Назад

Купить и читать книгу за 140 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Слово в российском телеэфире. Очерки новейшего словоупотребления

   Книга посвящена актуальным вопросам словоупотребления в текстах российского телевидения последних лет. Выводы автора подтверждаются многочисленными примерами, иллюстрирующими основные тенденции лексической динамики в телевещании.
   Адресована широкому кругу читателей, небезразличных к судьбам русского слова. Может быть использована в преподавании ряда лингвистических дисциплин, а также в лексикографической практике.


Александр Дмитриевич Васильев Слово в российском телеэфире. Очерки новейшего словоупотребления

Введение

   Факты языка и феномены культуры зачастую не поддаются строгому и окончательному разграничению (и еще менее – противопоставлению): изменения в собственно культурной сфере воплощаются в языке, а языковые эволюции активно участвуют в культурных процессах и влияют на них. Впрочем, известны попытки искусственно вывести язык за пределы культуры, при этом отрицается роль языка как национальной культурной ценности (ему отводится место лишь средства коммуникации). Такая позиция не только сужает базу лингвистических исследований и лингводидактики, но и, по существу, провоцирует закрытие самой темы «Язык и культура», а также иные легко предсказуемые и крайне нежелательные последствия.
   Язык выступает в качестве основного средства социокода – главной знаковой реалии культуры. Он призван поддерживать стабильность массива знания, мира деятельности и институтов общения (М.К. Петров). Важнейшим (в том числе и с культурологической точки зрения) уровнем языковой системы является лексика, которая отражает и запечатлевает окружающую человека действительность, его внутренний мир и может стимулировать поведение носителей языка. Словарный состав национального языка фиксирует и передает от поколения к поколению специфику этносоциокультурных норм, поддерживая таким образом преемственность и устойчивость этнического менталитета. Изучая особенности словоупотребления, можно диагностировать состояние духовного здоровья этноса и в какой-то мере даже прогнозировать его эволюцию – при условии адекватной оценки фактов, последовательной их регистрации и установления направленности динамики.
   Построение языковой картины мира (или ее коррекция) может происходить с помощью интенсивного использования слов и фразеологизмов, которые, формируя фон, одновременно являются (или становятся) ключевыми; употребление их с нарастающей частотностью заметно влияет на мировосприятие и мировоззрение носителей языка.
   Проблемы, связанные с вербальным воздействием на индивидуальное и общественное сознание, могут изучаться на материале мифов и легенд, табу и эвфемизмов, колдовских заклинаний и религиозных проповедей, политической пропаганды и коммерческой рекламы и т. д., выступающих в качестве разнообразных воплощений вербальной магии. Непреходящая актуальность их исследования определяется местом и ролью Слова в истории человека и человечества.
   Словом порождается миф – мифологизация сознания моделирует поведение людей, деятельность которых изменяет окружающий мир. Глубинная, опосредованная связь между словом и действительностью несомненна. Неслучайной считается этимология славянского *věktь (русское и церковнославянское вещь), возводимая к индоевропейскому *ųektos/*uktos 'сказанное, изреченное', таким образом, вещь – это 'то, что можно назвать' (О.Н. Трубачев). Роль слова в творении мира отражается во многих речениях разных жанров: «В начале было Слово», «Слово горами движет» и т. п.
   Миф вовсе не обязательно воспринимается его современниками как миф и далеко не всегда соответствующим образом квалифицируется специалистами, в глазах которых мифологизированной оказывается обычно предшествующая эпоха. При сохранении определенной преемственности в конструировании мифов способы их трансляции могут качественно меняться (ср. возникновение и расширение возможностей хранения и передачи информации с появлением письменности, книгопечатания, звукозаписи, радио и телевидения, компьютеров и проч.), хотя они по-прежнему основаны на вербальном общении.
   В этом аспекте особенно интересны факты речи телевидения, однако здесь бывает нелегко регистрировать начальный момент, побудительный импульс и установить авторов тех или иных новаций. Обычно создается впечатление, что нововведения появляются самопроизвольно, хотя в действительности следует предполагать почти в равной степени и выражение в них назревших потребностей социума, и целенаправленные манипуляции с лексическими единицами. Телевизионный текст, сочетающийся с видеорядом, с трудом поддается фиксации без специальных технических устройств; он эфемерен и почти неуловим; его недолговечность – характерная черта произведения устной словесности – не позволяет в момент восприятия тщательно осмыслить его содержание.
   Важность изучения текстов телевидения диктуется и тем, что их элементы – это и элементы общенародной речи, которые, войдя в широкий коммуникационный оборот, становятся узуальными и зачастую обретают статус фактов языка.

   Очерки, предлагаемые вниманию читателя, могут способствовать более ясному и четкому осмыслению процессов, происходящих в последние годы в лексике русского языка и отражающих (а в значительной степени и предопределивших) изменения в российской социально-политической и экономической жизни последних лет; в этом отношении наши материалы и выводы представляют интерес и для неспециалистов. Для лингвистов же данные наблюдений, возможно, будут полезны в дальнейших исследованиях лексики, фразеологии, стилистики русского языка, современного состояния культуры русской речи, проблем, связанных с изучением текстов средств массовой информации, а также в лексикографической практике. Эту книгу можно использовать в преподавании лингвистических курсов в вузах, при подготовке спецкурсов и спецсеминаров для будущих филологов и журналистов, а в средней школе – при углубленном изучении русского языка.

Магия слова

   Язык, слово– это почти все в человеческой жизни…
   Возможности и перспективы, заложенные в слове, в сущности… бесконечны.
М.М. Бахтин
   Слово – важнейшая единица языковой системы. Именно лексика аккумулирует разнообразные знания человека о себе самом и окружающем мире. Именно лексика, будучи подверженной различным экстралингвистическим воздействиям, способна, в свою очередь, формировать восприятие тех или иных реалий и стимулировать поведение людей.
   Закономерно, но и трудно осуществимо стремление вместить слово в рамки термина, применимого для дальнейших теоретических построений и практических экскурсов: в многочисленности даже наиболее принятых дефиниций, данных авторитетными специалистами, очевидно сказываются сложность и неисчерпаемость этого понятия. Попытки постичь и объяснить суть главной единицы языка отражаются в непрекращающихся экзегезах и штудиях речения: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» [Иоанн, I, 1]; из позднейших см., например, [6. С. 43–47; 9; 8; 1].
   В трудах филологов довольно распространено понимание слова как «монограммы бытия» [7. С. 35], «аббревиатуры текста, высказывания, мировоззрения, точек зрения, действительных или возможных» [4. С. 316], как скомпрессированного текста [22] (это наглядно подтверждается, например, сопоставлением левой и правой частей толкового словаря.) Особое место в подобных толкованиях принадлежит словам-символам, издревле прочно связанным с сакральной сферой общественного сознания. Как полагают, примером этого может служить любое общее (т. е. родовое) слово Писания или народной поэтики (Бог, солнце и др.): «подобные слова – свернутый мир, вынесенный из прошлого» [10. С. 28]. Ср.: «Что такое все христианское жизнепонимание? – Развитие музыкальной темы, которая есть… догматика. А что есть догматика? – Да не что иное, как разросшаяся крещальная формула – «Во имя Отца и Сына и Св. Духа». Ну, а последняя-то уж, несомненно, есть раскрытие слова ομοουσιος. Рассматривать ветвистое и широкосенное древо горчичное жизнеописания христианского, как разросшееся зерно идеи «едино-сущия», – это не логическая только возможность. Нет, исторически именно так и было» [24. С. 54]. Такое понимание природы слова свойственно ряду исследователей, например: «…Из восприятий, переживаний, связей вылущивается это зерно – идея, обладающая самобытной жизнью, способная вспыхивать в сознании каждого человека, сохранять свою жизненную силу дольше, чем хлебные зерна, найденные в могилах фараонов…» [7. С. 21].
   Приведенные суждения можно рассматривать как некое предвестие появления термина «концепт», ставшего популярным в отечественной лингвистической литературе в 80—90-е годы XX в. Правда, сам термин пока не получил в публикациях разных авторов совершенно единообразного толкования, что не удивительно, если учитывать специфику этого трудноуловимого (зачастую почти интуитивно устанавливаемого) ментально-языкового феномена. По мнению В. В. Колесова, «conceptus – это суждение, понятие, даже представление (о предмете), a conceptum – зародыш, зерно (смысла)»; концепт – одновременно и исходная точка семантического наполнения слова, и конечный предел развития. «Концепт есть то, что не подлежит изменениям в семантике словесного знака, что, напротив, диктует говорящим на данном языке, определяя их выбор, направляет мысли, создавая потенциальные возможности языка – речи» [11. С. 34–36].
   Выступая в роли культурного символа, вербализованный концепт способен оказаться воплощением мифа, стать его основой: в подобных случаях слово выполняет функцию мифогена. Поэтому концепт действительно может быть представлен как зерно, которое кроется в первозданном слове и из которого вырастает мифическое сознание: «богатый и можно сказать – единственный источник разнообразных мифических представлений есть живое слово человеческое» [2. С. 50, 39]. Этим обстоятельством подчеркивается, например, культурологическая значимость изучения лексики, в частности – и для моделирования национально-языковой картины мира, характеристики национального менталитета и т. п. задач. «Словесный знак скрывает за собою самые различные оттенки выражения мысли (в значении mens, mentis), и не только символы, но также образы, понятия, мифы и т. п.» [12. С. 15].
   Одно из древнейших явлений, иллюстрирующих магическую функцию слова, веру в его способность воздействовать на людей и окружающий их мир, – табу, «запрет на употребление тех или иных слов, выражений или собственных имен» [16. С. 501]. Наличие табу со временем стало важной чертой речевого поведения, характерной ныне не только для культур архаического типа, но и для гораздо более высокоразвитых. С феноменом табуирования сопряжено использование эвфемизмов – «эмоционально нейтральных слов или выражений, употребляемых вместо синонимичных им слов или выражений, представляющихся говорящему неприличными, грубыми или нетактичными» [16. С. 590]. Эвфемизация широко распространена и сегодня, причем не только в каноническом виде, зафиксированном приведенным определением.
   Вообще же к проявлениям магической функции речи относят также заговоры, проклятия, клятвы, в том числе божбу и присягу; молитвы; магические «предсказания» с характерной гипотетической модальностью (ворожбу, волхвования, пророчества, эсхатологические видения), «славословия», адресованные высшим силам; обеты молчания в некоторых религиозных традициях; в религиях Писания – священные тексты [18. С. 41–42]. Этот обширный список окажется, на наш взгляд, еще более полным, если присовокупить к нему политическую агитацию, коммерческую рекламу, а также сегодняшнюю так называемую «нетрадиционную медицину» (при последовательно историческом подходе оказывающуюся, впрочем, именно традиционной), – иначе говоря, те виды нейролингвистического программирования личности и социума, которые совершенно закономерно являются современными воплощениями вербальной магии. Можно упомянуть и частные разновидности ее актуализации.
   Последствиями социально-политических катаклизмов нередко оказываются топонимические новации: присвоение городам и другим населенным пунктам, улицам, площадям и т. п. хозяйственным и культурно-просветительным объектам названий, соответствующим идеологии, утвердившейся в качестве господствующей, – имен ее адептов и проводников, героев и мучеников заново интерпретированной истории, их свершений и проч. Немало примеров подобных переименований породила советская эпоха. Во время так называемой перестройки почти столь же скоропалительно в обратном направлении «пошел процесс», обозначенный как «возвращение исторических имен» и долженствовавший символизировать крушение коммунистической идеологии и воцарение новых ценностей. В результате (по крайней мере, к 2001 г.) в топонимии России оказалось немало интересных номинаций и любопытных сочетаний. Так, административный центр Свердловской области – Екатеринбург, а Ленинградской – Санкт-Петербург[1] (хотя, возможно, подлинно историческим, т. е. первоименованием этого города является шведское Ниеншанц – «крепость на Неве»).
   Перестроечные процессы в топонимии коснулись тогда и нерусских названий. Одним из самых занятных нововведений той поры стало написание Таллинн – с удвоенной Н. Газета «Правда» в заметке с решительным заголовком «Только с двумя «Н» от 2 апреля 1989 г. опубликовала комментарий известного языковеда: «Таково желание граждан Эстонии. Решением Президиума Верховного Совета Эстонии уже с 1 января 1989 года во всей русскоязычной печати на территории республики введено измененное название Таллинн», которое «соответствует и этимологическому (историческому) принципу». Здесь же приводилось и мнение специалиста в другой сфере – руководителя Секретариата Верховного Совета СССР Н. Рубцова: «Раз Президиум Верховного Совета республики принял это решение, то, на мой [!] взгляд, нужно написать название города с двумя «н»». Русисты-профессионалы были вовсе не единодушны в оценке этого факта. Так, журнал «Русский язык в школе» (№ 3, 1989 г.) справедливо отмечал: «Орфография топонимов прихотлива и в основном обязана традиции… Написание Таллинн является, несомненно, отступлением от существующих правил и противоречит реальному русскому произношению топонима еще больше, нежели Таллин… Нужно ли и в чем особая необходимость менять традиционное, уже привычное и соответствующее фонетическим законам русского языка написание? Ведь в данном случае речь идет не об эстонском языке, а о русском». Последний разумный довод как раз и не был учтен: в эйфории «перестроечной целесообразности» тех лет он звучал довольно наивным диссонансом. Внедрение написания Таллинн очевидно призвано было одновременно манифестировать и колоссально возросший уровень национального самосознания эстонцев, и усиление роли республики во внутри-и внешнеполитических отношениях, и логично следующее отсюда право на скорейшее обретение полного суверенитета. Так топоним выступил в качестве вербально-магического знака. Сто́ит заметить, кстати, что через некоторое время в тексты многих российских СМИ вернулось ставшее за десятилетия привычным название Таллин, – но… post factum. Однако и по сей день имеет место разнобой в графическом оформлении этого (теперь зарубежного) топонима в разных изданиях: то ли как выражение позиции печатного органа, то ли как проявление обычной для СМИ небрежности. Напомним также, что расцвет многочисленных суверенитетов знаменовался внедрением в общественное сознание переделанных названий бывших союзных республик, почти нарочито затруднительных для коренных носителей русского языка из-за несоответствия современной русской фонетической системе (вроде «Кыргызстан»), но питавших чьи-то амбиции; или провозглашением именований, подчеркнуто разрывавших традиционную структуру, чем акцентировалось объявление независимости субъектом федерации («Республика Ичкерия»)[2]. Частично такие метаморфозы отражаются и в грамматических конструкциях (например, в Украине взамен прежнего на Украине).
   Почти столь же характерно для социально-политических катаклизмов (как реформаторских, так и революционных) стремление путем вербальных операций воздействовать на восприятие времени в направлении, желательном победившей стороне. Хрестоматийный пример этого – введение в 1793 г. французскими республиканцами своего календаря: нового отсчета годов (с 22 сентября 1792 г., т. е. со дня уничтожения монархии и провозглашения республики) и названий месяцев, отражавших природные явления и стадии сельскохозяйственных работ: «идея календаря состояла в полном освобождении от религиозной основы, содержащейся практически во всех календарях». Вводились и новые праздники – Санкюлотиды: пять (в високосном году – шесть) добавочных дней конца года именовались соответственно праздниками Гения, Труда, Подвигов, Наград, Мнения (в високосном году к ним добавлялась Санкюлотида) [14. С. 163][3].
   В России двадцатого столетия различные праздники с приличествующими названиями также вводились и отменялись неоднократно – согласно социально-политическим ситуациям. Введение же григорианского календаря декретом Совета Народных Комиссаров 24 января 1918 г. (по которому после среды 31 января 1918 г. следовал четверг 14 февраля этого же года) было, скорее, все же шагом к «интеграции в мировое сообщество», как выразились бы сегодня, а вовсе не одним из злодеяний новой власти. Хотя несомненно, что этот шаг должен был причинить существенные неудобства многим гражданам и наверняка воспринимался значительной частью их как посягательство большевиков даже на самое течение времени, но он был объективно необходимым [14. С. 112, 156].
   Интересно отметить, что в Советском Союзе были введены специальные названия для некоторых заново градуированных единиц измерения времени, по-видимому, призванные подчеркнуть абсолютную новизну наступившей эпохи. По данным СУ, наряду со словом семидневка (нов.) 'единица времени, равная семи дням, семидневная неделя' (т. е. по числу дней равная традиционной), появляются декада 'десятидневный период, заменивший неделю в современном советском календаре (по образцу календаря, действовавшего в эпоху Великой французской революции)', а также пятидневка (нов.) 'период времени в пять дней, пятидневная неделя' (например, «первая п. января»)[4] и шестидневка (нов.) 'период времени в шесть дней, шестидневная неделя' (кстати, лишь последний из неологизмов присутствует в толковании привычного слова неделя, которое подано здесь как многозначное: 1) 'время от понедельника до воскресенья включительно' // 'единица счета времени, равная семи дням; семидневный срок' и 2) 'то же, что шестидневка (нов., разг.)'.
   Если учитывать факторы синхронности и почти полной непредсказуемости внедрения в активное употребление новых топонимов (включая и именования государства) и новых обозначений временных отрезков и дат (не в последнюю очередь – праздничных), то неминуемым следствием таких акций оказывается хотя бы относительно непродолжительная потеря гражданами государства ориентации во времени и пространстве. Разрушение и даже частичная деформация привычного хронотопа способны магическим образом внушить носителям языка иллюзорное представление о разительном (как по мановению волшебной палочки) изменении окружающей действительности и поддерживать эту иллюзию в чьих-то личных или групповых интересах.
   В перекраивании ранее привычной языковой картины мира чрезвычайно важную роль играют сопутствующие радикальным социально-политическим переменам переименования либо введение принципиально новых названий органов власти, ее учреждений и организаций и их сотрудников, предприятий и иных объектов и проч. Отечественный опыт в этом отношении довольно богат, если сопоставить лишь два исторических периода: послереволюционный (с 1917 г.) и перестроечно-реформаторский (особенно последнее десятилетие). Напомним только некоторые из нововведений более раннего времени: Советы, наркомат и нарком (соответственно – народный комиссариат и народный комиссар), краском (красный командир), красноармеец, совслуж (советский служащий), колхоз (коллективное хозяйство), совхоз (советское хозяйство) и т. п. Они очевидно призваны были подчеркнуть абсолютно новую сущность государственного механизма и экономических отношений.
   Произошедшие в 90-е годы общественно-политические катаклизмы также кристаллизовались словесно, но, конечно, в концептуально иных по сравнению с предыдущей эпохой вербальных формах, например: Государственная Дума, Совет Федерации, приватизация, акционерное общество, коммерческий банк, дилер, дистрибьютор, акционер, спонсор и т. д. Можно заметить, что многие из этих номинаций оказались более или менее откровенными мифогенами. Например, утвердившиеся и в официальной сфере общения мэр и губернатор (при закрепленных в инструктивных документах глава администрации (города, края) – и отсутствии губернии как единицы административно-территориального членения Российской Федерации).
   Весьма симптоматичными примерами можно считать переименования элементов микросистемы названий образовательных учреждений, начавшиеся во второй половине 80-х годов XX в., долженствовавшие, вероятно, стать самыми зримыми свидетельствами реформирования образования в соответствии с новопровозглашенными приоритетами (гуманитаризацией, общечеловеческими ценностями[5] и подобными маловнятными и, как правило, не конкретизируемыми понятиями, но зато усиленно пропагандируемыми в текстах вдохновителей и поборников «нового мышления»[6], позднее – реформаторов). Вместо школ, профессионально-технических училищ, техникумов возникают (обычно с тем же преподавательским составом и при той же материальной базе) гимназии, лицеи, колледжи; институты превращаются в университеты, а те, в свою очередь, – в академии. Все эти волшебные превращения, как правило, мало способствуют повышению качества и результативности образовательного процесса, так как обычно сводятся к увеличению объема преподавания английского языка (иногда еще и Закона Божьего), компьютеризации, введению вместо экзаменов тестирования и прочих лихорадочно насаждаемых новшеств. Вполне возможно, однако, что главное предназначение смены вывесок состоит в демонстративном отказе от форм и, главное, содержания обучения в школах и вузах предыдущей эпохи.
   Немалый интерес представляют названия средств массовой информации, печатных изданий, теле-и радиоканалов и программ. Например, название «Общественное российское телевидение» (ОРТ) вполне способно породить иллюзию его подвластности всему обществу; напротив, «Независимое телевидение» (НТВ), как и «Независимая газета», декларативно будто бы совершенно автономны (хотя еще совсем недавно были фактически собственностью одного владельца)[7]. Очень проблематично, стоит ли искать что-либо специфически русское в передачах «Русского радио». Вряд ли можно обнаружить нечто собственно «комсомольское» (т. е. выражающее интересы комсомола как политической молодежной организации, некогда массовой) в газетах, именующих себя «Комсомольская правда», «Московский комсомолец» или «Красноярский комсомолец». Все эти названия – фикции и мифогены, как «Императорский русский балет», существующий около… пятнадцати лет» [ОРТ. 04.02.01].
   Чрезвычайно показательными стали отказ от использования обращения товарищ[8] и принятие – кажется, столь же явочным порядком, без каких-либо официальных директивных предписаний на сей счет – обращения господин во многих коммуникативных ситуациях. Важнейшие социальные знаки, выступавшие в том числе манифестантами семиотической оппозиции 'свой'/'чужой', по прошествии десятилетий вновь оказались полярно противопоставленными в зависимости от позиций коммуникантов. Об окончательных результатах этого противостояния пока можно только строить предположения. Так, по данным [ТС-ХХ-2001], ныне господин – 'форма вежливого обращения (обычно в официальной обстановке) или упоминания при фамилии или звании' (еще в [БАС2], господин – 'вежливое обращение к тому (или упоминание о том), кто принадлежит к привилегированным слоям буржуазно-дворянского общества'), а товарищ – 'в советское время: обращение к незнакомому человеку; официальное именование советского человека'; по мнению составителей словаря, употребление первого активизируется, частотность второго снижается. См. оптимистическую оценку: «Традиции русского речевого этикета возрождаются сегодня на новом витке… Употребление старого (нового) официального обращения становится все более системным и массовым» [13. С. 55]. Однако, вероятно, следовало бы конкретизировать, для каких социальных слоев характерен указанный процесс.)

   Тексты коммерческой рекламы в России последних лет стали повсеместно распространенными, а потому нельзя не учитывать их мощного влияния на формирование языковой картины мира. Примитивизация восприятия действительности, поощряемая и инициируемая рекламными слоганами, способна привести к обеднению мышления аудитории; впрочем, последняя, вероятно, и должна превратиться в массу идеальных потребителей навязываемых товаров и услуг. Иногда эти тексты претендуют на абсолютное руководство всеми сферами человеческого бытия (вроде: «Изменим жизнь к лучшему», – хотя понятно, что речь может идти лишь не более чем о повышении уровня бытового комфорта), иногда обнародуют статистику, якобы подтверждающую высокое качество рекламируемого продукта («объем ресниц увеличится на 58 %», а некий чудодейственный бальзам для волос «в два раза сократит появление секущихся кончиков»), но всегда налицо попытка вербального воздействия на потенциального потребителя (т. е. стимулирование покупательского спроса).
   Подобным образом работают и механизмы политической агитации. Деятельность их творцов и вдохновителей при всей кажущейся разноплановости осуществляется в основном по двум направлениям. Первое – обещания политическими деятелями скорейшего и всеобщего процветания, причем могут использоваться самые смелые заверения (вплоть до знаменитого в определенный период обета «лечь на рельсы» в случае повышения цен), и прогнозы неисчислимых народных бедствий как следствия смены власти (обычно персонифицированной). Второе – опорочивание конкурентов путем приписания им мыслимых и немыслимых грехов и злоупотреблений; такой метод включается в совокупность, именуемую «грязными избирательными технологиями», в статусе «черного пиара» (естественно, что в их применении обличают только противников). И в этих случаях ключевая роль во влиянии на сознание избирателей («электората») принадлежит словесным манипуляциям.

   Вербальные компоненты универсальной семиотической оппозиции 'сакральный'/'профанный' (представляемой также как 'священный'/'мирской', 'свой'/'чужой', 'старший'/'младший', 'учитель'/'ученик' и в других модификациях) на протяжении длительного времени не оставались неизменными. Более того, на определенной стадии социальной эволюции произошла метаморфоза самого характера компонентов, переориентация духовных ценностей общества, в разных странах при различных исторических условиях протекавшая в неодинаковых формах. Однако результаты ее во многих случаях оказались единообразными: традиционная религия под воздействием определенных факторов утрачивала свои главенствующие позиции. Весьма просторная ниша общественного сознания, высвободившаяся вследствие этого, заполнялась информацией совершенно иного, светского свойства – политикой. По мере политизации социума такая информация и связанные с ней символы сами превратились (или были превращены?) в сакральные ценности: теперь уже сквозь их призму стали рассматриваться достоинства и недостатки личности, ее лояльность или отступничество, отношения между людьми, социальными группами и государствами и т. п. При этом ключевые роли отводятся либо переосмысленным конфессиональным терминам, либо вновь вводимым в оборот терминам и терминоидам, принадлежащим собственно политической сфере. Включаясь в активное употребление, подобные слова служат уже качественно иному этапу мифотворчества: «Наше время, несмотря на широкое распространение иррелигиозности, унаследовало важное достижение христианской эпохи – господство слова… Слово в буквальном смысле стало нашим Богом и осталось им… даже для тех, кто знает христианство только понаслышке…» [25. С. 223]. Эти положения могут быть проиллюстрированы многими фактами, в частности лозунгами: от «Вся власть Советам!» и «Слава КПСС!» – до «Голосуй, или проиграешь!» и «Ельцин – наш президент!».
   Рассмотрим, например, одну из стадий динамики слова учитель. Существительное учение толкуется в [СУ] как «…3) «Наука о чем-н., теория, совокупность теоретических, научно разработанных положений о какой-н. области явлений». «Ленин первый в истории марксизма разработал учение о партии…» Ист. ВКП(б)…. // (чье) 'совокупность, система основных положений, воззрений, утверждений кого-н. (ученого, мыслителя)'. «Наше учение не догма, а руководство для действия», – так говорили всегда Маркс и Энгельс…» Ленин // 'религиозная система, совокупность догматов какого-н. религиозного культа, вера, учение'. «Христианское у.»… Соответственно в [СУ] учитель — …2) (мн. учители) чего, 'глава, автор или распространитель какого-н. учения (в знач. 3)'. «Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин – великие учители социализма»; 3) (кого и чей) 'тот, кто научил или учит чему-н., кто оказывает или оказал влияние на развитие кого– чего-н.'. «…Нас ковал великий Ленин, наш вождь, наш учитель, наш отец…». Небезынтересно отметить, кстати, что хотя по данным лексикографии советского периода существительные учитель и вождь часто в подобных случаях выступали в пределах одного контекста, сочетание «вождь и учитель» не регистрировалось в качестве устойчивого. Между тем в древнерусских памятниках письменности слово учитель, в большинстве случаев относящееся к Христу (по-видимому, первоисточник – Евангелие от Матфея, 23, 6–8), а затем именующее и проповедников христианства, нередко используется в сочетании со словом вождь. Налицо определенная преемственность[9].
   Таким образом, по мере смены духовных приоритетов семантика слова учитель, связанная с деятельностью религиозной («вероучителя»), оказывается в широком употреблении малоактуальной, а харизматический ореол обретает теперь личность политического деятеля, провозвестника и проводника идеологической доктрины и руководителя политического движения и/ или государства. Это можно рассматривать как одно из слагаемых квазирелигиозной системы мировоззрения и государственного устройства, сугубо атеистических, но во многих иерархических параметрах сходных с собственно религиозной в ее каноническом виде, и мифогенами оказываются новые (по сравнению с предыдущей эпохой) слова[10].
   Неоднократно отмечалось, что расплывчатое, нечеткое (иначе говоря, расширенное) употребление термина религия для объяснения всех явлений духовного мира даже древних людей чрезмерно упрощает наши представления об истории человечества (например, [21. С. 199]). С течением времени понятие религиозности стали применять к взглядам, настроениям, убеждениям, не относящимся к собственно религии: «вера», «совокупность взглядов, принципов», «императив нравственности», «интенсивное чувство связи личности с универсальным коллективным бытием». Такую трактовку возводят к суждению Н.К. Михайловского: «Религия есть та неразрывная связь понятий о сущем (наука) и долженствующем быть (мораль и политика в обширном смысле), которая властно и неуклонно направляет деятельность человека». Ср. комментарий В.И. Ленина: «Положение «социализм есть религия» для одних есть формула перехода от религии к социализму, для других – от социализма к религии» (цит. по [15. С. 236]. Переосмысления слова религия, как и многих тематически и ассоциативно связанных с ним (ортодоксальный, правоверный, сектантство, ересь, еретичество, угодник, отступник, диссидент; проповедовать, исповедь, покаяние и др.), конечно, отнюдь не случайны.
   Можно констатировать непрерывность мифологизации общественного сознания, вербализующуюся в словах-мифогенах, которые сменяют друг друга в зависимости от конкретных обстоятельств. Так, в 20-е годы XX в. «с точки зрения коммунистической мифологии не только «призрак бродит по Европе, призрак коммунизма»… но при этом «копошатся гады контрреволюции», «воют шакалы империализма», «оскаливает зубы гидра буржуазии», «зияют пастью финансовые акулы»… Тут везде «темные силы», «мрачная реакция», «черная рать мракобесов»; и в этой тьме – «красная заря» «мирового пожара», «красное знамя восстания…» [17. С. 97]. Однако, как полагают, и после крушения СССР «мы живем в годы сотворения новых поразительных мифов о нашей прошлой и настоящей жизни. Идет целенаправленная подмена понятий, всеобщее сокрытие правды от людей» [19. С. 42]. Следует добавить, что фетишизация тех или иных слов, обретение ими магической силы, воздействующей на мышление и предопределяющей поведение членов социума, конечно, не является свойственной только отечественному менталитету. Носители иной ментальное™ также подвержены магии слов. Изучение проблем этого круга на примере Запада показывает, что там «вера в слово становится верой на слово», с помощью которой, «то есть пропаганды и рекламы, совершается обман граждан, заключаются политические сделки и компромиссы, а ложь достигает такого размаха, какого мир до сих пор и не видывал» [25. С. 224].

   Иноязычные слова благодаря непроницаемости их внутренней формы для носителей языка-реципиента также способны ощущаться многими как некая разновидность магических заклинаний. «Заумная речь ассоциируется вообще как с бесовским говорением… так и с говорением на иностранном языке… При этом необходимо иметь в виду, что иностранцы могли восприниматься на Руси как колдуны, связанные с нечистой силой, и даже непосредственно отождествляться с бесами… тем самым им закономерно приписываются черты бесовского поведения» [23. С. 56–57]. Вспомним, что в «Ночи перед Рождеством» черт внешне «спереди совершенно немец» (с примечанием Рудого Панька: «Немцем называют у нас всякого, кто только из чужой земли, хоть будь он француз, или цесарец, или швед – все немец» (т. е. западноевропеец); таково и обращение Вакулы к черту: «Немец проклятый!»[11]. Приведенный Б.А. Успенским эпизод «бесовского говорения» из «Воительницы» Н.С. Лескова дополним примерами из произведения того же автора, герой которого обращает татар в христианство, предварительно устроив фейерверк и прокричав «какие попало незнакомые слова»: «Парлебьен – комса – шире – мир – ферфлюхтур – мин – адъю – мусью!». Этот персонаж, в свою очередь, становится жертвой некоего «магнетизера», который «лечит» от запоя со словами «шу, силянс… атанде» («Очарованный странник»). Ср. также монолог привидевшегося купчихе в кошмарном сне «жупела» (он «карапузик, весь в темной шерсти, с большим животом, с козлиными кривыми ногами, голова баранья… ртище громадный… изо рта пламя с дымом»): «Геенна! Геенна огненная!.. Кимвалы… Синедрион!.. Цимбалы!.. Архитектура!.. Кафедра!.. Кедр ливанский!..»[12]. Укажем еще один классический пример магического заклинания как текста, непонятного для непосвященных – причем непонятного до такой степени, что слова не поддаются даже приблизительному воспроизведению: «Глухо стала ворчать она [панночка ведьма] и начала выговаривать мертвыми устами страшные слова; хрипло вспыхивали они, как клокотанье кипящей смолы. Что значили они, того не мог бы сказать он, но что-то страшное в них заключалось. Философ понял, что она творила заклинания»[13]. Но и слова родного языка также могут заслужить характеристику «магических» – при условии новизны и необычности их формы, зачастую столь же загадочной для многих, как и у иноязычных лексем. К таким относили сложносокращенные слова: «Чека, цик, ревком и огромная масса других, не менее диких, сочетаний, совершенно невразумительных для непосвященных: «…всем губпотелькомам цекапот», наркомпочтель. В наше время нельзя… не натолкнуться на десяток, а то и на сотню подобных магических [!] слов» [3. С. 77]. «…Теперь «куются» совсем новые слова, например, все эти богомерзкие совдепы, викжели, земгоры… Однако (и это мистически [!] есть самая тяжелая сторона дела) такие слова-манекены становятся вампирами, получают свою жизнь, свое бытие, свою силу. Образуется целое облако таких мертвых слов-ларв, вампиров[14], которые сосут кровь языка и служат черной их магии [!]. Таков оккультный [!] смысл этого сквернословия» [7. С. 32]. Конечно, надо учитывать и субъективную позицию наблюдателя: по всей вероятности, приверженцам иной идеологии и сторонникам других политических взглядов эти – и аналогичные слова – могли казаться в высшей степени привлекательными в качестве вербальных символов нового государственного устройства, созвучного идеалам его создателей.
   Кроме того, определенные слова используются в качестве целительного средства в различных методиках так называемой «нетрадиционной» медицины. Речь идет, в частности, о различных системах самовнушения – аутотренингах. Например, в одном из пособий по психологической самозащите, которое и называется «Магические слова», сообщается: «Слово нередко имеет тот же эффект, что и медикаменты, только куда более быстрый и сильный… Для души и тела слово становится предвестником позитивного будущего… магическим словом….С помощью магических слов мы сможем запечатлевать слова в нашем мозге таким образом, чтобы они вызывали к жизни позитивные силы, а не рождали… слабость и страх» [5. С. 8—13]. Здесь же приводятся примеры «стрессовых слов»: «Иногда уже одно имя… может вызывать страх. При словах школа и математика у некоторых школьников даже дома малодушно опускаются плечи… Слово мигрень стимулирует мышцы лица даже в те дни, когда чувствуешь себя хорошо, опускать уголки рта вниз, а понятие бухгалтерский отчет подавляет и без всякого реального созерцания бумаг» [5. С. 8].
   Одним из выражений фидеистического отношения к слову, непосредственно связанного с вербальной магией, является письменная фиксация имени божества, долженствующая подчеркивать особый пиетет к его носителю.
   Например, уже в первые годы «перестройки» в печатных изданиях слово Бог стало все чаще употребляться именно с прописной (заглавной) начальной буквы. Трудно сказать, для всех ли авторов и редакторов такое написание было сугубо внутренней, духовной необходимостью или же просто данью модным веяниям, символом отказа от подчинения коммунистической идеологии и попыткой восстановить прерванную десятилетиями орфографическую традицию. Следует согласиться с тем, что Бог и бог – два разных слова: первое – имя собственное, второе – нарицательное, и за ними стоят разные понятия, а двоякое написание обусловливается религией и идеологией. Поскольку в православной традиции слова, передающие высочайшие понятия религии, пишутся с заглавной буквы, то такой подход к написанию культовых слов русской лексики не противоречит богословскому пониманию [20]. Действительно: «Имя Божие есть не только средство обозначения Божества или его призывания, но есть и словесная икона, потому она свята» [7. С. 186].
   Таким образом, можно считать, что фетишизация слов, вера в магическую силу, заключенную в определенных словах, – вовсе не достояние далекого прошлого человечества. Различные слова-мифогены по-прежнему используются в целях мифологизации индивидуального и общественного сознания, заставляя людей воспринимать и оценивать явления действительности и самих себя в соответствии с моделируемыми представлениями, которые навязываются прежде всего средствами массовой информации. Среди них главенствующая роль в сотворении все новых мифов принадлежит телевидению.

Библиография

   1. Андреева Е.К. К построению структурной формулы Логоса // Духовная культура: проблемы и тенденции развития. – Сыктывкар, 1994. С. 29–31.
   2. Афанасьев А.К Происхождение мифа, метод и средства его изучения // Афанасьев А.Н. Живая вода и вещее слово. – М., 1988. С. 39–92.
   3. Баранников А. Из наблюдений над развитием русского языка в последние годы // Ученые записки Самарского университета. Вып. 2. – Самара, 1919. С. 64–80.
   4. Бахтин М.М. Проблема текста в лингвистике, филологии и других гуманитарных науках // Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – М., 1986. С 297–325.
   5. Бессер-Зигмунд К. Магические слова. – СПб., 1997.
   6. Булгаков Сергий. Лествица Иаковля. Об ангелах. – Париж, 1929.
   7. Булгаков СЕ. Философия имени. – Paris, 1953.
   8. Бураго СБ. Человек, язык, культура: становление смысла // Язык и культура. – Киев, 1992. С. 3—10.
   9. Дегтев СВ. Из истории лексемы слово // Актуальные проблемы исторической и диалектной лексикологии и лексикографии русского языка. – Вологда, 1988. С. 28–29.
   10. Колесов В.В. Общие понятия исторической стилистики // Историческая стилистика русского языка. – Петрозаводск, 1990. С. 16–36.
   11. Колесов В.В. Концепт культуры: Образ – понятие – символ // Вестник Санкт-Петербургского университета. 1992. Сер. 2. Вып. 3 (№ 16).
   12. Колесов В.В. Ментальные характеристики русского слова в языке и в философской интуиции // Язык и этнический менталитет. – Петрозаводск, 1995. С. 13–24.
   13. Колтукова М.В. Господа – граждане – товарищи – господа // Русская речь, 1998. № 2. С. 54–55.
   14. Куликов С. Нить времен. – М., 1991.
   15. Лексика русского литературного языка XIX – начала XX века. – М., 1981.
   16. Лингвистический энциклопедический словарь. – М., 1990.
   17. Лосев А.Ф. Диалектика мифа // Лосев А.Ф. Философия. Мифология. Культура. – М., 1991. С. 23–192.
   18. Мечковская КБ. Язык и религия. – М., 1998.
   19. Огнев А. В. За чистоту и богатство русского литературного языка // Международная юбилейная сессия, посвященная 100-летию со дня рождения академика Виктора Владимировича Виноградова. – М., 1995. С. 42–43.
   20. Подольская КВ. Заглавные и строчные буквы в культовых словах // Русская речь, 1994. № 1. С. 49–57.
   21. Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. Изд. 2-е. – М., 1979.
   22. Руделев В.Г, Слово // Лингвистика: взаимодействие концепций и парадигм. Вып. 1. Ч. 1. – Харьков, 1991. С. 70–72.
   23. Успенский Б.А. Языковая ситуация и языковое сознание в Московской Руси: восприятие церковнославянского и русского языка // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. И. Язык и культура. Изд. 2-е. – М., 1996. С. 29–64.
   24. Флоренский П. Столп и утверждение истины // Флоренский П. Собрание сочинений. Т. IV. – Paris, 1989.
   25. Юнг К.Г. Настоящее и будущее // Юнг К.Г. Божественный ребенок. – М., 1997. С. 177–247.

Лексикографические источники

   БАС2 – Словарь современного русского литературного языка в 20 томах. Изд. 2-е. – М. (изд. с 1991 г.).
   СУ – Толковый словарь русского языка / Под ред. Д.Н. Ушакова. Т. I–IV. – М., 1935–1940.
   ТС-ХХ – Толковый словарь русского языка конца XX века. Языковые изменения / Под ред. Г.Н. Скляревской. – СПб., 1998.
   ТС-ХХ-2001 – Толковый словарь современного русского языка. Языковые изменения конца XX столетия / Под ред. Г.Н. Скляревской. – М., 2001.

Тексты телевидения как источник лингвокультурологического исследования

   Исследуя язык, мы не можем не выходить за пределы мира слов.
В. Дорошевский
   Телевидение за последние годы превратилось одно из самых эффективных средств управления страной.
Новости. ОРТ. 7.2.98
   Современное состояние русской речевой культуры – и русского языка в целом – определяется рядом взаимосвязанных и взаимодействующих факторов, прежде всего экстралингвистических. Решительные трансформации государственного устройства, политической системы, идеологических доминант, экономического уклада повлекли за собой значительные изменения в
   русском языке, прежде всего в его лексике. Они выражаются как в ресемантизации (реконнотации) или архаизации ранее известных слов и устойчивых словосочетаний, так и во введении новых в активное употребление. В сугубо семиотическом аспекте эти лексико-семантические процессы и их результаты могут рассматриваться в качестве замены одних элементов знаковой этносоциокультурной системы другими, что в конечном счете призвано, по-видимому, настроить сознание носителей русского (в данном случае) языка на беспрепятственное восприятие иных, чем ранее, аксиологических ориентиров и таким образом моделировать поведение членов этносоциума. К числу подобных устойчивых словосочетаний, широко распространенных и часто используемых в т. н. средствах массовой информации, можно отнести, например: общечеловеческие ценности, общеевропейский дом, гуманитарная помощь, цивилизованные государства, мировое сообщество, миротворческие силы, гарант конституции, рыночная экономика, русскоязычное население, стабилизация экономики и многие другие. Вербальные символы-мифогены – а именно таковы форма, сущность и предназначение многих компонентов телевизионного дискурса, – обычно оказываются недолговечными, исторически быстротечно сменяя друг друга в зависимости от почти сиюминутной пропагандистской необходимости: новое мышление, шоковая терапия, молодые реформаторы, правовое государство, примирение и согласие, красно-коричневые, русский фашизм, равноправное партнерство и т. п.
   Все более упрочиваются позиции заимствований, бурный поток которых не иссякает, особенно из английского языка в его американском варианте. Размываются границы функциональных стилей, что проявляется, например, в почти повсеместном распространении субстандартной, в частности уголовно-арготической и обсценной лексики и фразеологии. Новации в словоупотреблении, в том числе в текстах средств массовой информации, рассматриваются многими исследователями, однако явно недостаточное внимание уделяется специальному изучению фактов телевизионного дискурса.
   Телевидение сегодня – наиболее популярное из средств массовой информации. Оно отличается от других СМИ самыми мощными суггестивными возможностями; трансляция (или имитация) каких-то фрагментов действительности нередко достигает на телеэкране технического совершенства.
   Еще не изученные во всей своей полноте социопсихологические последствия влияния телевидения несомненно значительны. Телевизионная передача – в высшей степени эффективная форма рекламы товаров и пропаганды идей, способная воздействовать одновременно на многомиллионную аудиторию и склонять ее к принятию определенных решений (самым прямым образом – при покупке какого-нибудь продукта или голосовании за политического деятеля; косвенным – повседневно влияя на сознание потребителя телепродукции и исподволь подготавливая его к совершению окончательного и прогнозируемого выбора).
   Так, в области коммерческой рекламы информативно не насыщенные призывы типа «Летайте самолетами Аэрофлота!» или «Храните деньги в сберегательной кассе!», зачастую лишь подчеркивавшие отсутствие у потребителя возможности выбирать товары и услуги, сменились семантически столь же примитивными текстами, сопровождаемыми зрелищно ярким видеорядом.
   Испопользуются и новые приемы. Весной 1997 г. в передачах ОРТ неоднократно в течение дня появлялась сентенция «Свободу можно купить»; только некоторое время спустя, по мере того как эта фраза стала обрастать дополнительной информацией, выяснилось, что рекламируется парфюмерно-косметическая продукция фабрики «Свобода». Нечто подобное можно было наблюдать на том же телеканале поздней осенью того же года, когда без всякой видимой связи с содержанием предыдущих или последующих передач на экране возникали вопросы: «Где жена?», «Как с деньгами?», «Чем все это кончится?». Оказалось, что этими же вопросами украсился и московский общественный транспорт.
   Столичная мэрия объяснила, что таким образом рекламируется некий еженедельник, а квалифицированных оценок степени и характера воздействия на аудиторию этих лозунгов власти ожидают от Института судебной психиатрии [Парламентский час. РТР. 23.11.97]. Трудно сказать, предугадываются ли создателями и распространителями подобных текстов их возможный эффект – причем не сугубо коммерческий, а именно социопсихологический: ведь для многих зрителей так и осталось неизвестным, что упомянутые надписи – лишь фрагменты рекламных кампаний.
   Такие операции могут иметь различные определения: агитация, промывание мозгов, психологическая война, информационная агрессия и др. Одно из наиболее удачных – «языковое насилие» [9. С. 10] – хорошо отражает суть и методы этих манипуляций. Полем пропагандистских операций является то, что сегодня именуют «информационным пространством» (это сочетание весьма употребительно наряду с подобными: «экономическое пространство», «политическое пространство», «культурное пространство», «образовательное пространство» и др., чем-то напоминающими известные Lebensraum и Ostraum, но ассоциативно слабо связанными с представлением о едином и самостоятельном государстве).
   Факты телевизионной речи оказываются весьма интересными для исследования в сугубо лингвистическом отношении. Они могут служить примерами актов повседневной устной словесности, обычных для языкового коллектива (особенно когда наблюдатель имеет дело со спонтанными высказываниями телеперсонажей), но также иллюстрируют сложные процессы формирования узуса, поскольку в сознании многих телезрителей по-прежнему присутствуют внушавшиеся десятилетиями представления о СМИ как рупоре и непременном атрибуте высшей государственной власти, никогда не ошибающейся, обладающей истиной в последней инстанции. Поэтому и словоупотребление в телепередачах зачастую еще воспринимается в качестве авторитетной нормы. Образуется некий заколдованный (чтобы не сказать – порочный) круг обращения языковых средств: постоянные телевизионные персонажи, нередко имеющие весьма приблизительные и к тому же своеобразные представления о культуре речи, мало задумываются об оформлении своих высказываний, говоря, по-видимому, так, как «говорят все»; «всё» же, т. е. телезрители, находят в теледискурсе оправдание и поддержку собственному неряшливому словоупотреблению. Не следует забывать и о том, что поскольку доступ к микрофону в телеэфире имеют, как правило, персонажи весьма ограниченного круга – а это обычно известные политики, высокопоставленные государственные чиновники, состоятельные бизнесмены, популярные деятели искусства, саморекламирующиеся журналисты и т. п. – т. е. те, кто по традиции (или инерции) воспринимаются как обладатели высокого интеллектуального, образовательного и культурного уровня, – то и речь их многими телезрителями оценивается как образец, достойный подражания, или, по крайней мере, как некое полуосознанное оправдание повальной безграмотности, замешенной на лукавом лицемерии и символизирующей вседозволенность (правда, в действительности вряд ли всем доступную).
   Однако насколько заслуживают доверия тексты телевидения, какова лингвистическая компетентность их творцов (иначе говоря, грамотны ли они) – вопросы, которые в свете известных многочисленных примеров представляются почти риторическими. Ограничимся здесь лишь небольшим количеством цитат.
   Нередки фактические ошибки: «Хронограф 1617 г. содержит записи современников славянским языком – полууставом» [полуустав – тип письма кириллицы, но вовсе не какой-то особый язык. – Новости. ОРТ. 29.9.95]. «Китай… В этой далекой от нас стране…» [КНР граничит с Российской Федерацией, причем на значительном протяжении. – Вести. РТР. 6.2.99]. «…О пожаре в красноярском аэропорту «Елизово» [в Красноярске нет аэропорта с таким названием, есть аэропорт «Емельяново». – Доброе утро. ОРТ. 25.5.99]. «Всю зиму ждали непогоды, снег выпал только в декабре» [очевидно вольное изложение пушкинского: «Зимы ждала, ждала природа. Снег выпал только в январе…» – РТР. 4.10.98]. Ср. ошибки в переводах иноязычных текстов: «Датчане никогда не забывают, что их страна существует благодаря системе дамб» [в оригинале «Dutchmen», т. е. «голландцы». – ABC – News – РТР. 3.2.95]. «Англичане обещают еще Woman Summer – «бабье лето», по-нашему» [эквивалентом этого русского фразеологизма в английском языке является Indian summer. – Клуб путешественников. Останкино. 12.3.95]. «Сходи в церковь, скажи спасибо Вирджинии Мэри за то, что уберегла тебя» [в оригинале Virgin Mary – «Дева Мария». – «The Darkside», худ. фильм. ТВ-6. 27.9.96] и т. п.
   Иногда конструируются совершенно фантастические лексемы: «Неизбыточная мечта о слове» [титры – РТР. 14.7.96 – то ли несбыточная, то ли неизбывная]] «этномолог-любитель» [С. Ким. Новости. Афонтово. 19.2.99 – по-видимому, контаминация слов этимолог, энтомолог и этнолог].
   Столь же загадочным бывает употребление фразеологических оборотов, в том числе – с искажением их семантики и состава: «Наша лебединая песня состоится года через три, когда мы представим (на авиасалоне) наш новый многоцелевой самолет» [лебединая песня — «последнее [!], обычно наиболее значительное, произведение кого-либо; последнее проявление таланта, способностей и т. п.» [ФС] – Останкино. 25.9.93]. «Не остаются в долгу и православные: открыта новая церковь» [видимо, имеется в виду «не остаются внакладе», т. е.: «в убытке» – Т. Паршинцева. ИКС. 28.10.94]. «Все это и заставляет ГАИ стучать во все колокола» [вместо звонить во все колокола. – ИКС. 23.11.94]. «Я социалист от мозга до костей» [вероятно, до мозга костей. – С. Федоров. Вести. РТР. 8.5.96]. «А пока суть да дело…» [т. е. суд да дело. – Е. Рахимова. ИКС. 13.1.97]. «Она обладает всеми достоинствами, но напоминает рубашку-парня» [вы. рубаху-парня. – Я сама. ТВ-6. 18.3.98]. «А в провинции у людей руки не отпустились» [т. е. не опустились. – Новости. ТВ-6. 11.9.98] и др.
   Активно нарушаются правила русской грамматики, например, в употреблении предлогов и падежей: «Образовался пустырь, который потом посадили деревья» [РТР. 23.1.96]. «Все-таки я настаиваю кандидатуру Кириенко» [радиообращение президента. Вести. 10.4.98]. «В этой ситуации непонятно о судьбе завтрашнего заседания правительства» [Доброе утро. ОРТ. 24.8.98]. «На эти вопросы легко, красочно и увлекательно рассказывает журнал» [Вести. РТР. 28.2.99]. «Пекин выразил протест действиями США» [Сейчас. ТВ-6. 06.09.01]. «Введение повременной оплаты за телефон (как считают связисты) не увеличит их доходы» [ИКС. КГТРК, 14.05.01]. «Об этом подчеркивают во всех комментариях» [Д. Погоржельский. Новости. НТВ. 25.09.01]. Ср. также местечковое употребление предлога с вместо из: «Я пытался с этого сочинить стишок» [М. Ганапольский. Иванов, Петров, Сидоров. РТР. 2.8.96]. «Меньше года она вернулась в Латвию с Канады» [М. Полунин. Новости. REN-TV – 7 канал. 19.6.99] или: «…Осуществить покупку с льготными ценами» [вм. по льготным ценам. – Время деловых людей. РТР. 4.10.94].
   Образуются не существующие в русском языке формы причастий, либо неправильно употребляются имеющиеся; это же относится к использованию степеней сравнения прилагательных: «Раньше страна считалась самой читаемой в мире» [вместо читающей. – Доброе утро. ОРТ. 18.3.98]. «Налог, повлекущий за собой изменения на рынке» [Территория. Афонтово. 22.5.99]. «Об этих и других событиях более подробнее» [вм. более подробно. – А. Бендина. ИКС. 25.10.94]. «ТВК более первым успевает всегда» [Г. Москвин, социолог. Новости. ТВК. 01.02.01].
   Особенно часты ошибки в конструировании высказываний с деепричастными оборотами: «Узнав о повышении цен, с прилавков с молниеносной скоростью исчезло сливочное масло» [Т. Паршинцева. ИКС. 3.10.94]. «В целом стремясь к экономическому взаимодействию, норвежцев волнуют некоторые нерешенные проблемы» [Вести. РТР. 26.3.96]. «Покупая макаронные изделия в фирменных магазинах, вам гарантировано качество» [ТВК. 27.1.98]. «Госпожа [имя рек], придя за своим призом, вас будет ждать еще один сюрприз» [Утренний кофе с Афонтово. 21.12.98]. «Пища, поев которую, у человека активно начинает усваиваться глюкоза» [Доброе утро. ОРТ. 22.12.98]. «Оказавшись в ресторане «Морской волк», у меня сложилось полное впечатление…» [День за днем. ТВ-6. 8.2.99]. «Попытавшись разобраться в этой ситуации, нам вдруг показалось…» [Ю. Меньшова. Я сама. ТВ-6. 17.3.99]. «…В очередной раз объезжая торговый павильон, внимание наряда (милиции) привлек неизвестный мужчина» [Будни. ТВК. 31.05.01] и многое другое. В этих примерах действие, выраженное сказуемым, и действие, выраженное деепричастием, относятся к разным лицам, а потому деепричастный оборот не может быть употреблен, так же как он не может быть употреблен и в безличном предложении, имеющем логическое подлежащее.
   Постоянно звучат небрежно оформленные конструкции – либо из-за неправильного употребления слов (часто смешиваются паронимы), либо вследствие неудачного порядка слов; и то и другое привносит в высказывания двусмысленность: «На предстоящем заседании они не дали санкции…» [Утро. Останкино. 21.1.94 – вместо на предыдущем]. «Дедуктическим тоном разговаривала женщина до 90-х годов» [вм. дидактическим. – Тин-тоник. РТР. 30.11.94]. «Мы не сторонники принятия эффективных решений – на одну неделю…» [видимо, все же эффектных. – В. Зубов. КГТРК. 3.12.94]. «…Поддерживать президента, который начал возрождение новой российской государственности» [если «возрождение», то все же не «новой», а существовавшей ранее. – Nota bene. Останкино. 18.2.95]. «Есть страны с рыночной демократией» [наверное, с рыночной экономикой. – М. Захаров. 2.3.95]. «Любой шаг в сторону развития недр, который может быть полезен обоим [вм. обеим] сторонам» [наверное, речь идет о разработке недр. – ИКС. 16.7.98]. «Художники представили картины самых диаметральных направлений» [вероятно, диаметрально противоположных. – Доброе утро, Россия. РТР. 10.9.98]. «Заслон на пути импорта товаров из края» [вместо экспорта. – В. Перекотий. Дела. Афонтово. 15.12.98]; также: «Обсуждали, как сократить экспорт [вместо импорт] необходимого… [для производства алюминия] нефтекокса и перейти на отечественные поставки» [Новости. ТВК. 27.03.01]. «С сегодняшнего дня к ликвидации преступности приступили на правительственном уровне» [Вести. РТР. 8.2.94]. «Менее скромны успехи (Туркменистана) во внутренней политике: налицо экономический спад» [видимо, более скромны. – Время. 27.10.95]. «Результаты предвосхитят все ваши ожидания» [вместо превзойдут. – Новое утро. ТВК. 17.07.01]. Следующие два примера демонстрируют возможную вариативность смыслового членения предложений: «Нет более сухих подгузников» [реклама. Декабрь. 98]. «Создается объединенное командование сил сдерживания России» [Вести. РТР. 3.11.98]. Ср.: «Сотрудники криминальной милиции Красноярска провели рейд по незаконной продаже спирта в городе» [вероятно, «рейд по борьбе с незаконной продажей…» – Афонтово. 7.2.99]. «Коррупцию в России может победить только эффективная государственная власть, которая может победить, если на нее [?] навалиться всем народом» [С. Ломакин – цитируя выступление Ельцина. – Новости. ОРТ. 15.4.97]. «Может, по экономике еще мысли есть, но по финансам – даже трудно сказать» [из беседы Б. Ельцина с А. Шохиным. – РТР. 4.10.98] и т. п.
   Нередки ошибки и в произношении: «Макияж в п[аст'э]льных тонах» [вместо п[астэ]льных. – КИТ. 14.9.93]; «Французская Опера Комик» [вместо Опера Комйк. – ИКС. 18.11.98]; «Независимо от языковой принадлежности» [вместо языковой. – Новости. ОРТ. 12.12.98]; «На пришкольном участке растет свекла» [корреспондент ОРТ – Ночные новости. 29.08.01]; «Покупайте алюминь!» [пресс-конференция Б. Ельцина. – Вести. РТР. 26.3.96] и т. д.
   Много лучшего также оставляют желать познания журналистов и редакторов в области русской орфографии: слово агентство почти постоянно появляется на телеэкране без первой буквы т [например: Вести. РТР. 27.11.98 и мн. др.]; «врач-психиатор» [Время. ОРТ. 21.12.98]; «председатель комиссии по примЕрению» [Вести. РТР. 8.97]; «Радуйся! Танцуй! ПрИклонись!» [реклама]; «Тело Дианы будет прИдано земле» [С добрым утром. ОРТ. 2.9.97]; «в конкурсе [учителей английского языка] учаВствовали …» [Доброе утро. ОРТ. 21.5.97]; «шеВ-редактор» [Афонтово. 10.4.99]; «стОрожил клуба» [Шпаргалка. ОРТ. 13.4.99]; «при покупке парАхода» [Каламбур. ОРТ. 27.3.99] и мн. др. Анонс премии «Дебют» («для молодых литераторов, пишущих на русском языке») сопровождался девизом «ИССкуСтво создавать имена» – на фоне памятника А.С. Пушкину [РТР. 22.8.00].
   Вряд ли следует считать удручающее количество ошибок и косноязычие в телеэфире только следствием низкой речевой культуры телевизионных дикторов, журналистов и редакторов, а также многих постоянных телеперсонажей. Можно было бы рассматривать такое положение вещей как отражение общей культурно-речевой ситуации в современной России – и это в большой степени справедливо. Однако следует обратить внимание и на некоторые другие вероятные причины, например, специфику телевидения, его задачи и возможности, социокультурный ландшафт, на котором телевидение существует – но и формирует его; причем особенно значимыми представляются в этом смысле высказывания самих телеречедеятелей.
   Наиболее четко и обобщенно мнение о пользе грамотности для работников телевидения иллюстрирует комментарий к результатам опроса прохожих на красноярских улицах; на вопрос:
   «Как вы относитесь к ошибкам в речи СМИ?» – большинство отвечало, что это неприятно. Но последнее слово (как, впрочем, обычно и бывает в подобных случаях, вне зависимости от жанра передачи) осталось за ведущим: «Мы ошибались и оговаривались, ошибаемся и оговариваемся, будем ошибаться и оговариваться» [В. Перекотий. Дела. Афонтово. 8.2.99]. Этот пример наглядно показывает своеобразие этики теледеятелей, меру их уважения к зрителям – и одновременно, по-видимому, демонстрирует отношение к языку и осознание собственной значимости в роли «языкотворцев».
   Профессиональные качества работников телевидения в представлении самих тележурналистов формулируются следующим образом: «На телевидении, в отличие от реальной жизни, должны работать те люди, которые мало что понимают в том, о чем они говорят. Вот тогда получается неподдельно искренний разговор» [И. Демидов. ТВ-6. 20.9.98]; «Живем по принципу: что видим, о том и поем» [Вести. 17.11.98]. Поэтому оказывается вполне естественным, что «в момент съемки ты [оператор] не думаешь о том горе, которое постигло этих людей, думаешь только о том, как профессионально выстроить план» [по поводу съемки сюжета о гибели 18-летнего водителя, причем съемке пытались помешать присутствовавшие здесь же родственники погибшего. – Вы – очевидец. ТВ-6. 27.3.99]. Подчеркнутая профессиональная отчужденность мастеров телеэфира от реальности, несомненно, сказывается и на умонастроениях аудитории, ибо «погоня (журналистов) за сенсацией делает насилие обыденным, смерть – привлекательной» [Четвертая власть. Ren-TV – 7 канал. 7.3.99]; иначе говоря, культивируется терпимость огромной массы зрителей к разнообразным проявлениям жестокости. Преувеличенное внимание телевидения к изображению прежде всего негативных сторон действительности (которых, впрочем, и так в изобилии) обнаруживается не только в специальных передачах на криминальные темы, без чего не обходится, кажется, ни один из существующих телеканалов, и не только в сводках новостей, зачастую в основном и состоящих из сообщений о преступлениях и катастрофах («через одну-две минуты [после «рекламной паузы»] у нас (в новостях) – падающие тополя [один из которых проломил череп прохожей] и похищения людей» [Новости. ТВК. 03.09.01]). Акцент на показе того, что ныне именуют «чернухой», делается и в телепрограммах сугубо политической тематики: «Задача наша, журналистов, говорить не столько о хорошем, сколько о плохом» [С. Кучер. Обозреватель. ТВ-6. 22.11.98]; поэтому, например, в определенный период внутриполитической жизни предполагалось, что «каждый журналист будет искать в Думе не что-то серенькое, никому не нужное, а – информацию» [т. е. нечто скандальное. – Вести. РТР. 17.12.98].
   Несмотря на то, что по поводу задач телевидения существуют разные суждения («телевидение должно отвлекать, телевидение должно развлекать») [А. Цекало. ТВ-6. 28.11.98]; «(теле)публицистика – это прежде всего мощная информационная атака» [М. Захаров. ТВ-6. 27.5.99]), подчеркивается его исключительное значение как некоего самостоятельного субъекта происходящих в государстве и обществе процессов: «Вести» – передача, которая продолжает делать [!] нашу новейшую историю, нашу с вами, нашей страны» [Вести. РТР. 13.5.99]. «Сегодня в России начинается новое летоисчисление» [по поводу смены руководства на НТВ. Новости. НТВ. 04.04.01]. При этом используются различные приемы. Например, на экране демонстрируется диаграмма, долженствующая отобразить отношение общества к гуманитарной помощи, причем расхождение оказалось незначительным и графически почти незаметным (48 % – «положительно», 52 % – «отрицательно»), и следует комментарий: «около половины относится к гуманитарной помощи положительно» [ТВ-6. 20.11.98]. Ср. реплику другой телеведущей: «Мы вам чуть-чуть приврали, но ведь, может быть, вся наша жизнь – это театр или ток-шоу?» [Акватория Z. Ren-TV – 7 канал. 6.2.99]. Средством повышения объективности и независимости иногда почему-то считают использование зарубежной телепродукции: «Они (американская компания СТС) нам дают программы, мы им – полтора миллиона телезрителей» [Д. Кухаренко. Афонтово. 18.4.99] (ср. подобное о радиопередачах: «Теперь (при трансляции программ Би-би-си) слушатели будут получать объективную информацию, не зависимую от бюджета политических партий». [Новости. 7 канал. 7.2.00]; комментарий к тому же новшеству: «Ведь российские СМИ подают информацию под определенным углом зрения, иностранцы же будут придерживаться позиции независимых наблюдателей» [Новости. ТВК. 7.2.00] – хотя, кажется, независимый и незаинтересованный — все же не равнозначные понятия).
   Небезынтересны мнения самих деятелей средств массовой информации по поводу свободы слова: «Из всех завоеваний реформ единственное, что сохранилось в стране, – это свобода слова. Благодаря этому мы знаем, что происходит в стране, что происходит с нами» [Д. Симонов, главный редактор журнала «Профиль». Вести. РТР. 10.2.99]; правда, «так уж случилось [!] в современной России, что центральные каналы телевидения заняты теми, кого недавно называли демократами, а теперь – правыми» [Четвертая власть. Ren-TV – Прима-ТВ. 29.11.98]; поэтому диапазон расхождения между позициями телеканалов довольно узок: «свобода РТР – защищать Чубайса, свобода ОРТ – мочить Чубайса» [И. Петровская. ССР. Ren-TV – Афонтово. 5.12.97]. Следует, по-видимому, согласиться с мнением одного из экс-премьеров (с учетом того, что сказанное им можно отнести к пропагандистской работе СМИ, особенно – телевидения, в связи с уже упомянутой своеобразной свободой слова): «Реформы пока ничего не дали, но они изменили сознание людей» [С. Кириенко. Что случилось. Ren-TV – 7 канал. 27.2.99]; ср. высказывание председателя Союза журналистов России: «…Большая часть вины за то, что происходит в России, лежит на журналистах», впрочем, тут же добавившего, что теперь существует «не цензура власти, а цензура денег» [В. Богданов. Вести. РТР. 5.3.99]. «Партия денег создает фабрику грез – телевидение» [М. Шаккум. В мире людей. ТВ-6. 27.11.98]. «Мы понимаем, что средства массовой информации сегодня в частных руках. У каждого свой хозяин, свои задачи» [В. Нелюбин, председатель краевой организации Союза журналистов России. 7 канал. 24.04.01].
   Следует признать небезосновательными и такие оценки: «Телевидение за последние годы превратилось в одно из самых эффективных средств управления страной (Россией)» [Новости. ОРТ. 7.2.98]. «По словам агентства Интерфакс, президент Борис Ельцин считает, что средства массовой информации являются четвертой властью и относятся к силовикам» [Доброе утро. ОРТ. 25.12.98]. Напомним, кстати, что войска НАТО, выбирая цели для ракетно-бомбовых ударов по Югославии, в качестве мишеней первостепенной важности рассматривали теле-и радиостанции, так как «средства массовой информации… наиболее опасны» [Доброе утро. ОРТ. 9.4.99].

   Для того чтобы хотя бы фрагментарно, но более наглядно представить сложившуюся социокультурную ситуацию, отражающуюся в телевизионном дискурсе – и одновременно формируемую с участием телевидения – приведем некоторые цитаты из текстов телевизионных передач. «Если политик водки выпил и излагает все логично – это надежный, крепкий человек. У нас в Сибири проверяли так [?!]… А если падает после первой рюмки что ему делать в политике?» [И. Ройтман. Господа-товарищи. РТВ. 8.9.93]. «Совок» – это кто сначала заботится об интересах государства, а потом – о своих. Должно быть наоборот: если мне хорошо, то государству хорошо» [М. Ходорковский. РТВ. 25.8.93]. «Вместо новостей о выполнении и перевыполнении плана мы теперь судим о нашей работе по получению международных кредитов» [Доброе утро. ОРТ. 26.1.99]. «Кафельников (теннисист) переместился в рейтинге на одну строчку ниже, однако по сумме заработанных в этом сезоне денег он выше» [Новости. ТВ-6. 15.3.99]. «Мы продолжаем рассказ об интересных и престижных профессиях. Евгений – установщик сигнализации и аудиосистем (на автомобили иностранного производства)» [Башня. РТР. 4.3.99]. «Солисту (американской рок-группы «Аэросмит») – пятьдесят один (год), по-прежнему балуется наркотиками – и что? Многим ли удалось сохранить такую форму, разменяв «полтинник»?» [А. Соловьева. Те Кто. ТВ-6. 28.3.99]. «(В кардиологическом корпусе больницы) открылись платные палаты европейского уровня… Обустройство каждой обошлось в 130000 долларов» [Новости. ТВК. 21.9.98]. «Отечественное кино к военной тематике равнодушно. Молодое поколение узнает о войне из американских фильмов американскую правду» [Доброе утро. ОРТ. 9.5.99][15]. «Недельные оздоровительные гастроли американского проповедника» [ИКС. 31.8.93]. «Снимаю душевную тоску, порчу, сглаз, проклятье, улучшаю коммерческие дела, семейные дела – молитвами» [Объявления. СТС. 21.12.98]. «Семинар в Улан-Удэ «Шаманская этика, честь и практика» [Вместе. ОРТ. 4.3.99]. «Здесь (в молодежной передаче «Башня») только то, что по-настоящему волнует вас. Наша программа – это ваша настоящая жизнь… «Деньги и секс – вот все, что меня интересует», – говорит баскетболист Деннис Родмэн» [Башня. РТР. 22.9.98]. «Шоу «Мисс Красноярск» было интересным и полезным» [Афонтово. 26.10.96]. «Мы никак не могли бы дать ей [дочери] образование, которое она заработала» [мать победительницы конкурса «Мисс Красноярск» [ИКС, КГТРК. 14.05.01]. «Красноярская стриптизерша, покорившая ночные клубы Москвы, ~ гостья [молодежной] программы «ТАНК» [КГТРК. 08.05.01]. «Московское шоу трансвеститов» [Реклама. Афонтово. 9.11.98]. «Джессика – представительница самой древней профессии. Она гордится ею» [Утро. ТВ-1 2.2.93]. «Гимнастка Светлана Хоркина расскажет, каких трудов стоила ей съемка для эротического журнала «Р1ауЬоу» [Доброе утро. ОРТ. 6.11.98]. «Хочу открыть публичный дом» [Шоу Артура Крупенина. ТВ-6. 22.11.98]. «Папы и мамы приводят своих детей (чтобы сфотографировать их в специфических сюжетах – в журналах для педофилов)….Учительница математики получила десять долларов за два часа съемок ее десятилетней дочери» [Сегоднячко. Афонтово-ТНТ. 03.02.01]. «Секс-туры (иностранцев-педофилов)… Провести ночь с ребенком в Москве считается шиком… Родители возмущаются не тем, что их детей растлевают, а тем, что иногда не получают за это денег» [Обратная сторона. РТР. 04.07.01]. «Господин Березовский отвечает за СНГ и за Россию…» [А. Лебедь. Новости. Афонтово. 15.12.98]. «…Общая ситуация в стране (России), когда только ленивый не крадет, что плохо лежит» [Вести. 28.11.98]. «Фильм «Крутые стволы» перекрыл рекорд боевиков по количеству убитых в одну минуту» [Анонс. Ren-TV – 7 канал. 25.2.99]. «Красавица проститутка и ее сутенер решили обуть лоха композитора» [анонс российского худ. фильма «Содержанка». Афонтово. 08.09.01]. «По мнению прокурора города Балашихи, в последнее время детские самоубийства приобрели характер тенденции» [Вести. 11.2.99]. «Вот уже пять недель нет электричества на Камчатке… Буржуйки и керосинки возвращаются в быт камчатцев» [Вести. РТР. 6.11.98]. «Несмотря на возникшие серьезные разногласия с американцами, мы продолжаем получать от них гуманитарную помощь. Представляете: мы их ругаем, а они нас подкармливают?!» [Новости. ОРТ. 19.12.98]. «Мы хотим, страна, чтобы у тебя была такая же идиотская улыбка, как у нас» [А. Цекало – анонс передачи «Доброе утро, страна». РТР. 1998—99]. «У нас было много программ… Справедливости ради я скажу: мы не выполнили ни одной своей программы до конца за 90-е годы… [А. Лившиц. Большая политика. Ren-TV – 7 канал. 23.4.00]. «В Рязани родные бабушка и дядя пытались продать пятилетнего ребенка для трансплантации органов за 70000 долларов» [Вести. РТР. 26.10.00]. «Закончился судебный процесс по делу студента, заказавшего [приятелю] убийство своих родителей» [Новости. ТВК. 25.04.01].

   При анализе возможных причин эффективности воздействия средств массовой информации необходимо учитывать некоторые ментальные особенности большинства российской аудитории. Хотя этнокультурные стереотипы мышления и поведения сегодня обсуждаются и истолковываются (причем зачастую не специалистами) в многочисленных публикациях, но результаты таких наблюдений во многих случаях оказываются будто бы прогнозируемыми заранее, причем русский менталитет обнаруживает заметные «порочные» отклонения от некоей «общечеловеческой» нормы (кстати, до сих пор, кажется, еще никто внятно не объяснил семантику и не доказал непреложность мелиоративности прилагательного «общечеловеческий», равно как и то, почему и в чьих интересах абсолютно все должны отречься от национальной самобытности и собственных приоритетов, чтобы раствориться в общечеловеческой массе[16]).
   «Ментальность – это миросозерцание в категориях и формах родного языка, соединяющее интеллектуальные, духовные и волевые качества национального характера в типичных его проявлениях» [6. С. 14]; основной же единицей ментальности выступает концепт данной культуры, содержательные формы воплощения которого заключены в границах словесного знака и который может быть представлен в виде имени, выражающего обобщенный признак [6. С. 15–16].
   Одними из наиболее интересных в контексте нашего исследования следует считать вербальные модификации концепта «вера» в русском языке. Основываясь на данных ряда исторических и толковых словарей, можно сказать, что слово-концепт вера на протяжении длительного времени (с начала письменной эпохи, по крайней мере) является центром концептуального поля, смысловые связи между элементами которого функционируют посредством некоего «механизма», где «вера» фигурирует как нечто субстанциональное: как известно с древнерусской эпохи, ее можно принимать, иметь, утратить. Механизм реализации концепта константен, вне зависимости от того, идет ли речь о собственно религиозном веровании или о доверии к человеку, социальному или политическому институту и т. д.: доверить что-либо – значит передать другому (другим) нечто, являющееся исключительной личной прерогативой, естественной способностью – и правом личности, – и при этом не сомневаться в правильности этого действия, в конечном счете безусловно благотворного для доверившегося), верящего, верующего: разные фрагменты поля концепта демонстрируются и эксплицируются также в типичных словосочетаниях взять (принять) на веру, потерять веру, оказать доверие, пользоваться доверием, встретить недоверие и т. п.
   Лексикографические данные показывают также, например, расширение семантики вѣрити – и сужение семантики вѣровата (с концентрацией последней в конфессиональной сфере) в XV–XVII вв.; все большую религиозную ориентированность вѣрить в XVIII в., а затем – недифференцированность значений этих глаголов в [Сл. Даля]; указанным процессам во многом подобна динамика существительного вѣра.
   Материалы толковых словарей русского языка советской эпохи демонстрируют заметные изменения в иерархии дефиниций слов этого поля и иллюстраций к ним (вроде «вера в победу всемирной советской власти», «верить в мировую революцию» [СУ], «вера в революцию», «верить в построение коммунистического общества» [БАСJ и т. п.). Таким образом, в государстве, основанном на атеистических принципах, обнаруживается почти мистическое отношение к доминирующей идеологии, обретающей статус чуть ли не государственной религии: сменился объект «веры». Иногда считают, что «русская душа» сходна с детской: «Главным и действительно уникальным достоянием ребенка является его способность верить. Именно русская детскость, способность поверить в существование несбыточного, в возможность построить коммунистический рай на земле и оказалась условием, благодаря которому «русская идея» стала социалистической практикой» [4. С. 12]. Но эти явления могут быть объяснены и несколько иначе: существование универсальной оппозиции сакральное – профанное поддерживается сбалансированностью бинарных компонентов; в случае возникновения лакуны в правой или левой части она заполняется – и соответствующая ниша общественного сознания не пустует. Такие процессы, вплоть до перемены мест аксиологических полюсов, происходят при радикальных идеологических и социально-политических трансформациях, и сопровождающихся, и имеющих своей целью утверждение новых ценностных установок в качестве господствующих.
   Впоследствии, по мере развития перестройки и постперестроечных преобразований, исторически быстро сменялись объекты веры (доверия и т. п.), как и их источники (подлинные или предполагаемые). Проиллюстрируем эту динамику цитатами из выступлений политических лидеров в газетах «Правда» (далее – П.) и «Российские вести» (далее – РВ) соответствующих периодов. Так, объектами веры выступали «творческие силы и способности советских людей»; «творческие силы рабочих, крестьян, интеллигенции; высокий моральный дух и воля народа» [М. Горбачев. П. 12.6.85]; «социализм; наш выбор» [М. Горбачев. П. I. 11.88]; «наши идеалы и ценности» [М. Горбачев. П. 26.2.86]; «перестройка» [М. Горбачев. П. 3.6.90]; «силы своего народа»; «новые структуры власти России» [Б. Ельцин. РВ. 17.2.95]; «успех; созидательная сила нашего характера» [Б. Ельцин. РВ. 17.2.95].
   Призывали верить «в наш народ» [М. Горбачев. П. 28.3.89]; «в молодежь» [М. Горбачев. П. 17.4.87]; «в инициативную роль и вклад нашей партии в исторические сдвиги, происходящие в советском обществе»; «в интегрирующую силу идей перестройки» [М. Горбачев. П. 26.12.89]. Сами политические деятели – по их словам – верили «в СНГ» [Б. Ельцин. РВ. 3.92]; «в разум и ответственность соотечественников» [Б. Ельцин. РВ. 7.93]; «в будущее России, в будущее российской демократии» [Б. Ельцин. РВ. 15.12.93]; «в свою программу» [Б. Ельцин. РВ. 1.6.96]; «в правильный выбор (избирателей)» [Б. Ельцин. РВ. 8.6.96], а также «верили, любили, надеялись» [Б. Ельцин. РВ. 14.6.96] – тем более, что тех же избирателей призывали «голосовать сердцем».
   Сменявшие друг друга руководители и правительства были уверены в том, что «цели, которые ставит партия, будут достигнуты» [М. Горбачев. П. 14.3.85]; что «дело перестройки необратимо» [М. Горбачев. П. 30.1.87]; что «линия XXVII съезда правильная» [М. Горбачев. П. 11.5.88]; что «рабочий класс, интеллигенция, трудящиеся всех союзных республик видят свое будущее на путях развития Страны Советов» [М. Горбачев. П. 12.12.89]; что «вопрос о частной собственности решит сам народ» и что «колхозы еще скажут свое слово» [М. Горбачев. П. 16.11.90]; что «подобное (войне в Афганистане) никогда больше не повторится» [М. Горбачев. П. 17.2.91]; что «Россия возродится» [Б. Ельцин. РВ. II. 7.91]; что «к концу года начнется стабилизация экономики» [Б. Ельцин. РВ. 1.2.92].
   Выражалась уверенность в том, что «цели партии будут достигнуты» [М. Горбачев. П. 9.3.86]; что «преобразования в экономической, социальной и духовной сферах советского общества будут нарастать и углубляться» [М. Горбачев. П. 31.1.87]; что «перестройка в конечном счете победит» [М. Горбачев. П. 4.6.88].
   Адресатом доверия (кроме «политики партии» – М. Горбачев. П. 21.3.89) выступают «президент СССР» [М. Горбачев. П. 2.10.88], а затем – «президент России» [Б. Ельцин. РВ. 11.7.91; 24.4.93; 7.5.93; 15.12.93], «новая Конституция» [Б. Ельцин. РВ. 4.6.93], «новое правительство России» [РВ. 27.11.91]; вообще же «реформы… требуют от населения доверия правительству» [Г. Бурбулис. РВ. 1. 92] и т. д.
   Как показывают эти примеры (а также десятки и сотни им подобных), и во время перестройки, и после нее – равно как и в советскую эпоху – агитационно-пропагандистские политические тексты, в которых на правах ключевых присутствуют лексикализованные элементы поля «вера», обращаются не к разуму аудитории, но, напротив, предлагают (предписывают?) ей верить и доверять кому– или чему-либо, опираясь вовсе не на знание, а на некую смутно ощущаемую веру, почти мистическую, не основанную ни на каком логическом фундаменте. Справедливо, что если «в канонических случаях знание предполагает существование некоего рационального источника истинной информации», то вера таковым не обладает: «это ментальное состояние человека, мотивированное не столько фактами, сколько имеющейся в его сознании цельной картиной мира, в которой предмет его веры просто не может не существовать» [1. С. 48]. Заметим, кстати, что противопоставление веры и знания некоторые исследователи считают «общечеловеческим» (а не узко национальным – например, исключительно русским): «…Нет ничего более характерного и симптоматичного, нежели бездна между верой и знанием, разверзшаяся в Новейшее время. Противоречие между ними настолько велико, что приходится говорить о несоотносимости обеих категорий и соответствующих им образах мира» [10. С. 222]. И все же традиционно «веру» считают отличительной чертой именно русской ментальности: «Простодушная, а иногда даже слепая вера нашего народа в слово (особенно печатное или авторитетно передаваемое средствами массовой информации) делает его особенно предрасположенным ко всевозможным идеологическим заразам. Умелое оперирование определенной (лживой по замыслу) системой слов и жесткая изоляция людей от других «систем» позволяют идеологам превращать общество самостоятельно мыслящих людей в послушное стадо» [3. С. 372].
   Обратимся теперь к хронологически близким цитатам из телевизионных передач, также содержащим лексические элементы рассматриваемого поля.
   Не всякая вера приветствуется, ср.: «Чтобы они (инвалиды войны) жили с верой, что есть люди, что есть добро, что им помогут» [Тема. ОРТ. 9.2.99], но: «Мне жаль этих… людей, которые сохранили веру (в коммунистические идеалы). Их обманули» [А.Н. Яковлев, бывш. секретарь ЦК КПСС. Вести. РТР. 8.11.93]. По-прежнему предлагается верить: «Если вы свято [!] верите в необходимость реформ, вы должны быть в новом парламенте» [ТВ-1. 10.10.93]. «Я верю в потенциал премьера» [А. Лившиц. Обозреватель. ТВ-6. 17.1.99]. «Рабочие Магнитогорского комбината могут позволить себе удовольствие [!] не митинговать, не бастовать, а верить в будущее Магнитки» [Федерация. РТР. 7.2.99]. «Обманутому поколению все-таки хочется верить, что реформы принесут плоды» [Доброе утро. ОРТ. 17.2.99]. «Я верю в Россию! Я верю, что незаконный капитал действительно вернется к нам (в связи с «налоговой амнистией»)» [Е. Строев. РТР. 23.10.97].
   Еще совсем недавно представители власти почти постоянно говорили о необходимости доверия к ней со стороны прочих граждан: «Мы пытаемся объяснить студентам, что новому правительству нужна стабильность в обществе, хотя бы полгода доверия» [В. Матвиенко. ТВ-6. 30.10.98]. «Все упирается в доверие – в доверие граждан к государству, в котором мы живем» [Федерация. РТР. 29.11.98], видимо, потому, что «экономика – это прежде всего такая «неэкономическая» вещь, как доверие – доверие к правительству, к государству» [Н. Шмелев. Прима-ТВ. 17.1.99].
   Однако ср. следующие констатации положения дел (особенно после так называемого «августовского кризиса» 1998 г.): «Самая главная причина отсутствия экономических успехов – потеря доверия людей к власти» [С. Кириенко. ОРТ. 10.4.98] – и: «У нас всеобъемлющий кризис недоверия, нет доверия – поэтому страну вытащить из кризиса невозможно» [РТР. 6.10.98]. «Нет доверия между государством и народом, как в XVI веке» [А. Михалков-Кончаловский. Взгляд. ОРТ. 19.10.98]. «Проблема взаимного недоверия власти и народа» [Н. Михалков. Мы. ОРТ. 19.10.98]. «В силу обстоятельств в России можно констатировать утрату доверия народа к власти» [Парламентский час. РТР. 6.12.98]. «Самое страшное последствие августовского кризиса – потеря доверия к власти. Это – самое опасное…» [Е. Примаков. Новости. ОРТ. 4.12.98]. «Какое же может быть доверие к демократии, замешенной на деньгах?» [Ю. Афанасьев. Взгляд. ОРТ. 30.11.98]. «Люди потеряли веру во власть. Мало того [!], что большинство людей в России – атеисты…» [Г. Явлинский. Обозреватель. ТВ-6. 21.3.99]. «У нас нет никаких оснований верить этому государству» [Человек и закон. ОРТ. 10.3.99] (ср. также употребление ассоциативно близкого слова, связывающего пропагандистские кампании и финансовые операции с областью магии: «Заклинания о незыблемости курса реформ (на Международный валютный фонд) не действуют» [Новости. ТВ-6. 5.10.98]).
   Обратим также внимание на то, что, согласно данным ТС-XX, в наши дни происходит активизация употребления существительного вера в религиозно ориентированном значении; это, возможно, свидетельствует не столько о действительном росте религиозных настроений, сколько об отторжении прежних официальных духовных ценностей и неприятии новопровозглашенных.
   Следует согласиться с тем, что при делении окружающих на «своих» и «чужих» проявляется «иррациональность наших современников, может быть, большая, чем у древних людей» [5. С. 15] об этом свидетельствуют многие события последних полутора десятилетий, и телевидение сыграло здесь весьма активную роль: «Люди смотрят, слушают – и верят» [Ю. Левада. Вести. РТР. 27.9.98]; это относится к самым разнообразным фактам – от политических кампаний до строительства финансовых «пирамид». Воистину: «Любой человек, научившись безусловно подчиняться коллективной вере…, сможет… с такой же сильной верой и некритичностью замаршировать в прямо противоположном направлении, стоит только его мнимые идеалы подменить другими, как можно более ясными и «хорошими» убеждениями» [10. С. 200] (кстати, несмотря на то, что степень приверженности самих харизматических личностей ранее декларировавшимся ими идеалам иногда довольно сомнительна; ср., например, уведомление американскому президенту: «Я давно сбросил красный пиджак» – т. е. отказался от коммунистических «убеждений». [Интервью Б. Ельцина. Останкино. 11.7.94]).
   Вряд ли можно считать, что лингвистическое изучение текстов средств массовой информации в СНГ по сравнению с Западом сложилось лишь недавно [8]. И в СССР велись лингвистически разноаспектные разработки этой проблематики, правда, направленность их во многих случаях оказывалась довольно односторонней, что, очевидно, диктовалось политическими реалиями той эпохи: «Если в условиях буржуазного общества главной функцией массовой коммуникации является социальная манипуляция общественным сознанием, адаптация населения к стандартам и канонам буржуазного образа жизни, то в условиях социализма массовая коммуникация становится важнейшим рычагом массовой информации и пропаганды, коммунистического воспитания и, в конечном счете, эффективным средством самоориентации» [7. С. 8].
   Радикальные перемены, происходящие в России, и роль, которую в них играет телевидение, подчеркивают необходимость исследования фактов телевизионной речи, в том числе и (в недалеком будущем) как материала для исторической лексикологии; как известно, исторический анализ семантических изменений слова – «лишь производная форма непосредственного анализа самих говорящих субъектов» [2. С. 33], что вполне справедливо и применительно к микродиахронии.

Библиография

   1. Апресян Ю.Д. Проблема фактивности: знать и его синонимы // Вопросы языкознания. – 1995. № 4. С. 43–63.
   2. Виноградов В.В. Слово и значение как предмет историко-лексикологического исследования // Вопросы языкознания. – 1995. № 1. С. 5—34.
   3. Григорьев А.Б. Утешение филологией // Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха. – М., 1998. С. 365–376.
   4. Дмитриев А.Н. Русская душа, русская идея и общественное бессознательное // Провинциальная ментальность России в прошлом и настоящем. Тезисы докладов. – Самара, 1994. С. 11–13.
   5. Дьяконов И.М. Архаические мифы Востока и Запада. – М., 1990.
   6. Колесов В.В. Ментальные характеристики русского слова в языке и в философской интуиции // Язык и этнический менталитет. – Петрозаводск, 1995. С. 13–24.
   7. Ножин Е.А. Проблема определения массовой коммуникации // Психолингвистические проблемы массовой коммуникации. – М., 1974. С. 5–10.
   8. Попова А.В. Отражение субъективной ситуации в текстах СМИ: теоретический аспект // Язык и социум. Ч. I. – Минск, 1998. С. 128–129.
   9. Сковородников А.П. Языковое насилие в современной российской прессе // Теоретические и прикладные аспекты речевого общения. Вып. 2. – Красноярск – Ачинск, 1997. С. 10–15.
   10. Юнг К.Г. Настоящее и будущее // Юнг К.Г. Божественный ребенок. – М… 1997. С. 177–247.

Лексикографическиеисточники

   БАС1 – Словарь современного русского литературного языка. Т. 1 17. – М.; Л., 1948–1965.
   Сл. Даля – Даль В. К Толковый словарь живого великорусского языка. Изд. 2-е. Т. I–IV. – М., 1955.
   СУ – Толковый словарь русского языка под ред. Д.Н. Ушакова. Т. 1–4. – М., 1935–1940.
   ТС-XX – Толковый словарь русского языка конца XX века. Языковые изменения. – СПб., 1998.
   ФС – Фразеологический словарь русского языка. – М., 1987.

От «новояза» – к «постновоязу»

   Высшая честность языка не токмо бежит лжи, но тех неопределенных полузакрытых выражений, которые как будто скрывают вовсе не то, что ими выражается,
А.И. Герцен
   – Когда Я беру слово, оно означает то, что Я хочу, не больше и не меньше, – сказал Шалтай высокомерно.
   – Вопрос в том, подчинится ли оно вам, – сказала Алиса,
   – Вопрос в том, кто из нас здесь Хозяин, – сказал Шалтай-Болтай. – Вот в чем вопрос!
Льюис Кэрролл
   Лексика как наиболее подвижный, динамичный уровень языковой системы реагирует на происходящие в обществе перемены весьма чутко и исторически быстро. Особенно явно это можно наблюдать в периоды радикальных трансформаций государственного, социального, экономического устройства, которые сопрягаются с ломкой стереотипов поведения, переориентацией морально-этических установок, ремаркацией рубрик аксиологической шкалы. Связь между изменениями словарного состава и
   феноменами внешнего и внутреннего мира человека зачастую оказывается очевидно взаимнонаправленной. Слова и устойчивые словосочетания, отражающие и запечатлевающие многообразные явления в сознании людей, способны при определенных условиях воздействовать на носителей языка, выступая стимуляторами, которые вызывают довольно прогнозируемые реакции, т. е. моделируют мышление и поступки членов этносоциума – объекта языковых манипуляций. Следует особо отметить, что во многих подобных случаях денотативная основа слов и целых словесных блоков-микротекстов размыта. Как правило, это происходит вследствие либо отсутствия референта в реальной действительности, либо вариативности его оценок разными членами или группами социума. В широком историческом контексте такие факты можно рассматривать как примеры вербальной магии, выступающей в различных модификациях (обычно в формах религиозных или политических учений). При внимательном и непредвзятом рассмотрении обнаруживается глубокая преемственность стадий мифотворчества, даже при их кажущейся и/или культивируемой противопоставленности.
   Одна из самых популярных тем, активно разрабатываемых и обсуждаемых русистами в течение нескольких последних лет, – это некоторые лексико-фразеологические особенности русского языка советской эпохи: внимание исследователей сосредоточивается в основном на пропагандистских клише, служивших для внедрения в сознание носителей языка идеологических стереотипов. Совокупность этих клише и приемов их употребления именуется по-разному: «язык тоталитарного общества», «советский «новояз», «советский язык», «язык советского общества», «тоталитарный язык», «ложный язык», «казенный язык», «русский советский язык», «ритуальный язык», «деревянный язык», «русский тоталитарный язык», «тоталитарный язык советской эпохи», «тоталитарный язык в русском варианте», «советский брат «новояза», «советский вариант русского языка», «язык тоталитарного советского общества», «язык лжи», «жаргон власти» и др. (по отношению к подобным чертам языков некоторых других бывших социалистических стран употребляются, например: для польского – nowomowa [13. С. 23], для немецкого – Parteijargon [30. С. 126] и т. п.). В лексикографических изданиях, специально или в значительной степени описывающих словарный состав русского языка советского периода, также приводятся разные определения рассматриваемого феномена: «новояз – политизированный советский язык» [26. С. 5], «язык советской эпохи», «язык тоталитаризма» [26. С. 8–9], «язык Совдепии», «политизированный язык Совдепии» [26. С. 8–9]. Ср. следующие дефиниции, предлагаемые Г.Н. Скляревской: «советизмы – ушедшие в пассив слова и словосочетания, обозначающие характерные понятия советского времени, идейные и политические штампы» [36. С. 6]; «часть лексического состава русского языка, которая десять лет назад составляла его идеологическое ядро и оказывала большое влияние на формирование массового языкового сознания (речевые штампы и клише коммунистической идеологии)» [36. 10]. «Расцвет» тоталитарного языка связывают со «сталинской эпохой», а «закат» – с началом «горбачевской перестройки» [20. С. 138].
   Судя по ряду публикаций, наиболее предпочтительным для обозначения упомянутых языковых явлений оказывается слово новояз, используемое как термин, ср.: «Мы полюбили термин «новояз» [1. С. 34]. «…Для названия языка тоталитарного советского общества применяются разные термины: «деревянный язык», «язык лжи», «новояз». Я выбираю последний» [13. С. 23].

   Новояз – приблизительная калька английского Newspeak, слова, употребленного Джорджем Оруэллом в его романе-антиутопии «1984», впервые изданном в 1948 г. Новояз «был разработан для того, чтобы обслуживать идеологию ангсоца, или английского социализма», он должен был «обеспечить знаковыми средствами мировоззрение и мыслительную деятельность приверженцев ангсоца… и сделать невозможными любые иные течения мысли», что «достигалось изобретением новых слов, но в основном исключением слов нежелательных и очищением оставшихся от неортодоксальных значений» [28. С. 200–201]. «Сокращение словаря рассматривалось как самоцель, и все слова, без которых можно было обойтись, подлежали изъятию» [28. С. 201] («reduction of vocabulary was regarded as an end of itself, and no word that could be dispended with was allowed to survive* [45. P. 247]), ибо «новояз был призван не расширить, а сузить горизонты мысли» [28. С. 201] («Newspeak was designed not to extend, but to diminish the range of thought* [45. P. 247]). Задача одного из персонажей романа, филолога Сайма, – «уничтожать слова» [28. С. 51] («the destruction of words» [45. P. 46]), чтобы придти к тому, что «каждое необходимое понятие будет выражаться одним-единственным словом со строго определенным значением, а побочные значения упразднены и забыты» [28. С. 52] («Every concept that can ever be needed will be expressed by exactly one word with its meaning rigidly defined and all its subsidiary meanings rubbed out and forgotten* [45. P. 46]. Например: «If you have a word like «good», what need is there for a word like «bad»? «Ungood» will do just as well… If you want a stronger version of «good», what sense is there in having a whole string of vage useless words like «excellent» and «splendid» and all the rest of them? «Plusgood» covers the meaning, or «doubleplusgood» if you want some stronger still… In the end whole notice of goodness and badness will be covered by only six words – in reality, only one word [45. P. 45–46]. (В переводе – менее впечатляющий контраст: «…все понятия плохого и хорошего будут описываться только шестью словами – а по сути, двумя» [28. С. 51].)
   Дж. Оруэлл оговаривается, что «в 1984 г. им (Newspeak'oM) еще никто не пользовался как единственным средством общения» и окончательная замена им прежнего литературного языка (Standart English) должна была бы осуществиться примерно к 2050 г. [28. С. 200]. В приложении к роману, «The Principles of Newspeak» (в переводе, озаглавленном «О новоязе» [28. С. 200]), приводится окончательный, усовершенствованный вариант Newspeak'a. Лексика его разделена на три различных класса («distinct classes»): словарь А, словарь В (составные слова), словарь С. Словарь А включал в себя «слова, необходимые в повседневной жизни», и «почти целиком состоял из слов, которыми мы пользуемся сегодня… но по сравнению с сегодняшним языком число их было крайне мало, а значения определены гораздо строже» [28. С. 201]. Надо сказать, что описываемые здесь особенности грамматики Newspeak'a и иллюстрации его употребления в оригинале естественно даны с опорой на грамматику английского языка (аналитического строя), а в переводе – применительно к русскому языковому материалу (синтетического строя); это, конечно, принципиально не может сделать перевод адекватным оригиналу. «Словарь В состоял из слов, специально сконструированных для политических нужд, иначе говоря, слов, которые не только обладали политическим смыслом («political implication» – [45. P. 249]), но и навязывали человеку, их употребляющему, определенную позицию («mental attitude» – [45. P. 249])… Слова В представляли собой своего рода стенограмму («а sort of verbal shorthand» – [45. P. 249]): в несколько слогов они вмещали целый круг идей, в то же время выражая их точнее и убедительнее, чем в обыкновенном языке. Все слова В были составными» [28. С. 203]. Наконец, «словарь С был вспомогательным и состоял исключительно из научных и технических терминов… Лишь немногие из них имели хождение в бытовой речи и в политической речи» [28. С. 206].
   Таковы основные характеристики статуса, главных лингвистических параметров и функций Newspeak'a.
   По крайней мере, в некоторых отношениях Newspeak не был абсолютно новым изобретением Оруэлла и его персонажей. В числе прототипов Newspeak'a называют System of Basic English и «язык телетайпа» [43. С. 364]. Проектом Ч.К. Огдена Basic English предлагался такой английский язык, в котором работу 200000 слов выполняют 850: из них – 600 существительных, 150 прилагательных, 100 вспомогательных (служебных), а с добавлением 50 специальных слов для каждой отрасли знаний и 100 общенаучных терминов он мог бы обслуживать науку и технику, причем производные слова образуются с помощью простых правил. Этот проект был сочувственно встречен британским премьером У. Черчиллем, и в 1944 г. в Лондоне был создан правительственный комитет для распространения Basic English, рассматривавшегося как начальный этап на пути превращения английского языка во всеобщий мировой язык [35. С. 161–162]. Считают также, что, кроме «размышлений над механизмами укрепления сталинской диктатуры», Оруэлла «вдохновляли как анализ языка геббельсовской пропаганды, так и наблюдения за деградацией речи в английских газетах» [43. С. 364]. Ср.: «Самым, вероятно, страшным врагом разговорного английского является так называемый «литературный английский». Сей занудный диалект, язык газетных передовиц, Белых книг, политических речей и выпусков новостей Би-Би-си, несомненно, расширяет сферу своего влияния, распространяясь вглубь по социальной шкале и вширь в устную речь. Для него характерна опора на штампы – «в должное время», «при первой же возможности», «глубокая благодарность»… и т. д., когда-то, может, и бывшие свежими и живыми выражениями, но ныне ставшие лишь приемом, позволяющим не напрягать мысль» [29. С. 332]. В определенной степени Newspeak воплощает и более ранние представления об «идеальном языке», например, Г.В. Лейбница, в «Новых опытах о человеческом разуме» (1704 г.) рассуждавшего о «несовершенстве слов» из-за их многозначности и расплывчатости и неточности семантики, или Э. Кабе, в утопическом романе которого язык икарийцев «в высшей степени правильный и простой, все слова… имеют совершенно определенное значение» [14. С. 288].

   Вопрос о статусе советского «новояза» (примем это именование, в силу его распространенности, в качестве рабочего) остается дискуссионным. По мнению ряда западных исследователей, «советский я з ы к» – особый, присвоенный государством, тоталитарный я з ы к» [25. С. 131]. М.А. Кронгауз считает русский советский язык «языком ритуальным», но при этом «именно отдельным и самостоятельным языком, …хотя его грамматика и словарь пока еще не описаны» [25. С. 132]; ср.: «тоталитарный язык советской эпохи» [20. С. 3], «русский тоталитарный я з ы к» [20. С. 137], «тоталитарный я з ы к в русском варианте» [20. С. 138] и др. Однако далеко не все специалисты склонны квалифицировать рассматриваемое явление именно как я з ы к – в лингвистическом понимании этого термина. Например, Э.И. Хан-Пира полагает, что, «не имея своей фонетической и грамматической системы, это явление не может быть названо языком. Это лексико-семантическая система, социолект, классовый жаргон. В отличие от всех прочих социолектов он: 1) официальный и насаждавшийся, 2) проникший в официально-деловой и научный стили литературного языка…» [42. С. 16–17]; ср. словарную дефиницию: новояз – «официальный или полуофициальный стиль письменной или устной речи…», «языковой субстрат» [ТС-ХХ]. Е.А. Земская соглашается с предложенным М. Гловиньским (анализировавшим польскую языковую ситуацию) термином «квазиязык», который «верно отражает черты новояза, подчеркивая его «ненастоящность» («как бы» – к в а з и-) и претензии на универсальность (я з ы к)» [13. С. 24].
   Лингвистическая характеристика основных черт советского новояза наиболее сжато и емко может быть представлена как «высокая степень клишированности, эвфемистичности, нарушение основных постулатов общения, применяемое с целью лингвистического манипулирования, ритуализованное использование языка, десемантизация не только отдельных слов, но и больших отрезков дискурса.
   Клише «новояза», как правило, ориентированы либо на абстрактный, условный референт, либо на референт, отсутствующий в действительности» [13. С. 23]. Последний лингвокультурный феномен был достаточно подробно рассмотрен Б.Ю. Норманом; слова, в значении которых нет денотативного компонента, именуются «лексическими фантомами», и среди них наиболее опасными объявлены «идеологические фантомы», т. е. «случаи, когда отрыв слова от денотата обусловлен идеологической деятельностью человека, разработкой той или иной социальной утопии, поддерживанием определенных социальных иллюзий» [27. С. 53, 55]. Это явление анализируется здесь только применительно к СССР, где «социализм, который в течение 70 лет строился… в значительной мере был социализмом на бумаге» и «обслуживался огромным количеством слов-призраков, за которыми в реальной жизни ничего не стояло (либо, что в данном случае одно и то же, стояла их полная противоположность)»: «мир, равенство, братство, разоружение, диктатура пролетариата, социальная справедливость; слуги народа; развивающиеся страны, человеческий фактор; остров Свободы; Слава КПСС!; Народ и партия едины; Экономика должна быть экономной; союз нерушимый республик свободных; Партия– ум, честь и совесть нашей эпохи; Коммунизм – это есть советская власть плюс электрификация всей страны и т. д. и т. п.» [27. С. 55–56].
   Во многом совпадает с этой точкой зрения оценка польской лексикографии социалистического периода на примере Малого словаря польского языка, объявленного словарем идеологически-философских мистификаций (имеются в виду словарные статьи dialektvka. metafizvka. dogmatvzm. humanizm socialistvcznvi. leninizm. marksizm и под.); основной же акцент делается на присутствии в корпусе словаря того, что цитируемый автор именует slowa-upiory, например, burzuazia. intelieencia. lud. imperializm. interesv klasowv. milicia. policia и др. Здесь же обосновывается необходимость лексической и семантической санации словарей, чтобы сбросить ярмо восточного тоталитаризма [44. С. 134]. Подобные мнения об исключении мировоззренческого подхода в лексикографической практике известны и по отношению к русскому языковому материалу [38. С. 37–39]. По-видимому, новейшие словарные издания покажут, насколько выполним совет X. Касареса составителю современного словаря на научной основе «быть постоянно начеку и следить за своим пером, пресекая всевозможные проявления своей личности, начиная с индивидуальной манеры выражения, т. е. со стиля, и кончая обнаружением своих симпатий и антипатий, политических взглядов, философских и религиозных убеждений и т. п.» [15. С. 159].
   К ряду советско-большевистских языковых нововведений, повлекших за собой долговременные тяжкие лингвокультурные и социальные последствия, часто относят также орфографическую реформу русского языка и введение аббревиатур (в том числе и сложных слов). Первое оценивается как «начало языкового строительства и реализация принципиальной возможности глубокого вмешательства в самое историю языка» [12. С. 66], а второе – как использование «самых неуязвимых для здравого смысла конструктов» (т. е. аббревиатур) [12. С. 73] и «противоестественно слипшихся слов» (т. е. сложносокращенных) [12. С. 74].
   В определении функций советского «новояза» многие авторы также довольно единодушны. Его считают «одним из следствий террора» и «причиной тотального террора нового порядка» [12. С. 69], символом социального эксперимента и эффективным инструментом для его успешного завершения [12. С. 65]. Говорят о «полифункциональности» этого социолекта: выполнении им функций «дезориентации, обмана, устрашения, мифотворчества, демагогии» [42. С. 17]; ср. ссылку на доклад того же автора: «…Через систему образования и средства массовой коммуникации соответствующая лексика и фразеология внедряются в языковое сознание миллионов, воздействуя таким образом (прежде всего через подсознание) на языковую картину мира и изменяя ее в желательном для властей направлении» [25. С. 133].
   Главной функцией «новояза» объявляют и «функцию идеологических предписаний» [20. С. 4], поскольку, в соответствии с этой версией, «тоталитарный язык организован системно» и «располагает своим словарем, который можно представить в виде блоков идеологем», а они, в свою очередь, «поддерживаются прецедентными текстами из так называемых первоисточников»; на их базе «формируются мифы тоталитарной эпохи. Сверхтекст мифологем моделирует пространство, время, идеологически обобщенную точку зрения, структурирует и коннотирует объекты нового ментального мира, задает направления манипуляциям языковым сознанием» [20. С. 138]. По мнению некоторых зарубежных исследователей, «главная функция тоталитарного языка… – лишение слов их подлинного смысла… предполагается, что власть манипулирует общественным сознанием при помощи простой инверсии знаков в некоторой системе понятий… Пропагандисты, «хозяева» ложного языка, обладают полным знанием его семантики и стремятся создать средствами этого языка своего рода псевдореальность, иллюзорную действительность» [25. С. 131]. В особенностях функционирования «новояза» усматривают «нарушение основных постулатов общения, применяемое с целью лингвистического манипулирования, ритуализованное использование языка» [13. С. 23]. Самые радикальные критики советского «новояза» видят в нем чуть ли не образец, впоследствии примененный гитлеровской пропагандой; так, причину, по которой имя немецкого филолога В. Клемперера не упоминалось в Советском Союзе, обнаруживают «в языке, а точнее, в сознательном использовании нацистами языка в качестве орудия духовного порабощения целого народа. Поскольку в Советском Союзе уже существовал подобный прецедент, а в Восточной Германии идеологическая обработка населения не прекратилась, а только поменяла ориентиры, популяризировать эту книгу («LTI») смысла не было. Уж очень все похоже…» [10. С. 371].

   Такое давление на общественное сознание почти неминуемо должно было вызвать – причем в сфере языка – противодействие стереотипам доминировавшей идеологии. А. Вежбицка, исследовавшая эту проблему на материале польского языка, вводит понятие «языковой самообороны»; она «в тоталитарном или полутоталитарном государстве состоит в изобретении способов выражения (имеющих более или менее постоянную форму) для тех эмоций, отношений и идей, которые не могут открыто выражаться в условиях жесткого политического контроля жизни страны» [8. С. 108].
   В русском дискурсе как советского, так и послесоветского времени лингвисты также обнаруживают явления антитоталитарного языка. Считают, например, что «особую роль в развенчании политической речи играл и играет жаргон и та его разновидность, которую называют словом стеб… Феномен ерничества… на основе новояза свойственен, по всей видимости, всем языкам посттоталитарных обществ» [13. С. 24]. В качестве орудия борьбы, причем не только с «тоталитарным языком», но и с государственно-политическим устройством, его культивировавшим, рассматривается также русский молодежный сленг, который «весьма критически, иронически относится ко всему, что связано с давлением государственной машины» и «противопоставляет себя не только старшему поколению, но прежде всего прогнившей насквозь официальной системе» [3. С. 38].
   Инструментом противодействия «тоталитарному языку» считают и деформацию (в анекдотах и т. п.) политических прецедентных текстов, обеспечивавших в речи реализацию идеологем и мифов недавнего прошлого; этот «универсальный прием языкового сопротивления» оценивают как конструктивный в четверостишиях И. Губермана, сверхтекст которых «характеризуется четкой авторской позицией, противопоставленной позиции официальной», а их создатель формирует «картину мира человека, имеющего смелость открыто предпочесть ценности традиционные идеологическим» [20. С. 137] (кстати, он же «расценивает Россию как страну, «где жить невозможно», как «гиблую почву» [20. С. 125]). Заметим: круг подобных литераторов можно было бы без труда существенно расширить, включив в него, скажем, М. Жванецкого и многочисленных его собратьев, «писателей-сатириков» (их литературный прообраз до некоторой степени – Лямшин из «Бесов» Ф.М. Достоевского), поскольку их творения тоже можно представить как «языковой протест», – правда, теперь уже явно запоздалый и все более приобретающий черты вполне конформистского зубоскальства.
   Так как «языковое сопротивление в условиях тоталитаризма многопланово… то одной из форм социокультурного непреднамеренного противостояния» выступает блатная песня [21]. Представляется логичным распространить понятие «языкового сопротивления» и на уголовное арго, основной функцией которого считают функцию мировоззренческую [4; 9]: отражение морали уголовного мира, соответствующей основным принципам «воров в законе», в том числе неприятию власти (берендеево царство — «коммунизм», зверинец — «стенд в исправительно-трудовом учреждении с портретами членов Политбюро ЦК КПСС» и т. п. [9. С. 40–41]; см. также некоторые образцы татуировок, символизирующих политические и духовные установки криминального сообщества [ЖС. С. 196–197]); ср. мнение писателя В. Войновича: «Сегодняшняя преступность – все-таки лучше, чем то, что было семьдесят лет» [ «Пресс-клуб». 20.6.94].

   Таким образом, казалось бы, можно согласиться с утверждениями вроде: «Мир социализма – это застывшие слова, управляющие людьми» [22. С. 93]. Однако небезынтересными представляются возможные ответы на некоторые вопросы; например, насколько лингвистические черты советского «новояза» были вообще новыми для русского языка, окончательно ли исчезли они с низвержением тоталитаризма и воцарением демократии, а также действительно ли попытки манипулировать общественным сознанием с помощью языка – исключительная особенность России и только ли русский язык может выступать в роли инструмента, предназначенного для таких операций.
   Объективный анализ событий, связанных с подготовкой и практическим воплощением реформы русской орфографии, показывает, что возлагать за это ответственность только на советскую власть – антиисторично (ср. поразительное по своему невежеству высказывание политического деятеля, получившего высшее историко-педагогическое образование: «Оставить в XX веке коммунизм… с его отменой [!] алфавита» [В. Рыжков. Третий лишний. Ren-TV – 7 канал. 28.7.99]). Мысль о необходимости упрощения правописания высказывалась уже в XVIII в.; Орфографическая комиссия для подготовки реформы была создана в 1862 г.; вопрос о реформе «единогласно решен был в утвердительном смысле» Орфографической комиссией в 1904 г. – под председательством Августейшего президента Императорской Академии наук великого князя Константина Константиновича (и тогда же были предложены основные пункты упрощения русского правописания), а практическое введение изменений началось почти за полгода до событий Октября в соответствии с циркулярами Министерства народного просвещения Временного правительства от 17 мая и 22 июня 1917 г. Как свидетельствуют многочисленные документы, советские декреты предписывали, в отличие от этих циркуляров, не постепенный, эволюционный, а немедленный, революционный переход к новому письму [11].
   Распространение явления аббревиации в русском языке специалисты относят к началу XX в. Многочисленны были названия синдикатов (Продуголь, Ростоп, Продаруд, Юротат, Продамет, Лензото и др.), а также сокращения устойчивых военно-профессиональных именований, актуализированных во время Первой мировой войны (вроде дегенрум — «дежурный генерал армии», штабад — «адъютант штаба», ГАУ — «Главное артиллерийское управление» и т. п.) [23. С. 201–202].
   Что касается таких процессов, как смена коннотаций, уже давно присущих ряду слов и устойчивых словосочетаний, эвфемизация, десемантизация, порождающая «слова-фантомы», то они по-прежнему остаются весьма активными. Впрочем, следует напомнить и о том, как еще совсем недавно приветствовались вербальные порождения перестроечного пропагандистского аппарата – это помогает лучше увидеть преемственность некоторых явлений.
   Например, в одной из публикаций периода перестройки после критики «темного языка бюрократов и догматиков, замысловатого и трескучего, составленного из клише и слов-паразитов», констатировалось возвращение русского языка «в лоно нормального использования и развития» [19. С. 3–5]. Сообщалось о положительных тенденциях и более конкретно: «…Идет творение новой фразеологии, преодолевающей формализм и открывающей возможность прямого, демократического, откровенного обсуждения сложившегося положения, реальных дел и задач: убрать завалы, искать развязки, прибавить в работе, нужны прорывы, усилить поиск, оздоровить общество, воспитывать словом и делом, стратегия ускорения, нестандартно мыслить, ускорение социального и экономического развития, нравственная закалка кадров, человеческий фактор. Все эти простые и честные, прямые выражения пробуждают творческое мышление, превращают самостоятельную индивидуальность в жизненную потребность людей… Даже неказистые сложения… (самоуправление, самофинансирование, самоокупаемость, ресурсосберегающий, трудосберегающий, высокотехнологичный, наукоемкий, природоохранный) несут в себе заряд правды, момент истины, то есть то, что легло в основу перестройки» [19. с. 7]. По истечении совсем непродолжительного времени стало ясно, что реальные плоды нового мышления, творчески примененного прорабами перестройки и ее фундаторами с ускорением, интенсификацией и приоритетным учетом общечеловеческих ценностей, оказались все-таки несколько иными, чем ожидалось многими, всецело доверявшими перестроечным формулам-заклинаниям. Когда прибавили в работе, то после подвижек и прорывов почти всеобщая эйфория резко пошла на убыль. Сегодня лексикографы оценивают подобные «весьма посредственные штампы» как «негативный материал», способный сыграть положительную роль при работе над Новым академическим словарем русского языка [17. С. 42].
   

notes

Примечания

1

   См. пример художественно осмысленного столкновения прежнего и нововведенного именований одного и того же объекта: «Начало драмы возвестил кондуктор [ленинградского трамвая] церковным возгласом: «Бывшая Благовещенская площадь – площадь Труда!». В этом возгласе «символически уже раскрывалась основная коллизия: с одной стороны – труд, с другой стороны – явно нетрудовой элемент в виде архангела Гавриила, с неожиданным известием представшего деве Марии» [Замятин Е.И. Десятиминутная драма // Замятин Евгений. Избранные произведения. – М., 1989. С. 461].

2

   Последнее событие можно рассматривать и как практическое воплощение известного почти магического афоризма: «Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить!»

3

   Пример такого вербального воздействия на общественное сознание находим у великого русского сатирика: один из описываемых им градоначальников, Угрюм-Бурчеев, планирует «целый систематический бред», согласно которому, в частности, «нет ни прошедшего, ни будущего, а потому летосчисление упраздняется. Праздников два; один весною, немедленно после таяния снегов, называется «Праздником Неуклонности» и служит приготовлением к предстоящим бедствиям; другой – осенью, называется «Праздником Предержащих Властей» и посвящается воспоминаниям о бедствиях, уже испытанных. От будней эти праздники отличаются только усиленным упражнением в маршировке». (Салтыков-Щедрин М.Е. История одного города. – М., 1953. С. 159–160.)

4

   Ср. реакцию литературного персонажа, монархиста, бывшего попечителя учебного округа, и так уже утомленного неологизмами-советизмами, на эти новации в календаре: «Когда методологическо-педагогический сектор перешел на непрерывную неделю и вместо чистого воскресенья днями отдыха Хворобьева стали какие-то фиолетовые пятые числа, он с отвращением исхлопотал себе пенсию…» (Ильф Петров Е. Золотой теленок. – М., 1991. С. 90).

5

   Небезынтересно, что статьи, посвященные семантике слова гуманитаризация и словосочетания общечеловеческие ценности, отсутствуют даже в таком содержательном и высокопрофессиональном лексикографическом издании, как [ТС-ХХ – 2001].

6

   Это устойчивое в середине 80-х годов XX в. словосочетание также, к сожалению, отсутствует в [TC–XX] и [TC–XX-2001].

7

   «Газеты в целом проданы так прочно и дорого, что американская пресса считается неподкупной. Нет денег, которые могли бы перекупить уже запроданного журналиста» [Маяковский В.В. Мое открытие Америки // Маяковский В.В. Собр. соч. в двух томах. Т. 2. – М., 1987. С. 702]. Ср.: «Мы понимаем, что средства массовой информации сегодня в частных руках. У каждого свой хозяин, свои задачи» [Нелюбин В., преде. Красноярской краевой организацииСоюза журналистов России. 7 канал. 24.04.01].

8

   Более подробно о динамике существительного товарищ в диахронии см.: Васильев А.Д. Динамика слова в истории русского языка. – Красноярск, 1993. С. 62–71.

9

   Подробнее см.: Васильев А.Д. Историко-культурный аспект динамики слова. – Красноярск, 1994. С. 140–156 и др.

10

   Ср. оценку эффекта и ассоциаций, вызывавшихся подобными лексемами: «Теперь ведь и представить себе невозможно, как относился когда-то рядовой русский человек ко всякому, кто осмеливался «идти против царя», образ которого… все еще оставался образом «земного бога», вызывая в умах и сердцах мистическое благоговение. Мистически произносилось и слово «социалист» – в нем заключался великий позор и ужас, ибо в него вкладывали понятие всяческого злодейства. Когда … «социалисты» появились даже и в наших местах… это так поразило наш дом, как если бы в уезде появилась чума или библейская проказа… Сын Алферова был уличен в «пропаганде», – это слово звучало тоже очень страшно…» Бунин И.А. Жизнь Арсеньева // Бунин И.А. Собр. соч. в 6 т. Т. 5. – М., 1988. С. 71.

11

   Гоголь Н.В. Собр. соч. в 6 т. Т. I. – М., 1952. С. 102, 127.

12

   Билибин В.В. Сновидения // Писатели чеховской поры. Т. 1. – М., 1982. С. 63–64.

13

   Гоголь В. В. Вий // Гоголь Н.В. Вечера на хуторе близ Диканьки. Миргород. – М, 1978. С. 293.

14

   Ср. в названии недавней публикации: Jadacki J.J. Stowa-wp/'ory: о potrzcbie dezidcologizacji wydawnictw slownykowych // Vocabulum et vocabularium.Bbin. 1. – Харьков, 1994. С. 128.

15

   Многие молодые люди в России уже сегодня не знают ни героев, ни дат начала и окончания Великой Отечественной войны. Типичные ответы на вопрос: «Что такое 9 Мая?» – «Я не люблю этот праздник». «Не знаю и не хочу знать» [7x7. 7 канал. 05.05.01].

16

   Небезынтересно, что это прилагательное, чуть ли не сверхчастотное в текстах российских СМИ, фигурирует в названии брошюры середины XIX в.: «Общечеловеческая истина, прорвавшаяся наконец в сей адски мятущийся мир через все в нем сатанинские инквизиции, или религия по разуму, разрушающая все 666 адски-суеверные христианства и сатанинское иудейство» [Буткевич Т.Н. Обзор русских сект и их толков. – Харьков, 1910. С. 527); там же говорится, что автор критикуемой брошюры, Ильин, – основоположник иеговистов, который хотел «соединить все христианские веры и секты в единство веры», но «где же такое общечеловеческое вероучение?» (С. 554). Заметим так-же, что в СССР деятельность иеговистов была запрещена.
Купить и читать книгу за 140 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать