этот месяц, я вас моментально на выписку оформлю – и грядеши вы себе, камо хотите. Ну? Нет, вижу, нет… Придется мне убивать на вас массу времени, словно ловеласу на капризную красотку… Ладно, ничего не поделаешь, время у меня есть… Константин Степаныч?
   – А?
   – Если уж по всем правилам, давайте заходить издалека… Вот вы – пожарный. Ну, предположим, не простой топорник, а целый подполковник, начальствуете… Не в том дело. Если мы с вами встретимся где-нибудь случайно, в поезде, скажем, и начну я выдавать себя за старого пожарного, имея о сем предмете самые смутные представления, вы меня быстро разоблачите или много времени пройдет?
   – Ну…
   – А вы не нукайте и не зыркайте так настороженно. Вопрос отвлеченный и к медицине отношения не имеющий…
   – Ну… Быстро.
   – Вот то-то и оно, господин подполковник, то-то и оно! – торжествующе сказал Терехов. – Быстро. Быстренько. Потому что вы – профессионал, а я – нет. С чего же вы взяли, что в других профессиях обстоит иначе? Все то же самое… Психиатры мы, батенька, дипломированные, патентованные и пожившие на этом свете… И хотя зарплата у нас теперь – кошкины слезки, и потеряли мы прежний социальный статус, опыт-то остался…Опыт. Понимаете вы? Стаж у нас с вами, что характерно, одинаковый, я ненароком обратил внимание: вы в вашей пожарке семнадцать лет служите, и я в этом заведении без пары недель – семнадцать лет… Дорогой мой Константин Степанович, у психиатров огромный опыт накоплен по части изобличения симулянтов. Сто-олько их тут перебывало… Кто от армии косил, кто от зоны, иные таким макаром развода добивались, иные… Ну, побудительных мотивов тут масса, не о них речь… Поговорим лучше о ваших проколах… Интересно?
   – Допустим…
   – Не «допустим», а ужасно интересно, я полагаю, – сказал доктор Терехов. – Спорить готов, у вас сейчас, простите за ненаучный термин, шило в жопе. Не терпится узнать, на чем погорели…
   – Термины, действительно…
   – Бросьте, – сказал Терехов. – Не лепите мне тут оскорбленную невинность. – Будь я хоть в малейшей степени уверен, что вы все же больны, разговаривал бы иначе. С должной душевностью и профессиональной вкрадчивостью. Но поскольку я на сто процентов убежден уже, что вы, сокол мой, симулируете, то поговорим, как два обычных мужика, ровесники практически, похожи во многом. Я, правда, капитан запаса, это для врача потолок, а вы целый подполковник, образование у вас инженерно-техническое, а у меня гуманитарное, но сие не так уж существенно, я полагаю… Ровесники почти, оба из бюджетников, земляки, как выяснилось в ходе предшествующих бесед, любим… фантастику.
   – Уже нет.
   – Что, простите?
   – Я фантастику с некоторых пор на дух не переношу, – сказал Кирьянов.
   – Ну, это опять-таки несущественные детали… Так вот, погорели вы на том, что подготовились плохо. Не просто плохо – архискверно. Нельзя же так, право, – держали нас за совершеннейших головотяпов… Скрывать не стану, иные симулянты своего добиваются, есть определенный процент… Но чтобы в него попасть, подготовочка нужна громадная и адская. А вы, могу спорить, ограничились парой популярных брошюрок, что под руку подвернулись, ага?
   – С чего вы взяли?
   – Видите ли, шизофреник обязан быть шизофреником, – задушевно сказал Терехов. – А никак не параноиком. И наоборот. Более того, никак не может человек сегодня быть чуточку шизофреником, завтра – чуточку параноиком, послезавтра пребывать в классическом пограничном состоянии, а послепослезавтра демонстрировать симптомы мании величия вперемешку с комплексом неполноценности… Понимаете? Грубо и упрощенно выражаясь, всякой болезни соответствует свой, сугубо индивидуальный комплект симптомов, проявлений, поведенческих манер… А вы, любезный, вот тут, – он мимолетно шлепнул ладонью по карточке, – демонстрировали окрошку из надерганных без системы и смысла симптомчиков, принадлежащих не одной конкретной хвори, а сразу нескольким… Так не бывает, уж простите. Именно так, как в вашем случае. Я неплохой психиатр, поверьте. И оттого, что реформы меня загнали чуть ли не в маргиналы, специалистом быть не перестал. Мы ж консервативны, Константин Степаныч, в нашем деле мало что меняется, работаем чуть ли не с тем же набором хворей, что наши предки сто лет назад… Знаете, есть одно-единственное психическое расстройство, которое не диагностируется современной медициной: белая горячка. Вот здесь – широчайший простор для симулянта, возжелавшего по каким-то своим причинам отдохнуть в уютных стенах психушки. Неделя, а то и две ему автоматически обеспечены даже при нынешнем разгуле либерализма… Вы это учтите на будущее, если вздумаете где-то в другом месте… Но про горячку вы не знали, а? Вы – человек, пьющий умеренно, без всякой алкозависимости, не та среда общения, негде вам было знаний почерпнуть… как и о шизофрении, кстати.
   – Странный у нас какой-то разговор…
   – Да? – с любопытством спросил доктор Терехов. – А почему?
   – Вы меня лечить обязаны…
   – А вот те хрен, подполковник, – сказал Терехов вежливо. – Не обязан я лечить симулянтов, а вот вышибать их отсюда к чертовой матери – как раз и есть моя прямая обязанность. Финансирование на нуле, больным жрать нечего, медикаментов не хватает на настоящих – а тут, изволите ли видеть, липовые шизофреники окопались, бесплатной медицины жаждут, лечение им подавай… – Он подался вперед и широко улыбнулся: – А вот кстати, я вас уже неделю не лечу. Ясно вам? С тех самых пор, как окончательно убедился, в чем тут дело. Не надо так недоверчиво ухмыляться, не надо… Я вам чистую правду говорю. Вот уже неделю вам колют исключительно глюкозку и прочие витаминчики – а через раз и вовсе дистиллированную водичку, потому что витамины больным нужнее, а вы и так не дистрофик… А что до вчерашнего представления… Я мнимого практиканта имею в виду. Которому я, стоя в двух шагах от вас, довольно громко объяснял, что после данного укола пациент, то есть вы, напрочь потеряет координацию, едва вставши с кушетки, начнет колыхаться и падать, так что его нужно заботливо подхватить, довести до коечки и поставить рядом побольше водички, поскольку пациента часа три будет мучить дикая жажда… Вы все слышали, конечно. И вели себя соответственно – шатались, падали, литра три воды выдули… А вкололи-то вам опять-таки девять кубиков чистейшей дистиллированной водички, честью клянусь! И не практикант это был вовсе, а санитар из женского отделения, с третьего этажа… А чтой-то вы рожицей изменимшись? Чтой-то вы поскучневши? Поунылевши? У меня вот тут вот вся эта история добросовестнейшим образом отражена, в вашей так называемой истории болезни… Вообще, Константин Степаныч, всю прошлую неделю за вами было крайне любопытно наблюдать. Я, извините за вульгарность, обсмеялся, чуть ли не уписался, глядя, как вы не можете себя найти. Ну, вы ж человек неглупый, понимали, что у всякого больного, и у вас в том числе, должна быть определенная модель поведения – но по причине скверной подготовки понятия не имели, какая. Вот и метались, вот и дергались. Присматривались к товарищам по несчастью, пытались собезьянничать у них то то, то это… И каждый раз терзались сомнениями: а вдруг подсмотрели не то, вашему персональному сдвигу несвойственное? Нельзя же расспрашивать соседей по палате напрямую: мол, мужик, шизофренией ты маешься или паранойей? И ежели шизофренией, то как именно тебя колбасит, плющит и корежит? Ну? Что ж вы глазыньки-то блудливые прячете? Стыдно проигрывать, правда?
   – Проигрывать всегда стыдно, – пробурчал Кирьянов, по-прежнему не глядя на мучителя.
   – Ну что ж, давайте это считать чистосердечным признанием.
   – Вы полагаете?
   – Хватит, ладно? – поморщился Терехов. – Говорю вам, я неплохой специалист. Я наблюдал за вами неделю, я ставил вам ловушки, я испытывал вас так и сяк, я консультировался с коллегами для вящей надежности – и теперь я твердо намерен в ближайшие же четверть часа выставить вас отсюда к чертовой матери, вручив напоследок справочку, которой декларируется ваше полное психическое здоровье, хоть в космос запускай, хоть атомную бомбу определяй стеречь…
   Впервые подполковник-пожарный посмотрел ему прямо в глаза – совершенно чистым, незамутненным, здоровым взглядом. Криво усмехнулся и спросил:
   – А договориться мы никак не можем?
   – То есть?
   – Я вам дам денег, – сказал Кирьянов спокойно и даже чуточку небрежно. – Много. Очень много. Вы столько и не видели. Сходите в каптерку или как там у вас называется эта кладовка, куда складывают шмотки пациентов… Возьмите мою сумку и загляните. Там лежит пара пачек… Вам с головой хватит. А дома есть еще. Если вы, мало ли, бессребреник, не берите себе, а отдайте на больницу. Там много…
   – Я знаю, – сказал доктор Терехов почти столь же спокойно. – Уж простите за любопытство, посмотрел. В самом деле, интересно. Двести тысяч, две пачки, в банковской упаковке…
   – Дома есть еще.
   – А что взамен? Держать вас тут до скончания веков?
   – До скончания веков не обязательно, – сказал Кирьянов деловым тоном. – Достаточно будет… ну, хотя бы месяца. Подержите меня тут еще месяц. И напишите потом в истории болезни какой-нибудь совершенно устрашающий диагноз. Понимаете? Я не знаю, как это у вас зовется… Самый тяжелый. Самый… Ну, вам виднее. Такой, чтобы я мог оставаться на свободе, но был бы совершенно непригоден к любой работе, хоть каплю посложнее вахтерской или дворницкой… Мы договоримся?
   – И вам вполне всего этого достаточно? Месяца здесь и такого вот диагноза?
   – Пожалуй что. Ну как?
   – Откровенность за откровенность, пожалуй, – сказал доктор Терехов задумчиво и протяжно. – Вы меня поставили в трудное положение… Вот этим самым разговором. Если раньше мне казалось, что я понимаю почти все, то теперь я, честное слово, ничего не понимаю… Я так и не понял до сих пор, за каким чертом вам понадобилось укрываться в психушке. Вы не рядовой топорник, вы – кабинетное начальство, мало того, как я выяснил, вас собирались вот-вот назначить на полковничью должность с присвоением соответствующего звания и увеличением оклада. При том, что вы и сейчас получаете вдвое больше меня. При том, что в последние месяцы престиж вашей профессии еще более увеличился – вас ведь передали из МВД в контору Шойгу, вы теперь не «вроде ментов», а подразделение МЧС… Я изрядно покопался в вашей жизни, знаете ли. На службе у вас все прекрасно. Дома прекрасно. С женой нет проблем, с детьми тем более, денег на жизнь хватает, вас ценит начальство, дачка у вас, «жигуль» нехилый… Я на вас неделю убил…
   – А зачем, можно поинтересоваться?
   – Можно, – сказал Терехов серьезно. – Потому что, не сочтите это высокими словами, у меня осталась только моя работа. По деньгам меня опустили ниже некуда, по престижу и социальному статусу – аналогично. У меня осталась одна возможность не сломаться, не впасть в депрессию, не растечься – остаться твердым профессионалом. Понимаете?
   – Кажется.
   – Рад слышать… Так вот, мне совершенно непонятно, почему вы ни с того ни с сего решили укрыться в психушке. Нет вроде бы никаких поводов. Ладно, я не волшебник и не успел за неделю узнать всего. Может, вы обрюхатили соседку-семиклассницу или сшибли на машине насмерть гаишника при исполнении… Не в том загадка.
   – А в чем?
   – Не понимаете? Нет, серьезно? Откуда у вас двести тысяч? Ах нет, побольше, дома ведь есть еще… Ваша прошлая жизнь не дала ни малейшего следочка. Бабушкиных бриллиантов вы не продавали, а в карты такую сумму вряд ли могли выиграть. Вы что, наркотой торговали втихаря? Или нашли на пожаре алмаз в сто каратов и сумели его пристроить?
   – Деньги заработанные. Честным образом.
   – Ну да? А не подскажете ли, где в наше время можно срубить такие бабки честным образом?
   – Не подскажу, – серьезно сказал Кирьянов. – Упаси вас бог от такой работы.
   – Отчего же, если она честная.
   – Тут есть нюансы…
   – А конкретно?
   – Не стоит, честное слово…
   – У какой-нибудь мафии сперли?
   – Это вы американских кин насмотрелись…
   – Ну, я шуткую, – сказал Терехов. – Если бы вы эти денежки у кого-то сперли, вы совершенно иначе планировали бы свое будущее. И просили бы у меня каких-то других услуг. Не знаю, каких, но, безусловно, других. Вам нужно отсидеть еще месяц и выйти отсюда с неким убойным диагнозом, да?
   – Именно.
   – Это, как хотите, противоречит догадкам, будто деньги вы сперли и кто-то во внешнем мире жаждет найти вас и рассчитаться, – сказал Терехов. – Не так ли? Человека, жаждущего вернуть деньги – тем более такие, – не остановит никакой диагноз, пусть даже я вас по документам проведу как параноика номер один Сибири и окрестностей… Нет, тут что-то другое… И я не понимаю, что. Не могу ни угадать, ни вычислить. А я не хочу связываться с тем, чего не понимаю. Черт его знает, чем это чревато… Так что забирайте ваши деньги и ступайте с ними вместе куда глаза глядят. Так оно будет спокойнее.
   – Вы серьезно?
   – Абсолютно, – сказал Терехов. – Это позиция. Непонятное всегда опасно. А я в нынешнем своем положении весьма уязвим перед внешними угрозами, поскольку мои защитные возможности сведены к минимуму. Так что не стоит рисковать… Сейчас я напишу…
   – Подождите!
   – Хорошо, – сказал доктор решительно. – У вас две минуты. Убедите меня, что ни вы сами, ни ваши денежки меня ни во что не втравят.
   – И тогда мы договоримся? Возьмете деньги?
   – Не знаю, – сказал доктор. – Честное слово, не знаю.
   – А если вы не поверите?
   Доктор сухо бросил:
   – Смею думать, в силу профессионального опыта удастся отличить байки от правды…
   – Черт бы вас побрал… – с досадой произнес Кирьянов. – Но ведь нет ни выхода, ни времени… Там, в сумке, лежит рукопись…
   – Я помню, – кивнул доктор. – Заглядывал в папочку. Листать не листал, посмотрел только первую страницу. Название – «Самый далекий берег», подзаголовок – «Фантастический роман», автор – какой-то Себастьян Ян. Сроду о таком не слыхивал. Хотел, признаться, полистать, но не нашел времени…
   – А вы найдите. И не полистайте, а почитайте.
   – И?
   – Это не роман, – сказал Кирьянов. – Это дневник нескольких последних месяцев. Мой дневник. А первая страничка… для отвода глаз. Всегда можно выдать за творение какого-нибудь друга-графомана – фантастики нынче столько…
   – Хорошо, допустим, я прочитаю. И что?
   – Говорю вам, это дневник. Это все было на самом деле. Все. Умному достаточно… Только, говорю вам, помните: это все было на самом деле…
   «А собственно, чем не выход? – подумал Терехов вяло. – Рассусоливать с ним далее нет смысла, главное сказано. Происшествий в отделении нет, пара часов свободного времени обеспечена. А через два часа он у меня отсюда все равно вылетит со страшной силой… А как же иначе, что там может оказаться такого, чтобы… Должно быть, все-таки наркота… Пошел он…»
   – Хорошо, – сказал он быстро. – Договорились. Я читаю…
   – Вы, главное, помните, что все это было на самом деле…
   – Постараюсь помнить, – сказал доктор уже отстраненным, профессиональным тоном. – Идите пока…
   Он вернулся в кабинетик минут через пятнадцать. Положил перед собой нетолстую рукопись, исполненную определенно на компьютере. Ну да, Себастьян Ян, «Самый далекий берег», фантастический роман, в конец заглядывать не будем, и наугад листать не будем, а будем читать так, как того и заслуживает фантастический роман, – с первой страницы… так, вот тут «Кирьянов», и тут, он не от первого лица свой пресловутый дневник писал, а от третьего… но это, в конце концов, ни о чем еще не говорит, просто творческий метод такой… Итак, что у нас? Чему меня призывают безоговорочно верить? «Они ехали в аэропорт знакомой дорогой, и по бокам мелькали то пологие холмы, то деревни…» Ну, пока что верить можно каждому слову. Нет ничего удивительного в том, что человек ехал в аэропорт знакомой дорогой. По бокам таковой и в самом деле то пологие холмы, то деревни. Пока что всему верится…

Глава третья
Черные погоны

   Они ехали в аэропорт знакомой дорогой, и по бокам мелькали то пологие холмы, то деревни, и потрепанный уазик защитного цвета шел чересчур уж ходко для армейского ветерана – гладко и плавно, без скрипа и дребезжания, невероятно ровно рокоча мотором, без особого труда обходя по крайней левой навороченные иномарки. Водитель был неплох, Кирьянов это должным образом оценил, а впрочем, и машина хороша, остается стойкое впечатление, что это персональный генеральский экипаж, ухоженный и перебранный вручную до последнего винтика, да и мотор, очень может оказаться, форсированный. Ничуточки не походит на обычную разгонную тачку, склепанную на общем конвейере и доверенную первогодку, у которого руки растут из пятой точки… Ничего похожего.
   Ему нравилась и машина, и манера езды молчаливого водителя (вовсе не напоминавшего того самого первогодка), но сидел он насупясь. Он был откровенно недоволен собой. Не понимал, как могло такое случиться…
   Военные сборы, долг и обязанности – это понятно. Особенно человеку, семнадцать лет оттрубившему пусть и не в армии, а в пожарной охране – тоже, знаете ли, не запорожская вольница и не дом отдыха профсоюза работников легкой промышленности. И все же, все же…
   Он как-никак был не сержантом запаса, а подполковником, занимавшим немаленькую должность в городской «пожарке». Он умел выполнять приказы, но и цену себе, подполковнику, знал, умел за себя постоять, где дипломатией, а где и легким обнажением клыков. Прекрасно понимал, что занимает на некой невидимой лесенке отнюдь не нижнюю ступеньку, а это уже подразумевает нешуточное умение отстаивать собственное достоинство.
   Отчего же он, когда приперся этот прапорщик с повесткой (военные сборы, в течение двух часов прибыть с подателем сего), поплелся следом покорно и тупо, словно неразумный щенок на веревочке? Без особого внутреннего сопротивления согласился, что так и не заедет домой попрощаться с женой и детьми, что уедет с прапором как есть, в чем был, что никому ничего не скажет – все, мол, улажено, оговорено и утрясено, и есть еще такая штука, как военная тайна…
   Словно арестованный на пятнадцать суток бомжик, честное слово! Эта тупая покорность была совершенно не в его характере – особенно в той части, что касалась прощания с семьей. И тем не менее… Ну наваждение какое-то, право слово! Будто этот рослый прапор, корректный, невозмутимый и вежливый, был не только прапором, но еще и колдуном и каким-то чудом лишил всякой собственной воли. Колдун, гипноз… Ну и чушь лезет в голову!
   Кирьянов злился на себя – и уныло осознавал, что и эта злость была какой-то дохленькой, вялой, словно бы не настоящей. Как будто его лишили не только воли, но и особо сильных эмоций. Состояние было странное, очень непривычное, быть может, пугающее – но и страх этот опять-таки вялый, дохлый…
   Рядом пошевелился прапорщик Шибко – наградил же Господь фамилией! – повернул к соседу гладко выбритую физиономию, классическую ряшку образцового солдатика с казарменного плаката – в меру одухотворенную знанием устава, в меру смазливую, в меру мужественную. Усмехнулся:
   – Сердитесь, товарищ подполковник?
   – С чего бы вдруг? – ответил Кирьянов тоном, который старательно пытался сделать нейтральным, но не мог определить, насколько это удалось.
   – Сердитесь, – убежденно сказал прапорщик. – Только я тут ни при чем, честное слово. Прапорщик – он всегда ни при чем и всегда при ком-то… Мне поручили – я исполнил. От и до, от сих и до сих…
   – Значит, все-таки Чечня?
   – Да ну, с чего вы взяли? Скажете тоже… Тихое местечко, не сойти мне с этого места, не дослужиться мне до старшего прапорщика. Покой и безветрие, тишина и симметрия… И никаких боевых.
   – А зачем там пожарный?
   – Там же кислород, – сказал прапорщик Шибко.
   – В баллонах?
   – Нет, в атмосфере, – ответил прапорщик без тени улыбки. – В надлежащей пропорции. А если имеется кислород в надлежащей пропорции, теоретически в любой момент и в любом месте может произойти непредсказуемое окисление кислорода, именуемое в просторечии загоранием. Или, как правильно, возгоранием? Отсюда логически проистекает необходимость в присутствии пожарного. Убедительно?
   – Весьма, – сказал Кирьянов ему в тон. – Вы, часом, не философский кончали?
   – Бог миловал, – сказал прапорщик Шибко. – Ничего я не кончал. Если и кончал, то не «что», а «где». На бабе. Простите солдафона за хамские каламбурчики, уж каков есть… Вася, давай прямиком в ворота.
   – А то я не знаю… – проворчал под нос водитель Вася, почти такой же рослый и широкоплечий, со столь же плакатной физиономией отличника боевой и политической подготовки.
   И недрогнувшей рукой направил машину прямо на серые высокие ворота в высоченной бетонной стене – не снижая скорости, небрежно держа руль одной правой.
   Кирьянов невольно зажмурился, открыл глаза, дернулся было – но в следующий миг, когда меж радиатором уазика и крашенным в серое железом оставалось не более полуметра, ворота проворно распахнулись, словно двери с фотоэлементом в московском аэропорту, и машина пролетела внутрь.
   – Шуткуешь, Васючок, – недольно сказал Шибко. – Если какой попутчик, не ровен час, обкакается – не сносить тебе буйной головы… Гарантом буду, загоню в самую гнусную дыру, какая только сыщется. Вы как, товарищ подполковник?
   – Не дождетесь, – сердито сказал Кирьянов.
   – Молодой он еще. Выпендривается.
   – Я понимаю.
   – Вот и ладушки. Вася, давай к ангару.
   – А то я не знаю… – проворчал водитель, круто поворачивая влево.
   Они неслись по бетонке, расчерченной на аккуратные огромные квадраты, далеко огибая стоявшие стройной шеренгой разнокалиберные самолеты, в сторону низких обширных ангаров, где Кирьянов, летавший из аэропорта раз сто, ни разу не бывал, как и любой из пассажиров, знакомых лишь с немудрящим маршрутом «накопитель – трап». Несмотря на дурное настроение, ему стало по-настоящему любопытно – всегда интересно, когда знакомое место открывается с неожиданной стороны и ты оказываешься там, где посторонним вход воспрещен…
   – Сигнал! – менторским тоном напомнил Шибко.
   – Да знаю я…
   – Мы уже где? – В голосе Шибко звенел металл.
   – В зоне…
   – Тогда?
   – Есть – сигнал! – уже ничуть не придуриваясь, вполне уставным тоном рявкнул Вася, посуровев плакатной физиономией.
   И одним пальцем перекинул вверх какой-то тумблерчик справа. Кирьянов ожидал воя сирены, какого-то иного звука, но ровным счетом ничего не последовало, что ничуть не озаботило ни прапорщика, ни водителя. А значит, некий сигнал все-таки был, неслышимый и невидимый.
   Машина, не снижая скорости, как давеча перед воротами, неслась прямо к стене огромного ангара – серой, гофрированной, тускло поблескивавшей. На сей раз Кирьянов сохранял полнейшую невозмутимость и правильно сделал: вновь в последний миг с поразительной быстротой разъехались в стороны две серые полосы, уазик проскочил внутрь, замер в лихом развороте без малейшего скрипа или писка тормозных колодок – положительно, генеральская тачка…
   Вася выключил зажигание, откинулся на спинку сиденья с видом расслабленным и равнодушным. Кирьянов откровенно огляделся, но вылезать не спешил, равняясь на прапорщика. Не хотелось унижать себя лишней суетой, он и так пока что представления не имел, куда его везут и чего от этих сборов следует ожидать.
   Машина стояла в огромном зале – в длину и ширину метров не менее ста. Металлические перекрытия под потолком, голые стены, гирлянды погашенных ламп, какие-то полосы и стрелы на дырчатом железном полу, белые, синие и желтые. Дневной свет проникал внутрь сквозь окна под самым потолком, больше похожие на амбразуры, но его было достаточно, чтобы рассмотреть: огромный ангар пуст, если не считать их уазика, а также «ГАЗ-66» со стандартным армейским кузовом-будкой и черной «Волги» с местными номерами. Обе машины разместились чуть поодаль, и людей возле них не видно.
   Потом они появились, двое, из неприметной серой двери в дальнем углу ангара, уверенно направились к «Волге». Ну конечно, именно к чернолаковой «Волге» последней престижной модели, а не к прозаическому работяге «газону» должны были направиться такие двое – неуловимо схожие сытостью, гладковыбритостью, вальяжностью лиц, несомненные начальники средней руки, этакие цивильные полковники, а то и генерал-майоры, в дорогих костюмах, при галстуках и кожаных папках.
   Один уселся за руль, другой устроился рядом с ним по неистребимой привычке советского чиновничества, свято полагавшего, что самое почетное место в машине как раз обок водителя, хоть весь мир испокон веков придерживался на сей счет противоположного мнения. Мягко мурлыкнул двигатель, и тут же, словно подсмотрев и подслушав, откуда-то из-под высоченного потолка динамик сообщил приятным женским голосом:
   – Машина два-пять-три, проезжайте на стартовую.
   И тут же в стене распахнулись ворота, куда «Волга» въехала неспешно и плавно – судя по уверенности сидевшего за рулем, этот путь он проделывал не впервые. Прежде чем створки сошлись, Кирьянов успел разглядеть за ними переплетение каких-то оранжевых труб и концентрические желтые круги на полу.
   Кирьянов сидел неподвижно. Коли уж сложилось так, что пришлось подчиняться прапорщику да вдобавок чужому, не следовало терять лицо, суетиться, задавать вопросы. Достаточно и того, что подполковник, пребывавший в своей системе на приличной должности, плелся за этим Шибко, как тот щенок на веревочке, так и не возразив ни разу в ответ на навязанные без его хотения правила непонятной игры…
   – Ну, славяне, двинулись, – сказал Шибко, выскакивая из машины и делая пару шагов в сторону той самой двери. – Чего попу просиживать?
   В нем появилось нечто новое – свойственное странникам нетерпение, то самое, что заставляет путника нетерпеливо толкаться на трапе самолета или в коридоре вагона, как будто от этого поезд или самолет уйдут раньше расписания. Кирьянов размашисто шагал следом, охваченный тем же нетерпением – чем быстрее они доберутся до цели, тем меньше загадок и недомолвок останется… Вася флегматично топотал в арьергарде.
   За дверью прямо-таки ударила в глаза неправдоподобная, невероятная в сибирском аэропорту белизна. Стены выложены кафелем, а пол керамической плиткой, и все это сияло так, словно каждые пять минут по морскому хронометру из потайных ходов выскакивала орда помешанных на чистоте уборщиц, наводила неописуемый лоск и вновь скрывалась в своем убежище, нетерпеливо ожидая, когда закончится очередной краткий миг безделья. Высокое зеркало сперва было буквально невидимо и, если бы в нем не отражались они трое, вполне могло сойти за проем в соседнее помещение.
   Прямо перед ними оказался десяток – а может, целая дюжина – белоснежных дверей. Над каждой горел огонек – где зеленый, где красный.
   – Идите в любую дверь с зеленым огоньком, – сказал Шибко Кирьянову с прежней холодной корректностью. – Это душевые. Там, внутри, речевой автомат, выполняйте, пожалуйста, все его просьбы.
   И подождал, когда Кирьянов зайдет внутрь, хотя ему, видно было, не терпится шмыгнуть в соседнюю кабину.
   Кирьянов закрыл дверь на кругленькую никелированную щеколду, огляделся растерянно. Квадратная комнатка метра три на четыре была пуста, если не считать неяркой лампы на потолке, пуста, как лунная поверхность, тот же кафель на стенах, та же плитка на полу, белоснежный потолок, и ничего более…
   Неизвестно откуда – то ли сверху, то ли сбоку, а очень может оказаться, что со всех сторон сразу, – послышался приятный женский голос, вроде бы тот же самый, что приглашал «Волгу» проехать в соседний отсек:
   – После принятия душа вы получите совершенно новую одежду. Ваша старая одежда будет храниться на складе в ожидании вашего возвращения. Поэтому выньте, пожалуйста, из карманов все, что вы считаете нужным взять с собой, и положите в лоток справа от вас.
   Вышеозначенный лоток совершенно бесшумно в мгновение ока выдвинулся из стены, одна из плиток оказалась торцевой стенкой белоснежной, чистейшей внутри коробки.
   Не мудрствуя лукаво, Кирьянов попросту вывернул поочередно все до единого карманы и все, что в них нашлось, сложил в коробку. Связка ключей громко брякнула, и он, отчего-то смутившись, застыл на миг в неловкой позе.
   Женский голос сообщил:
   – Убедитесь, пожалуйста, что вы ничего не забыли. В случае, если вам нечего более положить в лоток, скажите: «Семь».
   Кирьянов убедился. И негромко сказал:
   – Семь.
   Лоток столь же мгновенно втянулся в стену, не осталось ни малейшего зазора. Голос продолжал:
   – Пожалуйста, снимите абсолютно всю вашу одежду и сложите вещи внутрь очерченного синей линией круга.
   «Это куда же?» – удивился было Кирьянов, но справа от него, прямо на керамических плитах, и в самом деле возникла синяя окружность диаметром метра полтора. Непонятно было, что это за линия, чем начерчена – если краска, то как она возникла в секунду, а если свет, то где источник?
   Сердито фыркнув от полнейшей невозможности понять фокус, он принялся раздеваться, складывая все в центр круга. Оставшись в немудреном наряде Адама, неловко переступил с ноги на ногу – последний раз ванну он принимал не далее как сегодня утром, но все равно посреди этой стерильной белизны даже чисто вымытое человеческое тело поневоле представлялось шматом грязи на белой скатерти.
   Прошло не менее минуты, прежде чем голос зазвучал:
   – Пожалуйста, не вступайте в пределы очерченного синим круга.
   Хлоп!
   Кирьянов форменным образом выпучил глаза.
   Он не уловил ни движения, не услышал звуков. Нечто произошло бесшумно и столь молниеносно, что человеческий глаз оказался к этому не готов: что-то мелькнуло, и на полу не стало ни вещей, ни синего круга…
   Он выругался про себя – ничего другого просто не оставалось.
   – Пройдите в центр начерченного красным круга.
   Помянутый круг уже алел у стены. Ну что тут было делать? Кирьянов прошел, куда приказывали, встал в центре, а голос деловито наставлял:
   – Пожалуйста, закройте глаза и примите свободную позу. Не трогайтесь с места, не меняйте позы, не открывайте глаз до дальнейших указаний.
   Он зажмурился и опустил руки, расслабив все мускулы, какие смог.
   Сверху обрушился странный, ни на что не похожий поток – то ли струи нежнейшей пены, то ли ливень теплой воды, перемешанной с дуновением прохладного ветерка. Это было странно и дико, но он был не в силах отделаться от ощущения, что загадочный поток пронизывал его насквозь, от макушки до пят, не обтекал, а вертикально пронизал сквозь легкие и печенку, кости и мозг… Кирьянов так и не успел понять, приятное это ощущение или совсем наоборот – так быстро оно исчезло.
   Женский голос:
   – Процедура закончена, можете открыть глаза и одеваться. Всего вам наилучшего.
   Красного круга уже не было – один белоснежный кафель. Дальнейшее загадок не являло – лоток с его мелочовкой вновь появился из стены, а из открывшегося в стене проема размером с дверь платяного шкафа выехали вешалка с мундиром и лоток, где рядом с черными начищенными туфлями лежала фуражка.
   Кирьянов задумчиво покрутил головой. Теперь он был совершенно уверен, что это не Чечня – ну к чему перед полетом за Терек такие вот душевые? Ох, эта душевая…
   Он слышал о чем-то подобном за семнадцать лет службы – не столь технически совершенном, но как раз подобном. Современный санпропускник, дезинфекция, обработка… всегда связанная с атомными секретами или чем-то похожим. А что, логично. Атомный объект и опытный пожарный – вполне возможное сочетание…
   На миг ему стало… нет, не страшно, просто не по себе. Вспомнил все, что было наворочено вокруг Чернобыля в свое время и какими оттуда возвращались ликвидаторы, еще ни черта о себе не зная…
   Стоп, стоп! Не стоит паниковать раньше времени. Логично было бы ожидать суперспецдуша перед самым входом на некий засекреченный объект, связанный то ли с мирным, то ли с военным атомом или еще чем-то не менее душевредным, но ведь они пока что в аэропорту и никуда еще не летят. А в то, что под летным полем аэропорта и расположено, оказывается, хранилище чего-то жуткого, уж позвольте не поверить, поскольку это из разряда кинотрилогии о Фантомасе…
   Та-ак, а это как прикажете понимать?
   Снявши с никелированной вешалки китель, Кирьянов уставился на него в тягостном недоумении.
   Это был самый обыкновенный офицерский китель нового образца, покроем, цветом и материалом неотличимый от его собственного, только что пропавшего неведомо куда из синего круга. Вот только погоны были совершенно неправильные. Черные, несомненно, офицерские, однако три золотистых просвета располагались на них поперек, в подражание сержантским лычкам, хоть и были, конечно же, именно просветами, а не лычками. И на среднем просвете красовался странный металлический цветок, золотистый. На другом погоне в точности та же картина…
   Воровато оглядевшись, Кирьянов поскреб цветок ногтем. Точно, металл. Он не силен был в ботанике и потому не смог определить, что это за цветок – то ли экзотический из дальних стран, то ли какой-нибудь прозаический вьюнок, никак не достойный Красной книги. Шесть лепестков, усики тычинок… Металл хороший, качественный, уж точно не алюминий… но ведь и не золото, хотя похоже по цвету и характерному маслянистому блеску. Никак не золото. Неоткуда взяться в современной армии такой роскоши…
   Нашивка на левом рукаве была правильная – привычной формы, с надписью вверху «Россия», а внизу – «Вооруженные силы». Вот только меж этими двумя надписями помещалось нечто столь же загадочное – черный прямоугольник с золотой каймой и восьмиконечной звездой посередине: четыре лучика подлиннее, четыре покороче. Чуть похожа на эмчеэсовскую, но там другая… А на правом рукаве…
   А на правом рукаве, на щитке дотоль же правильном, – снова непонятная эмблема. На черном фоне большая золотая буква «С», окруженная кольцом из маленьких золотых звездочек, причем лучей на каждой уже имелось не менее дюжины. Кирьянов зачем-то старательно сосчитал их, тыкая пальцем: четырнадцать.
   И, наконец, эмблемы рода войск на лацканах… Щитки золотого цвета с выпуклым изображением старинной пожарной каски. С одной стороны, ничего загадочного, старинная пожарная каска, и не более того, с другой же… Мрак и туман.
   Какая-то своя логика во всем этом, безусловно, была. Вполне подходящие для пожарного эмблемы… однако ж остальное?!
   Во всем, что касается форменной одежды – не важно, армейской, милицейской или железнодорожной, – царит устойчивый порядок. Малейшие изменения, от эмблем до кантов, не сваливаются как снег на голову и не возникают с бухты-барахты. Еще до того, как случатся реформы и мундир изменится пусть даже на одну пуговицу или хлястик, сверху, из инстанций приходят подробнейшие циркуляры с детальным описанием изменений. Если старая звездочка имела пять лучей и располагалась в десяти миллиметрах от нижнего края погона, а новую решено сделать восьмиконечной и разместить уже в восьми миллиметрах от того же края, то все это будет описано чуть ли не на странице самым косноязычным и суконным канцелярским жаргоном.
   Но этакие погоны? Мир перевернулся, не иначе…
   Фуражка была правильная. Кокарда – неправильная. В веночке из золотых листьев на черном эмалированном кружочке – нечто, напоминающее золотое стилизованное солнце, каким оно бывает в иных мультиках.
   Однако на этом неправильности кончились. Все остальное, от пуговиц на рубашке и шнурков, было привычным по виду.
   Пришлось облачаться – а что еще прикажете делать? Все сидит идеально, словно на него шито… Поскольку голос молчал, можно было со спокойной совестью покинуть странную душевую, что он и сделал.
   В «предбаннике» не обнаружилось ни прапорщика Шибко, ни Васи – зато у противоположной от зеркала стены стояли кружком человек шесть мужиков в такой же униформе, какой только что облагодетельствовали его. Хватило одного взгляда, чтобы сообразить: эта картина ему знакома и никаких загадок не таит…
   Один держал литровую бутылку розового итальянского вермута и проворно, с большой сноровкой и нешуточным опытом разливал в протянутые пластиковые стаканчики. Другой, отставив уже полный стакан на белоснежную полочку (прямо-таки оскверняя ее таким украшением), шумно ломал на дольки огромную импортную шоколадку. Они держались совершенно непринужденно – примерно его ровесники, высокие и пониже, широкоплечие и пощуплее, чувствовали себя здесь как дома, ничуть не угнетенные больничной белизной, вот именно, такая знакомая картина: мужики в погонах, привычно разливавшие то ли за отлет, то ли за прилет, судя по репликам и общей непринужденности, сыгранная команда, старые служаки, профессионалы в чем-то, ему пока неизвестном. На погонах у одного – совершенно та же картина, что у Кирьянова, а у другого – два цветка на просветах при пустом среднем, у третьего – по цветку на каждом просвете, и у одного – просветы пересекают погон крест-накрест, причем не наблюдается ни единого цветка. А еще один…
   Кирьянов торопливо отвел взгляд – согласно всем писаным и неписаным этикетам не стоило так откровенно пялиться на страшного калеку. Уставился в стену. Но изуродованное лицо стояло перед глазами.
   Он был пожарным и знал, что огонь порой может сотворить с человеческим лицом. Однако такого даже ему, с его опытом и стажем, видеть не приходилось…
   Один бог ведает, как обожженного угораздило… Ни единого волоса на лице и голове, кожа приобрела насыщенно-багровый цвет вареной креветки, по лысому черепу змеились странные низкие валики, идеально ровные; маленькие уши стояли перпендикулярно вискам, худая шея вытянута вдвое длиннее, чем у здорового человека, рот совершенно безгубый, напоминает разрез, руки не руки, а суставчатые клешни того же креветочно-вареного колера…
   Калека стоял как ни в чем не бывало, держал быстро наполнявшийся стакан, и гримаса на его ужасном лице была, несомненно, беззаботной улыбкой. Молодец, мужик, как бы безжалостно жизнь с ним ни обошлась, он, надо полагать, притерпелся, и те, кто с ним, молодцы, непринужденно держатся, ни единым жестом, ни единым взглядом не выказывая, что он – иной, искалеченный до жуткого уродства… Нет, но это в какую ж передрягу надо попасть, чтобы… И он ведь остается в рядах — на нем точно такая же форма, по два цветка на погонах, ничуть на военного пенсионера не похож…
   Кирьянов стоял, старательно глядя в стену. Неподалеку весело гомонили, хрустя после первой шоколадом.
   – Ага, – сказал над ухом прапорщик Шибко. – Ну вот, совсем другой коленкор… Вам идет.
   На нем была такая же форма, только на погонах не было просветов – лишь золотой цветок посерединке. Погоны ухмылявшегося Васи были декорированы и того скромнее: одиноким серебряным просветом, разместившимся, конечно же, поперек.
   Не дожидаясь вопросов, Шибко сказал как ни в чем не бывало:
   – Чтоб вы знали… Вэчэ засекреченная, до невероятной степени. Настолько, что в нашей системе звания свои. Что нашло отражение на погонах.
   – Очень мило, – сказал Кирьянов нейтральным тоном. – И кто же я теперь, не соблаговолите объяснить? Штаб-брандмайор какой-нибудь?
   – Почти, – сказал Шибко, ухмыляясь. – Обер-поручик, если вам любопытно. Система проста, в минуту запомните. Офицерские звания начинаются с трех просветов, с поручика. Обер-поручик – это вы и есть. Между прочим, вы хорошо начинаете. Обычно новичкам дают самый первый чин… Ну, вот. Два цвета – капитан. Три – старший капитан. Просветы крест-накрест, как у того вон бороды, – майор. Просветы крест-накрест и цветок – флаг-майор. В момент разберетесь.
   – А подполковников у вас что, не имеется?
   – Бог миловал, – ухмыльнулся Вася.
   – Подполковников в нашей системе не существует, – серьезно подтвердил Шибко. – И, по моему глубокому убеждению, совершенно правильно. Глупый какой-то чин, вернее, название. Где вы видели поддоцента или подминистра? У нас по-другому. Полковничий чин разделен на четыре степени, по восходящей: вице-полковник, штаб-полковник, штандарт-полковник и гран-полковник. Ну, а далее, в эмпиреях и звездной выси, разумеется, генералы, поскольку без генералов ни одна обмундированная система не в состоянии обойтись…
   – А вы по этой системе кто? – поинтересовался Кирьянов, глядя на одинокий цветок посреди черного погона. – По-моему, уж никак не генерал…
   – Ага, – сказал Шибко. – Я так и есть – прапорщик. А Вася, если уж мы всерьез занялись курсом молодого бойца, унтер-мастер. Водиле, по-моему, вполне достаточно, хотя у Васючка, безусловно, есть на этот счет свое мнение – но хрен я ему позволю умничать… Идемте?
   – Подождите, а эта буква?
   – «Эс»? Что два пальца… «С» – это Структура. Очень удачное название, раньше были несколько других, но как-то не прижились. Структура – это качество, присущее всему на свете, без исключения, я имею в виду любому упорядоченному процессу, предмету или организму. У энергетических полей Вселенной, у камня, у человека, у государственного аппарата, у листа и раковины – у всего, чего ни возьми, есть структура…
   Компания в углу покончила с вермутом, и тот самый бородатый майор, небрежно собрав стаканчики в пригоршни, швырнул их вместе с бутылкой в угол. Кирьянов ожидал услышать звук бьющегося стекла и увидеть осколки, но произошло то же самое, что давеча с его старой одеждой в душевой: в углу что-то мелькнуло, и мусор мгновенно исчез. Перехватив взгляд Кирьянова, бородатый ухарски ему подмигнул и первым вышел. Следом потянулись остальные, и Кирьянов вновь торопливо отвел глаза, чтобы не пялиться на обожженного калеку.
   – А это допускается? – спросил Кирьянов, кивнув в сторону опустевшего, безукоризненно белоснежного угла.
   – Здесь не казарма, – сказал Шибко. – Здесь перевалочный пункт, где иные вольности в небольшом объеме допустимы. Вы человек давнешенько опогоненный, а потому встречались со схожими тонкостями, а? Ну ладно, пойдемте. Пора.
   Как раз когда они вернулись в ангар, «шестьдесят шестой» въезжал в распахнутые ворота загадочной стартовой. Ворота тут же сомкнулись непроницаемой преградой, но ненадолго – едва они успели рассесться в уазике, как женский голос объявил:
   – Машина семь-три-семь, проезжайте на стартовую.
   Ворота раздвинулись, и Вася вмиг загнал туда машину, охваченный тем же легоньким нетерпением, что и Шибко.
   Кирьянов растерянно озирался.
   Весь пол квадратного помещения, метров пятнадцать на пятнадцать, покрывали желтые концентрические круги, пересеченные крест-накрест прямыми линиями, отчего рисунок как две капли воды походил на исполинскую мишень. Вася проехал в самый центр, в «яблочко», заглушил двигатель и с тем же ленивым видом откинулся на спинку.
   Кирьянов вертел головой, уже не заботясь о сохранении лица. Все четыре стены, от пола до потолка, были закрыты конструкциями из переплетенных оранжевых труб, отстоящими от серой гофрированной облицовки не менее чем на метр. Эти прихотливые переплетения казались монолитными, как кирпичная кладка, и совершенно непонятно было, куда девались все предшествующие машины. Некуда им было отсюда деваться, разве что в полу имелся люк…
   – Семеныч! – рявкнул Шибко, приоткрыв дверцу со своей стороны. – Твою мать, шевелись! Опять с бодуна? Достанешь ты меня, в гаранты загоню, декадент хренов!
   Из невеликой будочки, притулившейся впритык к оранжевым конструкциям у одной из стен, появился мужик лет пятидесяти, седоватый и медлительный. Он виновато ухмыльнулся, утер рот тыльной стороной ладони, пожал плечами. На нем красовался китель с такими же эмблемами загадочной Структуры и тремя серебряными просветами на погонах – вот только мятый, жеваный, с видневшимися там и сям темными пятнами.
   Шибко погрозил ему кулаком. Мужик, делая выразительные жесты, долженствующие, вероятно, означать смирение, раскаяние и трудовой энтузиазм, взялся за блестящий рубильник на стенке будочки и рванул его вниз.
   И ничего не стало вокруг. Совершенно ничего.
   Кирьянова окутала непроницаемая тьма, пронизанная тоненьким зудящим звоном явно механического происхождения.
   И тут же рассеялась, но лучше от этого не стало, наоборот…
   Потому что уазик стоял под открытым небом, на необозримой равнине. Справа равнина тянулась до далекого горизонта, а слева упиралась в скопище округлых холмов – одни повыше, другие пониже, и там, примерно в километре от машины, виднелись несколько зданий и над головой безмятежно светило солнце.
   Вот только небосклон был не голубой, а зеленый, приятного для глаз цвета молодой весенней травы, и растения, колыхавшиеся волнами под редкими порывами теплого ветерка, были разных оттенков желтого, от палевого до соломенного, усеянные фиолетовыми и розовыми гроздьями, пахшими понятно и незнакомо…
   И все это было на самом деле – неправильное небо, неправильные заросли неизвестной травы, сквозь которые вела прозаическая колея – глубокая, доезженная…
   – Ну что, внесем ясность? – спросил прапорщик Шибко, откровенно ухмыляясь. – В общем, это другая планета. Говоря по правде, это другая звездная система. А если уж совсем откровенно, это другая Галактика…

Глава четвертая
Звездные громилы, галактические рейнджеры

   – Ну что тянуть паузу? – спросил Шибко. – Не в погорелом театре, право… Валерьянки? Водочки? Вы не стесняйтесь, дело житейское. Некоторые, случалось, и в истерике бились – нормальные мужики, с отличной анкетой, иные по дюжине «горячих точек» прошли без особых последствий для психики… Это не иллюзия, это другая Галактика.
   – С места мне не сойти, – поддакнул Вася. – Гарантом буду…
   Кирьянов, двигаясь скупо и размеренно, как примитивный автомат, распахнул дверцу. Дверца издала привычный скрипучий звук, она была тяжелая, металлическая, реальная, и окружающее предоставляло столько разнообразнейших ощущений, что никак не могло оказаться галлюцинацией или сном. Земля под ногами тоже была реальная, не сухая и не влажная, покрытая сплошным ковром желтеньких былинок высотой с палец, зарослями высоких, по пояс, желтых растений. Розовые и фиолетовые гроздья, как и следовало ожидать, оказались цветами, крохотными, с невесомо-ценными тончайшими лепестками.
   Он протянул руку, с некоторой опаской коснулся ближайшего стебля. Пальцы ощутили не высохший, пожухший, осенний, как следовало бы ожидать по цвету, а живой, сочный стебель.
   – Он не кусается, – сказал рядом Шибко. – Трава как трава, только желтая. Что-то там в ней другое вместо хлорофилла. Всего делов. Значит, ни валерьянки, ни водочки? Хвалю. Психика устойчивая. Такие нам надобны.
   – Но как…
   – Объясняю примитивно, но исчерпывающе, – сказал прапорщик Шибко. – Вселенная населена, как коммунальная квартира. Вселенная объединена Галактическим Содружеством давно, надежно и прочно. Вот только одни планеты являются полноправными членами Содружества, а другие именуются опекаемыми. Население первых поголовно осведомлено о состоянии дел, население вторых пребывает в полнейшем неведении, за исключением отдельных групп – как легко догадаться, стопроцентно засекреченных. В случае старушки-Земли эти группы именуется Структурой – что в России, что в Штатах, что в Швейцарии, равно как и в прочих странах, подразделениями Структуры охваченных, – уточню, что есть и неохваченные. Впрочем, насколько мне известно, во всех прочих уголках Галактики свои, местные названия являются аналогом умного понятия структура. Универсальное понятие, оттого и прижилось… Я не слишком академичен?
   – Да что вы, – медленно сказал Кирьянов. – Ничего подобного… – Он так и стоял возле машины, уставясь на протянувшуюся до горизонта равнину. Самое смешное и удивительное, он не чувствовал особого ошеломления. Во-первых, для давнего и преданного любителя фантастики ситуация не явилась таким уж потрясением основ – поскольку сто раз прокручивалась в теории.
   Во-вторых же… Вокруг не наблюдалось ничего, способного ошеломить, подавить, поразить инакостью. Небо оказалось не голубое, а зеленое – и только. Трава была как трава, цветы как цветы. Ни пресловутых инопланетян самого диковинного облика, ни экзотических ландшафтов. Странно, но где-то в самых глубинах души даже тлело нечто похожее на разочарование… Похмельный мужик возле заветного рубильника, обыденный уазик…
   – Значит, вот так… – протянул он, сам не вполне понимая, что имеет в виду.
   – Ну да, – сказал Шибко безмятежно. – Проще пареной репы. Всего-то – устав внутренней службы Вооруженных сил Российской Федерации, утвержденный указом президента означенной Федерации от четырнадцатого декабря девяносто третьего года. Часть первая, глава первая, пункт двадцать первый. Военнослужащие при нахождении на боевом дежурстве, в скобках, – боевой службе, в суточном и гарнизонном нарядах, а также привлекаемые для ликвидации последствий стихийных бедствий и в других чрезвычайных обстоятельствах выполняют специальные обязанности. Вот вам железная правовая база. Вы, сокол мой, военнослужащий запаса, присягу принимали. Посему и привлечены перед лицом «других чрезвычайных обстоятельств». Что у нас далее, не помните? Эх, вы… – Он протянул, налегая на «о». – А устав для солдата… Эти обязанности и порядок их выполнения устанавливаются законодательными актами, общевоинскими уставами Вооруженных сил Российской Федерации и другими правовыми актами, разрабатываемыми на их основе, и носят, как правило, временный характер. Могу заверить, что правовых актов существует целая охапка – вот только они, как легко догадаться, засекречены невероятным образом, но незнание закона в данном случае не освобождает от обязанностей…
   – А будь я штатским?
   – Могу вас заверить, подобрали бы ключик, – мгновенно откликнулся Шибко. – Вы что же думаете, мы в ряды одних военных сгребаем? Да ничего подобного. Сами увидите. Поехали, Васючок. Клиент на сей раз попался спокойный, не требует ни валерьянки, ни водки, не блажит в раздрызге чуйств, за лацканы не трясет… То-то ему командование лупануло сразу обера… Аллюр!
   Вася включил зажигание, и уазик помчался по колее к видневшимся вдалеке зданиям. Вокруг стояла безмятежная тишина, на небе ни облачка, ветерок приносит волны одуряющего запаха…
   – Прелесть, а не планета, – сказал Шибко. – Верно? Бывают гораздо пакостнее или по крайней мере беспокойнее. А здесь – никаких животных, не говоря уж о разумных обитателях, только флора и энное количество насекомых. И – наша точка. Давайте-ка, не теряя времени, пройдем курс молодого бойца… Нас здесь всего-то человек тридцать. Команда быстрого реагирования, которую вам предстоит украсить своей персоной, с вами будет насчитывать шесть человек. Остальные – технари, связисты, оружейники, повара. Точка на планете единственная, мы и есть все население планеты. Воинская дисциплина в чем-то строжайшим образом соблюдается, в чем-то допускает определенную долю либерализма – это специфика как Структуры, так и захолустных точек, вовсе не обязательно принадлежаших к Структуре. Ну, сами знаете, как это бывает. Крохотный гарнизон на периферии заранее подразумевает некоторую вольность режима и отношений внутри коллектива… некоторую, подчеркиваю. Командир наш, штандарт-полковник Зорич, в чем-то способен проявлять терпимость, но в главном – служака и педант. Слуга царю, отец солдатам. Сами увидите. Ну настоящий полковник… Имейте это в виду. Что еще? Да ничего, пожалуй. Правила внутреннего распорядка почитаете потом, в свободной обстановке. Сначала быстренько познакомитесь с командой, потом предстанете пред грозны очи полковника… так что мне, скорбному чином, и нет нужды чесать язык зря. Одним словом, вы мужик взрослый, самостоятельный, учиться будете на ходу, благо невелика наука… Что с вами? У вас такой вид, будто вас осенило чем-то гениальным, не отходя от кассы…
   – До меня только сейчас стало доходить… – протянул Кирьянов. – Этот калека, обожженный весь…
   – А… Ну да, никакой это не калека. Он таким и родился. Инопланетянин, ясен пень…
   – А откуда он? – жадно спросил Кирьянов.
   – А хрен его знает, – пожал плечами Шибко с искренним равнодушием. – Думаете, всех упомнишь? Это поначалу вертишь головой на триста шестьдесят, а потом привыкаешь. Этого добра во Вселенной столько, что привычным людям скучно и неинтересно. Было бы еще что-то экзотическое, с ушами на пятках или солнечными батареями на ушах…
   – А…
   – Потом, потом, – сказал Шибко, едва ли не зевая. – Я понимаю, вопросов у вас масса, но это уже не моя компетенция. Быстренько получите возможность удовлетворить любопытство. А я, признаться, жрать хочу, из-за вас завтрак пропустил, пришлось пилить на Землю ни свет ни заря…
   Машина остановилась у крыльца желто-серого здания, стоявшего вплотную к холму, до самой вершины поросшему желтыми деревьями не выше земных сосен и, в общем, отнюдь не поражавшими экзотичностью облика, как и трава.
   Зданий имелось всего шесть – выглядевших вполне современными постройками, придуманными неплохим архитектором и построенными без малейшей заботы об экономии. Не было в них ни капли казарменного или хотя бы официального. Больше всего поселочек походил на престижный дорогой дом отдыха, нежели на захолустный гарнизон. Как ни озирался Кирьянов, не заметил ничего, свидетельствовавшего бы, что здесь обитают люди в погонах. Разве что два штандарта на высоких флагштоках – российский триколор и увеличенная копия черного флага с золотой звездой с нарукавной нашивки – но и это, если подумать, ни о чем еще не говорит…
   – Звездолеты высматриваете? – понятливо хмыкнул Шибко. – Космические крейсера, стратопланы, антенны межзвездной связи? Нету ни хрена подобного. Звездолеты – позавчерашний день, детство цивилизации; аппарат межгалактической переброски вы в ангаре видели сами…
   – Ага, – сказал Кирьянов ехидно. – И дежурного при нем, бодуном страдавшего… Не сочетается как-то…
   – А почему? – пожал плечами Шибко. – Для того чтобы дернуть рубильник, нет нужды держать трезвого и высокоинтеллектуального специалиста по ядерной физике или теории разомкнуто-слитых пространств. Нерационально. Вполне достаточно классического вахтера без всякого образования, с исконно русской привычкой хлобыстать по утрам холодную воду в устрашающих количествах, а на работе прятать пузырь в старом валенке в углу. Лишь бы он был опутан соответствующими подписками, проверен и управляем в главном… Вы привыкайте. Столько иллюзий еще рассыплется в прах и сгорит синим пламенем…
   Они вышли из машины, и по ступенькам тут же скатился мохнатый коричневый комок размером с некрупную собаку, возле левого переднего колеса развернулся, выпрямился и оказался пушистым существом ростом человеку по колено, больше всего напоминавшим Чебурашку: с такой же наивно-мультяшной физиономией, лохматыми лапками, огромными глазами, черными и немигающими, как у морских свинок. Вот только уши больше напоминали плюшевого медведя, нежели Чебурашку, да и все это создание как раз походило на ожившего плюшевого медведя. Оно, переваливаясь, подошло вплотную и требовательно дернуло Кирьянова за штанину над коленом.
   Он на всякий случай застыл, не шевелясь. Давно уже овладел собой, самую чуточку привык к переменам и понимал, что эта тварюшка может оказаться кем угодно: от дворовой собачки до научного консультанта из созвездия Гончих Псов, по какой-то галактической надобности прикомандированного к гарнизону. Ужасно не хотелось попадать впросак с первых же шагов…
   – Сигарету просит, зараза, – добродушно сказал Шибко. – Дайте ему зажженную, зажигать он сам так и не научился – мозги все же не профессорские и не ефрейторские даже…
   Существо прилежно тянуло Кирьянова за штанину и умильно повизгивало. Пожав плечами, он вынул пачку, прикурил «Яву» и наклонился. Существо с невероятным проворством выдернуло у него сигарету тонкими черными пальчиками, едва заметными в коричневом мехе, поднесло к узенькому ротику с нежно-розовыми губами, умело затянулось и выпустило дым с ловкостью заправского курильщика, не поперхнувшись и не закашлявшись.
   – Это, изволите видеть, Чубурах, – пояснил Шибко благодушно. – Животина совершенно безмозглая, но добрая и безобидная. Привезли ребята из очередного рейда. Без мамаши остался, сиротинушка, мог и не выжить. Соответственно, проверен через центральный информаторий и признан достойным ранга домашнего животного. Поскольку биологи заверили, что пола он мужского, назван Чубурахом. Ну а страсть к табачку… Наши орлы, дорогой обер-поручик, ухитрялись напоить непьющих андромедян и ухайдокать поленом цереанского дракохруста, которого квантовые излучатели не брали. Наш солдат – он и в соседней Галактике наш солдат, аминь…
   Мохнатый Чубурах старательно пускал дым, преданно уставясь на Кирьянова. Его мохнатая мордаха не была обременена эмоциями, но все равно было ясно, что инопланетная зверюшка искренне блаженствует.
   – Должно же быть какое-то подобие домашнего уюта, – философски сказал Шибко, потягиваясь. – Пробовали возить собак и кошек, но не выдерживает отчего-то земная животина других планет, чахнет, неуютно ей здесь… Чубураху будешь рад, благо забавный… Пойдемте.
   Он одернул китель, поправил фуражку и энергично поднялся по ступенькам. Кирьянов шагал следом. Они оказались в чистом и пустом вестибюле, опять-таки ничуть не похожем на казарменное помещение. В углу, в керамической кадке, произрастало какое-то незнакомое растение с бледно-фиолетовым стволом и множеством бледно-синих листьев величиной с тарелку. Одна из стен покрыта мастерски выполненной мозаикой – разноцветные звездные скопления, бахромчатые полосы то ли межзвездного газа, то ли выхлопов из звездолетных дюз, завихрения и спирали… Космические мотивы, в общем, вполне уместные именно здесь.
   – Сюда, – показал Шибко.
   Он легко, упруго взбежал по лестнице, широкой, чистой и светлой, на площадку второго этажа, распахнул первую же дверь и пропустил Кирьянова вперед, ободряюще подтолкнув в плечо, негромко напутствовав со смешком:
   – Смелее, не съедят, народ у нас мирный…
   Кирьянов вошел, сделал пару шагов и остановился посреди пустоватой комнаты, где на мягких стульях сидели несколько человек в форменных рубашках, при галстуках и черных погонах с соответствующими знаками различия. Откровенно осмотрел их, поворачивая голову справа налево и удивился про себя.
   Он ожидал увидеть кого-нибудь вроде тех, кто в компании загадочного инопланетянина – и при его непосредственном участии – попивал импортный вермут в аэропорту. Однако сидевшие перед ним пятеро не гармонировали не только со Структурой, но и, пожалуй, друг с другом. Казалось, их попросту выдернули из людского потока в самых разных уголках страны, заботясь исключительно о количестве, словно перед исполнителями поставили задачу, кровь из носу, за пять минут набрать требуемое число…
   Невысокий щуплый человечек среднеазиатского облика и непонятного возраста, как это частенько с азиатами случается. Огромный широкоплечий мужчина с былинной бородой, светлой и окладистой. Бабенка – именно бабенка – средних лет, более всего смахивавшая на классическую продавщицу из овощного ларька, пухлая и круглолицая, с волосами, варварски выкрашенными какой-то дрянью так, что черный цвет порой казался фиолетовым, стоило ей легонько повернуть голову. Еще один невысокий, но довольно полненький, в отличие от первого, не лишенный кудреватости брюнет (с явственной проседью, правда), с унылым вислым носом и печальными темными глазами. Жилистый мужчина лет сорока пяти с худым лицом – обтянутый кожей череп, короткая стрижка, цепкий взгляд, на пальцах богатейшая коллекция синих татуировок-перстней.
   – Прошу любить и жаловать, – сказал за его спиной прапорщик Шибко. – Константин Степанович Кирьянов, из пожарных. Обер-поручик. Ну что, споетесь?
   – А это смотря какие песенки нудить, – живо отозвался татуированный, вскочил и, сунув руки в карманы форменных брюк (чистых и отглаженных по всем правилам, отметил Кирьянов), направился к новому лицу вихляющей, нарочито расхлябанной походочкой.
   Остановившись возле небольшого черного столика, рывком вырвал из кармана правую руку, поставил на лакированную крышку какую-то серебристую полусферу с тремя пупырышками наверху и коснулся ее вкрадчивым, мимолетным жестом опытного карманника.
   Полусфера тихо пискнула, и над ней проворно закружили синие, желтые и красные огоньки. Зрелище казалось совершенно безобидным, никто и не шелохнулся.
   – Сма-атри суда, первоходок, – хриплым шепотом проговорил «расписной». – И думай быстренько: мю-мезон в третий суперглас или в попу раз?
   Он впился цепким и тяжелым взглядом, глаза стали по-настоящему страшными, давящими, но Кирьянов особо не беспокоился: он повидал в жизни всякого, в том числе и таких вот ухарей. К тому же плохо верилось, что даже в соседней Галактике процветают невозбранно классические зоновские «прописки». Как-то не вязалось это с обитаемой, как коммуналка, Вселенной, воинскими уставами и суровым, настоящим полковником во главе здешней «точки»…
   Подумав, он сказал миролюбиво:
   – Не звони попусту, обер-поручик. Сначала правила растолкуй, а потом уж карты сдавай…
   – Ты кому поешь? – страшным шепотом протянул собеседник. Крашеная тетка громко сказала:
   – Миша, не выеживайся, не на зоне… Кому говорю? Человек как человек, люблю пожарных, они храбрые…
   – Ох-ти, добренькая… – с ухмылочкой сказал «расписной», не оборачиваясь к ней. Одним движением погасил свою блистающую штучку и убрал ее в карман. – Не пидер? Не стукач? Ну, тогда заходи в хату, хата правильная… Держи краба. – Он сунул Кирьянову руку. – Мишь-шя Мухомор, урка потомственный… Держись меня, жизни научу незадорого, спасибо скажешь…
   – Сядь, потомственный, – прикрикнула на него фальшивая брюнетка. – Будем знакомы, Константин Степаныч, Рая меня зовут, обер-поручик. Оч-чень приятно!
   – Моя звать Жакенбаев, – сказал азиат. – Моя капитана, однако…
   Невысокий брюнет встал и раскланялся:
   – Кац. Абрам Соломонович Кац, старший капитан. – Он помолчал и добавил горделиво: – Жидомасон.
   – В самом деле? – поинтересовался Кирьянов.
   – Это я уже к тому, если вы антисемит, – сказал Кац предупредительно. – Если да, вам будет приятно подумать, что эти жидомасоны и сюда добрались, а если нет, так нет… Поскольку я тут единственный еврей, ситуация требует организовать жидомасонскую ячейку… вступить не желаете совершенно бесплатно? Нас уже тогда будет двое жидомасонов, и можно будет строить планы захвата Галактики. Вы себе обязательно подумайте… А это вот, – он указал на соседа с былинной бородищей, – обер-поручик Герасим…
   – Ври больше, – прогудел великан (голосище у него оказался под стать фигуре). – Трофим. Будем рады…
   – Рек-корд… – сказал Миха Мухомор. – Трохвим аж пять слов подряд произнес, гарантом буду, метеоритный поток хлобыстнет! Ну да, Трофим, а кликуха – Герасим, смекаешь, за что, первоходок?
   – Да что ж тут непонятного, – кивнул Кирьянов.
   Он не чувствовал на напряжения, ни враждебности. Все прошло нормально – новый человек появился в тесном коллективе, и его, по лицам видно, приняли, малость позубоскалив… Нормально.
   – Ну, познакомиться еще успеете, – сказал Шибко. – А пока… Обер-поручик Мухортов, проводите новичка к полковнику.
   К немалому удивлению Кирьянова (уже успевшего запомнить здешнюю не особенно и замысловатую систему званий), Мухомор в ответ на распоряжение младшего по званию не выказал ни малейших признаков неповиновения, наоборот, браво вскочил:
   – Есть! Пошли, первоходок…
   А впрочем, Кирьянов еще недостаточно ориентировался. Прапорщик здесь вполне мог оказаться выше чином поручика, кто их знает…
   Они вышли в коридор, и Мухомор живо спросил:
   – Точно, пожарный?
   – Целый подполковник, – сказал Кирьянов вяло.
   – А, ну какая разница… Обвыкнешься. Бывал я на зонах и похуже, точно тебе говорю…
   – Тебя что, сюда…
   – Да ну тебя, шуток не понимаешь? Нет уж, Костик, я сюда прибыл бесконвойником, что с Мишей Мухомором редко случается. Это я так, фигурально извращаясь… Не ссы, говорю, прорвемся. Жить можно. Правильная зона, точно. Если… М-мать твою чешуйчатую…
   Он подтолкнул Кирьянова под локоть и показал глазами куда-то вверх. Прилежно проследив за направлением его взгляда, Кирьянов узрел наверху нечто диковинное: прямо по потолку быстро и ловко перемещалась здоровенная, чуть ли не в метр, ящерица бледно-зеленого цвета, похожая на варана. Она бравенько переступала худыми лапами с широкими присосками, и даже хвост каким-то чудом, вопреки законам гравитации, протянулся параллельно потолку.
   Замерев почти над их головами, ящерица, не разевая пасти, протянула нормальным человеческим голосом:
   – Честь имею приветствовать, товарищи офицеры.
   И, явно не дожидаясь ответа, быстрехонько поползла дальше.
   – Видал? – шепотом спросил Мухомор. – Кум, бля, Мюллер… Здешний особист. Так и ползает, зараза хвостатая, то по стенам, то по потолку, хорошо хоть, в жилуху не лезет… Натуральный особист, божусь за гаранта…
   – За кого?
   – За гаранта, первоходок… Гарантом буду…
   – Гарант – это кто?
   – Пидоров знаешь? Так гарант в сто раз хуже пидера… Честно, особист.
   – А что он делает?
   – А ни хрена, – фыркнул Мухомор. – Нечего ему делать, по правде-то говоря – шпионов в Галактике как-то не водится, а чепэ на этом шарике да-авненько не случалось… Просто он по штату полагается, сечешь? А если уж полагается, то будет ползать, пока «точка» стоит. Или пока штат не поменяют. Полгода уже здесь тяну, и вечно он вот так: ползет себе, поздоровается – тут ему ничего не предъявишь, вежливый, падла, – и дальше уползет. Непыльная работенка, я тебе скажу… А вообще, хрен с ним, повезло, что такой достался. Хуманоид, смотришь, был бы хуже, вился бы вокруг по кумовской привычке с прибауточками, в душу бы лез…
   – Ну да, – понятливо сказал Кирьянов. – Повезло, что у нас в соседях такой Дон…
   – А я что говорю? – хмыкнул Мухомор. – Повезло, бывало и хужей… Ну вот, пришли. Заходи без стука – служебный кабинет, так положено, а если б было не положено, над косяком огонек бы горел, аленький, как цветик в сказке… Ты смотри, не танцуй там, наш полкан – мужик характерный, но справедливый, это я тебе говорю, Мишь-шя Мухомор, а уж я кумовьев и хозяев навидался…

Глава пятая
Господа офицеры

   Кирьянов так и поступил: открыл дверь, сделал три шага по направлению к темному полированному столу в форме буквы «Т», остановился по стойке «смирно» и доложил:
   – Товарищ штандарт-полковник, обер-поручик Кирьянов прибыл для дальнейшего прохождения службы!
   Он был доволен собой – отбарабанил в лучших традициях, без запинки. Так, словно давно уже был в Структуре своим человеком, а не услышал о ней впервые полчаса назад. Пусть знают наших, пожарного не так-то легко смутить даже Вселенной…
   – Проходите, обер-поручик, – сказал хозяин кабинета, вставая. – Прошу садиться. Можете курить, если курите. Если хотите – кофе, коньяк, минеральную, не стесняйтесь…
   – Нет, благодарю, – так же четко отказался Кирьянов, усаживаясь напротив своего новоявленного командира.
   Кабинет был самый обыкновенный, ни единого предмета, напомнившего бы, что они находятся на другой Галактике, вообще на другой планете, не на Земле. Темные полированные панели на половину высоты стен, такой же шкаф в углу, белый интерком на столе – непривычного вида, но и его в принципе можно принять за последние изыскания японской дизайнерской мысли. Две картины: большой морской пейзаж и акварель, где изображены два офицера в старинной форме – примерно прикидывая, вторая половина девятнадцатого столетия, то бишь уже позапрошлого…
   – Алексей Вадимович Зорич, штандарт-полковник, – сказал хозяин кабинета. – Начальник объекта и, как легко догадаться, ваш непосредственный начальник. Или вы придерживаетесь другого мнения?
   – Простите?
   – Насколько я осведомлен, вас – как и многих других, впрочем – призвали помимо вашего желания, верно?
   – Было дело. Определение совершенно точное.
   – Сейчас как раз тот момент, когда вы можете отказаться от… дальнейшего прохождения службы. Причем выразить это можете в любой форме… хотя, разумеется, не стоит доводить дело до швырянья стульями.
   Кирьянов молча смотрел на него. Он понятия не имел, чем штандарт-полковник занимался до того, как попасть в Стуктуру, но несомненно одно: этот человек лет сорока, лицом чем-то неуловимо напоминавшим Наполеона (надо отдать этому Зоричу должное, было некоторое сходство), и допрежь носил погоны. И вряд ли командовал чем-то вроде стройбата в уссурийской тайге. В нем ощущалось то, что предки именовали «породой», заставлявшее думать то ли о родителях-профессорах, то ли о предках-дворянах. Порода, точно. «Командир, – оценил малость поживший подполковник Кирьянов. – Это – командир».
   – И – что? – спросил он спокойно.
   – Простите? – штандарт-полковник неподражаемым жестом поднял тонкую бровь.
   «Точно, профессорский сынок и профессорский внучек, – подумал Кирьянов не без легкой зависти. – Из Питера откуда-нибудь, там такие еще остались даже теперь. На Мойке вырос, мимо Медного всадника в первый класс бегал… нет, этот никоим образом не бегал, чинно ходил, как порода обязывает…»
   И пояснил:
   – Я имел в виду, какие будут последствия? Фантастика дает полный набор немудрящих, но эффективных вариантов: память стереть хотя бы…
   – Я, да будет вам известно, ознакомился с вашим личным делом, – сказал Зорич. – Как же иначе? И могу вас заверить, что наши личные дела несколько отличаются от тех, к коим вы привыкли на Земле… Ваше многолетнее увлечение фантастикой там тоже отражено. Помилуйте, обер-поручик, вы думаете о Структуре не то чтобы плохо – я бы сказал, в крайне вульгарных категориях. Стереть память в принципе нетрудно… вот только зачем? Предположим, вы отказываетесь начинать службу и вас доставляют назад – в прежней одежде, на прежнее место, с нетронутой памятью… И какая же опасность для Структуры отсюда проистекает? Ни малейшей, право. Неужели кто-то примет вас всерьез, если вы расскажете, что в промежутке от утра до полудня съездили мимоходом в соседнюю Галактику, где вас приглашали на службу в одно из межгалактических учреждений? Вы и в самом деле полагаете, что вам поверят? Буду с вами откровенен – за последние три года случалось семь прорывов – я имею в виду случаи, когда люди, оказавшиеся в таком положении, то есть доставленные сюда, отказавшиеся служить и возвращенные назад, все же прорывались со своими рассказами на страницы газет. Три случая в России, два – в Соединенных Штатах, по одному – в Чехии и Аргентине. Могу вас заверить, ни разу это не привело к каким-либо серьезным последствиям. Газеты были из разряда бульварных, к которым серьезные люди относятся без всякого доверия, доказательств не имелось ни малейших… Ну, разумеется, придется срочно убирать из аэропорта в вашем городе наш пункт – но это задача пары часов. Хлопотно, однако не смертельно. Переживем. Гораздо хуже придется как раз вам – окружающие составят определенное мнение о состоянии вашей психики и, со своей точки зрения, будут совершенно правы. И жизнь ваша определенным образом осложнится… Вот и все, чего вы добьетесь. – Он мягко улыбнулся: – Но вам будет тяжело отнюдь не потому только, что окружающие будут считать вас сумасшедшим… Понимаете? Всю оставшуюся жизнь вы будете смотреть на звезды и знать, как обстоит на самом деле. Быть может, вы даже будете искать людей Структуры, чтобы попроситься назад, – такое случалось, бывали печальные прецеденты, – но никогда никого не найдете… А вы говорите – стереть память… Есть вещи похуже. Например не стирать память…
   – Знаете, что мне хотелось бы сказать…
   – Что я – змий-искуситель? – усмехнулся Зорич. – Возможно, в нашей ситуации есть что-то от классической библейской… хотя лично мне такое сравнение претит, уж не посетуйте. Да, в определенном смысле я вас искушаю – но речь, не забывайте, идет не о продаже души врагу рода человеческого, а о просьбе поработать для Галактического Содружества. Это несколько меняет дело, вам не кажется?
   – Пожалуй…
   – Так вы согласны?
   – Согласен, – сказал Кирьянов чуть сердито. – Но неужели нельзя было просто предложить…
   – Не мною так заведено, простите. Так уж сложилось. Я понимаю, вы сейчас думаете о жене… Можете успокоиться. Сейчас, – он мимолетно глянул на часы, – к ней уже пришел генерал-майор. Именно так, не полковник, а генерал-майор, это гораздо более впечатляет. Крайне авантажный и внушительный генерал, с горделивой осанкой, красивой проседью, внушающим доверие лицом и обходительнейшей манерой держаться. Он рассказал вашей супруге, что именно вам, так уж сложилось, выпала высокая честь налаживать новую систему пожарной безопасности в вашем посольстве в Вашингтоне… или, пожалуй, все же в Сиднее или Дели… Главное, очень далеко. Вас отобрали из превеликого множества других кандидатов, именно вас… какая жена не будет гордиться? Дети у вас уже взрослые, живут отдельно, с ними еще проще… Будете писать письма, отправлять деньги… ну как же вы думали? Все, кто служит в Структуре, получает жалованье, которое вас приятно удивит. Вот, извольте просмотреть ведомость, первая цифра – оклад содержания обер-поручика, а последующие – разнообразные надбавки… Оцените общий итог. Я вижу, у вас, несмотря на старательные попытки сохранять невозмутимость, отвисла челюсть…
   – А это настоящие деньги? – через силу усмехнулся Кирьянов, и в самом деле испытывая желание подправить отвисавшую челюсть всей пятерней.
   Общий итог и в самом деле впечатлял. Личный самолет или остров на это не купишь, но по сравнению с зарплатой не то что подполковника пожарной службы, а даже министра…
   – Самые настоящие, – сказал Зорич. – У нас есть определенные возможности как раз для таких случаев. Главное, не зарываться. Достаточно зарегистрировать пару патентов – в общем, безобидных, не посягающих на революционные открытия – продать килограмм-другой крайне дорогих редкоземельных металлов… Есть и другие варианты, не вчера придуманные. Не стоит вас обременять излишним знанием с первых же часов пребывания здесь, справедливо сказано, что во многом знании – многие печали… Но деньги, поверьте, настоящие. Будете получать письма, отправлять письма… Съездите в отпуск. С отпусками у нас заведено так: время данной планеты – сутки здесь, кстати, из двадцати шести с лишним часов – пересчитывается в земное, и отпуск человеку предоставляется в такие же сроки, как это заведено в месте его прежней работы на Земле. Той же продолжительности – разумеется, со здешними надбавками.
   – А мое начальство? Или и к ним…
   – Совершенно верно, – с тонкой улыбкой подтвердил штандарт-полковник. – К вашему начальству, должен уточнить, никто не станет являться. Его просто вызовут в такое место, что никаких сомнений и не возникнет. Между прочим, вовсе не обязательно, чтобы тот, кто преподнесет вашему начальству ту же легенду, что и вашей жене, был членом Структуры. Мы не сторонники излишнего разбухания штатов. Но это уже детали, которые не должны вас заботить…
   – И у вас не бывало… осечек?
   – Мы – Структура, – не без нотки законной гордости сказал Зорич. – Осечки бывали, но совершенно другого плана. Я имею в виду случаи, когда человек, включенный в Структуру, пытался даже не разгласить сведения о ней, а попросту сыграть свою партию. Сорок лет назад, в шестьдесят третьем, случился один из таких печальных прецедентов. Некий субъект, занимавший более чем важное положение в своей стране, попытался подключить к Структуре свою семейку. Свой клан. Дядей-миллионеров, братцев-карьеристов, друзей семьи и тому подобную публику. Вульгарно выражаясь, пытался использовать Структуру в качестве дойной коровы. Но Структура не позволяет таких вещей. И, если предупреждения оказываются бесполезными, может проявить жесткость… Узнаете?
   Он вынул из ящика стола большую цветную фотографию и положил перед Кирьяновым.
   На заднем плане причудливо переплетались какие-то неземные деревья – выгнутые лирообразные стволы сочно-рубинового цвета с метелками длинных и пористых листьев, розовых и багряных, а меж ними повисли ярко-синие лианы в желтых цветах. Небо, насколько удалось определить по случайно попавшему в кадр кусочку, тоже отливало светло-розовым. Шестеро смотрели прямо в объектив, шестеро людей.
   Впрочем, людей было только трое – а другие создания, безусловно, не относились к «хуманоидам», как выразился бы Миша Мухомор, и к какой расе они принадлежали, где обитали, покрыто мраком неизвестности. Алая трава под ногами, справа некий объект, вернее, его кусочек, оконечность – серебристые плоскости, плавно выгнутые, цепочки сверкающих шариков, то ли агрегат неизвестного назначения, то ли скульптура, выполненная, быть может, и не руками вовсе…
   Одного из людей Кирьянов узнал моментально, снимок был невероятно четким и по качеству исполнения превосходил возможности шестьдесят третьего года – ну конечно, как же иначе… Разумеется, превосходил.
   Он сидел и с застившим лицом смотрел на фотографию, на тридцать шестого президента США Джона Фицджеральда Кеннеди, который улыбался ослепительно, отработанно, широко, стоя с переброшенным через плечо пиджаком, с приспущенным узлом галстука меж высоким военным в белоснежной форме и надвинутой на глаза фуражке и неведомым существом, едва достигавшим плеча президента, бурым бочкообразным созданием с венчиком то ли щупалец, то ли тонких лапок вокруг верхней трети тела, фасеточными глазами, покрытым пучками то ли иголок, то ли щетины…
   – Ах, вот как… – протянул он. – Даже так…
   – Увы, – с непроницаемым лицом сказал штандарт-полковник. – Шустрый и энергичный был парнишечка. Чересчур шустрый. С практической ирландской сметкой и совершенно неприемлемыми планами. Ох уж эта приземленность мышления… Никак нельзя было всерьез полагать, что возможно превратить Структуру в дойную корову для клана… Начались утечки информации, пусть даже замкнутые в узком кругу… Проблему решали наши американские коллеги, они, к сожалению, провели все в ковбойском стиле, отчего возникли некоторые шероховатости и нестыковки, – но в целом справились неплохо. Главное так и осталось за кадром. Клан, правда, никак не желал успокаиваться, раздразненный манящими перспективами, и пришлось предпринять еще несколько увещевательных акций, прежде чем семейка унялась и более не доставляла хлопот.
   – Подождите, – сказал Кирьянов. – Значит, это все правда – насчет Розуэлла и проекта «Мажестик»?
   – Хотите добрый совет? Не пытайтесь упрощать. Абсолютно все широкоизвестные публике загадки, с неимоверным накалом освещавшиеся в прессе и популярной литературе, истине если и соответствуют, то на пару процентов, не более. Что касается данных конкретных случаев, то названные вами коллизии – лишь периферийные слои обширной программы дезинформации, и не более того. Все проще и сложнее. Да, конечно, Структура существует не десять лет и даже не двадцать, достаточно долго, скажем. Те загадочные, засекреченные, неуловимые масоны высших степеней посвящения, кукловоды из закулисья, глобальное невидимое правительство – мы и есть. Конечно, в переносном смысле. Понимаете, никак невозможно добиться стопроцентного сохранения тайны. Кое-что иногда просачивается. И речь не об одном нашем шустром ирландце. Бывали прецеденты… В общем, наше существование, если можно так выразиться, смутно чуяли. И чуют до сих пор. Вот только наших «следопытов» губит та самая приземленность, они не в силах мыслить пространственно. Вершина их фантазии – в том, чтобы считать «закулисой» евреев, масонов, мудрецов из Шамбалы, друидов и правнуков атлантов – иными словами, исключительно земные факторы. Истина же настолько грандиозна, что пребывает вне поля зрения охотников за масонами. И, надеюсь, долго еще будет в этом положении пребывать. Как-никак мы наработали некоторый опыт. И нас не более десяти тысяч человек на всей планете – население крохотного городка…
   – Почему?
   – Простите?
   – Почему так мало? – спросил Кирьянов. – Или я вторгаюсь в какую-то запретную область…
   – Ну что вы, – преспокойно сказал Зорич. – Наоборот, прежде чем приступить к работе, вам следует задать как можно больше вопросов, чтобы снять недомолвки и неясности… Ничего удивительного, я понимаю. Каждый, кто наделен некоторым интеллектом, в первую очередь задает этот самый вопрос. Почему галактическое сообщество, покончившее с войнами, голодом и всеми формами принуждения, оставляет планету Земля в ее нынешнем состоянии? Я прав, вы именно об этом хотели спросить? Да, конечно… Что ж, давайте теоретизировать. Предположим, не далее как завтра до всего населения Земли будет доведена полная правда. Что Галактическое Содружество охватывает огромный район Вселенной, что планета Земля через какие-то минуты может быть избавлена от своих главных социальных язв. Что все оружие в мгновение ока может быть уничтожено орбитальными излучателями, а миллионы синтезаторов готовы завалить планету одеждой, едой и водой… А дальше? Дело даже не в том, что фанатики с тем же успехом могут драться вместо автоматов камнями и палками, а воры и педофилы, аферисты и садисты волшебным образом ну никак не переродятся… Дело в том, что земная цивилизация рухнет в одночасье. Попросту перестанет существовать. Практически во всех своих проявлениях. Начнем с науки. Девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента того, чем она сейчас занимается, мгновенно потеряет всякий смысл. Все это уже открыто, исследовано, описано, разработано и обнародовано. Возникнет непреодолимый барьер. Чтобы не то что включиться, а хотя бы понять иные процессы галактических научных исследований, ученому не хватит жизни. В свое время были модны разговоры о том, что-де гений Леонардо да Винчи, попади он в двадцатый век, не стал бы при виде лазера ошеломленно креститься и бормотать отгоняющие нечистую силу молитвы, а быстро разобрался бы в принципе действия. Вполне возможно. Но Леонардо все равно не смог бы включиться в научные исследования двадцатого столетия – по причине полнейшего отсутствия научного багажа. Понять-то понял бы, а вот работать плодотворно бок о бок с коллегами из двадцатого века – никоим образом… Пойдем дальше. Земная промышленность перестанет существовать полностью. Все станет ненужным. Понимаете? Всё. Космические станции, транспорт и связь, медицина и мелиорация, фармакология и телевидение, кинематограф и ветеринария… Что автоматически влечет за собой полный крах и тупик для политологии, философии, литературы – поскольку данные гуманитарные дисциплины базируются исключительно на проблемах той цивилизации, что рухнет бесповоротно… Художники, правда, окажутся в относительно выигрышном положении, но в Галактике уже существуют профессиональные технологии, способные ввергнуть в бездны комплекса неполноценности подавляющее большинство земных мастеров кисти и резца… Короче говоря, земной цивилизации не станет. Останутся несколько миллиардов ввергнутых в немыслимый шок существ… правда, сытых, одетых и избавленных от угрозы войны. Бывали прецеденты. Не стану вдаваться в детали, на эту тему есть подробная литература, скажу одно: во Вселенной не нашлось ни одной цивилизации, способной после шока-откровения вновь возродиться в облике новой цивилизации, полноценного социума… Содружество руководствуется не эмпирическими теориями, а реальным горьким опытом… В свое время это было темой страстных и продолжительных дискуссий, серьезнейшей философской дилеммой: оправдывается ли всеобщая сытость и безопасность крахом данной конкретной цивилизации? Дискуссии эти отшумели, когда на Земле еще продолжалась сеча вокруг Гроба Господня… И было признано: нет, не оправдывается… Были приняты законы, аналогичные земным природоохранным – разумоохранные, если можно так выразиться. Стоящие на страже уникальности отдельно взятой цивилизации. Грубо говоря, подопечные обязаны пребывать в неведении для своего же блага. Они сами обязаны пройти весь путь.
   – А если не пройдут? – тихонько спросил Кирьянов.
   – Значит, не пройдут, – так же тихо ответил Зорич. – Не суждено. Надеюсь, вы не считаете, что именно ваше мнение Галактика обязана принять во внимание при решении данного вопроса? Или – мое? Вот видите… Остается одно – Структура. Десять тысяч из нескольких миллиардов. Не самые лучшие, но самые подходящие.
   – Для чего?
   – Для рутинной службы в отдаленных гарнизонах, милейший обер-поручик, – усмехнулся Зорич. – И не более того… Неужели вы ожидали чего-то другого? Если у вас всплыли в памяти любимые романы, где выдернутый в Галактику землянин вдруг оказывается наследным принцем какой-нибудь андромедианской империи или наилучшей кандидатурой на должность адмирала всея Бетельгейзе, забудьте эту беллетристическую чепуху, к чертовой матери. Во-первых, Содружество – социум устоявшийся и кое в чем напоминающий нынешнее земное общество. Ученые, конструкторы, инженеры, представители иных специальностей, о которых вы пока понятия не имеете, растут в рамках сложившейся системы. Конечно, находятся и на Земле те, кого признано целесообразным вписать в сложившуюся систему, но это не наш с вами случай. Во-вторых же… Во-вторых, в Галактике нет ни пресловутых звездных флотов, ни звездных войн. Звездолетов почти нет – как вы сами успели убедиться, существуют иные, гораздо более простые и эффективные средства коммуникации. А войн нет вообще. А то, что может вам показаться полицейскими формированиями, не имеет, строго говоря, с этим понятием ничего общего. Нет ни преступности, ни войн. Так что, если вам представлялось, будто вы станете сражаться со скользкими чудовищами, рассекая пространство на сверкающем крейсере, выбросьте эти глупости из головы… Крейсеров, как уже говорилось, почти нет, а все скользкие чудовища, каких я знал, наперечет были мирными и законопослушными галактами, вовсе не склонными носиться с бластерами по галактическим тропкам или преследовать с гастрономическими намерениями полураздетых визжащих блондинок… В некоторых отношениях, должен вам признаться, Вселенная беспросветно скучна… но в ней, что отрадно, все же немало интересных местечек. Иначе мы с вами не сидели бы здесь…
   – Но что же тогда…
   – Что же мы тут делаем? – понятливо подхватил Зорич. – Хотите чистую правду? Вы только не огорчайтесь, право, но мы с вами сейчас сидим в дворницкой. Мы с вами космические мусорщики, ассенизаторы, дворники, младшие помощники лесничих… А на что же еще годится наша убогая квалификация обитателей Земли, то есть опекаемой планеты? – Он посмотрел Кирьянову в глаза и улыбнулся без тени печали. – Вы только не унывайте. Мы дворники, но все же – галактические. Есть некоторая разница меж нами и полупьяным индивидуумом, лениво шаркающим метлой по асфальту… – Он как-то неуловимо переменил тон. – Засиделись мы что-то… В общем, так, обер-поручик: остаток сегодняшнего дня у вас свободен. И последующие двое суток – тоже. Стандартная процедура для новичков. Мы живем в технотронном обществе, а потому проще для всех будет, если вы не станете приставать с расспросами к окружающим, а сядете перед экраном и сами будете скачивать любую информацию… пока не пресытитесь. Очень уж ее много, информации, речь как-никак идет о Галактике… Опытным путем доказано, что два дня – это оптимальный срок. Примерно столько новичку и требуется, чтобы на время превратиться в полное подобие ребенка, оставленного на кондитерской фабрике с позволением тащить в рот все, до чего смогут дотянуться ручонки. Быть может, вы, простите за грубость, облопаетесь уже через сутки. С некоторыми так и бывает… Как бы там ни было, два дня ваши. Ну, а потом начнется служба по всем правилам. Только обязательно учтите один немаловажный нюанс… Все вы здесь – поручики и капитаны, все шестеро, но командует вашей группой все-таки прапорщик Шибко… Со всеми вытекающими отсюда последствиями, предусмотренными общевоинским уставом. Каждый должен быть на своем месте, надеюсь, вы это понимаете. У вас не зря на петлицах пожарные каски. Здесь глубокий смысл. Ваша задача – гасить. Это то, к чему вы шестеро как нельзя более способны в силу определенного склада характера, генетической предрасположенности и благоприобретенных качеств…
   – Все шестеро?
   Пытливо посмотрев на него, штандарт-полковник кивнул:
   – Все. Вы – пожарный, вашей задачей всю жизнь было гасить огонь. Наш забавный уголовничек Миша Мухомор в прошлой жизни отличался нешуточным умением гасить при нужде весьма серьезные конфликты, пусть и в специфической среде – как и буфетчица Раечка, как дельный научный администратор Кац, как Трофим и Жакенбаев. Вы все – на своем месте. А жизненное призвание прапорщика Шибко – толково командовать подразделением.
   – Почему же он в таком случае прапорщик, а не, скажем, майор?
   Зорич досадливо поморщился:
   – У многих есть свои комплексы, пунктики и бзики. В том числе и у прапорщика Шибко, который желает непременно оставаться прапорщиком. А поскольку он ценный работник, приходится скрепя сердце допускать небольшие отклонения от уставов, не вредящие общему делу. Вот такое исчерпывающее объяснение… но дисциплина остается дисциплиной, вам ясно?
   – Так точно.
   – Думаю, не стоит вас более задерживать?
   – Можно еще один вопрос? – решился Кирьянов. – Как раз служебного плана. Вы так и не сказали ни слова… Должны же быть какие-то тренировки, инструктаж, освоение новой техники…
   – Вот видите, вы сразу показали себя толковым служакой, – усмехнулся штандарт-полковник. – Но, простите, вынужден вас разочаровать. Инструктажей и тренировок не будет вплоть до начала очередной… акции. Потому что мы с вами все же не дворники, а скорее именно пожарные. Здесь есть своя специфика… Любые предварительные тренировки и инструктажи бессмысленны, потому что мы попросту не знаем, чем конкретно в следующий раз придется заниматься. То, чем нам придется заниматься, еще не случилось, и где именно нечто, требующее нашего вмешательства, произойдет, никто не знает. В данном случае аналогия с пожарной частью полная. Мы не знаем, где, когда, что и с кем должно произойти. А в этих условиях, как легко догадаться, любые инструктажи с тренировками совершенно бессмысленны. Какой смысл тренировать вас для действий в кратере действующего вулкана, если работать неожиданно придется на планете, где вулканов нет вообще, а температура не поднимается выше минус пятидесяти? То-то…

Глава шестая
Вперед, звездорубы!

   Бывший подполковник пожарной службы, а ныне обер-поручик галактического воинства К. С. Кирьянов выматерился про себя от души, когда нога в очередной раз соскользнула с тонкого корня, и он ухнул с головой, по самую макушку прозрачного шлема, и тяжелая зеленая жижа сомкнулась над ним, скрыв небо и солнце. Он шлепнулся на четвереньки в жидком и липком мраке, сорвавшаяся с плеча пушка, похоже, по самый казенник утонула в густом иле, копившемся на дне, очень может быть, с начала здешних времен.
   Но эта досадная случайность не могла повредить ни ему, ни пушке – скафандр был полностью герметичным, а пушка не имела ни единого отверстия, через которое внутрь могли бы попасть ил и жижа (Кирьянов понятия не имел, на каком принципе эта штука работала, да и не стремился узнать). Не было оснований не то что для паники, но и для самого легонького беспокойства…
   Он попросту вырвал из липкой субстанции правую руку, коснулся тумблера на поясе и повернул его особенным образом. Исправно сработал антиграв, невидимая сила неспешно и неуклонно, бережно и плавно выпрямила тело, и галактический пожарный в серебристом скафандре, с которого медленно сползали струйки зеленого месива, вновь утвердился в гордой позе: по пояс в болоте, пушка наизготовку. Конечно, на самом деле эта хреновина носила какое-то сложное название, заковыристое, ученое, казенное, но старослужащие ему уже объяснили, что нет смысла насиловать мозги, запоминая название очередной прибамбасины, с которой, очень может быть, больше никогда не придется работать. Проще именовать всякую стрелялку, с какой имеешь дело, пушкой, прибор – ящиком, а транспортное средство – телегой…
   Он сконфуженно огляделся. Нет, его падение ровным счетом ничем не помешало и не напортило. Дело житейское, с кем не бывает… Справа и слева от него, кто по пояс в болоте, кто по грудь, далеко растянулись шеренгой остальные шестеро, как и он, наглухо затянутые в серебристые скафандры, с угольно-черными снаружи и совершенно прозрачными изнутри шлемами – ну, чудо конструкторской мысли, понятно, автономное жизнеобеспечение работает, пока существует местное солнышко, можно гулять в кратере вулкана, эпицентре атомного взрыва, кислород и пища попросту берется откуда-то, появляясь внутри скафандра, а «отходы жизнедеятельности» столь же волшебным образом улетучиваются по мере появления, так что писай себе и какай прямо в серебристые штаны, сколько влезет…
   Ага!
   Прямо перед ним возникло в воздухе слабо светящееся зеленое кольцо, и по бокам шлема, напротив ушей, раздался непонятный механический писк.
   Мгновенно собравшись, Кирьянов быстренько проделал необходимые манипуляции – уже автоматически, наработанно. Одна рука, левая, метнулась к поясу, пальцы пробежались по тумблерам, а правая перебросила из-за спины пушку. Он направил раструб на поверхность болота, под углом в сорок пять градусов, указательный палец нажал на дугообразный выступ.
   Из-за спины вылетела, разворачиваясь, блестя в лучах здешнего нежаркого солнышка, затейливая сеть, развернулась над тяжелой жижей, вмиг приобретя форму разинутой пасти. Ощутив характерное содрогание в метре впереди, в глубинах болота, Кирьянов повел стволом вверх, медленно-медленно, словно вываживал неподатливую, сильную рыбину.
   Взлетел фонтан грязи, а с ним вынырнуло на свет божий нечто живое, немаленькое, столь яростно бьющееся в захвате силового поля, что не было никакой возможности определить его истинную форму и сосчитать конечности – да и не было никакой необходимости забивать голову такими глупостями, их задача заключалась отнюдь не в этом, они нагрянули сюда не учеными, а ассенизаторами…
   Сноровисто загнав добычу в сетчатую пасть, Кирьянов нажал другую кнопку, и ловушка захлопнулась в сетчатый шар, который уже совершенно самостоятельно поплыл над болотом к противоположному берегу, чтобы улечься в штабель собратьев, каждый с добычей внутри. Кирьянов устало отфыркнулся.
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 39 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать