Назад

Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Школа. Остаться в живых (сборник)

   Школа. Здесь на каждом уроке и перемене идет необъявленная война. Война между учителями и учениками. Между лидерами и слабаками. Между стукачами и людьми.
   Одиночество и страх. Конфликты и слезы. Деньги. Ложь. Наркотики. Секс. Предательства.
   Здесь все как у взрослых. Здесь все гораздо ярче и сильнее, чем у взрослых.
   Здесь нет полутонов. Здесь любят и ненавидят по максимуму.
   Здесь каждый звонок звонит по тебе. Здесь важно только одно – пережить очередной учебный день и остаться самим собой.


Школа. Остаться в живых

Юля Лемеш. Хранители ковра

   – Мам, давай выкинем эти дурацкие ковры, а?
   – Отстань от ковров! Чем они тебе мешают? Лучше в комнате уберись…
   Нормально, да? Она цепляется за это ветхозаветное счастье, как за часть своего тела. Сейчас мне предстоит испытание рассказом, где и когда были добыты эти гребаные ковры и сколько они стоили. И от чего пришлось отказаться, чтобы купить этот символ достатка. Нет. Не «купить», а «достать». Причем доставала не мама, а бабушка. Мама только соучаствовала в этом мероприятии. Отстой. И они сообща от чего-то отказывались ради ковров. Лишенки. А мне теперь в этом интерьере жить?
   – Мам, ну хоть у меня убери это говно со стенки, а?
   – Ей сфоткаться негде, – бесцеремонно ржет папа.
   Он понимает, в чем дело. Он сам мне вчера показал фотку одной красивой девочки. А снизу подпись:
   «Смертельный ковер—2 и сраная кошка». И еще – фото смешного мальчика, который думал, что выглядит как гот. Подписано: «Хранитель ковра». Там много таких нелепых фоток было.
   Голосом былинного сказителя папа читал мне вслух:
   – Каждая херка [1] обязана фотографироваться на фоне бабушкиного ковра и быдляцкого совкового интерьера семидесятых годов… М-да. Жили себе, не тужили, а теперь, оказывается, наш интерьер – быдляцкий. Пора делать ремонт.
   Врет. Не будет он ничего менять. Ему наша квартира кажется уютной. Мне, кстати, тоже. Но ковер надо срочно убрать. Он меня раздражает – в доме нет ни одной «чистой» стены. Всюду полочки-фиголочки, а между ними – продукт ткацкого творчества неведомого происхождения.
   – Смотри-ка, а на фотке и правда есть кошка, – папина радость мне понятна. Он думал, что обозвали девушку, а за кошку переживать не стоит. Хотя она вовсе и не сраная. Я ее внимательно рассмотрела. Нормальная упитанная котика.
   Папа псЫх. Он подозревает меня в принадлежности к тайному сообществу Правда, пока не выяснил, к какому именно. Он пытается доказать мне, что все субкультуры – отстой. Роется в Инете. Находит всякое стебалово и показывает мне в назидание. Типа – смешно, а он точно знает, что я не люблю быть смешной. У меня с чувством юмора фиговато. Оно у меня кособокое – я не люблю, когда смеются надо мной. Зато я умею посмеяться над другими. И над собой тоже. Когда сама этого захочу. А когда кто-то смеется надо мной, мне не смешно – убить готова.
   Тот же день. Вечер.
   – Ты того… – начать так разговор может только Килька.
   – Сам ты «того», – намекаю я.
   – Я влип. Будь человеком, зайди на минутку.
   Он приглашает не в квартиру, а на бетонную лестничную площадку. Там холодно, зато можно покурить. Мы с Килькой в одном подъезде живем. Правда, я называю это пространство парадной. Но дело не в названии.
   – Они меня снова караулили, – загробным голосом сообщил мне Килька.
   Он уже третий день прогуливает школу. Изображает растяжение каких-то околопяточных сухожилий. Даже хромать научился. Симулянт. Но я понимаю Кильку – в его положении иначе никак.
   – Чё делать-то? – Кильке хреново.
   Не думаю, что батя убьет сынка за прогулы. Но побить может. Морально и физически. Мало не покажется. Я про папашу Кильки мало знаю, но для выводов достаточно. Отец воевал где ни попадя. По всему миру народ мочил, а теперь типа на пенсии бабло шинкует. Никто не знает, где и кем он работает. А мать дома сидит. Взращивает Кильку и смотрит телик. Когда не таскается по магазинам и салонам всяким.
   – Ты и в зал не ходил, – предположила я.
   – Ага. Прикинь, они мое расписание вычислили. А теперь вообще по очереди в подъезде дежурят.
   – Руку покажи.
   След от укола почти зажил. Крошечное пятнышко – как от комариного укуса. Предыдущего вообще не видно.
   Они ловят Кильку прямо между входными дверями. С одним Килька бы справился, но их трое. Двое держат, третий колет герыча. Килька не может признаться отцу. Ведь тот уверен, что сын не слабак, типа – крутой спортсмен и даст сдачи всякой шантрапе. Он Кильку с рождения дрессирует. Хотя лет пять назад бывал дома в год по три месяца, не чаще. И все эти три месяца прессовал сына морально. Рассказывал всякие страсти про войну, про боевых товарищей. Типа – тот не сломался, а этот – гнида, даже от ерундовой царапины ныл и был для всех обузой. По мнению Килькиного отца народ делится на две категории. Такие, как он сам, и прочая мразь, недостойная жить. Девчонки не в счет. Но мне кажется, что он теток за людей в принципе не считает.
   – Хана мне. Я раз сто думал, как это – подойти и сказать ему обо всем. Даже вообразить не могу его реакцию.
   Я как раз очень даже могу. Приятного мало, но вытерпеть можно. А потом всю оставшуюся жизнь терпеть папашино презрение. У него ведь как: если не оправдал доверия – вычеркивает из своей жизни.
   – Может, мне лучше с крыши головой вниз? – Он не со мной говорил в этот момент, он сам с собой разговаривал.
   – Эй! Я тут – слушай меня внимательно! Завтра ты пойдешь в школу. Я тебе обещаю. Но ты будешь меня слушаться и делать как я скажу. Лады?
   – А обратно как? Не на улице же мне ночевать.
   – Не парься. Все будет нормально. Верь мне.

   Следующий день. Утро.
   Килька пришел ко мне за час до положенного времени. Предки уже испарились по своим делам, и я преспокойно сделала из Кильки Кильку. То есть теперь он – она.
   – Я не педик, – зачем-то намекнул Килька.
   – А я почем знаю? – оглядывая дело своих рук, буркнула я.
   – Хошь докажу? – судя по его роже, он и вправду готов меня переубедить, лишь бы не идти в школу.
   – Что? Прямо сейчас? Вот дурак какой. Прекрати дышать мне в макушку! Потопали в школу, а то тебе еще переодеваться.
   Тот, кто поджидал Кильку, выглядел как собака-ротвейлер. Лысый и с морщлявой мордой. На нас – ноль внимания.
   Стоит, переминается ногами, СМС-ки кому-то шлет. Неужели у такого урода есть друзья, любимая девушка? Черт, наверное, у него даже родители есть, и, быть может, потом будут дети…
   На улице тепло. До школы совсем близко. Пешедралом минут пятнадцать. Килька несется, как пожарная лошадь на водопой.
   – Тебя кто-то заказал.
   – В каком смысле?
   – Ну, чтоб на твоего отца воздействовать…
   – Дура ты. Просто с меня по-легкому много денег срубить можно.
   – Давай отцу твоему все расскажем?
   – Нет.
   Кильке идет девчоночий прикид. Только парик так себе.
   – Тебе другие волосы нужны. Этот цвет тебе не к лицу.
   – Ага. А все остальное – зашибись как к лицу, – Килька начал злиться, а это плохой признак. Нам ведь еще надо просочиться в туалет, который в кафешке магазина. А то в школу его в таком виде не пропустят.
   – И что теперь делать?
   До начала урока всего ничего осталось, а магазин закрыт.
   – В парадняк нырнем.
   – В какой? Тут везде замки кодовые.
   Килька вдруг психанул и поперся в школу как был – в черной юбке, парике и с накрашенной мордой. Ну и походка у него. Ковыляет враскоряку. Как будто седло между ног. Кстати, ноги у него вполне приличные. Я в этой юбке всего один раз выходила. У меня секрет есть. Никому не скажу. У меня коленки неправильные. Нога к колену должна сужаться. Только так будет красиво и правильно. А у меня не те коленки. Они шире, чем надо. И нечего смеяться – у меня комплекс из-за этих чертовых коленок. Я короткую юбку надеть не могу.
   – Вы что, совсем ума лишились? – охранник решил нас не пускать.
   – У нас спектакль! Репетиция сегодня! Нам надо!
   Наврав с три короба, мы понеслись по лестнице на второй этаж. Первым, кто засек нас, оказался Витька. Килька затормозил так, что поскользнулся и рухнул на пол.
   – Совсем опухли, – обрадовался Витька и помог Кильке встать.
   – Это моя сестра, и мы торопимся, – зачем-то соврала я.
   Долговязая сестра сумрачно вздохнула и ускакала в сортир для мальчиков. Пока Килька перевоплощался, Витька молча стоял на стреме, поджидая, чем закончится дело.
   – Что уставился? – Килька бросил в меня пакетом со шмотками и даже попал.
   – Косметику с рожи смой, – посоветовал заинтригованный Витька.
   Пришлось рассказать ему почти все. Он нормальный. Не выдаст. Но и помочь не сможет. Он дристливый. Ему в истории влипать нельзя. У него мать как борец сумо. Не внешне, а психологически. Задавит нравоучениями. Насмерть. Такая зануда – офигеть. Она как дихлофос – от ее голоса мухи дохнут. Правда!
   На первый урок мы не опоздали. Даже Кильку почти отмыли. Только круги черные вокруг глаз остались, но тут уж ничего не поделать.
   – Кто хочет «два»? – С этого вопроса она начинает каждый урок, – Сусликов, ты хочешь «два»?
   Она аккуратно раскладывает свои вещи на столе. Словно нас нет. Точнее, словно мы – пустое место.
   – А Рослов хочет «два»?
   Сейчас дело дойдет до Угланова, и урок начнется. Всем достанется. И «два» будет, и «три». И наверняка Мишка получит свою пятерку. Главное, чтобы меня не спросила.
   – Лимонов, а что у тебя с лицом? – впервые за столько лет в ее голосе слышна настоящая паника.
   Килька как можно ниже опускает лицо к парте. Ему понятно одно – сейчас начнутся неприятности.
   – Ты что, Лимонов, гот? Или это, как его, зараза, мать вашу… Лимонов – ты эмо?
   Она явно не знает, что хуже. Наслушалась от кого-то всяких гадостей про ЭТО, и ей явно не по себе.
   – У тебя в душе готы? Немедленно выгоняй! Или душ сломают, или шампунь спиздят, – подсказывает с задней парты Миня.
   – Прекратите! Покажи лицо! Я хочу видеть твое лицо! Немедленно!
   – Он не гот. Он…
   – Это я виновата. – Вскакивая, я уронила учебник и ручку. На которую сама же наступила ногой. Хрясь. Прощай, ручка.
   – Изволь объясниться.
   – Я хочу на визажиста пойти учиться, вот и тренировалась на нем. А тушь оказалась несмываемая. – Мои рыдания всполошили весь класс.
   – Так. Все успокоились. Вы оба – кыш из класса. И запомни, – это она лично мне сообщала, – никаких Зверевых! Тебя не для этого готовили.
   Нас тут всех к чему-то готовят. Отловить бы пару выпущенных классов. И задать один вопрос. На что вас готовили, и кем вы стали. Вот смеху-то будет.
   От нечего делать мы пошли в столовку. Она тоже оказалась закрытой. Как назло, есть хотелось до ужаса.
   – На, – Килька протянул мне яблоко.
   В школе непривычно тихо. Мне кажется, что хруст откусываемого яблока слышно даже в учительской.
   – Слушай, а почему взрослые уверены в том, как нам надо жить? Сами ведь живут фигово. Нервные все такие. Все боятся что-то потерять, упустить…
   Попытка отвлечь его от грустных мыслей не удалась.
   – А домой как пойдем?
   – Ка́ком. Все. Я больше переодеваться не стану.
   Вот так всегда. Стараешься, а благодарности никакой. Мне еще матери объяснять, зачем я ее новогодний парик позаимствовала.
   После уроков я специально пошла домой вместе с Килькой. Противостоять злодеям. Злодей получил по яйцам. Я получила в нос. Килька получил третью дозу. Такой говенный день.
   Кровь шла не переставая. Все в крови. Даже обувь. И такие пятна на ступеньках яркие. Я вытерла руку об стену. Как в фильмах ужасов – кровавый отпечаток. Классно получилось, жаль, тошнит сильно. Я сняла шарф – он насквозь промок, пока я добиралась до квартиры. Шла и думала: вот сейчас вся кровь вытечет – и я стану пустая. А потом меня набьют соломой, и я буду чучелом. И поставят меня около телевизора, а мама будет с меня пыль стряхивать. Жаль, фотика с собой нет – надо запечатлеть момент.
   – Горе ты мое бестолковое. – Как я рада, что мама уже дома.
   Лед, много холодной воды – чуть не захлебнулась. Мама заставила меня лечь. Нос распух. Мне кажется, он стал как хобот. Исхитрилась вытащить из сумки зеркало – ну и рожа, хорошо, что меня никто не сфоткал.
   – Я врача вызвала. Не протестуй. Быть может, нос сломан. Тьфу-тьфу, не дай бог. Какой ужас – у тебя был такой красивый прямой носик, – Мама плакала, а я думала, что, оказывается, надо было получить по носу, чтоб узнать про его красивость.
   – А теперь скажи мне по секрету, кто тебя так разукрасил? – Доктор пристально смотрит мне в глаза, как гипнотизер.
   – Не скажу, – Я Кильке обещала молчать.
   – Зря. Надо бы в милицию заявление написать…
   Дурак он, что ли? Так я и поверю, что милиция сильно заинтересуется моим носом.
   – Перелома нет. Но когда опухоль спадет, обязательно загляни. А то всякое бывает. Слушай, а что у тебя за прическа? Это теперь модно?
   – Вы от жизни отстали. Теперь моды нет. Каждый сам себе мода.
   Доктор приятный. У него голос такой располагающий… черт знает к чему.
   Он заходит к нам на следующий день по собственному желанию. Типа проведать. Мать счастлива, поит его чаем, а я начинаю подозревать доброго доктора в тайной склонности к педофилии.
   – У меня дочь твоего возраста. И тоже…
   – Очень странно выглядит? – Я радуюсь за доктора. Он явно не педофил, а просто обеспокоенный папаша.
   – Ну, можно и так сказать…
   – А ковров у вас в доме нет?
   – При чем здесь ковры? – искренне удивляется доктор.
   – При том. Если есть – лучше уберите.
   Решив, что я издеваюсь, доктор обиделся и больше не приходил. Вот дурак какой.

   Следующие дни.
   Пришлось сидеть на больняке. К ночи все так разболелось – жуть. Даже зубы заныли. Я перепугалась – вдруг к зубному еще идти придется. Только не это! Лежу. Краем глаза смотрю на ковер. И постепенно начинаю злиться на того шутника, который обосрал фотки готов на фоне совдеповских ковров. Гнида он, если задуматься. Они дети. Наверняка из небогатых, но хороших семей. И что получается? Ребенок захотел выглядеть как гот. Что ж ему теперь делать? Наехать на предков и потребовать срочный ремонт квартиры? Тупо. По-жлобски. Типа я теперь должен жить иначе. Гоните бабки и все такое, а то вдруг кто скажет – ты бедный, значит, не можешь быть готом. Все, срочно начинаю любить свой ковер. Ни за что его теперь не выброшу. Правда. Пускай себе висит.
   Интересно, кто по какому плану делает уроки? Я лично сначала ползаю по квартире и маюсь. Смотрю, что мне в Контакте написали. Отвечаю. Ем. Мало. Кофе пью. Много. Но он на меня нестандартно действует. Не бодрит ни разу. Уравновешивает.
   На ночь глядя сажусь за уроки. Половину не делаю. Звоню Мишане. Он ворчит, но иногда решает и мой вариант. По физике делаю каляку-маляку. То есть пишу всякую фигню. С виду похожую на решение. Пара подходящих формул и ответ, который свистну потом у того же Мишани. Физичка ползает между партами, бегло просматривая наши раскрытые тетрадки. Она видит фигово. Поэтому я пока ни разу не попалась. И нечего на меня ругаться – я не виновата, что у нас школа с таким политехническим уклоном. Я сто раз просила меня в гуммы перевести. И что? «Ну что вы, у вашей девочки неплохие знания по точным наукам. Если мы ее к гуммам переведем, то выбор института будет весьма ограниченный…» Бред.
   – Я по телевизору видела, что во всех школах теперь курят и торгуют наркотиками, – моя мама в своем репертуаре.
   – Не в нашей – точно! У нас с этим делом строго.
   В теплые дни у нас курят только за школой. Редко.
   Дураков влипнуть нет. Правда, теперь можно покурить на второй лестнице, на площадке у чердака. Там даже учителя иногда курят. Училка по информатике сначала прогоняет школьников словами:
   – Не хочу подавать вам плохой пример. Поэтому – вон отсюда.
   А наркоту продают между нашей и соседней школами. Теперь только по знакомству У нас хорошая школа. Строгая. Всего пять явных нариков. А те, кто по клубам шатаются, за выходные столько снюхивают – офигеть!
   – Как это «снюхивают»? – спохватилась мама, вытирая вымытую тарелку – Нюхом. Не знаю, как, но всяко лучше, чем говно в рот совать…
   Потом я быстро удрала в ванную и там заперлась. Мама поколотила кулаком в дверь и ушла домывать посуду. Ну что она, в самом деле, как маленькая, – они же не настоящее говно в рот пихают, а куриное. Хотя я бы ни за что такую дрянь в свой рот не положила. Там же сальмонелла живет. Я точно знаю! Мне кто-то говорил, что в куриных задницах кишит эта самая сальмонелла, а она жрет человеческую печень… Дикость, если задуматься.
   На следующий день Кильку вызвали к директору школы. На предмет выявления готичности.
   – Ничего напряжного. Просто поговорили. Кстати, спрашивали, какие у нас с тобой отношения.
   – Это нормально. Они думают, что готы все педики. Ориентацию твою проверяли.
   – Я не педик, – кошмарным голосом сообщил Килька и задумался.
   – Ты, если что, – вали все на меня. Ну, что это я тебя раскрасила, – напомнила я.
   Он даже не отреагировал. Ушел в себя. Общаться не хочет. Советов не слушает. После уроков свалил на тренировку. Боец фигов. А когда шел домой, снова попался. Я сама лично его на лестнице обнаружила. Вышла покурить, а он валяется. И изо рта слюни висят, и штаны мокрые.
   – Дерьмово выглядишь, – говорю.
   Килька руками ноги к себе подтянул, чтоб описанных штанов не видно было, и смотрит куда-то в сторону.
   – Вставай, – говорю, – грязно ведь.
   – Умри, – от его ответа мне поплохело.
   Нормальное дело, я ему помочь хочу, а он такое говорит! Хотела домой к себе отволочь, но он тяжелый оказался. И отбивался от меня, как от смерти. Все-таки эти гады – отличные психологи. Интересно, как они просекли тонкости характера Кильки? Я-то давно его знаю. Хотя слово «знаю» совсем условное. Как можно кого-то узнать по-настоящему? Никак. Я и себя не всегда понимаю. Например, совсем недавно было. Шла домой после Мишкиного дня рождения. Довольная, как сто слонов. Мишкины предки умеют организовать праздник. Ни минуты скуки.
   Иду. Через лужи перепрыгиваю. Танцевать хочется. Петь хочется. А потом – бац! Встала как вкопанная. И все из-за Ленкиной матери. Точнее – из-за собственной наивности. Вот я дууура! Как ни приду к Ленке в гости, ее мамаша сразу:
   – Ой, а мы Леночке новое платье (юбку, брючки, кофточку…) купили. А ей не нравится. Ты не померяешь? А она со стороны глянет – какое оно красивое.
   Вот я дууура! Хвать платье, и ну его примерять. А то, что Ленка грустная становится, а мамаша ее победоносно глазом сверкает, я не замечаю. Кручусь перед зеркалом, как дууура. Тварь я. У Ленки шея короткая, талии нет и бедра тяжелые. А мамаша ее тоже тварь коварная. Типа посмотри, доченька, какая ты уродина. И ведь от ее диет шея ни фига не вытянется, и вообще Ленка симпатичная девчонка. Ей просто одеваться по-другому надо. Но у кого кошелек, тот гардероб и заказывает. А я – тварь. Надо перед Ленкой извиниться. Нет! Если я извиняться начну, еще тупее получится. Просто больше никогда не буду мерить ее шмотки. Слово даю!

   На следующее утро.
   Килька снова не пошел в школу. Классная спросила, что с ним. Что ей ответить? Правду? И что она сделает? Родителей вызовет? Нормально – отец с него три шкуры спустит. Скажет, сам виноват. Слабак. Не мой сын. Он Кильку здорово давит своим авторитетом. Коммандоса выращивает. А Килька не такой. Он не чахлый, конечно. Но не боец по характеру. Все свободное время в игры рубится. Монстров мочит.
   – С тебя оформление актового зала. – Классная уже забыла про Кильку.
   Я выторговала три дня и двух помогайцев в придачу. Все-таки 23 февраля. И кто придумал этот праздник? Он реально дурацкий! А главное – он ДО 8 марта. И поэтому вечная проблема – кто, кому и что будет дарить.
   – Девчонки, давайте скинемся, а? – настаивала Мурзик.
   – Хорошее предложение; а по сколько? Если подарки получатся дорогие, пацанам будет хреново. Их меньше, чем нас.
   – Ой, только не надо мне лапшу на ухи вешать! Они нам по открытке и по цветочку каждый год дарят. Я эти тюльпанчики квелые уже заранее ненавижу.
   Мурзик нервничала. Наверняка хотела в этом году обратить на себя чье-то внимание. Она вообще в последнее время сама не своя. Точно в кого-то втрескалась. Интересно – в кого?

   Несколько дней спустя.
   В общем, так получилось – я три дня Кильку не видела. А потом простудилась зверски. Недели на две. Это все из-за носа разбитого. Он теперь слабый стал, вот и ловит всякую инфекцию, зараза.
   Лежу. Болею. Мама на работе. А мне чаю с лимоном вдруг захотелось. Завернулась в одеяло и потопала на кухню. А там папа. В одних трусах перед открытой форточкой. Дышит полной грудью.
   – Ты чего, закаляешься? – предположила я.
   – Черт! – Папа заметался по кухне.
   – На больняк собрался?
   – Ну да. Я тоже отдохнуть хочу.
   – Ты не отдохнуть хочешь. Ты помереть собрался. Дурак ты, хоть и мой папа.
   Он был счастлив, когда мама обнаружила на его градуснике тридцать восемь и две. Наверное, у него на работе какие-то проблемы. Или просто захотелось, чтоб вокруг него скакали и фруктами пичкали. Так и вышло. А на меня теперь – ноль внимания. У меня температура меньше, и я почти здорова.
   Пока мы с папой болели, я ему нечаянно выболтала все Килькины секреты.
   – Надо парню помочь, – громко сморкаясь, решил папа.
   Оделся потеплее и пошел встречать Кильку. Часа два прождал. Встретил маму; она умилилась тому, что он по ней так соскучился.
   – Не было ни Кильки твоего, ни нариков, – шепнул мне папа.

   После болезни.
   Пропущенные уроки вышли мне боком. Теперь надо было догонять класс. Мишаня помогал, как мог, сделав за меня всю домашку. Кильки в школе не было, и я решилась сходить к нему в гости. Типа проведать.
   – Он болен, – сухо рявкнул Килькин отец и попытался захлопнуть дверь перед моим носом.
   – Я знаю, что он на больняке. Мне в школе сказали. Я ему домашку принесла. Вы все-таки меня пропустите, а? – как можно вежливее попросила я.
   Лучше бы он меня выгнал. Вид прикованного к батарее Кильки меня просто потряс. Напрочь. У него лицо было как у зомбяка. Зеленое. Правда! И трясся он капитально. А когда меня увидел – подвывать начал. Как собака больная.
   – Ну как тебе зрелище? Может, ты мне объяснишь, как такое могло случиться с МОИМ сыном?
   – А только с вашим и могло, – нечаянно брякнула я и тут же пожалела, что не родилась немой.
   Когда у Килькиного отца прошло желание меня урыть, он затолкал меня на кухню для серьезного разговора. Классная у них квартира, лучше нашей. Особенно пол здоровский, из натурального дерева незнакомой породы.
   – Хватит посуду рассматривать, не в музее, – Килькин отец нехорошо так на меня поглядел.
   Правда, я даже испугалась немного.
   – Отучайся шарить глазами по чужому имуществу. А то мало ли что…
   – Типа их обворуют, а подумают на меня? – догадалась я, – Так на кой фиг выставки делать? Ведь ясное дело – вам своими сокровищами похвастать охота.
   Килькин отец пристально на меня уставился. Хотел гадость сказать, но передумал.
   – И почему ЭТО могло случиться именно с моим сыном?
   Пришлось заложить Кильку по всем статьям. И про уродов этих в подъезде. И про его страх перед отцом. Только это не страх вовсе, а что-то другое. Я просто названия не знаю.
   – Он сам никогда наркоту пробовать не будет. И они это просекли. Но он гордый у вас. Ему признаться в слабости – как повеситься. Значит, вы во всем сами и виноваты, – мрачно подытожила я.
   – Мать в больнице лежит. Этот ушлепок ее с монстром из игрушки перепутал и топором пытался зарубить. Видала, какие у нас теперь двери? Его рук дело.
   – А что с матерью?
   – Срыв. Нервный. И синяки.
   – Могло быть хуже, – успокоила я.

   Через пару дней.
   На переменке какая-то малолетняя тварь устроила дымовуху. Неужели и мы в первых классах были такими придурками? Мальчишек тут же пробило на ностальгию.
   – А ты помнишь, как мы училке тапки приклеили?
   – А я бомбочки на физре кидал!
   – А как мы все под парты залезли и мычали…
   – Вот идиоты!
   Действительно – идиоты.
   – А когда мы с Юриком в ваш класс перешли, вы в столовке в нас коржиками молочными кидались, – вдруг вспомнил Денис.
   Все молчат. Стыдно, однако, хотя меня там не было.
   – А в кого попали? – спрашиваю я.
   – В него. Смешно? Я выше на голову, а попали в него.
   Юрик злобно молчит, делая безразличное лицо. Он все прекрасно помнит. Он вообще злопамятный.
   – Ну а вы что? Трудно было тоже кинуть?
   – Трудно. Коржики сначала купить нужно, а вы удрали сразу…
   Это уже не детские шалости. Это – жлобство. С нашей стороны. Нам немного стыдно.
   Среди моих «подвигов» – пение непотребных песен во время демонстрации в честь Дня города. И сочинение про короля Лира. Которого я обозвала жадиной-говядиной, потому что он захотел приготовить яичницу, не разбив яиц. Ну, вы сами посудите – здорово мужик придумал. Я типа, отдаю вам, доченьки, по куску королевства, но буду ползать к вам в гости и проверять, как вы им руководите. Получается, вроде оно как было его, так и осталось. Это как мамина родственница. Сначала подарит, а потом постоянно спрашивает:
   – А где та картиночка, которую я вам в тот раз подарила?
   Или:
   – А вы что МОЕЙ кофеваркой не пользуетесь?
   Хотя это я зря. Тетка просто с придурью, а король Лир – намного серьезнее. Эгоист он и жулик, я вам точно говорю. Кроме учительницы по литре, никто полета моей мысли не заценил. Да и она посоветовала больше таких сочинений не писать и свободными темами не баловаться. Лучше брать проверенные темы. Там, где надо побольше цитат выучить и пару-тройку чужих авторитетных мнений. И ни в коем случае – ни одной собственной мысли.
   – Кто ты такая, чтобы судить о великих произведениях?
   – Я – читатель.
   – Вот и молчи в тряпочку…
   Получается, я ничего выдающегося не сотворила. А пора бы. А то школа закончится, и я ничего не успею.
   – Давайте Черепашку-слизня доведем, а?
   – И чем она тебя так задолбала?
   Никто в классе не понимает моей упертой ненависти к Черепашке. Она никогда не вступает в откровенную конфронтацию. Вежливая. Ханжа. Пытается своими намеками показать, какие мы все недоумки. В ее ведении – наше поступление в институт. Она поддерживает какие-то тайные связи школы с подготовительными курсами и еще что-то там важное мутит.
   – Если вы сейчас не получите нужных знаний – опозорите нас перед Университетом.
   Черепашке нравится это слово «Университет». А мои предки говорят – в городе только один настоящий универ, со стародавних времен.
   – Вопрос можно?
   – Спрашивай. – На меня смотрят неодобрительно, но с кривой, всепонимающей улыбочкой.
   – А почему все, кто поступили, говорят, что на первом курсе им сказали: «Забудьте все, чему вас учили в школе»? И целый год знания до нужного уровня подтягивают. И еще – что вы нас разучили самостоятельно думать…
   – Кто ИМЕННО сказал тебе такую чушь?
   По ее голосу сразу ясно, что признаваться никак нельзя. Найдет и обезвредит.
   – Не скажу.
   – У тебя с фантазией все в порядке. Тебе бы книжки писать.
   Она оглядывает класс, уверенная в поддержке. И точно – раздаются три четких смешка. Можно даже не оглядываться – и так ясно, кто хихикает. Любимчики хреновы.
   – Вы просто не понимаете, какие усилия прилагает школа, чтобы вы смогли поступить…
   Маразм полнейший. Получается, мы изо всех сил сопротивляемся грядущему счастью. Как Иванушки в печке Бабы-яги. Уперлись ручками-ножками – и ни в какую.
   Но мне с Черепашкой бороться не с руки. Она меня сожрет и косточки выплюнет. Когда нас возили табуном в институт, Черепашка разыгралась на публике. Обзывала нас тупыми уродами. Говорила, что мы быдло и вести себя не умеем. А все потому, что потеряла пару учеников по дороге. Они потом нашлись, конечно, но досталось нам по полной программе. На нас все, кто был в аудитории, смотрели с сочувствием, а она разорялась… гнида она. И мы тоже хороши – ей до сих пор никто не сказал, что обзываться нельзя.
   – Она власть свою чует. Пока не поступим – терпеть надо.
   – У меня терпелка не выросла.
   Моя злость оправданна. Я не хочу в этот институт, а решиться выбрать другой – кишка тонка. Нас так запугали этим гребаным поступлением. Точнее – непоступлением. И еще – моим предкам не оплатить учебу, если я провалюсь. Да я и просить не буду. На фиг. Лучше работать пойду, а потом – на вечернее. Мне в армию не надо, я не мальчик.
   – Бедные вы, бедные!
   Мальчишки радуются моей внезапной жалости. Их армией запугали похлеще тюрьмы. Таких ужасов про нее понарассказывали – лучше ногу себе отрезать, чем в армию.
   – Мишаня, давай я тебе ногу отрежу? – От моего предложения он просто обалдел.
   – Зачем? Она мне самому нужна.
   – Ты будешь не годен к строевой.
   – Я и так не годен. Я офицером буду. Наверное.
   Вообразить Мишаню в качестве офицера я не могу. Он мешковатый какой-то. И слишком уж добродушный. Был бы офицер – вряд ли меня так долго терпел бы.

   В тот же день.
   В столовке в меня попали кашей гнусные пятиклашки. Я раздала несколько подзатыльников и пошла отмываться. В сортире девчонки курили в открытое окно. И одновременно плевались. Как верблюдицы.
   – Блин, девчонки, если курите – покупайте что-то получше. Не фиг дерьмо всякое смолить.
   К морали пришлось прибавить пару хороших сигарет. Я каждый раз, когда курю, думаю о смерти. Правда. Я не сомневаюсь, что помру из-за этих сигарет. И когда буду страшно мучиться и страдать – вспомню каждую выкуренную сигарету. И окончательно возненавижу себя. Когда я вижу старуху с сигаретой – зрелище не из приятных, надо сказать, – то дико радуюсь. Она курила и дожила до возраста египетской пирамиды. Значит, и я так могу… Жалкие уловки. Ум говорит: прекрати убивать себя, а кто-то другой: да ладно, ничего страшного не случится. Наверное, тот, кто науськивает меня на курево, зовется чертом… Снова жалкие уловки. Черт тут ни при чем.
   Я сама во всем виновата, мне отвечать. Потом. Когда-нибудь. Я в принципе смерти не боюсь. А вот мучений всяких – боюсь страшно. Я боль плохо переношу. И как нарики не боятся так рисковать? Наверное, у них чувства страха совсем нет. Как у самоубийц. Надумал – фигак – и об асфальт. Интересно, а они успевают передумать, пока летят?
   – Ты это что такое мне понаписала? – Физичка стоит передо мной, размахивая моей тетрадкой.
   В которой нет домашки. А вместо формул – определенное сочетание иксов и игреков. Красивенький орнамент. Бессмысленный, как и моя жизнь.
   – Извините, я нужную тетрадку дома забыла.
   Попытка отобрать тетрадь привела к разделению ее на две части. В моей – пресловутая домашка. Я шустро выбросила ее в приоткрытое окно. Физичка рысью рванула вон из класса. Ее мечта уличить меня в жульничестве сбылась. Она никак не могла словить меня за списыванием. Получалось, что за контрольные – отлично, за ответ по теории – хорошо, а знаний – ноль. Я не виновата, я реально физику не понимаю. Сначала понимала, а потом мозг сказал «не могу». Я не обманываю – я, честное слово, не понимаю физику. И все, что связано с формулами.
   – Сегодня тебе снова повезло, – физичка разочарована.
   Нам любопытно, куда делась вторая половина тетрадки.
   – Мистика какая-то.

   Следующий день. Суббота.
   Кильку сломали. Теперь он не тот, что раньше. Хотя и раньше был так себе – неприкаянный какой-то.
   – Я не нарик, – он повторяет эту фразу слитком часто.
   – Ты не нарик. Ты трус.
   Кильке и так плохо, а я его добиваю. Я спорить была готова, что он разозлится и перестанет ныть. Но я ошиблась.
   – Да. Ты права. Я – трус. Хотя умею драться. Стреляю неплохо и все такое…
   Теперь он ходит в школу, но ни с кем, кроме меня, не разговаривает.
   – От нас отец решил уйти.
   – Не уйдет. У него чувство долга развито. Он знаешь как за тебя переживает?
   – Знаю. Поэтому он и хочет уйти. Чтоб меня не видеть. И еще – меня мать теперь боится. Она не может со мной в одном помещении находиться.
   – Тогда это тебе надо от них уходить. А еще лучше – попробуй понять, что тебе самому в этой жизни нужно.
   Килька сопит. Он теперь часто сопит. Противно слушать.
   – А тебе что нужно?
   Вот зараза какой. Откуда я знаю.
   – Ну я хочу закончить школу… Поступить в институт.
   – Выйти замуж. Дожить до пенсии и помереть своей смертью во сне.
   Мы сидим на подоконнике лестничной площадки. Я курю. Он – нет. Смотрим в немытое окно. Между рамами ползает сонная муха. Она точно знает, что ей нужно в этой жизни.

   Ближе к теплым солнечным дням.
   – Ты уже в курсе, какая трагедия у наших соседей? – Мама взволнована.
   Для нее развод – трагедия и повод для бесконечных разговоров. Она срочно вспоминает массу историй на эту тему Пройдет пара дней, и она начнет странно поглядывать на папу.
   – Ты подстриглась? – Папа нервничает, не понимая, в чем дело.
   Он наивный. Он ничего не смыслит в маминой психологии. И, как всякий невиновный человек, живет себе припеваючи. Работа, дом, телевизора немного, Интернет. Летом – рыбалка и поездки на природу.
   – Ничего я не подстриглась. – Папино безоблачное счастье под угрозой, а он недоуменно рассматривает жену, не понимая, что в ней изменилось.
   Они у меня мирные. Хорошая дружная семья и все такое. Почти не ссорятся – причин нет. Но маме иногда нужен накал чувств, и она черпает причины для страданий в чужих неприятностях.
   – А как чужие СМС-ки читать можно? – От маминого вопроса я начинаю неприлично ржать.
   – Как ты можешь! У нас такое горе…
   – Мама, не обижайся, но ты – дура. Ты слитком впечатлительная. Папа тебя любит. Не надо его обижать подозрениями, а?
   Мама пораженно рассматривает меня, словно я – чревовещательница.
   – Я не понимаю – ты про что?
   – Про соседей. И про тебя. Ты любую историю примеряешь на себя. Кстати, именно поэтому ты смертельно боишься разговоров про всякие болезни типа рака.
   Мама чуть в обморок не грохнулась. Весь вечер молчала, а потом посветлела лицом и принялась заигрывать с папой. Реально! Глазки ему строила и хихикала, как девчонка.

   Той же ночью.
   Часа в три позвонил Килька. Разбудил меня своим звонком и сопел в трубку.
   – Если хочешь поговорить, захвати с собой чашку кофе.
   На площадке было тепло. Какой-то идиот наконец починил отопление. Конечно, как весна – так батареи раскаленными становятся.
   – И что? Они реально на развод подали? – Раз Килька молчит, можно и мне высказаться.
   – Нет. Они просто не могут жить вместе. Они даже разговаривать не могут. Мать старается, как может, а он молчит. Только рожу кривит.
   – Дерьмо ситуация. Я думала, все вояки – крутые. Любую проблему разрулят.
   Я пила остывший кофе, а он сопел.
   – Когда я была маленькая, мне яблоко дали. Красивое. Я его откусила, а там половина червяка. Жирного такого. Белого. Он шевелился даже…
   Килька аж сопеть перестал.
   – Ты для него – как то яблоко. Я ведь их больше не ем. Даже смотреть на них не могу. Мне кажется, что внутри каждого животное поганое сидит.
   – Или как автомат, который во время боя заело, – голос Килькиного папы заставил нас вздрогнуть.
   – Я пойду, а? – Килька встал со ступеньки и пошаркал домой.
   – Я права?
   – Права. Только мне от этого не легче. У тебя закурить есть?
   – Вы же не курите…
   Килькин папа недоуменно рассмотрел предложенную тонкую сигарету.
   – Он хороший. Правда. Только вы его совсем не знаете, – намекнула я.
   – Я и себя не знаю.
   Он смешно курил, совсем как маленький, держа сигарету двумя оттопыренными пальцами. Не затягивался и морщился.
   – Да выкиньте ее на фиг, – посоветовала я.
   – Ты меня осуждаешь?
   Блин, да он пьяный! И как я раньше не заметила…
   – Оказывается, я ничего не понимаю в мирной жизни. Вот она смотрит на меня, а я не пойму, о чем она думает. А с ним мне как теперь жить? Урод, а не сын.
   – Это вы урод. Килька нормальный. Вы бы поговорили с ним, а?
   Он меня совсем не слушал. Он говорил и говорил. Про то, каким Килька был маленьким, как они вместе куда-то ходили, и что он ему дарил. Типа – у него все было, а он вырос дефектным говном. И что он для них все делал, а они его не понимают и не ценят.
   – Да ни фига вы для них не делали! – Я заорала так, что по лестнице понеслось гулкое эхо. – Вы в войнушку играли. Вам там классно было. Вы и сейчас по войне тоскуете. Что, не так?
   И знаете, что это гад сделал? Он меня нах послал. Я ребенок еще, между прочим, а он меня матом.
   – Да сам ты пошел…

   На следующее утро.
   Я была злая, как сто злых собак. И первое, что я сделала, – достала с лоджии стремянку и полезла отрывать ковер. Оказалось, что это непростое занятие. Папа его как-то хитро прицепил. Но постепенно дело пошло на лад. И мы вместе с ковром дружно рухнули на пол. А на стене оказалось форменное безобразие. Папа из каких-то хитроумных соображений не поклеил под ковром обои. Теперь моя красивая комната смотрелась как бомжатник.
   – А его нет дома. Он в школе. А ты что – прогуливаешь?
   Оказывается, я Килькиного папу побаиваюсь. Тем более после ночного разговора. Но что делать? Ковер придется вешать обратно, а одной мне никак.
   – Ладно. Зайду.
   Пока он шел, я переоделась в спортивные штаны, а то встречать гостя в трусиках как-то неудобно.
   – Весело живете, – голос у Килькиного папы был хриплый.
   – Голова не болит? Вы бы хоть извинились за вчерашнее…
   – Вот наглая. Я ей помогать пришел, а она наезды устраивает. Слушай, может, вам денег на ремонт дать? Потом вернете, когда сможете…
   Мы ругались и ворчали друг на друга, как две старухи. Я – от неловкости, он – почти с удовольствием.
   – Хорошо у вас, – на прощание сообщил он, довольный выполненной работой.

   В понедельник.
   В школе мне предложили хорошенько подумать о своей дальнейшей судьбе, напрямую связанной с хромой успеваемостью. Получив очередное честное-пречестное слово исправиться, классная сразу успокоилась и переключилась на какие-то записи в журнале.
   – Ты почему прогуляла? – спросил меня Килька при встрече.
   – Ковер сначала оторвала, а потом снова вешала. С папашей твоим. Он вроде как оттаивать начал. То матом ругается, то ворчит. Прикольный такой.
   – Ага. Прикольный. Лучше бы его на войне убило.
   Мне так страшно стало. Даже холодно.
   – Ты чего несешь? Идиот ты проклятый. Разве можно так думать?
   – Он то же самое обо мне думает. Типа лучше бы мне передоз устроили.
   – Вы похожи. В этом вся проблема. Ты его не хочешь понять, а он тебя понять не может.
   – И что делать?
   – Время. И много разговоров. Про всякую ерунду Про школу. Про тренировки. Про друзей.
   – Про тебя, что ли?

   Вчера началось лето.
   Килькин папа никуда не ушел. Мой папа заглянул под ковер и передумал его снимать. Я с ним согласилась. Килька выпросил у матери подарок на день рождения – собаку. Овчарку. Черную. У нее нос такой смешной и ухи стоят. Прикольная зверюга. Теперь они с отцом водят пса на учебу. Вместе. Пес считает хозяином отца, а Килька ревнует и злится. Но это все ерунда. Главное – они снова разговаривают.

Александр Егоров. Я не буду скучать

   Витюша сидит с гитарой на подоконнике. За окном темнеет, и Витюшино лицо в полумраке выглядит значительным.
   Зачем в собственной квартире сидеть с гитарой на подоконнике? Это олдскул. Русский рок. Нам не понять.
   Сумка с учебниками валяется на полу. Дома – никого, только телевизор бормочет в родительской комнате. Раскрытый ноутбук светится на столе. Это дешевый «acer», дрянной, медленный. На экране…
   Витюша прислоняет гитару к батарее (гитара вздыхает вопросительно). Подходит к столу. Поправляет веб-камеру (круглую, на клипсе, с темным глазком). Возвращается.
   Так. Теперь на экране – его силуэт и черный квадрат окна. Цепочки огней в доме напротив похожи на елочные гирлянды.
   Витюша шмыгает носом. Тянется, включает икеевскую лампу на гибком кронштейне. Все в порядке, теперь его видно.
   Глаза у Витюши – голубые, почти васильковые.
   Волосы соломенного цвета.
   Футболка с «Арией».
   «Вот сочинить бы клевую песню», – думает он. Закачать на «трубу» [2], а потом проснуться знаменитым. Поклонницы в подъезде, стены исписаны граффити, тысяча друзей в Контакте.
   И больше не надо будет дрочить на чье-то видео. Это станет уже неактуально. Один раз едва не уронил ноутбук в ванну. А если бы уронил? Тут бы ему и ппц пришел. Дрянь, конечно, дешевка, а все же подарок на ДР. И какие мысли возникли бы у родителей? Легко представить, какие.
   Хотя всегда можно отмазаться – ну, скажем, готовил там реферат.
   В ванной, ага.
   «Вот зря я об этом вспомнил», – думает Витюша.
* * *
   – Так они и будут сидеть тут и дрочить, – говорит Светка с уверенностью, – От школы до пенсии. Кому они там нужны? Они и здесь-то никому не нужны. Тебе вот нужны?
   Маша смотрит на нее, улыбаясь.
   – Мне – нет, – говорит она.
   У Маши точеный носик и серебряная заколка в волосах. На холодильнике в ее кухне – магнитик: «Ялта».
   Светка белыми зубками кусает пирожное.
   – Нет, я даже не про секс, – начинает она снова, – Им же самим ничего от жизни не нужно. Им нужно пиво бухать каждый день. И чтобы жена сидела на кухне и обед готовила. Не, ну она еще и работать должна как лошадь, чтобы обед мужу было из чего готовить. Это понятно. Они уже сейчас такие, я что, не вижу?
   Маша грустно кивает.
   – И Витюша твой – он такой же. Надо же, песни он пишет. Русский рок! Да потому и русский, что он по-английски не понимает ни хрена. И учиться не хочет. Так что я тебе реально говорю – уезжай и оставайся, – Она гремит чашкой и смотрит на Машу из-под стриженой челки, – Нечего тут ловить. Английский у тебя как родной. Такой случай дается только один раз.
   – Да не хочу я там оставаться.
   – Ну и зря. А я бы на твоем месте точно осталась.
   Маша смотрит на магнитик. На магнитике – пальма и фальшиво-лазурное море.
   – Тебе хорошо, Светка, – говорит она задумчиво. – У вас с Даником – любовь. А у меня… даже не знаю.
   – Лозинский не такой. Он с отцом в Англии был уже два раза. Если что, у него вообще проблем не будет там учиться. Или работать. Без гранта без всякого.
   Тут Светка останавливается. Берет тирамису с тарелки. На ее лице гордость. Конечно, ведь у нее есть Дан (он просит, чтоб его Даном называли, а не Данилом и уж точно не Даней).
   Маша улыбается. Губы у нее – как нарисованные, алые без всякой косметики.
   – Ты меня тоже будешь этим грантом попрекать? – спрашивает она.
   – И не подумаю.
   – Какой смысл от этого гранта? У нас с матерью денег ни копейки. А кредит ей не дадут, я уже спрашивала.
   – Не дадут?
   – Мать, мне кажется, вообще против. Она так-то вслух не говорит, но…
   Маша отводит взгляд. За окном кухни – мерцающие огнями высотки. Светка туда не смотрит, она осторожно берет чашку за ручку, пьет остывший чай.
   – А что говорит? – интересуется она.
* * *
   – Нет, будь она постарше… ну хотя бы года на два… а так – что это: пятнадцать? Вы же все не хуже меня понимаете, Лариса Васильевна.
   Женщина лет сорока держит трубку возле уха двумя руками, будто та свинцовая. В кафе на четвертом этаже – приглушенный свет. Больше никто не придет, из офисов все разбежались.
   – Неправда, неправда, – возражает она в трубку. – Там как раз все было честно. Маша отослала свои работы. Сочинение на английском. Вы же знаете, с этим у нее… Да. Нет. А зачем школу извещать? Это негосударственная программа… И потом, а если бы мы ничего не выиграли? Пошли бы только лишние разговоры…
   Женщина умолкает. На том конце провода ей внушают что-то – громко и настойчиво, по-учительски.
   – Да я с вами полностью согласна, Ларисочка Васильевна, – говорит женщина, перемещая трубку к другому уху, – Я как мать полностью себе отдаю отчет… Но мне кажется, не надо ставить вопрос так однозначно… безапелляционно… Вот вы бы свою дочку… Что?
   Несколько минут она слушает. Ее лицо меняется.
   – Ну да, конечно, – говорит она другим голосом, – Тут вы правы. Я тоже эту передачу смотрела… по НТВ, да… А вот в Турции мы как раз и не были. Мы этим летом отдыхали в Ялте…
   Урчание в трубке сбавляет обороты.
   – И не говорите, Ларисочка Васильевна. Кипарисы, акации… как в детстве… И Машеньке так понравилось. Она даже познакомилась с одним мальчиком… Ну, такой черномазенький, из армян, наверно… Нет, ничего серьезного. Что вы. Она у меня еще…
   Разговор переходит в правильное русло. Женщина улыбается. Рассеянно оглядывается на аккуратные ряды столиков, смотрит в окно: там темнеет… Кассу сняли, теперь прибраться немножко – и можно закрывать.
* * *
   Витя выходит из ванной. Ноутбук несет перед собой – на всякий случай. Замедляет шаг, прислушивается: никого. В родительской комнате о чем-то рассказывает телевизор.
   «Acer» он кидает на диван. Берет в руки гитару, прижимает пальцами струны. Бррень! – звучит вялый аккорд. И гитара тоже летит на диван.
   Скучно.
   На стене – галерея русского рока. Здесь же висит кожаная куртка-косуха. Он в ней не ходит, но иметь нужно. Это же олдскул.
   Из кармана куртки Витюша достает пачку сигарет. Со скрипом отворяет пластиковую раму. Морозный воздух заползает в комнату. Внизу мигают и перемещаются разноцветные огоньки. Так было всегда, так будет и завтра. Надо об этом песню написать.
   Он чиркает зажигалкой.
   Слова складываются в строчки. Нет, все не то. Не то.
   У людей на плакатах (оглядывается он) как-то получалось. И телки их ждали и мерзли под окнами. А ведь тогда не было ни «трубы», ни Контакта.
   В комнате пищит телефон: ему пришла СМС-ка. Он читает, самодовольно улыбается. Подумав, перезванивает.
   – Спасибо, Машка, – говорит он в трубку. – Я помню. Нет, еще не записал… горло болит. Ага. Ты принеси мне завтра английский, ладно?
   Трубка взрывается возмущением.
   – А что? Ты уедешь, кто мне будет английский делать? – говорит Витюша, посмеиваясь. – Да ладно… шучу, шучу…
   Трубка успокаивается.
   – Окей, – говорит Витюша, – завтра увидимся.
   Сигарета летит за окно. Теперь надо проветрить, а то в полвосьмого мать вернется.
* * *
   Утром в школе Маша держится независимо. Ей кажется, что все смотрят на нее, включая мелких. На ее тонких губах – презрительная улыбка. А так она спокойна, даже очень спокойна. Легко догадаться, чего ей это стоит.
   На перемене Витюша ее догоняет.
   – Спасибо за английский, – говорит он, – Я на химии все переписал. Вот.
   С этими словами он протягивает ей тетрадку.
   – Ты прочитал? – спрашивает она, слегка краснея.
   Витюша мнется.
   – Ну, – начинает он, – ты же не думаешь, что… Короче, ты поезжай. Надо так надо. Потом же все равно вернешься, так?
   – Will you miss me? [3] – спрашивает Маша тихо.
   Пятиклассники несутся мимо с визгом. Один цепляет Машку за руку, успевает получить оплеуху.
   – Чего ты говоришь? – хмурится Витя, – Прости, я не слышал.
   – Так. Ничего. Учи английский.
   Следующий урок – история. Лариса Васильевна – жуткая молодящаяся дама музейного вида, зато у нее правильно поставленный, педагогический, уверенный голос. История для нее – точная наука. А точнее любой истории – методичка, спущенная из отдела образования.
   Она поблескивает очками и говорит, говорит, говорит.
   – Ключевая роль Иоанна Грозного в становлении российской государственности еще недавно подвергалась сомнению, – вещает она, – К счастью, в последние годы все вернулось на свои места. Сегодня не так важно, за что именно Иоанна Четвертого прозвали Грозным; важно, что в его время государство было крепким, как никогда до тех пор, и Россию уважали на Западе… – Она переводит дыхание, впечатленная важностью момента. Окинув класс орлиным взором, продолжает: – И особенно печально видеть, как впоследствии это уважение разрушалось и разбазаривалось – как в давние смутные времена, так и в совсем недавние… Наше поколение все это видело… Очевидно, что России необходима сильная рука, какая была у царя Иоанна Грозного!
   – Бред, – тихо говорит Дан (он сидит у окна и рисует что-то в тетрадке). – Полный бред.
   Но Лариса Васильевна не слышит.
   – Конечно, несогласные всегда будут, – говорит она, – Достаточно послушать западных псевдоисториков, которые специализируются на охаивании России… Случается, я по долгу службы просматриваю передачи на канале «Discovery». Там царя Ивана называют не иначе как патологической личностью. – Она оскорбленно блестит очками. – Выпячивают, что называется, не лучшие его черты и акцентируют внимание только на них. По-вашему, это научный подход? Вот вы, Парфенова, что думаете?
   Машка вздрагивает.
   – Не знаю, – говорит она. – Наверно, ненаучный.
   – Где-то вы в облаках витаете, Парфенова. И я даже знаю, в каких облаках.
   Машка бледнеет. Поднимает глаза на учительницу.
   – Это здесь вообще ни при чем, – говорит она.
   – Отчего же. Где вы там собираетесь учиться? В Лондоне? Представляю себе, чему они вас там научат.
   – Я не знаю, что будет там, – звенящим голосом произносит Маша, – И вы не знаете. Вы там не были никогда. Зачем же говорите?
   Лариса Васильевна картинно разводит руками.
   – Ну, примерно этого я и ждала, – говорит она. – Вот они, эти западные благотворители. Они там только и рассчитывают на нашу молодежь. Думаете, вы там только английским будете заниматься? Не-ет, Мария. Там у вас будет совсем другая история. И в прямом, знаете ли, и в переносном смысле. Вы читали, как о России отзывался Уинстон Черчилль?
   Но Маша не желает этого знать. Она поднимается с места, подхватывает сумку и идет вон из класса. Витюша недоуменно смотрит ей вслед, Светка качает головой.
   Дверь захлопывается. Рослый Дан (тот, что сидит у окна) негромко, но отчетливо хлопает в ладоши.
   – Лозинский, вы хотите следом? – Лариса Васильевна переводит прицел на него.
   Дан смотрит на нее с усмешкой. Он абсолютно спокоен. «Он похож на юного Элвиса», – поневоле думает учительница. Да к тому же сын богатых родителей. Умница и отличник. И от этого досадно втройне.
   – Вы совершенно напрасно думаете, Лариса Васильевна, что вся история замыкается на России, – говорит он (ее же языком, негодяй!). – За границей тоже есть кое-что интересное.
   – То-то вас всех туда и тянет! Ну и давайте, уезжайте! Все уезжайте! Мало там проституток в борделях!
   Тут Лариса Васильевна понимает, что сказала лишнее. Она даже напрягается слегка, заметив, как Лозинский отмечает что-то в своей тетрадке – но, прищурившись, видит: тот просто нарисовал ее портрет.
   На пол-листа – уродливая драная ворона в нелепых очках.
   Очень похоже.
   – А ваш Иван Грозный был параноик и сексуальный маньяк, – говорит Дан, отложив ручку. – Может, поэтому он вам и нравится?
   – Выйдите вон! – взвизгивает Лариса Васильевна, – Вслед за этой вашей… англичанкой…
   – С удовольствием, – улыбается Даник.
   Не спеша собирает вещи.
   Светка смотрит на него и не понимает. Даже привстает, будто хочет бежать тоже. Он останавливает ее жестом:
   – Я пойду. Не надо волноваться. Пока-пока.
   Дверь за ним захлопывается. На столе остается лежать листок с нарисованной вороной.
   Можно продолжать урок.
* * *
   С черным портфелем под мышкой Дан выходит в пустой коридор. Оглядывается. Отсюда некуда идти, кроме как на лестницу.
   – Машка, – говорит он мягко. – Что ты расстраиваешься? Было бы из-за кого.
   Маша поднимает глаза. Алые губы слегка приоткрыты.
   Он что же, вышел за ней?
   – Со мной все в порядке, – отвечает она. – Но все равно спасибо.
   Он поправляет ее локон. По-дружески.
   – Как приедешь – сходи на «London Еуе», – говорит он, – Колесо обозрения. Довольно круто, особенно когда темнеть начинает. Фотки выложишь?
   – Дан, – начинает она и останавливается.
   – Что?
   – Я, может быть, еще никуда и не поеду.
   Ей трудно объяснить ему, почему это так. Его отец может вынуть две тысячи евро из жилетного кармана, как раньше говорили. А ей надо больше. У Машки не хватит денег даже на месяц проживания. Даже на самолет не хватит.
   Вряд ли он должен знать об этом.
   – Я хочу, конечно, – говорит она. – Хочу поехать. Только тут мама одна останется. А ее вот-вот с работы уволят. Из офисного центра все арендаторы разбежались, выручки нету…
   – У нее кафе? – кивает Дан с пониманием.
   Ага, конечно. У нее кафе. У нее, если честно, зарплата двадцать тысяч. И вынести из этого кафе особо нечего, разве только чай «Липтон» и колбасу полукопченую. Но об этом уже нет смысла рассказывать. Он не поймет, как можно так жить.
   – Если я не уеду, я уйду из этой школы, – признается она вдруг. – Я не могу больше. Все будут смеяться.
   – Я не стану, – отзывается он.
   – За спиной все шепчутся. Надоело.
   – Я не шепчусь.
   Губы у него – красивые, и улыбается он красиво, хотя и насмешливо, как главный герой в фильме «Сумерки». Опасно улыбается.
   И тут звенит звонок. Хлопают двери, и гул голосов выплескивается на лестницу. Но Маша не оборачивается.
   – Все кончилось, – говорит Дан, – История кончилась.
   Светка смотрит на них с верхней площадки. Даник видит ее, а Машка – нет. Лицо у Светки идет красными пятнами.
* * *
   Такое же у нее лицо и вечером, после рюмки ворованного коньяка и двух пирожных. Они сидят вдвоем на Машкиной тесной кухне, где холодильник с Ялтой; часы на микроволновке подмигивают зелеными цифрами; в окне виден дом напротив, где живет Даник, и Светка нет-нет да и взглянет туда.
   – Нет, ну правда, он у тебя симпатичный, – оправдывается Маша, тоже краснея. – Он мне просто сказал, чтобы я не расстраивалась.
   Светка глядит на нее, подперев голову рукой.
   – Дурочка ты. Я не ревную. Куда он денется. Давай-ка лучше…
   Коньяк неумело разливают по рюмкам.
   – А что, отец не заметит? – смеется Машка.
   – Я туда заварки добавлю. Цвет тот же.
   Подруги смеются. Это страшно весело. Только нужно закусывать пирожным. Светка не забывает: зубки у нее белые, острые.
   – И потом, мы же подруги, – Светка берет Машу за руку, перебирает ее пальцы. Пальцы у Маши красивые. Правда, ногти она не красит. С ногтями у нее и так все в порядке.
   – Коньяк лучше, чем пиво, – оценивает Машка чуть погодя.
   – А то. Это тебе не с Витькиными друзьями в подъезде тусить. С семками и баллоном «жигуля».
   – Ну, ты скажешь, – Машка смеется.
   Что-то ей жарко. Можно снять через голову кофточку и остаться в одной маечке.
   Светка смотрит на это с любопытством.
   – Давай я тебя сфоткаю, – предлагает она, – Да не бойся. Шикарно выглядишь. So sexy. [4] Смотри сама.
   Она протягивает Машке телефон: на экранчике – смеющаяся полуголая девчонка с алыми губами – взять бы да поцеловать без промедления.
   – Офигенно, this is Madonna,[5] – объявляет Светка, – Давай еще.
   Чудесно получается. Вообще все просто чудесно. Когда мать приходит с работы, Маша уже спит в своей комнате. Рюмочки чисто вымыты и спрятаны в сервант. Никаких следов. Только кусок пирожного остался в холодильнике – для мамы. Даже если кто что и заподозрил…
   Стараясь не шуметь, мать наливает чай. Задумчиво трогает пирожное ложечкой. На дверце холодильника – магнитик с Ялтой.
   Хорошо было в Крыму Как в детстве.
   Машка спит. Пусть спит. Завтра спросить ее – может, передумала?
* * *
   Утром в школе все идет как-то неправильно. Еще в гардеробе Машка уронила сумку Нагнулась поднять и заметила, как на нее смотрит охранник. Смотрит и только что не ржет, бритый даун.
   Это довольно странно.
   Маша глядится в зеркало. Ерунда, все с ней в порядке. Даже глаза не красные. Коньяку-то вчера хватило всего на две рюмки. Или на три?
   На литературу можно особо не спешить. С литературой у нее тоже все неплохо.
   Тут в сумке пиликает телефон. Машка ищет его в глубине, достает. Номер незнакомый.
   Она подносит трубку к уху и вначале слушает на ходу. А потом почему-то останавливается.
   Младшеклассники обгоняют ее, болтают о своем. А то, что слышит Маша в телефоне, заставляет ее побледнеть.
   – Я не понимаю, – говорит она, – Вы кому звоните?
   Она щелкает слайдером. Все еще моргает изумленно. Потом отключает телефон.
   – Привет-привет, – говорит она всем.
   Светки нету. Вот смешно. Позвонить ей, что ли? Как она после вчерашнего? Или дать выспаться? Однозначно, так будет гуманнее.
   Девчонки целуют ее, как ни в чем не бывало. Как-то даже по-новому нежно. Загадочно.
   Да ладно, ерунда. Показалось.
   На литературе она ловит Витюшин взгляд. Глаза у Витюши голубые, прозрачные, как льдинки. Почему она раньше этого не замечала?
   Вот и звонок. В коридоре к ней подходит Даник. Отчего-то он грустен. Оттого, что Светки нет?
   – Она болеет, – оправдывает Маша подругу, – Мы вчера немножко много выпили.
   Почему-то он не смеется.
   – Маш, скажи… Тебе правда так деньги нужны? – спрашивает он.
   – Если честно – да.
   А что тут скрывать. Вчера он смотрел на нее так… что теперь она не хочет ему врать. Или не может. А чего она хочет – с этим трудно разобраться, и он это тоже понимает.
   – Я понимаю, – говорит он. И делает самую неожиданную вещь из всех возможных: разворачивается и уходит.
   Она глядит ему вслед в растерянности.
   Может, позвонить Светке? Может, что-то произошло у них вчера, а она не в курсе?
   Маша включает телефон. Валится с десяток непринятых звонков, все – от незнакомых. Вот это вообще чрезвычайно странно.
   И Светка не откликается. Просто не берет трубку.
   Еще два урока проходят тускло и бессмысленно. Наконец Маша понимает: что-то все равно не в порядке.
   Собирает вещи и спускается в гардероб.
   Охранник по-прежнему там. Сидит и лыбится.
   – Что-то не так? – Маша глядит на него в упор. – Какие проблемы?
   Ему и тридцати нет. Откормленный бездельник. Правильно Светка говорила про таких: будут сидеть до пенсии и хуи пинать. Противно даже подумать, для чего они в школу идут.
   – Проблемы-то у вас, девушка, как я посмотрю, – цедит он. Губы у него – как две сосиски, мерзость какая, – Хотя что еще проблемами считать.
   Маша чувствует неладное. Но охранник уже уткнулся в монитор. Там – картинки с видеокамер, знает Маша. А может, и еще на что-нибудь можно настроить.
   На улице она поправляет шарфик и видит, как по ступенькам торопливо спускается Витюша.
   – Погоди, Машка, – окликает он, – Я с тобой.
   Без особой охоты она идет с ним рядом.
   – Маш, – говорит он, – Тут такое дело.
   Она смотрит на него искоса.
   – Я же не знал ничего. Я не думал, что у тебя все так серьезно.
   – Вить, – она берет его за руку, – Я давно хотела тебе сказать… Все и было серьезно. До вчерашнего дня. Ты такой классный, но…
   Он слушает и не догоняет, как будто хотел услышать совсем другое. Маша хмурит брови. Определенно, что-то здесь не так.
   – Не, я все понимаю, – уверяет Витюша, – Только… может, зайдем ко мне? Ну, просто посидим. Музыку послушаем.
   Его дом уже рядом. Вон он виднеется. Длинная девятиэтажка. В подъезде пахнет мусоропроводом. Вечерами там собирается целая компания соседей. Без конца курят и пьют пиво. Как-то все это не очень заманчиво.
   – Нет, Витька. Я не могу сегодня.
   Он замедляет шаг. Его вдруг переклинивает не на шутку:
   – А почему нет? Потому что надо иметь два косаря евро? За поцелуйчик, да? Ты теперь бесплатно не знакомишься?
   – Ты охренел? – Машка уже заносит руку, чтобы влепить ему пощечину. Но удерживается. Слишком много новой информации.
   – Я же видел, – бормочет Витька, а сам хватает ее за руки. – Там уже двести заявок на Лавпланет. Еще бы, такие фотки. Эротические. Не, я все понимаю. Тебе деньги нужны. А без денег никак, да? Без денег я типа сегодня не могу?
   – Какой еще Лавпланет? – Машка вот-вот вцепится ему в морду.
   – С фотками, да. И с телефоном. «Дорого продам первую ночь». Значит, ты ради своей Англии вообще на все согласна? Так сказала бы раньше… а то строила целку из себя…
   Удар все-таки достигает цели. Витюша отвечает без промедления. Между двумя щелчками Машка наконец понимает, в чем дело.
   Фотосессия на кухне.
   Светка.
   Св-волочь.
   И тут Маша пропускает удар. Витюша, может, и не хотел. Но его кулак приходится прямо в грудь.
   Сказать по правде, это очень больно.
   Машка заливается слезами.
   Когда сзади подъезжает белая «пятерка», Витюша делает шаг назад.
   – Стоять, – говорят оттуда.
   Двое парней в линялом камуфляже как-то очень ловко выходят из машины. Подхватывают Витюшу под руки.
   – Спокойно, – советуют ему, – Ну чего, школота, опять межполовые конфликты?
   Витюша отнекивается. Машка плачет. Парни вглядываются повнимательнее.
   – Где-то я эту фотографию уже видел, – ухмыляется один, – Ну чего, в отдел? До выяснения?
   – Зачем в отдел, – говорит другой, – Просто покатаемся. В воспитательных целях.
   Машка уже на заднем сиденье, подпираемая плотным чуваком в камуфляже. Ее рюкзак поднят с асфальта и отправлен вслед за ней.
   Витюша отступает на шаг.
   – Свободен, – говорят ему.
   Он хлопает глазами.
   – Вали отсюда, герой-любовник, – говорят ему. – А то и для тебя наряд вызовем.
   Тот, что за рулем, оборачивается к Маше:
   – Дело в том, что в нашем районе все подобные объявления размещаются строго через нас. Я понятно излагаю?
   – Ничего я не объявляла, – всхлипывает Маша.
   – Факты говорят об обратном.
   Второй ласково поправляет на Машке курточку. И вот это еще страшнее, чем болтовня с переднего сиденья. Вот это по-настоящему страшно.
   – Да ты успокойся, – говорит он ей, – Про первую ночь – это у тебя хорошо расписано. Ну, так ночь-то еще и не началась. Есть время пообщаться.
   Длинная серая девятиэтажка проползает мимо, все ускоряясь. Маша оборачивается: Витюша смотрит вслед машине.
   Чувак в камуфляже достает сигареты:
   – Куришь? Нет? Правильно. Зачем тянуть в рот всякую гадость.
   Маша не знает, что теперь делать. И просто закрывает глаза.
* * *
   Когда она открывает их снова, белая «пятерка» уже катится прочь, подмигивая алыми фонариками. Поддает газу, и в воздухе повисает сладкая бензиновая вонь. Сладкий вкус и во рту – от дрянного ментовского коньяка. Коньяк бывает разным, понимает Маша. И жизнь бывает разной. На вкус и даже на запах.
   Всего лишь за день эта жизнь серьезно изменилась.
   И еще она потеряла серебряную заколку.
   Морщась, Маша смотрит вокруг. Где это она?
   Вдали – знакомая серая девятиэтажка, похожая на длинный мусорный ящик. Они не заехали слишком далеко.
   Маша идет туда, пошатываясь.
   Витюша маячит у подъезда. Что-то такое было связано с ним. Что-то неясное. Господи, как голова-то болит.
   Почему он прячет глаза?
   – А я тебя ждал, – говорит он. – Я в милицию звонил. Они сказали, обязательно приедут.
   – Уже приехали, – отзывается Маша.
   Витюша мнется.
   – Может, зайдем ко мне? – предлагает он несмело. – Просто… это… у меня родаки только в восемь…
   Да. А ее мать дома. У нее смена завтра. Совершенно невозможно показаться перед ней в таком виде.
   В прихожей он суетится. Снимает с нее курточку. Она вздрагивает. И внезапно понимает, что ей срочно нужно в ванную. Там она перегибается через бортик, и ее тошнит – неудержимо. После этого становится легче. Ненадолго, потому что она тут же чувствует на себе его руки.
   Ей хочется его ударить. Потом она понимает, что сделать это довольно трудно. Можно просто закрыть глаза и не видеть. Так гораздо легче.
   Гитара, отброшенная на пол, обиженно звенит.
   Витюша очень неловок. Ему так и не покоряются отдельные детали Машиной одежды, как сказали бы раньше. Но он не останавливается. Его ждет немало открытий.
   Вот только неудобно и тесно на этом диване. Особенно если не вполне знаешь, как все должно быть.
   – Тихо ты, – шепчет он, – Тихо.
   Он зажимает ей рот рукой. Все-таки соседи могут пропалить. Хотя ей уже не больно. Да, в общем, все уже и кончилось.
   Глаза у Витюши – блестящие, выпуклые.
   На нем футболка с «Арией».
   На потном носке – дырка.
   Маша прячет лицо в подушку.
   – Застирай покрывало, – говорит она оттуда, – В холодной воде.
   И еще, чуть помолчав:
   – Я тебя ненавижу.
* * *
   И следующий день тоже наступает, как и все остальные перед ним. Этим следующим утром Маша входит в класс, чуть заметно улыбаясь. Захлопывает за собой дверь. Но не замедляет шаг. И не смотрит ни на кого.
   Она смотрит на Светку.
   – Я пошутила, – успевает сообщить Светка, и вслед за этим ее сердце обмирает и проваливается куда-то вниз. А сама она вылетает из-за стола в проход, несколько неуклюже и не вполне самостоятельно. Потому что рука у Машки совсем не слабая.
   – С-с-сволочь, – Машка сжимает пальцы, – Ты умрешь.
   Слыша это, Дан Лозинский поднимается во весь рост – там, у окна – и делает шаг к Машке. Витюша вскакивает тоже и что-то кричит, но его никто не слышит, потому что все говорят одновременно. И все бросаются в одну сторону. А кто-то, кажется, лезет за мобильником – подснять на видео.
   Все это было бы похоже на скверный фильм, если бы не происходило прямо сейчас.
   – Ты не будешь жить, – твердит Машка.
   – Дура сумасшедшая!
   С этими словами Светка вырывается и отскакивает прочь. Даник крепко обнимает Машку сзади. Это выглядело бы довольно эротично, если бы фильм начался именно с этого момента. Да на нем же и кончился.
   – Ма-ша, – шепчет Даник ей на ухо.
   Она могла бы его ударить. Но она просто закрывает глаза.
   – Я все знаю, – говорит он. – Я уже все знаю.
   Если бы это и вправду был фильм, оператор показывал бы только их двоих. Остальных как бы и нет здесь. Остальные не нужны.
   Кому нужен Витюша, герой-любовник в потных носках? Кому нужна старая ворона Лариса Васильевна, которая мгновение назад отворила дверь и застыла, щелкая клювом от возмущения? Кому нужен жирный задрот-охранник, который что-то услышал и уже поднимается по лестнице, чтобы успеть столкнуться в дверях с убегающей Светкой? Да кому нужна и эта Светка, ревнивая дура, из-за которой вся эта история закончилась, как сказали бы раньше, идиотским фарсом?
   – Я не понял сразу, прости, – говорит Даник Маше на ухо.
   Очень нежно.
   Девчонки подходят тоже. Кто-то по-дружески берет Машку за руку. Пальцы у Машки длинные, красивые. Только ноготь она успела сломать.
   – Что здесь происходит? – вопрошает Лариса Васильевна.
   Да как бы и ничего.
   Все чудесно.
   Можно начинать урок истории. Про которую еще Уинстон Черчилль говорил, что она никого и ничему не учит.
   Он врал, этот Уинстон.
   Все видят, как Даник собирает вещи и садится рядом с Машкой. Рисует для нее в тетрадке какие-то загадочные круги. Все видят, как она улыбается сквозь слезы.
   – Кстати, я с папашей поговорил, – шепчет он ей. – Он же у себя в банке в кредитном комитете заседает. Он денег даст, вообще без проблем. Понимаешь?
   В глазах Машки не видно радости. Что-то новое появилось в ее взгляде. Особенно когда она смотрит на него.
   – Ты будешь скучать? – спрашивает она тихонько.
   – Не буду.
   Он улыбается своей удивительной улыбкой (как Элвис, сказала бы Лариса Васильевна). И продолжает:
   

notes

Примечания

1

   Херка — девочка, старательно, но без осмысления копирующая готские наряды и атрибутику.

2

   На Youtube.

3

   Будешь по мне скучать? (Англ.)

4

   Такая сексуальная (англ.).

5

   Это Мадонна (англ.).
Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать