Назад

Купить и читать книгу за 95 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Статьи разных лет

   Издание составляют работы археолога и историка Александра Александровича Формозова, многолетнего сотрудника Института археологии РАН (Москва). Оно приурочено к 80-летию этого авторитетнейшего исследователя культуры и искусства первобытной эпохи на территории нашей страны, основоположника современной историографии российских древностей. Эти статьи и главы из рукописей книг писались в разные годы, с 1970-х по настоящее время, однако все они образуют тематическое единство – так или иначе посвящены рассмотрению судеб русской интеллигенции, условий работы ученых гуманитариев за последнее столетие. Эти тексты до сих пор не публиковались, хотя полностью были подготовлены автором к печати. Анализ достижений, противоречий и трудностей, вплоть до катастроф, случавшихся на этом пути, ведется автором с беспощадной прямотой; разнообразные наблюдения и выводы изложены увлекательным литературным слогом. Весьма поучительны раздумья ветерана отечественной науки относительно морально-этических основ научного познания, его рефлексия над собственным опытом научно-литературной деятельности за шесть десятков лет.
   Для историков, археологов; а также всех тех, кто интересуется социально-психологическими проблемами развития науки; в особенности – молодых исследователей, аспирантов и соискателей учёной степени.


Александр Александрович Формозов Статьи разных лет



   А.А. Формозов. 2008 г.

ОТ АВТОРА

   Профессор С.П. Щавелёв предложил мне издать в Курске мои неопубликованные рукописи. Человеку, близящемуся к своему восьмидесятилетию, трудно не откликнуться на столь заманчивое предложение. Между тем я сознаю, что мои старые тексты вряд ли будут интересны всем сегодняшним читателям. Впрочем, если таковые найдутся, им будет виднее.
   Вошедшие в этот сборник статьи отражают представления о месте науки и ученого в нашем обществе, складывавшиеся у меня более чем за полвека работы. Для многих моих коллег эти представления чужды. Недаром мои последние книги – «Русские археологи в период тоталитаризма» (2004, второе издание 2006), «Человек и наука» (2005), «Рассказы об ученых» (2004) – подверглись массированной критике в журнале «Российская археология» (2006, № 3). При этом ответить мне не дали.
   Работы, составившие настоящее издание, писались в разные годы, но все по разным причинам не были изданы. «Заметки о русской интеллигенции» написаны в 2003 г., «Русская археология на грани XX и XXI веков» – в 1999. «К спорам о моих публикациях 2004–2005 годов» – в 2006 г. Статья о Б.С. Жукове написана в 2006 г. для издания в Нижнем Новгороде, но света пока не увидела. Здесь она дана в дополненном виде.
   К этим четырем статьям я добавил три очерка из книги «Человек и наука», писавшейся в 1956–1976 годах и содержавшей три части. Первая вышла в Москве (под таким же заглавием), вторая (под названием «Рассказы об ученых») в Курске. Обе с небольшими дополнениями в свете сегодняшнего дня. Два очерка из третьей части я перенес в эти книги. Три оставались неизданными, и я предлагаю их читателям вместе со статьями.
   А.А. Формозов.
   5 марта 2008 г.
   Москва.

ЗАМЕТКИ О РУССКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ 1940-х – 2000-х ГОДОВ

   1. Герой «Золотого теленка» И. Ильфа и Е. Петрова Васиссуалий Лоханкнн – карикатурный образ русского интеллигента – всё время предается размышлениям о судьбах интеллигенции. Это подмечено точно. Интеллигенции присуща рефлексия. Одна моя близкая знакомая находила, что мой главный недостаток в том, что я непрерывно обсуждаю, как надо поступать, вместо того, чтобы просто действовать. В ответ я говорил, что думаю не о том, как поступать, дабы заработать лишние рубли, а о том, как вести себя достойно в нашей нелегкой ситуации. Да, всю жизнь меня мучило именно это, – ив повседневной жизни, и в кабинетной работе, когда я писал об ученых XIX века, о своем отце, и, конечно, когда занялся историей советской археологии.
   2. Я родился в семье научных работников. Отец – профессор Московского университета, зоолог. Мать – сперва преподавала в ряде московских вузов, затем – сотрудник Академии наук, геохимик. Научным работником был и ее брат А.Н. Промптов, известный орнитолог. При этом случилось так, что на протяжении своей жизни все они несколько меняли профиль работы. После торжества лысенковцев отец был вынужден покинуть биофак МГУ и служить в Институте географии Академии наук СССР. Кандидатскую диссертацию мать защищала по химии, докторскую – по геологии. Дядя от чистой орнитологии обратился к физиологии высшей нервной деятельности. Сам я, окончив кафедру археологии исторического факультета МГУ, занимался как археологией с раскопками, так и смежными с ней науками – антропологией, искусствознанием, литературоведением, историей России. В результате круг ученых, с которыми мне приходилось общаться, был весьма широк. Правда, всё это гуманитарии и естествоиспытатели. Физиков, математиков я знаю плохо. И всё же у меня накопилось немало наблюдений над научной интеллигенцией России лет за шестьдесят, если не более. Я застал еще остатки дореволюционной профессуры. Помню биологов Б.М. Житкова, Н.М. Кулагина; геологов Д.В. Наливкина, А.Н. Криштофовича; на истфаке слушал лекции С.В. Бахрушина, Е.В. Тарле. Значит, имею некоторое представление и об интеллигенции предреволюционной поры.
   3. Не буду давать определения, что такое интеллигенция, но хочу оговорить один момент. Я считаю неисторичным употребление таких выражений, как «древнерусская интеллигенция», «декабристская интеллигенция» и т. п. Русская интеллигенция – явление относительно позднее, окончательно сложившееся не ранее середины XIX века. Разумеется, и до того были на Руси образованные люди, прежде всего из духовенства и дворянства. Но основная сфера деятельности у всех них заключалась в чем-то другом, а в области науки они оставались любителями. Только после создания системы университетской подготовки возникли условия для сложения значительного круга людей, посвятивших себя целиком науке, преподаванию, врачебной, инженерной и т. п. деятельности и выработавших со временем свои особые идейные позиции. С Петровской эпохи, а тем более при Екатерине II и Александре I велась учебная подготовка горных инженеров, врачей, художников и т. д., что дает право говорить и о «русской интеллигенции XVIII века». Но по-настоящему интеллигенция – порождение реформ Александра II. Было отменено положение об обязательном продолжении детьми духовенства службы родителей. В университеты хлынули сыновья священников, причетников, мелких чиновников. На первых порах русская интеллигенция прежде всего разночинческая. Выпускники университетов, шедшие в земские врачи, учителя, вдохновлялись идеей служения обездоленному народу, оттесненному от культурных ценностей привилегированными классами. Эти люди призывали сверстников и учеников отдать свой долг народу, просвещая его. Идея оказалась крайне живучей и определяла многое в поведении интеллигенции уже в XX веке. Противопоставленная этой идее другая – служения истине и красоте, культуре, чистой науке – разночинцами всячески опорочивалась и нашла своих приверженцев в основном в дворянских кругах. В целом наша интеллигенция XIX века – наследница старого духовенства, не только по происхождению, но и по христианским установкам: «за други своя», «свет Христов просвещает всех»[1] и т. д. Н.К. Михайловский писал: «В нас говорит щемящее чувство ответственности перед народом, неоплатного долга за то, что за счет его воловьего труда и кровавого пота мы дошли до возможности строить… логические выводы… Мы… – интеллигенция, потому что мы много знаем, обо многом размышляем, по профессии занимаемся наукой, искусством, публицистикой. Слепым историческим процессом мы оторваны от народа, но мы не враги его, ибо сердце и разум наши с ним»[2]. Эти исходные установки разделяли люди как консервативных, так и революционных убеждений. Лишь во второй половине XX века идеи служения народу или служения науке, культуре постепенно стали выветриваться, уступая место сугубому практицизму, заботе о собственном благополучии.
   4. Насколько верно звучащее сегодня, а выдвинутое еще в сборнике «Вехи» обвинение всей интеллигенции в пособничестве революционерам, в расшатывании традиционных основ русской жизни? Я с ним не согласен. Большинство профессуры было вполне лояльно по отношению к правительству, а многие придерживались крайне консервативных убеждений. Как пример первого назову А.П. Богданова – организатора Антропологического и Политехнического музеев и Зоопарка в Москве (я писал о нем в «Следопытах земли Московской»[3]). В качестве примера второго напомню о профессоре государственного права К.П. Победоносцеве[4]. А.Н. Герцен заметил некогда, что «никто не падает в раболепии перед властью ниже, чем журналисты и ученые»[5]. Так что большевики могли позднее использовать не одни традиции интеллигентского народолюбия, но также и традиции сервилизма, приспособленчества. При всём преклонении перед словом в России, вряд ли кто поверит, что на революцию массы толкали стихи типа плещеевских: «Вперед без страха и сомненья / На подвиг доблестный, друзья / Зарю святого искупленья / Уж впереди завидел я».
   Что же касается «расшатывания основ», то не забудем, что одна из задач интеллигенции – выражение общественного мнения, донесение его до власть имущих. Лев Толстой верно говорил, что крестьян освободил не Александр II, а освободили их Радищев, декабристы, петрашевцы, положившие свои жизни за благо ближних. Интеллигенция должна была отстаивать перед правительственной бюрократией интересы культуры и науки; бороться, скажем, за университетскую автономию. Угроза культуре со стороны надвигавшегося «грядущего хама» осознавалась немногими. Всех шокировали слова М. Гершензона в «Вехах», призывавшего благословлять штыки и нагайки, защищающие людей культуры от темных масс, способных ее уничтожить. Крестный отец моей матери артист Императорского Малого театра Н.М. Падарин прятал от жандармов на своей квартире Н.Э. Баумана и В.И. Ленина. Революцию устроили не интеллигенты. Первая, 1905 года, стала прямым следствием поражения России в войне с Японией; войне, затеянной не интеллигенцией, а царским правительством. Обе революции 1917 года – следствие тяжелого экономического положения страны к третьему году Первой мировой войны, затеянной опять же не интеллигенцией, а тем же царским правительством. Его тупость, консерватизм, нежелание прислушаться к общественному мнению, встать на путь реформ, в немалой степени предопределили победу революции. Воспользовались же этой победой не интеллигенты, а худшие из худших – люмпены, гунны и хамы, приход которых предвидели В.Я. Брюсов и Д.С. Мережковский.
   Другой вопрос, что многих интеллигентов эти новые люди очень интересовали. Ницше, столь пленивший русскую публику на грани XIX–XX столетий, предсказывал появление «нового человека». Вот и хотелось посмотреть, что же это такое. Судя по дневникам и мемуарам Зинаиды Гиппиус, ей и ее мужу Мережковскому очень дороги были контакты с Савинковым, Керенским. Сергей Есенин, по словам В.Ф. Ходасевича, предлагал дамам сводить их к друзьям в ЧК (Блюмкину[6] и т. п.) посмотреть, как расстреливают. «Двенадцать» Блока надо читать в этой же связи. Готовность приблизиться к экстремистским группировкам, а не критика царизма – вот, на мой взгляд, действительная вина интеллигенции перед Россией. Аморализм «новых людей» интеллигентов не отталкивал.
   5. Ситуация, наступившая после октябрьского переворота, ударила по интеллигенции, в том числе и научной, со страшной силой. Холод и голод, захват и разорение родовых гнезд, экспроприация квартир, библиотек, коллекций, прекращение финансирования университетов, Академии наук, даже средних школ, надругательство над традициями России.
   По опубликованным данным, в 1923 году на обучение одного студента тратилось в 8 раз меньше, чем в 1914 году. Расходы на образование в целом стали в четыре раза меньше. Жалование сельского учителя (того самого народолюбца) составляло лишь 17 % от довоенного[7]. Всё это затронуло сотни интеллигентов. Они просто-напросто умирали от голода (См. «Солнце мертвых» И. Шмелева, «Сивцев Вражек» М. Осоргина, «Пещеру» Е. Замятина, «Взвихренную Русь» А. Ремизова). Отсюда тяга к эмиграции в поисках более нормальной жизни. Но уезжали не все. У кого-то элементарно не было к тому возможностей. Кто-то тешил себя надеждой, что постепенно жизнь наладится и «жаворонки обязательно прилетят» (М. Осоргин). Находились и такие, кто считал своим долгом «быть с своим народом там, где народ, к несчастью, был» (А. Ахматова); остаться, чтобы сохранить университеты, музеи, архивы, театры и т. п. Казалось, большевики ведут дела так нелепо, что их крах, уход неизбежны. В обожествляемом столько десятилетий народе интеллигенты уже разочаровались (Слова С.Ф. Платонова, переданные А.А. Блоком).
   6. Но большевики не пали, а, напротив, всё более укреплялись, и в повестку дня стал вопрос, как с ними ужиться, сработаться. Знаковым событием стало обращение И.П. Павлова к властям в 1920 году. Он с предельной определенностью говорил о гибели русской науки и русской интеллигенции после революции и просил отпустить его за границу, чтобы иметь там возможность завершить свои признанные во всем мире исследования. Власти забеспокоились. И дело не только в том, что Павлов был единственным русским лауреатом Нобелевской премии (кроме него из русских премию получил только И.И. Мечников, живший во Франции в эмиграции). Ленин в письме к Г.Е. Зиновьеву ясно объяснил, почему отпускать Павлова «нецелесообразно». Судя по тону его обращения, он и за рубежом будет резко говорить о наших обстоятельствах, чем надолго испортит реноме новой власти в Европе и в Америке. Преступная власть боялась свободного слова, боялась правды.
   Позиция Павлова резко отличалась от позиции другого академика – С.Ф. Ольденбурга. И он обращался к Ленину, и он отстаивал интересы Академии наук, но он не обличал, а предлагал сотрудничество. Недаром Павлов обвинял Ольденбурга в лакействе. Ленин и Луначарский совещались, как же поступить с Павловым. Привлекли к обсуждению ситуации и Ф.Э. Дзержинского с его ЧК, и Н.И. Бухарина как «главноуговаривающего», и М. Горького. Решили Павлова не выпускать, а создать ему максимально благоприятные условия для работы: дать пайки и ему, и его сотрудникам, средства на продолжение опытов, печатать его труды и одновременно истолковывать их в марксистском духе. Впечатление на окружающих это произвело. Академик А.Н. Крылов просил Павлова взять его к себе «лабораторной собакой», чтобы не помереть с голоду. Но Павлов хлопотал не о себе лично, он отказывался принять подачку, если такие же пайки не получат другие ученые. И наряду с «горьковскими пайками» – для деятелей литературы и искусства появились «павловские» – для научных работников. Павлов почувствовал свою силу и вплоть до последних лет жизни продолжал писать в верха: то возмущался разрушением церквей, то протестовал против арестов. Не слишком с этим считались. По поводу арестов Молотов ответил в стиле: «Не суйся, дурак, в то, в чем не понимаешь». Есть даже версия, что тогда Павлова просто умертвили. Но так или иначе он добился определенной независимости. В лаборатории в Колтушах делал то, что находил нужным. При поездке за границу в 1923 году отзывался о большевиках очень кисло. Это сошло с рук. Троцкий и Бухарин пытались вести диалог с академиком. После смерти Павлова власти превратили его в икону. Но показательно, что нигде мы не найдем текста его письма в правительство. Павлов был рад, что в 1930-х годах власти стали поддерживать науку, но он оставался им чужд, как и прежде[8]. Фонд Павлова в архиве Академии наук был закрыт до 1990 года.
   Когда Павлов почувствовал, что дни его сочтены, он сказал молодому, но пользовавшемуся популярностью академику-физику П.Л. Капице, что вскоре ему предстоит принять его роль. И Капица принял эстафету. К нему тоже не очень прислушивались. И всё же он добился освобождения из тюрьмы Л.Д. Ландау, защищал А.Д. Сахарова. Так наметился один из достойных путей для нашей интеллигенции: работать по собственному разумению, а властям давать рекомендации, отговаривать их от тех или иных глупостей. Увы, ученых с таким авторитетом, как у Павлова и Капицы, было мало, а большинство шло путем Ольденбурга, безропотно приспосабливаясь к требованиям тоталитарной власти.
   7. Гражданская война кончилась. В 1921 году, после Кронштадтского восстания, большевики были вынуждены ввести НЭП и пойти на некоторую либерализацию жизни. У интеллигенции снова появились иллюзии. «Сменовеховцы» внушали ей: как-никак большевики сохранили страну, не допустили ее распада, народ их принял. Значит, надо с ними сотрудничать. На благо культуры, науки, национальных традиций. В.И. Вернадский вспоминал о рассказе Абюля Ремюза про китайского сановника, ставшего советником Чингисхана и спасшего тем Китай от разгрома. По мнению Вернадского, этот мандарин был морально более прав, чем те, кто обвинял его в предательстве[9].
   С другой стороны, большевики убедились, что без специалистов и поезда не ходят, и водопровод не действует. Решили подкармливать «спецов». Альянс вышел непрочен. Спецы не чувствовали благодарности и по-прежнему всё критиковали. Чтобы их припугнуть, понадобилось «Шахтинское дело» 1928 года и «Академическое дело» 1930–1931 годов, по которым расстреляли и отправили в концлагеря сотни инженеров и ученых. Властям хотелось заменить ненадежных спецов из старой интеллигенции новыми своими людьми. Отсюда и институт «красной профессуры», и преобразование вузов.
   8. Овладение вузами состояло из двух элементов. Во-первых, «чистки» («Чистка сверху донизу» – лозунг Троцкого). Во-вторых, – «внедрение» нужных людей. В процессе чисток увольняли и студентов из бывших (т. е. детей духовенства, дворян, предпринимателей), и профессоров, выступавших против начинаний большевиков. Жертвами чистки 1923 года стала моя мать – дочь действительного статского советника; и жена дяди З.Н. Зачатейская – дочь священника. Потеряв ряд лет, моя мать всё же сумела получить высшее образование, а З.Н. Промптова (в замужестве) добиться этого не смогла и проработала всю жизнь на лаборантских должностях.
   Одновременно в студенческую и в профессорскую среду внедряли людей с определенными заслугами перед революцией, готовых выполнять любые требования ЦК; и молодежь «от станка» и «от сохи». Первых сразу же производили в профессора, благо, по новому положению для этого не требовалось ни защиты диссертации, ни даже университетского диплома. Среди большевиков находилось некоторое число людей, получивших образование до революции. Теперь они оказались востребованы. О.Ю. Шмидт учился на физико-математическом факультете университета святого Владимира в Киеве, с 1918 года стал там приват-доцентом. После революции его «бросили на культуру». То он начальник Госиздата[10], то главный редактор «Большой советской энциклопедии», то начальник Главсевморпути, то вице-президент Академии наук. А.Д. Удальцов учился в Горной академии, но «бросили» его на медиевистику, а потом на археологию. Медику В.Б. Аптекарю доверили языкознание, юристу И.И. Презенту– биологию. Окончивший юридический факультет Казанского университета, побывавший послом в Китае Б.В. Легран оказался директором Эрмитажа, а потом заместителем ректора Академии художеств. Педагог С.Т. Шацкий возглавлял Московскую консерваторию. Конечно, эти люди были грамотнее обычных комиссаров (за что интеллигенция их ценила), но всё равно они занимали чужие места. Университетская корпорация вынуждена была их принимать. В противном случае, как свидетельствовал И.А. Ильин, грозили закрыть университет[11].
   А дальше начиналась всяческая демагогия: «Посаженный нам на голову NN не так уж и плох, с ним можно говорить, что-то ему объяснить, постепенно он всё поймет, сработается с нами». Этого не происходило, но демагогия прокладывала путь к власти невеждам. Учась на истфаке МГУ в конце 1940-х годов, я еще застал кое-кого из «красных профессоров» (многих из них ликвидировали в 1930-х годах). Мы, студенты, без труда отличали их от старой профессуры, но приспособленцы из наших учителей, вроде А.В. Арциховского, делали вид, что это достойные коллеги, члены единой университетской корпорации.
   Со студентами-выдвиженцами всё обстояло еще хуже. Когда О. Мандельштам писал: «Наглей комсомольской ячейки и вузовской песни наглей…», он имел в виду, конечно, это новое студенчество – малограмотное, агрессивное, самоуверенное, ибо они из народной гущи, а не детки проклятых буржуев. Преподаватели-приспособленцы их боялись и искали их дружбы. Так, Арциховский покровительствовал весьма темным своим ученикам П.И. Засурцеву и А.Ф. Медведеву. А.М. Беленицкий говорил мне: «Я очень уважаю Дориана Сергеева. Он на Дальнем Востоке был официантом, а стал директором Ленинградского музея этнографии».
   Мой отец писал домой из экспедиций, что в поле с ним бывший боец-буденновец и недавний чекист. Никакого проку из этой публики не вышло. Чекист Рыбальчик, став директором Крымского заповедника, быстро там проворовался. Я сказал об этом в полном варианте биографии отца, и почти у всех читателей этот пассаж вызвал недовольство: как можно столь недоброжелательно и надменно говорить о людях!? Не все же рыбальчики! Вот был Авенир Томилин – совсем из простых, а вырос в хорошего зоолога.
   Настроения такого рода порождены давними народофильскими установками нашей интеллигенции. В народе-де таятся тысячи Ломоносовых, не получивших возможности раскрыть свои таланты. Интеллигенция должна всячески помогать им «взять штурмом высоты науки». Так ли это? Таланты есть во всех слоях общества, и тем или иным путем они обычно находят свою дорогу. Крестьянские дети скульпторы С.Т. Коненков и А.С. Голубкина, живописец К.С. Петров-Водкин, поэт С.А. Есенин сумели выбиться в люди еще до революции. Им помогали меценаты, о которых они потом старались забыть. Условия, созданные для выдвиженцев после Октября, позволили кое-кому из народной массы получить приличное образование, приобрести специальность. Но сколько темных людей использовали свое происхождение вовсе не во благо науки, а только для того, чтобы занять выгодные места в той или иной сфере, сделать большую карьеру, не приложив усилий для серьезного овладения специальностью. А.Ф. Медведев провел раскопки в Старой Руссе и Городце, что было небесполезно, но результаты раскопок в науку не ввел и памятен в нашей среде больше как стукач, а отнюдь не как ученый. Н.И. Вавилов на первых порах покровительствовал Т.Д. Лысенко, а тот из агронома в ученого не превратился, зато стал официальным лидером советской биологии и постарался убить Вавилова руками Госбезопасности.
   Это достаточно типично. Члены группы народного театра, созданного в приокском селе Страхове семьей художника В.Д. Поленова, охотно написали в НКВД донос, что Поленовы – английские шпионы и отправили их в концлагерь. Выдвиженцам внушали, что их педагоги из «бывших» – классово им чужды, и надо не столько у них учиться, сколько с ними бороться. Да, появлялись и полезные работники, вроде того же А. Томилина, но из «простых» ли он? Отец учитель, мать – дворянка. К тому же этот знаток китов – очень узкий специалист, а не ученый с широким кругозором. Выдвиженцы в лучшем случае усваивали достаточно ограниченный круг специальных знаний, а не свойственное интеллигенции идеалистическое восприятие жизни. Это предчувствовал А.П. Щапов еще в 1866 г.: «Они требуют знаний хлебных, прямо необходимых или полезных в их промышленном быту, в их пропитании и домохозяйстве»[12].
   9. В 1930-х годах, овладев вузами, большевики взялись за Академию наук и прочие исследовательские учреждения. Схема та же: внедрение своих надежных товарищей и чистки от неблагонадежных. Теперь не ограничивались простым увольнением. Дело шло к большому террору. Только в маленьком археологическом мирке было репрессировано более семидесяти ученых и около десяти из них расстреляно. Для большего контроля Академию наук перевели из Ленинграда в Москву и слили с существовавшей там с 1918 года Коммунистической академией. Члены ее – «философы» М.Б. Митин, П.Ф. Юдин и прочая шушера – стали полноправными академиками Академии наук СССР. Выборы новых академиков строго контролировались властью. Выдвигать кандидатов могли сами ученые, но дальше спускались указания, кого продвинуть, а кого забаллотировать. Со временем появились партгруппы академиков, которых обязали неукоснительно следовать этим рекомендациям.
   Кое-кого из громил, спущенных в науку в 1930-х годах (С.Н. Быковского, Ф.В. Кипарисова, В.Б. Аптекаря и некоторых им подобных), убрали и расстреляли. У власти возникло желание видеть среди своих пособников респектабельных седовласых старцев в профессорских шапочках, вроде бы старомодных, но изо всех сил восславляющих великого Сталина. Эту роль с удовольствием исполняли Н.Д. Зелинский, В.В. Струве, Б.Д. Греков. Слова Герцена о сервилизме ученых находили подтверждение на каждом шагу.
   Что двигало этими людьми? Ответ не прост. Стимулов набиралось несколько. Очень силен был элементарный страх. Жутко читать следственное дело Е.В. Тарле. Он с готовностью соглашался подписать всё, что требовал следователь. Предлагал сам: вот есть такая поэтесса Ахматова. Не дать ли мне показания об ее враждебной деятельности? Я готов (Трусость Тарле известна с его первого ареста еще до революции). Но одного страха мало. Возникла целая идеология. Мы идем на уступки властям в малом, чтобы спасти большое – традиции русской науки, университеты, библиотеки, музеи. Дочь академика А.Н. Крылова А.А. Капица писала, что отец ее был чужд политике, считал любую власть скверной, но верил, что нужно лишь работать в своей области как можно лучше[13]. Звучит неплохо. Но верно говорил Макс Фриш: «Кто не занимается политикой, тем самым уже демонстрирует свою политическую принадлежность, от которой хотел откреститься. Он служит господствующей партии».
   Так ли малы вышли уступки? Вроде бы невелики: пустые казенные фразы. На деле же речь шла не об этом, а о морально-этических нормах интеллигенции. Распад их достаточно скоро сказался во всем, в том числе и в глобальных проблемах.
   Таково старшее поколение. С молодежью иначе. Она всегда жаждет обновления и самоутверждения. Случай к этому представляется. Старики или эмигрировали, или убраны. Дорога молодежи открыта. Для продвижения вперед надо лишь объявить о своей преданности марксизму. Ну что же, и заявим. В археологическом мире именно так начиналась карьера А.В. Арциховского, С.В. Киселева, С.П. Толстова, А.П. Смирнова, А.Я. Брюсова. Это о таких людях в свое время сочинили эпиграмму, направленную на В.М. Жирмунского:
Он по-марксистски совершенно
Мог изъясняться и писал,
Легко ошибки признавал
И каялся непринужденно.

   10. В докладе о новой конституции в 1936 году Сталин сказал, что противопоставление партийных и беспартийных отныне снимается. Теперь-де много «беспартийных большевиков» – вполне наших людей. Классовый принцип при подборе кадров если не исчез, то заметно ослаб. Честолюбивые люди непролетарского происхождения теперь могли претендовать на руководящие роли, если доказали свою преданность сталинским установкам. «Кнут» висел над всеми, в том числе и над этими людьми. Но придумали и много «пряников». Всё те же пайки, и уже не вобла и перловка, а зернистая икра и ветчина. Спецполиклиники. Курорты. Ордена. Сталинские премии. Как это привлекало людей! Рассказы из театрального мира: посредственная артистка МХАТа Фаина Шевченко предупреждала: «Если мне не дадут „народного артиста СССР“, уйду из театра». Дали. Рубен Симонов: «Я народный артист СССР, а у меня нет Сталинской премии. Как это можно?» Дали за пустячный эпизод в фильме «Адмирал Ушаков». В Киеве я как-то жил в одном номере с режиссером из Одессы Злочевским. Целые дни он названивал по телефону влиятельным людям («Г.П. Юре» и прочим) и просил, чтобы поддерживали его выдвижение на «заслуженного дияча искусств». В научном мире подобные эпизоды я наблюдал при каждых выборах в Академию, при каждой смене академического начальства.
   11. Предвоенная эпоха отмечена чертами реставрации. Появились запрещенные ранее новогодние елки. В Большом театре поставили оперу Глинки – пусть не «Жизнь за царя», а «Иван Сусанин», но раньше это было невозможно. Вспомнили о «великих предках» – святых благоверных князьях Александре Невском и Дмитрии Донском, о «царских генералах» Суворове и Кутузове. В 1937 году торжественно отметили Пушкинский юбилей. Интеллигенция приветствовала этот поворот к основам. Помню умиление отца в дни странного юбилея Московского университета в 1940 году (185 лет): «Даже Gaudeamus пели!»
   12. В дни войны прежние претензии интеллигенции к власти неминуемо отошли на второй план: «У всех нас теперь общие задачи – борьба с агрессором». Историки ревностно насаждали национальный миф. Естествоиспытатели и техники работали над созданием нового оружия и способов защиты от него. Казалось, что после войны жизнь будет идти в более нормальных условиях. Но безграмотная власть по-прежнему ненавидела интеллигенцию и боялась ее. Сразу после войны начались кампании «идеологической борьбы» – эквивалент судебных процессов 1930-х годов. Та же ложь, та же наглость лиц, уполномоченных говорить от лица власти[14]. И всё же был заметен и некоторый оттенок смягчения системы. Не всех подвергшихся критике и проработке теперь арестовывали. Кое-кого, понизив в должности, переводили в провинцию, оставляя надежду вновь возвыситься. В основном же всё оставалось по-прежнему. Та же цензура. Те же угрозы репрессий, те же слежка и доносы.
   13. После смерти Сталина у интеллигенции зародились надежды на пересмотр жестокой системы 1930-х – 1940-х годов. Но не дремала и когорта ортодоксов, упорно державшихся за свои кресла и старые методы контроля над наукой и культурой. «Шестидесятники» боролись в сущности не с КПСС как таковой, а со сторонниками сталинизма наверху и в своей среде. Власть, как и раньше, поддерживала, конечно, не приверженцев обновления, а надежных исполнителей своих приказов. Им доставались средства на исследования, командировки за рубеж, премии, пайки и т. п. Подкуп продолжался. Поощрялась борьба за преобладание между отдельными группами интеллигенции (в археологическом мире, например, противостояние московских и ленинградских ученых). В научных кругах стали складываться определенные кланы, мафии, «кодлы», имевшие «выход» на того или иного представителя власти и с его помощью продвигавшие «своих» и подавлявшие «чужих». Позиции ученых, воспитанных в духе традиционных гуманистических ценностей, порядочности, честных поисков истины, были давно подорваны. Сколько таких погибло в 1920-х – 1940-х годах. Молодежь, видя, кому открыта дорога, шла за худшими, а не за лучшими. Цинизм захватывал всё более широкие слои интеллигенции[15].
   14. Успехи в области освоения космоса, атомной энергетики, огромные средства, выделявшиеся в 1960-х – 1980-х годах военно-промышленному комплексу, включавшему значительную часть науки, привлекли в ученый мир множество корыстных людей. Они боролись за место под солнцем, за длинные рубли, а отнюдь не за высокие идеалы. Разумеется, всё это прикрывалось красивыми словами, демагогией, фарисейством. Склонность к этому проходит через всю советскую историю. Уже у Блока: «Ай да Ванька! Он плечист. Ай да Ванька! Он речист». Речистые деятели были у начальства в большой цене. Отсюда выдвижение Рыбакова, Окладникова в главные начальники тогдашней советской археологии[16]. Постепенно овладело демагогией и фарисейством и следующее поколение.
   Но с 1960-х годов подрастали внутри него и те, кто понял, что король гол. Веры в лозунги уже не было. После XX съезда КПСС несколько ослаб и страх. Появились люди, уверенные в том, что тоталитарная система может пасть уже при их жизни. Наметились две группы таких людей, условно говоря, «неославянофилы» и «неозападники». Первые хотели возврата к дореволюционному прошлому, к традициям старой России. К сожалению, эти благие намерения сочетались у них с крайним национализмом, монархизмом и даже с симпатиями к Сталину и его порядкам. Таков сейчас Валентин Распутин.
   Что касается «западников», то они не учитывали огромную силу российских традиций, «необъятную силу вещей», по выражению Пушкина, пренебрегали ими и жаждали просто перенести в СССР американские и европейские стандарты. Помню, как коробили меня иные слова некоторых сугубо прогрессивных деятелей этого рода. Н.Я. Эйдельман говорил: «Что ты плачешь над судьбами крестьянства? На что оно? Идиотизм деревенской жизни нам не нужен. В США страну кормит 2,2 % населения – фермеры». А Н.В. Шабуров сказал в ответ на слова, что «славянофилы» как-никак остановили поворот северных рек: «Да пусть бы эту проклятую страну всю затопило».
   В этой ситуации я не нашел себе места ни среди западников, ни среди славянофилов.
   15. Настал 1991 год. Повторилось то, что интеллигенция пережила после Октября: прекращение финансирования культуры и науки. Нищенство и растерянность. Главное – выживание. Я уже не очень у дел, но всё же с чем-то и сталкиваюсь. Первое, что бросается в глаза, – бесстыдная погоня за деньгами. В фондах, выдающих гранты, и западных – Сороса, Фулбрайта, прочих, и наших – РГНФ, РФФИ, – закрепились «кодлы», протаскивающие «своих» и топящие «чужих». Весьма заурядные ученые оказываются обладателями десятков грантов. Второе явление – стремление прислониться к новому начальству. B.C. Ольховский ратовал за то, чтобы Институт археологии подчинялся не Академии, а Администрации президента и руководил им лично В.В. Путин. B.Л. Янин, А.Н. Кирпичников, Г.Б. Зданович наперебой заманивали президента на свои раскопки.
   А так как никакой люстрации в стране не проводилось, начальство осталось старое. А.П. Деревянко – секретарь ЦК ВЛКСМ и Новосибирского обкома КПСС – поставлен в Академии во главе всего цикла гуманитарных наук. И с какой страстью кинулись прислуживать ему не только завзятые подхалимы типа А.Д. Пряхина, но и вроде бы интеллигентные люди (Н.Я. Мерперт). Молодежь приспосабливается теперь не к коммунистическим лозунгам, а к денежным мешкам. Вылезают наверх вовсе не самые способные, а самые беспринципные. Никаких препон на пути наверх наша интеллигенция им не ставит.
   Фальшивые защиты диссертаций с подобранными удобными оппонентами и сознательно обойденными неудобными. Никого это не смущает (Ситуация, запечатленная в пьесе Л. Зорина «Добряки»[17]). Недавние члены партбюро и преподаватели марксизма с легкостью переквалифицировались в «культурологов» и «религиоведов». Верность марксизму заменили верностью православию, лишь бы не утерять свое привилегированное положение. Многие гонятся за западной модой, подстраиваясь с помощью Интернета к зарубежным новинкам, не понимая их сути.
   Отмечу еще одно обстоятельство: появление армии невежественных и бездарных, но крайне агрессивных дамочек, рвущихся на ключевые позиции в науке. Не то суфражистки, не то бизнесвумен. В нашей среде это Н.Б. Леонова, Э.В. Сайко, В.Б. Ковалевская, М.А. и Е.Г. Дэвлет. То же заметно повсюду. Н.Я. Мандельштам приводит слова В.М. Жирмунского о таких филологинях: «Они все пишут». Видим мы это и в политике (едва ли не ежедневно в новостях из «коридоров власти»), и в литературе («Авиетту» А.Н. Солженицын заметил еще в «Раковом корпусе»).
   Опасность наступления деятельниц такого рода не осознается. А.В. Арциховский согласился оппонировать Сайко по ее липовой докторской диссертации. В.Л. Янин всячески покровительствует Леоновой. Характерна В.И. Козенкова – член «Трудовой России» Анпилова. Сделала карьеру при дружке Рыбакова Е.И. Крупнове, стала доктором наук, издала пять-шесть плохеньких книг. Все симпатии ее в прошлом. «Моя мать – уборщица, а отец шофер. Я стала крупным ученым только благодаря советской власти». В августе 1991 года, при создании ГКЧП, с радостью говорила в институте: «Поигрались в демократию, ну и хватит!»
   Как выразить отношение к подобным людям? Сталкиваешься опять же с демагогией. Я как-то сказал нечто критическое о публикациях Ю.А. Савватеева, и сразу встретил отпор окружающих: «Как Вам не стыдно! Парень вырос в вологодской деревне. Всего достиг своим упорством и трудом. А Вы, сын профессора, жили в Москве в холе и неге, белоручка, и не хотите понять, что ему в Петрозаводске в тысячу раз труднее». Я побывал в Петрозаводске и увидел, как живет Савватеев. На него работают десять художников и десять фотографов, машинистки и т. д. Несколько человек переводят для него книги с финского, шведского и норвежского. Его монографию о Залавруге напечатали роскошно в двух томах с сотнями иллюстраций. Периодически дают ему и командировки за рубеж. Ничего подобного в Москве я никогда не имел. Рисунки и фото делал всегда за собственный счет. Рукописи перепечатывал так же. Переводчиков не было никогда. За границу не пускали. В печать пробивался с великим трудом, в основном с маленькими брошюрками. И вот, почему-то считается, что я пользуюсь всеми благами, а Савватеев бьется как рыба об лед… Опять демагогия! Опять свои, классово близкие, и опять чужие, социально чуждые. Увы, даже серьезные ученые охотно верят подобной демагогии и насаждают ее повсюду.
   16. Я обвиняю нашу интеллигенцию не в том, что она не выходила и не выходит на баррикады, а в том, что она не борется за науку, за высокий профессионализм, за интеллигентный стиль работы в своей сфере, внутри своих творческих союзов, своих институтов.
   Предчувствую, что, как уже не раз бывало, меня опять станут упрекать в надменности, в культе элиты, в аристократическом пренебрежении к плебеям, «кухаркиным детям». Нет. Это мне никогда не было свойственно. Родители мои происходили из разночинцев, потомков мелкого духовенства, среды достаточно темной. Бабушка по отцу писала своему сыну с кучей ошибок. Никакой «голубой крови» я в себе не чувствую. Дед по матери – действительный статский советник, т. е. штатский генерал, был, на мой взгляд, достаточно пустым. Помню своего однокурсника князя В. Трубецкого, ставшего востоковедом. Он был красив утонченно-аристократической красотой, но весьма примитивен и неинтересен. Не о крови я говорю, не о родовитости и не о ничтожестве плебеев. Критерий для меня всегда был другой: в том, как человек относится к науке, к культуре. Если он служит им бескорыстно и вносит в них посильный вклад, он мне близок. Если же человек только наживается на причастности к миру культуры и науки и не дает им ничего, служа мамоне, неправедной власти, он мне чужд и антипатичен. Коллеги мои этот критерий, видимо, не принимают. Поддержка ими корыстных темных людей изменила ситуацию в русской науке и культуре. Вряд ли это простительно. А в основе лежали прекрасные идеи: «Все люди равны», «Мы вечные должники трудового народа и обязаны сделать всё возможное, чтобы открыть ему дорогу к высотам культуры». В итоге заботились вовсе не о тружениках, а о невеждах, рвущихся к власти, деньгам и прочим благам и ненавидящих подлинную интеллигенцию. Расхлебаем ли мы когда-нибудь эту ситуацию, не знаю. Пока положение дел только ухудшается.
   Интеллигенты такие же люди, как и все прочие. Всем нам свойственны и эгоизм, и трусость, и приспособленчество. Но интеллигенты с их изощренным умом, бойким пером, хорошо подвешенным языком, приспосабливаются иначе, чем рядовые граждане: фарисейски восхваляют то, поддерживают то, во что в душе сами не верят, способствуя насаждению лжи и зла в обществе. В этом я вижу их большую вину.
   2003.

РУССКАЯ АРХЕОЛОГИЯ НА ГРАНИ XX–XXI ВЕКОВ

   Тогдашний редактор «Российской археологии» В.И. Гуляев предложил мне в 1999 г. высказать на страницах этого журнала мои впечатления о современном состоянии археологии в России. Человеку, заканчивающему свой жизненный путь, трудно отказаться от такого предложения. Уверен, однако, что у многих оно вызовет недоумение.
   Я никогда не занимал никаких руководящих постов. Моя полевая работа кончилась 30 лет назад. За последние годы я редко выезжал из Москвы. Есть немало молодых активных людей, представляющих себе нынешнюю ситуацию в российской археологии гораздо полнее, чем я.
   В то же время кое-что оправдывает предложение В.И. Гуляева. Хотя живы и по мере сил работают десятка полтора археологов старше меня, всё же моя жизнь в археологии уже весьма продолжительна: первые мои находки относятся к 1944 году, первая публикация – к 1945. За полвека я занимался каменным и бронзовым веками; первобытным искусством и историей археологии; участвовал в раскопках в степной Украине и в Молдавии, на Среднем и Нижнем Дону, в Крыму и в Нижнем Поволжье, на Урале и в Казахстане; бывал на чужих раскопках в Сибири, Узбекистане, Грузии, Армении, Азербайджане; в Дании, Польше и Чехословакии. Наблюдений всякого рода накопилось много. Сравниваешь не только разные виды памятников, но и разные типы исследователей и деятелей науки, разные периоды в ее истории.
   Некоторые мои публикации носят обзорный обобщающий характер. Наконец, приходилось мне публично высказывать свои соображения о положении дел в нашей науке.
   Первый раз это было в 1972 году, когда я подал в дирекцию Института археологии Академии наук СССР записку «О состоянии первобытной археологии в СССР и в Институте археологии АН СССР». Записка опубликована не была, но получила определенный резонанс и вне стен института, попала в историографические сводки[18].
   В 1995 году, после падения коммунистического режима, я высказал свой взгляд на советский период развития отечественной археологии и на ее задачи на новом этапе дважды – в микротиражной брошюре «Русские археологи до и после революции»[19] и в рецензии на книгу Л.C. Клейна «Феномен советской археологии»[20].
   Отношение к предложенным оценкам оказалось весьма разным. Если аудитория, собравшаяся на обсуждение моей записки в Институте археологии в 1973 году, была скорее на моей стороне, то в ответе дирекции института, составленной О.Н. Бадером и Д.А. Крайновым, говорилось о «полном отсутствии» у меня «понимания общих задач советской археологической науки».
   После публикаций 1990-х годов возмущенную реплику прислала в «Российскую археологию» группа петербургских археологов, а А.Д. Пряхин из Воронежа вопрошал в печати: кто дал право Формозову писать в таком тоне и в таком духе?[21] Отвечу так: это право дает прожитая мною долгая жизнь, вполне обычная – с успехами и поражениями, счастливыми находками и непростительными заблуждениями. В ней была работа на благо науки – так, как я это понимал, – то более, то менее удачная; но никогда не было погони за чинами, званиями, деньгами, саморекламы, стремления угодить лозунгам минуты или сильным мира сего. Прожив без всего этого не такую уж бесплодную жизнь, я не испытываю симпатии к тем, кто отличается именно в только что названном мной направлении, и не вижу нужды скрывать это. Читатели и слушатели вправе со мной в чем-то соглашаться, в чем-то не соглашаться; могут над чем-то задуматься. Моя отстраненность от официальных кругов позволяет мне говорить о многом более прямо, чем это могут позволить себе люди, живущие в гуще жизни и остерегающиеся задеть тех или иных «нужных» и «важных» деятелей. Именно они не захотели публиковать данный текст в момент его заказа.
   Но обратимся к существу дела. С тем, что после 1991 года в жизни российской археологии многое изменилось, согласятся все. Судя по тому, что говорилось в печати, причина перемен – в резком сокращении финансирования научной деятельности: экспедиций, конференций, командировок, изданий[22]. Речь идет о реальном явлении, но суть проблемы видится мне по-иному.
   В первые два десятилетия советской власти поддержки археологии свыше не было практически никакой, а наука продолжала жить достаточно интересно. После Отечественной войны ситуация изменилась. Науку стали поддерживать прежде всего как часть военно-промышленного комплекса. Доли процента от этих масштабных ассигнований перепадали и гуманитариям, благодаря чему они жили неплохо. Другой вопрос, разумно ли могли распоряжаться ученые предоставленными им средствами. Масса сил тратилась на писание бездарных «заредактированных» многотомников: «Всемирной истории», «Истории СССР», историй тех или иных республик. Сейчас эти книги уже никто не читает.
   Из экспедиционных средств основная часть уходила на спасение памятников, обреченных на уничтожение при строительстве очередного канала или ГРЭС. Темп, характер работ определяли отнюдь не ученые, а строители и партийное начальство. Всё шло в обстановке спешки, аврала и обычно не завершалось полноценными публикациями. Так, в Байкальской экспедиции 1959 года участвовало много квалифицированных ученых, но почти все они были специалистами не по древностям Восточной Сибири, а совсем в других областях. Мобилизованные дирекцией Института археологии М.П. Грязнов, Н.Н. Турина, А.М. Мандельштам, К.Х. Кушнарев, И.Б. Брашинский, Е.Н. Черных и другие выполнили порученное задание, но без всякой охоты. Неудивительно, что результаты этой большой экспедиции за сорок с лишним лет толком так и не опубликованы. Значит, ни щедрое финансирование, ни размах раскопочных работ в стране сами по себе вовсе не определяют уровень развития науки. Самых значительных результатов добивались те, кто трудился для души, по собственному почину.
   После революции Ю.В. Готье писал, что в условиях разрухи, когда прекратились раскопки и издания книг, очень своевременно заняться приведением в порядок и осмыслением того, что сделано раньше[23]. И мы знаем о значительных исследованиях наших археологов 1920-х годов. Достаточно назвать «Скифию и Боспор» М.И. Ростовцева. Сейчас тоже есть полная возможность заняться наведением порядка в том, что накопано, но всерьез не обработано и не издано в предшествующие десятилетия.
   Кое-кто эту возможность и пытается осуществить. Заслуживают уважения археологи старшего поколения З.А. Абрамова, В.П. Любин, С.В. Ошибкина, В.И. Марковин, М.А. Дэвлет, С.А. Плетнева, Г.Ф. Никитина и другие, выпустившие за последние годы при поддержке грантов монографии, подведшие итоги проведенных ранее работ.
   Особо надо выделить фундаментальные труды В.В. Седова – «Славяне в древности», «Славяне в средневековье», «Древнерусская народность», другие, включая ряд их переизданий.
   В той же связи нельзя не приветствовать развернувшуюся под руководством Ю.А. Краснова и его преемника А.В. Кашкина работу по изданию выпусков «Археологической карты России».
   Ценные труды по археологии издали и ученые среднего поколения Л.А. Беляев, Г.П. Гайдуков, А.Е. Леонтьев, Н.А. Макаров, М.Б. Щукин и целый ряд других авторов.
   С другой стороны, наблюдается явный спад научной активности, состояние глубокой апатии, охватившее определенную часть наших археологов. Прекратились продолжавшиеся на протяжении 120 лет исследования ценнейшего комплекса позднепалеолитических стоянок в Костенках. Н.Д. Праслов и М.В. Аникович не удосужились подготовить отчеты по раскопкам в Костенках более чем за 20 лет, с 1982 года, хотя в данный момент появилось достаточно времени, чтобы систематизировать эти материалы.
   В 1995 году состоялся международный конгресс в связи с 50-летием открытия Авдеевской палеолитической стоянки на реке Сейме[24]. Продолжавшую раскопки в течение немногих лет после смерти М.В. Воеводского его ученицу М.Д. Гвоздовер, автора 30 с небольшим заметок, всячески прославляли, объявили «всемирно известным ученым»[25], – тогда как материал сравнительно небольших по объему работ за 50 лет так и не введен в научный оборот. Нет монографии. Не издан план поселения, нет характеристики его культурного слоя. Г.П. Григорьев, возглавивший раскопки стоянки с 1970-х годов, после М.Д. Гвоздовер, почти ничего об этих исследованиях не издал. После защиты докторской диссертации в 1980 году он не опубликовал ни одной солидной работы, ограничиваясь тезисами и рецензиями.
   Точно так же, после защиты докторской диссертации в 1985 году ничего кроме тезисов не выпустил Ю.А. Савватеев, хотя как директор Института Карельского филиала РАН он обладал определенными возможностями, а изучение петроглифов не требует особых финансовых затрат. Они открыты всем, и эстонские краеведы под носом у Саватеева нашли новую интересную группу петроглифов при впадении Водлы в Онежское озеро. Монография об этом памятнике вышла в Англии, а не у нас.
   Таким образом, наблюдающийся спад археологической активности не связан напрямую с сокращением финансирования научной работы. Горы накопанных ранее коллекций никого не привлекают. Люди по большей части пассивны, но, как мы видим на примере Авдеева и ряда других памятников, совсем не прочь устроить шумиху вокруг давнишних открытий и нажить капитал на чем-то, далеко не бесспорном.
   Это еще одно новое явление в жизни современной российской археологии. В погоне за средствами, за внешним успехом создается видимость бурной деятельности, сенсационных открытий, организации новых учреждений якобы сугубо современного профиля. Все мы видели, как вполне рядовые учебные заведения переименовывались в «лицеи», «колледжи», «гимназии»; обычные провинциальные педагогические институты реорганизовывались в «классические университеты», а то и в «академии»; как открывались всё новые и новые «общественные» Академии наук[26].
   Между тем от любого учителя вы услышите жалобы на упадок системы среднего образования в стране. Появление отдельных лицеев с преподаванием латинского языка, бальных танцев и правил хорошего тона не компенсирует потерь в других, гораздо более важных областях. Лет 12 назад в Москве был один университет. Сейчас в Москве и в Московской области их более 50[27], а ведь даже в МГУ явно не хватает высококвалифицированных преподавателей.
   У нас в Институте археологии РАН висело объявление об открытии уникального Археологического колледжа во главе с Г.Н. Матюшиным. Выпускникам обещали выдать лицензию на право раскопок в Европе, Азии, Африке и Америке. Г ода через два об этом учреждении и слуха не стало. Говорят, что число новых академий в России достигло 800. Тут и Академия естественных наук, и славянская, и народная, и гуманитарная, и петровская, и информатизации (бывшая Мосгорсправка), и православная, и прочая, и прочая. Казалось бы, увеличение числа научных учреждений должно радовать, но перед нами что-то иное. В новых «академиях» нет ни лабораторий, ни библиотек, ни архивов, ни штата научных сотрудников. Есть лишь группа лиц, выдающих друг другу за известную плату академические дипломы и патенты на «открытия». Пересмотрев списки новоявленных академиков, мы должны будем признать, что среди них преобладают люди с не совсем безупречной научной репутацией, а то и никак к науке не относящиеся. То, что мы видим, связано вовсе не с развитием знаний, а исключительно с удовлетворением честолюбия определенной категории деятелей науки, с пусканием пыли в глаза.
   Не всем удается стать даже такими академиками, но не беда. Появились и другие возможности, вроде скоростного прохождения в доктора наук. Особенно отличилось в этом в начале 1990-х годов Сибирское отделение РАН. Было решено провести в доктора сравнительно молодых людей, напечатавших по нескольку десятков статей, не требуя с них рукописи диссертации или печатания книги, а удовлетворившись «обобщающим докладом». Начали со своих, новосибирцев. Ю.И. Холюшкин стал доктором за обзор 42 своих публикаций, включая тезисы. За ним последовали представители других городов: Н.Н. Дроздов из Красноярска (51 публикация, включая, разумеется, тезисы); В.В. Бобров из Кемерова (49); Л.Н. Корякова из Екатеринбурга (31 вместе с теми же тезисами).
   Такую спешку оправдывали тем, что в крупных городах должны быть свои лидеры-археологи. Но дело свелось лишь к ускоренному получению казенных бумажек, а не к повышению уровня научной квалификации. На достигнутом никто из поощренных не остановился. Бобров и Дроздов – профессора, заведующие кафедрами. Корякова – представитель всех стран СНГ в Международном европейском археологическом союзе.
   Эта тенденция нашла поддержу в петербургском Институте истории материальной культуры после его отделения от Института археологии РАН. Там столь же ускоренными темпами провели в доктора наук более десяти сотрудников, частью вполне заслуженных, частью еще себя по-настоящему не зарекомендовавших.
   Москвичи в этом отношении были более осторожны, но постепенно уступили общей тенденции. На некоторых новых докторов просто стыдно смотреть. Вот, скажем, защита докторской диссертации Н.Б. Леоновой на кафедре археологии МГУ. Диссертация претенциозно называется «Современное палеолитоведение», хотя речь в ней идет всего лишь о скромном применении автором давно известного опыта планиграфического анализа культурного слоя на двух очень бедных находками стоянках – Каменная балка I и II. В автореферате указано, что монография под тем же названием выходит из печати. С 1994 года это обещание не выполнено. Остальные 20 публикаций автора представляют собой маленькие статьи в «Кратких сообщениях Института археологии» и подобных сборниках. Специалистов по палеолиту в составе кафедры археологии МГУ нет. Следовало бы переадресовать диссертантку в Институт археологии или Институт истории материальной культуры – учреждения с авторитетными коллективами специалистов по палеолиту. Но нет. Оппонентами выступили специалист по истории стеклоделия Ю.Л. Щапова и Н.Я. Мерперт, никогда палеолитом не занимавшийся. Два специалиста по палеолиту, прислав положительные отзывы, на защиту не явились. Зачем всё это нужно, я не понимаю. Но, видимо, кому-то нужно. Теперь Н.Б. Леонова оппонирует по очень плохим диссертациям уже и в Институте археологии.
   Итак, перед нами в целом ряде случаев только видимость работы, видимость успехов, видимость движения науки вперед. Мнимые гимназии, мнимые университеты, мнимые академии, мнимые профессора, доктора наук и академики. Можно посмотреть на всё это с предельной снисходительностью. Люди, едва сводящие концы с концами со своей скудной бюджетной зарплатой, стараются тем или иным путем улучшить свое материальное положение, а товарищи по работе считают себя обязанными им помочь, во всяком случае – не мешать.
   Волнует не столько такой взгляд на судьбы людей, сколько судьба самой науки. Мы видим здесь те же тенденции, а это уже далеко не безобидно.
   Широкую известность получили за последние годы исследования поселения бронзового века Аркаим в Челябинской области. Памятник, бесспорно, интересный, заслуживающий изучения и осмысления. Ни то, ни другое по сути дела еще не завершено. Зато развернута мощная рекламная кампания. В печати фигурируют «Русская Троя», «Древнейший центр индоевропейцев», «Аркаимский период русской истории». В буклетах на английском языке, напечатанных Г.Б. Здановичем, изображен ряд любопытных предметов. Таковы своеобразные каменные статуэтки. Ни одна из них не происходит из Аркаима. Это случайные находки, может быть, и совсем другого возраста. Тут же показаны бронзовые изделия, но и они не из Аркаима, а из курганов. Говорится о глинобитной архитектуре, но следов ее нет; о знакомстве обитателей поселения с письменностью (обосновывается этот ответственнейший тезис единичной находкой опять же не из самого Аркаима – костяной пластиной с невнятными нарезками).
   Г.Б. Зданович и его соратники (в рекламу Аркаима активно включилась и Л.H. Корякова) всё время говорят о «Стране городов», вольно или невольно подменяя основные понятия. Сравнительно крупное поселение с элементами укрепления – далеко не всегда еще город; совокупность таких поселений – отнюдь не всегда доказательство существования особой страны, государства, цивилизации.
   Создав шумиху вокруг Аркаима, Г.Б. Зданович добился многого. К памятникам подведены асфальтовые дороги с особой подсветкой. Штат экспедиции приближается к сотне человек. Ей помогает и областная администрация (на нашей земле – памятник мирового значения!), и уральское казачество, и православная церковь, и мусульманское духовенство (ведь тут истоки всего нашего, нашей религии!). С экскурсией здесь побывал сам президент В.В. Путин. Реальные же плоды научных исследований новоявленной «Страны городов» не так велики. Предварительные очерковые публикациии[28] пока не получили продолжения и развития. Интересующихся чаще отсылают к журналу «Техника – молодежи» или к тезисам[29].
   Избранный круг археологов несколько раз приглашался на Аркаим, но странным образом демонстрировались им не раскопки, а лишь реконструкции древних жилищ, построенные сотрудниками экспедиции. Насколько обоснованны эти реконструкции, неясно. Спорить и сомневаться как-то неловко, тем более приехавшим в Аркаим на средства, предоставленные Г.Б. Здановичем и Л.H. Коряковой, сумевшей получить деньги и из-за рубежа. Гостям остается только кланяться, благодарить и восхищаться[30].
   Другой пример: в Кемеровском университете организован центр по изучению первобытного искусства, хотя поблизости есть лишь одна маленькая Томская писаница. Создан даже музей первобытного искусства. Состоит он почти целиком из муляжей и слепков предметов, хранящихся в других городах. В Кемерове проведено два международных конгресса по первобытному искусству. На всё это нашлись средства, хотя в те 1990-е годы мы достаточно часто видели на экранах телевизоров голодных кузбасских шахтеров, стучащих своими касками по асфальту. Как сочетается одно с другим? Кемеровские археологи – активные, напористые, не слишком обремененные чувством ответственности перед народом, сумели пробиться к местной администрации и убедить ее создать этот вызывающий много вопросов центр.
   Всё это, очевидно, вполне соответствует законам рынка. Надо уметь «раскрутить» себя и свое дело. Кто преуспел, тот и прав. Но при чем тут наука – т. е. поиски истины? Можно, вроде бы, радоваться интересу публики к раскопкам в Челябинской области или к петроглифам, вызвавшему прямо или косвенно рост числа археологов и археологических учреждений в стране. Но недаром Суворов говорил: «Не числом, а умением». Добывают деньги на раскопки и на издания вовсе не самые талантливые, а самые пробивные. В науке появились аферы, вполне аналогичные знаменитой фирме «МММ» Сергея Мавроди или «шахматной столице мира» Элисте Кирсана Илюмжинова.
   Рост числа археологов вызывает ту конфронтацию, борьбу за перспективные районы исследований и интересные памятники, каких (во всяком случае, в таких масштабах) не было раньше. За изучение Ханты-Мансийского национального округа развернулась ожесточенная схватка между екатеринбургскими и томскими археологами. Район в истории культуры – глубоко периферийный, хотя изучать, конечно, надо и его. Но думают не о том. Это газовый район, очень богатый, и екатеринбуржец Е.М. Беспрозванный (автор одного из вариантов нового закона об охране памятников, к счастью, не принятого) заявляет, что в Ханты-Мансийском округе тысячи ценнейших археологических объектов – значит, на исследование их нужны миллионы и миллионы рублей.
   Хуже всего показали себя крымские археологи. Они то захватывали стоянку Староселье и поливали грязью ее исследователя[31], будто таким путем можно оправдать свои сомнительные поступки, то устраивали настоящую провокацию против исследователя Пантикапея В.П. Толстикова, чтобы отдать его под суд за «вывоз культурных ценностей Украины» и захватить Пантикапей в свои руки. Протеста коллег оба эпизода не вызвали. Пожалуй, и то, и другое уже не аферы, а действия, граничащие с бандитизмом.
   От афер естествен переход к лженауке. Все мы знаем о широко пропагандируемой чудовищной по невежеству «новой хронологии» математика А.Т. Фоменко и его соратников. Книги, построенные на заведомо ложных основаниях (не только исторических, но и астрономических), постоянно выходят в хорошем оформлении и большими тиражами. Фоменко стал академиком РАН, получает поддержку от ректора МГУ академика В.А. Садовничего. Кое-где «новую хронологию» преподают в школах.
   Появилась целая серия книг по истории Отечества, написанных с ультранационалистических позиций.
   О тех, что увидели свет в Татарстане, Башкирии, на Северном Кавказе, не раз в печати говорил В.А. Шнирельман[32]. Ничем не лучше обойденные им книги русских шовинистов В.М. Кандыбы, Л.Ф. Золина, В.М. Гоборева, А. Асова и многих прочих. Вся эта псевдонаучная продукция вносит невероятную путаницу в представления широкого круга читателей об отечественном прошлом.
   Журнал «Российская археология» обязали напечатать постановление Отделения исторических наук РАН по этому поводу. Способно ли это хоть что-то изменить? Надо противопоставить псевдонаучной литературе серию хороших научно-популярных книг по археологии. Меж тем научно-популярная серия издательства «Наука», основанная сразу после Отечественной войны С.И. Вавиловым, прекратила свое существование. Грантами РГНФ и РФФИ научно-популярная литература не поддерживается (академическая премия за лучшую научно-популярную статью года дела не меняет).
   Свободна ли наша академическая наука от влияния псевдоученых? Увы, нет[33]. Г.Ф. Никитина выражала мне восторг по поводу откровений Фоменко. Доктор исторических наук и академик РАЕН В.Е. Ларичев не только продолжает развивать свои фантастические идеи о палеолитических мифах, основанные на предметах, никогда не бывавших в руках человека и выдаваемых им за палеолитические статуэтки, но и связал себя с оккультизмом. На очередных «Рериховских чтениях» в Новосибирске он читал перед большой аудиторией письма, полученные им с того света от Н.К. и Е.И. Рерихов…
   Выпускник кафедры археологии МГУ кандидат исторических наук Ю.А. Шилов опубликовал несколько псевдонаучных книг о древнейшей истории. Сперва он подвизался на Украине, получил отпор ученых, был уличен в фальсификациях материалов раскопок. Потом он перебрался в Москву, стал академиком православных наук и печатает свои новые произведения уже в России. Украинский национализм сменился у него ультрароссийским. Остальное всё без изменений – фантазии и фальсификации.
   Меня настораживают два мероприятия, связанные уже непосредственно с Институтом археологии РАН: семинар М.Ф. Косарева и занятия палеоастрономией. М.Ф. Косарев работает в археологии лет 40, издал полезные книги о древностях Сибири. Он вправе вести семинар. Проблема астрономии в древности после исследований Стоунхенджа поднята в зарубежной науке, должна осмысляться и на нашем материале. Пусть будут и семинары, и конференции по палеоастрономии, но когда среди докладчиков появляются лица типа Ю.А. Шилова или А.Г. Кифишина, читающего мезолитические петроглифы Приазовья как перевод с шумерского языка[34], это уже отнюдь не безобидно. Сам М.Ф. Косарев опубликовал совместно с Кифишиным статью о черепках со знаками из Горбуновского торфяника. Конечно, и горбуновцы писали по-шумерски[35].
   Говорят, что после многолетнего господства догматизма нужны смелые поисковые работы, творческая мысль, пусть порою бьющая через край. Л.A. Новикова пыталась организовать семинар под девизом: «Ври, что хочешь». Встав на такую дорогу, мы придем вовсе не к расцвету науки, а утратим лицо академического учреждения. Впрочем, на дворе сейчас «эпоха постмодернизма». А для этого течения понятия научной истины вообще не существует.
   Особое и очень тревожное явление – распад научных связей, обособление отдельных археологических центров, утрата единого научного пространства России. Что-то из происходящего можно понять. Археологи Владивостока могут доехать до Москвы или Петербурга, лишь заплатив огромные деньги. Мало у кого они есть, да и с кем, собственно, консультироваться в столицах по своей тематике? Не вернее ли обратиться к археологам США и Японии, забыв о соотечественниках?
   Но есть вещи совершенно непонятные. Съездив в Краснодар, И.С. Каменецкий привез несколько номеров ежемесячного журнала «Древности Кубани». Организаторы его не сочли нужным пригласить никого из столичных археологов, работавших в Прикубанье не один год, ни в члены редколлегии, ни в число авторов, ни просто прислать в подарок хоть один номер, ни предложить подписаться на журнал. В столичных археологах кубанские ни в какой степени просто не заинтересованы.
   Археологи Новосибирска и Екатеринбурга[36] ставили вопрос о выдаче открытых листов на раскопки не в Москве, а представителями местной администрации со сдачей отчетов ей же, минуя столицу. Археологи Татарстана пытались это осуществить. Написать обобщающую работу, когда отчеты о раскопках будут разбросаны по множеству центров, станет совершенно невозможно.
   Вернемся к книжной теме. В разных городах страны книг по археологии выходит сейчас много. Есть среди них и пустые, вроде упоминавшихся выше «Археологов уходящего века» А.Д. Пряхина – перепечатки его уже изданных славословий сильным мира сего и другим «нужным людям». Но есть и немало полезных публикаций, о которых должны знать все археологи. Между тем сделать это становится всё труднее.
   Сейчас в библиотеке Института археологии РАН почти нет новых археологических изданий (например, украинской «Археологии»). Нет очень многих книг и сборников, опубликованных на периферии; их нет даже в Российской государственной библиотеке (бывшей «Ленинке»). Частные издательства не считают нужным посылать туда обязательные экземпляры. Но не находят нужным информировать коллег о своей работе и иные периферийные археологи.
   

notes

Примечания

1

   Ср.: Успенский Б.А. Русская интеллигенция как специфический феномен русской культуры // В его кн.: Этюды о русской истории. – СПб., 2002. – С. 393–413.

2

   Михайловский Н.К. Записки современника (1876–1882) // Соч. Т. V. – СПб., 1997. – С. 538.

3

   См. второе, дополненное издание этой книги: Формозов А.А. Исследователи древностей Москвы и Подмосковья. – М., 2007 (Глава 3. «А.П. Богданов и широкие раскопки подмосковных курганов») – Примечание составителя.

4

   См. подробнее: Против течения: исторические портреты русских консерваторов первой трети XIX столетия / Отв. ред. А.Ю. Минаков. – Воронеж, 2005. – Примечание составителя.

5

   Герцен А.И. Собр. соч. в 30 томах. Т. XVII. – М., 1958. – С. 142.

6

   «Человек, среди толпы народа / Застреливший императорского посла, / Подошел пожать мне руку, / Поблагодарить за мои стихи», – писал польщенный этим Н.С. Гумилёв о левом эсере, сотруднике ВЧК Якове Блюмкине, убившем германского посла в Москве графа фон Мирбаха – Примечание составителя.

7

   См.: Эткинд А.Е. Эрос невозможного. Психоанализ в России. – М., 2003. – С. 321.

8

   См.: Самойлов В.О. Эволюция политических взглядов И.П. Павлова в годы советской власти // Павлов pro et contra. – СПб., 1999.
   См. также: Григорьев А.К, Григорьян Н.А. И.П. Павлов о проблемах России // Вестник Российской академии наук. – 2008. – Т. 78, № 1. – С. 65–70.

9

   Вернадский В.И. Я верю в силу свободной мысли // Новый мир. – 1989. – № 12. – С. 217.

10

   Это о нем как «владыке Госиздата», отвергнувшем роман Ю. Тынянова «Кюхля», писал К.И. Чуковский.

11

   Ильин И.А. Русская академическая традиция // Советская литература. – 1991. – № 1.

12

   Щапов А.П. Реализм в приложении к народной экономии // Собр. соч. Дополнительный том. – Иркутск, 1937. – С. 27.

13

   См. кн.: Крылов А.Н. Мои воспоминания. – М., 2006.

14

   См. публикацию вновь открытого источника о типичной проработке тех лет: Стенограмма объединенного заседания сектора истории средних веков Института истории АН СССР и кафедры истории средних веков Московского государственного университета 23 марта 1949 г.; Давидсон А.Б. Историки Ленинградского университета в разгар кампании против «низкопоклонства перед Западом» // Одиссей: человек в истории. 2007. История как игра метафор: метафоры истории, общества и политики / Гл. ред. А.Я. Гуревич. – М., 2007 – Примечание составителя.

15

   Сравните диалог на эту тему литературных героев: «Потому что я сам такой же. Я и о себе говорю… и о чудных наших приятелях, которые остались в Питере, считаются нам компанией. Все милые, порядочные люди. Не гадят в своем кругу, не делают карьеры один за счет другого. А это уже доблесть… Но на самом деле положиться на них нельзя. Потому что – никакие. Наверное, когда людям долго говорят одно, а потом совсем другое, это не проходит безнаказанно. В конце концов рождается поколение, которое уже не знает, что такое хорошо и что такое плохо…
   – Что ж вам такого говорили?
   – Ну, не нам, предкам нашим… Отрекись от отца с матерью, если их в чем-то там подозреваешь, забудь про гнилые родственные чувства. Потом сказали наоборот: нужно верить своему сердцу, а не верить ложным наветам… Ну, хорошо, а если наветы были не ложные? Действительно предкам чего-то там не нравилось. Тогда – отречься можно? Скажешь, эта ситуация вроде бы миновала. А не слышал ты, что „не нужно нам ложного чувства товарищества“, а нужно перед всем коллективом выступить против лучшего друга своего? Пожалуй, не совсем миновала… Сначала одно, потом совсем другое. Потом опять – то же самое. И всё, черт меня дери, с пафосом! Где уж нам разобраться. Кто там прав был – отцы или дедушки» (Владимов Г. Три минуты молчания. Роман. – М., 2004. – С. 210.) – Примечание составителя.

16

   Сравним такое свидетельство начала 1930-х годов: «Из молодых выделялся Борис Александрович Рыбаков своей неуемной энергией, трудоспособностью, пробивной силой в работе и повседневной жизни. Крепко сбитая, несколько приземистая фигура, громовой голос – таким мне запомнился в те годы будущий академик и лидер археологов». – Закс А.Б. Эта долгая, долгая жизнь… Отрывки из воспоминаний // И за строкой воспоминаний большая жизнь… Мемуары, дневники, письма. К 125-летию Государственного Исторического музея. – М., 1997. – С. 149 – Примечание составителя.

17

   И публично осужденная в 2007 г. на встрече тогдашнего вице-премьера, а ныне нового президента страны Д.А. Медведева с ректорами двух десятков крупнейших вузов – Примечание составителя.

18

   Матющенко В.И. Триста лет истории сибирской археологии. Т. II. – Омск, 2001. – С. 10–11.

19

   Формозов А.А. Русские археологи до и после революции. – М., 1995.

20

   Формозов А.А. О книге Л.С. Клейна «Феномен советской археологии» и о самом феномене // Российская археология. – 1995. – № 3. – С. 225–232.

21

   Пряхин А.Д. Археологи уходящего века. – Воронеж, 1999. – С. 7.

22

   Гуляев В.И., Беляев Л.А. О современном состоянии археологии в России // Российская археология. – 1995. – № 3. – С. 97–104; Шер Я.А. О состоянии археологии в России // Там же. – 1999. – № 1. – С. 217; Мунчаев Р.М. Институт археологии РАН сегодня // Там же. – 1999. – № 2. – С. 7.

23

   Готье Ю.В. Очерки по истории материальной культуры Восточной Европы до образования первого русского государства. – М., 1925. – С. 18.

24

   Стоянка открыта за несколько дней до начала Отечественной войны, но ее исследование действительно началось после окончания войны – Примечание составителя.

25

   Стародубцев Г.Ю., Щавелёв С.П. Историки Курского края. Биографический словарь. – Курск, 1998. – С. 28.

26

   Так, в составе Курского государственного университета открыта не лаборатория археологии, а сразу «Институт археологии юго-востока Руси», штат которого насчитывает нескольких сотрудников, в том числе одного доктора и одного кандидата наук – Примечание составителя.

27

   Пример для провинции: совет ректоров высших учебных заведений полумиллионного по населению города Курска включает в себя ныне руководителей 34 вузов – Примечание составителя.

28

   Зданович Г.Б. Аркаим. Арии на Урале и несостоявшаяся цивилизация // Аркаим. Исследования. Поиски. Открытия. – Челябинск, 1995.

29

   Кореняко В.А., Кузьминых С.В. Наука и паранаука в современной археологии // Российская археология. – 2007. – № 2. – С. 174–177.

30

   Вот новая публикация об этом памятнике, лишний раз подтверждающая скептическую позицию автора: «В Челябинском госуниверситете состоялась презентация книги Геннадия Здановича и Ии Батаниной „Аркаим – Страна городов. Пространство и образы“. На торжественной встрече присутствовали ученые-историки, археологи, все, кто принимал участие в исследовании Аркаима и внес вклад в выпуск издания…. „Современная жизнь должна опираться на фундамент – на прошлое, на опыт предков. Только так мы можем идти вперед“, – сказал Геннадий Борисович. Так совпало, что накануне этого события „Почта России“ выпустила почтовый штемпель, посвященный 20-летию открытия памятника Аркаим. Таким образом, презентация состояла из двух частей: собственно знакомства с книгой и церемонии спецгашения» (Озорнина Е. Образы Аркаима // Поиск. Еженедельная газета научного сообщества. – 2008. – № 11 (981). – С. 22).
   Как видим, опять вместо ученой дискуссии – презентации со спонсорами; вместо научной конференции – демагогия об актуальности опыта «индоариев» в сегодняшней России – Примечание составителя.

31

   См. подробнее: Формозов А.А. Вокруг стоянки Староселье // Формозов А.А. Рассказы об ученых. – Курск, 2004. – С. 90–106 – Примечание составителя.

32

   Шнирельман В.А. Наследие советской археологии // Российская археология. – 1996. – № 2. – С. 216, 224.

33

   Вот еще один из множества примеров тому. Близкая к фантастике книга о кочевниках южнорусских степей: Галкина Е.С. Тайны русского каганата. – М.: Вече, 2002 («Тайны земли русской»). Это издательство в указанной книжной серии публикует сугубо псевдонаучные сочинения ультранационалистов. Указанная «работа» не только защищена в качестве докторской диссертации, но и рекомендована к повторной публикации ВАКом в числе лучших диссертаций: Галкина Елена Сергеевна. Кочевая периферия восточных славян и Древней Руси: этносоциальные процессы и политогенез // Бюллетень Высшей аттестационной комиссии Министерства образования и науки Российской Федерации. – 2008. – № 1. – С. 26–27 – Примечание составителя.

34

   См.: Потемкина Т.М., Косарев М.Ф., Юревич В.А. Археоастрономия. Проблемы становления // Российская археология. – 1998. – № 1. – С. 235.

35

   Косарев М.Ф., Кифишин А.Г. Глиняные таблички Горбуновского торфяника // Жертвоприношение. – М., 2000. – С. 269–277.

36

   И еще целого ряда областных центров Российской Федерации – в ответ на критические замечания Отдела полевых исследований Института археологии РАН – Примечание составителя.
Купить и читать книгу за 95 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать