Назад

Купить и читать книгу за 115 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Введение в лингвофольклористику: учебное пособие

   Пособие знакомит с наукой о языке устного народного творчества и с проблематикой новой филологической дисциплины – лингвофольклористики, которая сложилась в последней трети XX столетия. Показано, как применяются в лингвофольклористике современные информационные технологии; даны примеры работы с программным обеспечением.
   Для бакалавров и магистрантов направления «Филологическое образование», а также для тех, кто любит народно-поэтическое слово.


Александр Тимофеевич Хроленко Введение в лингвофольклористику: учебное пособие

От автора

   У фольклорного слова есть образовательный аспект. Народно-песенная речь – хранительница и эталон языка. В русских фольклорных песнях «язык народа таков, каков он есть в своей сущности, каков должен быть, со всеми своими природными особенностями, ему лишь свойственными оборотами и извитиями» [Бодянский 1837]. Не случайно передовая русская педагогическая мысль смотрела на фольклор как на надёжное средство этического воспитания, а на язык его – как на совершенный способ познания родной речи и воспитания культуры. К.Д. Ушинский в знаменитом «Родном слове. Книге для учащихся» так объяснил значительное число фольклорных произведений различных жанров в учебном пособии: «Поговорки, прибаутки и скороговорки, иногда лишённые смысла, я поместил затем, чтобы выломать детский язык на русский лад и развить в детях чутьё к звуковым красотам родного языка». «…Народная сказка не только интересует дитя, не только составляет превосходное упражнение в самом первоначальном чтении, беспрестанно повторяя слова и обороты, но чрезвычайно быстро запечатлевается в памяти дитяти со всеми своими живописными частностями и народными выражениями». «Мы учим русскому народному языку на пословицах, ибо лучшего народного языка, чем тот, который сохранён в пословицах, не знаем…» [Ушинский 1968: 129, 130, 178]. Добавим, что К.Д. Ушинский первым поставил вопрос о природе фольклорного языка и определенно высказался в пользу его наддиалектности: обыденная речь и речь фольклорная – это «два языка совершенно различные».
   В ряде вузов читаются спецкурсы и проводятся спецсеминары, пишутся курсовые, дипломные работы и защищаются диссертации о лингвистических особенностях народно-поэтической речи. Трудно переоценить значение исследовательской работы по лингвофольклористике в воспитании учителя-словесника. Изучение языка русского фольклора, прикосновение к истокам народного словесного искусства воспитывает патриотизм, облагораживает эстетический вкус, развивает чувство языка и вырабатывает умение активно пользоваться его неисчерпаемыми возможностями.
   Работа над языком требует определенной исследовательской базы – комплекса специальных учебных книг, среди которых непременно должны быть хрестоматия, словари и учебное пособие.
   В 2005 г. в свет вышла хрестоматия «Язык фольклора», составленная А.Т. Хроленко (переиздана в 2006 г.). Хрестоматия содержит наиболее ценные теоретические работы о языке фольклора, достойно представляющие отечественную науку за полтора столетия. Известно, что без постоянного обращения к научному наследию любое исследование грешит дилетантизмом и объективно может оказаться движением на месте. Незнание трудов предшественников – издержка не только морально-этическая, но и теоретическая, поскольку наблюдения, мысли предшественников не могут не стать катализатором дальнейшей познавательной реакции. Хрестоматия получила общественную поддержку в форме благожелательной рецензии в общенациональной газете (Известия. 2005. № 136. С. 12).
   Вошли в научный обиход и словари фольклорного слова: Бобунова М.А., Хроленко А.Т. Словарь языка русского фольклора: Лексика былины: Ч. 1: Мир природы; Словарь языка русского фольклора: Лексика былины: Ч. 2: Мир человека. Курск: КГУ, 2005; Конкорданс русской народной песни: Т. 1: Песни Курской губернии. Курск: КГУ, 2007; Конкорданс русской народной песни: Т. 2: Песни Архангельской губернии. Курск: КГУ, 2008. Конкорданс русской народной песни: Т. 3: Песни Олонецкой губернии. Курск: КГУ, 2009. Конкорданс русской народной песни: Т. 4: Песни Сибири. Курск: КГУ, 2010.
   Предлагаемая книга – это первый опыт вводного курса языка фольклора. Дисциплина включается в региональный компонент учебного плана для бакалавров и магистрантов, обучающихся по направлению «Филологическое образование».
   Автор надеется, что «Введение в лингвофольклористику» заинтересует не только студентов и аспирантов, осваивающих курс «Устное народное творчество», но и любителей русского народнопоэтического слова, и будет благодарен за любое замечание. Адрес электронной почты: khrolenko@hotbox.ru или по почте: Россия, Курск, 305004, ул. Гоголя, д. 25, кв. 19.

Становление науки о фольклорном слове

Начало науки о фольклорном слове

   Первая треть XIX столетия – время становления науки о языке. В. фон Гумбольдт обосновал её теоретические основы, а Ф. Бопп, Р. Раск, Я. Гримм и А.Х. Востоков оснастили молодую науку мощным инструментом – сравнительно-историческим методом, благодаря которому лингвистика стала не только самостоятельной, но и ведущей областью гуманитарного знания.
   Примерно в то же самое время филология, предыстория которой восходит к эллинистической эпохе античности, благодаря трудам Ф.А. Вольфа (1759–1824) и А. Бёка (1785–1867), отделившись от истории, становится филологией научной. В её недрах берёт своё начало и наука о фольклорном слове.
   Художественное и научное освоение языка русского фольклора начинается в XIX в. Война 1812 г., вызвавшая глубокие сдвиги в сознании передовых сил русского общества, и декабристское движение с его идеями революционного романтизма обусловили повышенный интерес к устному народному творчеству. Романтики сформулировали принцип народности литературы, в основе которого лежало убеждение, что «национальный дух» хранится только народом и его художественной культурой.
   «Квинт-эссенцией народного языка является народно-поэтическое творчество народа, фольклор. Устная народная словесность – кристаллизация семантики народного языка. Поэтому народная поэзия нередко рассматривается как воплощение основных тенденций народной речи, основных начал народного духа», – эти слова принадлежат авторитетнейшему знатоку русского языка академику В.В. Виноградову.
   В первой трети XIX столетия формируется современный русский литературный язык, в становлении которого важную роль сыграл А.С. Пушкин. Великий русский поэт, лишённый чувства национальной ограниченности и впитавший в себя лучшие достижения мировой и европейской культуры, постоянно обращался к истокам народного искусства и черпал средства изобразительности и выразительности в художественной практике устного народного творчества. А.С. Пушкин начал записывать устно-поэтические произведения, оказался первым среди русских писателей собирателем фольклора и убедил П.В. Киреевского приступить к грандиозному национальному предприятию – составлению собрания народных песен. Оно, по мысли Пушкина, должно было стать энциклопедией народной жизни и арсеналом литературного языка. «…Изучение старинных песен, сказок и т. п. необходимо для совершенного знания свойств русского языка», – писал поэт.
   Примеру Пушкина последовали Н.В. Гоголь, А.В. Кольцов, Н.М. Языков, В.И. Даль, П.И. Якушкин, А.Ф. Писемский, П.И. Мельников-Печерский и др. Записи народной лирики и эпоса, сделанные выдающимися представителями русской культуры, составили ядро Собрания П.В. Киреевского, а язык устного народного творчества через их художественные произведения существенно повлиял на развитие литературного языка. Специальный (79-й) том «Литературного наследства» – «Песни, собранные писателями» – показывает роль русской литературы в освоении устной народной традиции, включая устно-поэтическую речь.
   Революционные демократы В.Г. Белинский, Н.Г. Чернышевский и Н.А. Добролюбов, утверждая идею народности литературы, обращались к народно-поэтическому творчеству, давали ему высокую оценку. В своих работах они останавливались и на вопросах формы фольклорного произведения – его языка и стиля. В «Замечаниях о слоге и мерности народного языка» Н.А. Добролюбов отмечает специфичные черты русской фольклорной речи: преобладание полногласия, господство русских слов над старославянскими, обилие уменьшительных форм, повторы, устойчивые сочетания слов, наличие постоянных эпитетов и типических описаний. Высокая оценка русского фольклора, его языка и стиля сочетается со стремлением глубоко, тщательно и широко описать его. Сравнительно небольшая заметка «О поэтических особенностях великорусской народной поэзии в выражениях и оборотах» – развернутая программа исследования фразеологии русского фольклора, в которой автор наметил объекты описания. Добролюбов первым сформулировал принцип комплексного подхода к изучению фольклорного языка: описание поэтических особенностей нельзя оторвать от лингвистики, исторического элемента, народной философии и быта.
   Филологическое изучение языка русского фольклора началось в 40-е годы XIX столетия, когда развернулась деятельность по собиранию устно-поэтических произведений. Первый в истории методики преподавания научный труд Ф.И. Буслаева «О преподавании отечественного языка» (1844) содержал наблюдения над отдельными явлениями устно-поэтического языка.
   Изучение языка русского устного народного творчества невозможно представить без трудов выдающегося лингвиста, литературоведа, фольклориста, этнографа и философа А.А. Потебни. Начав свой творческий путь магистерской диссертацией «О некоторых символах в славянской народной поэзии», Потебня до конца своих дней постоянно обращался к фольклору, а его лингвистическая концепция строилась с учётом большого количества фактов, почерпнутых из устно-поэтических произведений фольклора почти всех славянских народов. Устно-поэтическая речь, по его мнению, является той сферой, где органически сливается этническое, мировоззренческое, историческое, языковое и эстетическое. Для учёного с широкими научными интересами язык фольклора стал благодатной областью приложения активных исследовательских усилий.
   Заслугой Потебни в изучении языка народной словесности явилось то, что он не ограничился констатацией отдельных фактов, а попытался создать концепцию устно-поэтической речи. К сожалению, он не оставил работы, которая бы полно представляла систему его воззрений на язык фольклора и сконцентрировала бы конкретные наблюдения. Однако большой и разнообразный фактический материал, сопровождаемый лаконичными комментариями и глубокими замечаниями, щедро рассыпан по всем философским, лингвистическим и литературоведческим трудам и заметкам Потебни.
   Мысли выдающегося филолога А.Н. Веселовского о языке устного народного творчества концентрируются вокруг нескольких фундаментальных вопросов, органически связанных друг с другом: а) язык фольклора в отношении к другим формам речи, прежде всего к диалектной, иными словами, размышления о над-диалектном характере устно-поэтической речи; б) формульность поэтической речи, генезис, функционирование и эволюция формулы, необходимость «народно-песенной и сказочной морфологии»; в) постоянный эпитет как одно из ярких проявлений формульности устно-поэтической речи.
   Когда в последней трети XIX в. складывается диалектология как научная дисциплина, фольклорная речь обратила на себя внимание диалектологов (М. Колосов, Л. Васильев, В. Чернышев и др.). Диалектолог М.А. Колосов признавался, что на собственным опыте убедился, каким важным пособием для выводов по языку могла бы послужить сказка, и значительную часть описанных особенностей народного языка извлёк из текстов записанных в Каргополе сказок. Интерес к народно-поэтическим текстам оказался продуктивным. Современный опыт составителей «Словаря русских народных говоров» показал перспективность использования фольклорных текстов как базы эмпирического материала для диалектной лексикографии.

Современный этап в изучении языка русского фольклора

   Современное изучение фольклора начинается в 40-50-е годы XX столетия работами А.П. Евгеньевой, которые впоследствии вошли в её докторскую диссертацию и легли в основу монографии «Очерки по языку русской устной поэзии в записях XVII–XX вв.» [Евгеньева 1963]. Эти работы ознаменовали новый подход к выяснению природы языка фольклора и определили характер и тенденции последующей исследовательской работы лингвофольклористов.
   Новому подходу к исследованию устно-поэтического языка была посвящена проблемная статья И.А. Оссовецкого «Об изучении языка русского фольклора» [Оссовецкий 1952], в которой автор кратко подвёл итоги предшествующего периода изучения языка фольклора и наметил две линии в исследовании устно-поэтической речи: а) её природа, взятая как сумма лингвистических фактов в её отношении к другим формам речи, и б) стилистическое использование отдельных языковых фактов.
   Годом позже А.П. Евгеньева в четвёртом разделе введения к первому тому коллективной монографии «Русское народное поэтическое творчество» сформулировала этот подход следующим образом: «Язык устной народной поэзии, как и художественной литературы, следует рассматривать с двух точек зрения: во-первых, со стороны его грамматического строя и словарного состава, во-вторых, со стороны выразительной, художественной, т. е. со стороны стилистического использования тех или иных языковых явлений» [Евгеньева 1953].
   Примерно в это же время на язык фольклора обратил внимание известный славист, знаток народной культуры славян П.Г. Богатырёв. В своей статье, которая увидела свет только в 1973 г. (она подготовлена к печати И.А. Оссовецким и напечатана в журнале «Вопросы языкознания»), П.Г. Богатырёв различает формы языка фольклора и формы языка диалекта в его коммуникативной функции. Статья начинается тезисом о том, что язык – это первооснова как письменной, так и устной поэзии, а потому нельзя изучать особенности литературного или фольклорного произведения, не зная того первоэлемента, из которого создаются эти произведения. «В основе языка литературы лежит литературный язык, в основе языка фольклора лежит диалект. Язык литературы – это литературный язык в его эстетической функции, язык фольклора – это диалект в его эстетической функции. Анализ литературного языка в его эстетической функции невозможен, если мы не знаем литературного языка в его коммуникативной функции, как невозможно выявить специфику языка фольклорного произведения того или иного жанра, не зная диалекта, на котором исполняется это произведение, диалекта в его коммуникативной функции» [Богатырёв 1973: 106].
   Диалектологи неоднократно отмечали ошибки в анализе художественных средств языка, когда исследователи принимали за специфические черты фольклорных произведений явления, широко распространённые не только в устно-поэтических текстах, но и в разговорной речи, в частности, в речи диалектной.
   Одновременно Богатырёв обратил внимание и на тот факт, что язык фольклора значительно отличается от диалекта в его коммуникативной функции. С одной стороны, язык фольклора, в отличие от языка в его коммуникативной функции, иногда имеет «более узкий запас языковых средств», а с другой стороны – язык песен значительно богаче, чем разговорный язык диалекта, поскольку в язык песен входят архаизмы, заимствованные элементы из другого диалекта. «Лингвистический запас, которым располагает песня, во многом значительно больше, чем лингвистический запас разговорного языка, и творцы и исполнители фольклора свободнее пользуются лингвистическим материалом по сравнению с языком разговорным. И действительно, если рифма или ритм песни этого требуют, то исполнитель и создатель песни может ввести форму или слово из другого диалекта, может ввести архаизмы и т. п.» [Богатырёв 1973]. В славянском фольклоре морфология народной песни существенно отличается от морфологии диалекта в его коммуникативной функции. Так, болгарская песня удерживает старые формы, так как замена старой формы новыми повела бы к нарушению ритма. В итоге древние морфологические черты становятся специфическими песенными чертами. Особое внимание Богатырёв уделил месту и роли уменьшительно-ласкательных слов как специфической черты славянской народной песни.
   Работы А.П. Евгеньевой, П.Г. Богатырёва и И.А. Оссовецкого имели то несомненное значение, что в них впервые была предпринята попытка определить понятие «язык фольклора». Правда, это определение у них не было однозначным, что объясняется и сложностью, многоаспектностью самого предмета, и пионерским характером указанных работ. До сих пор под языком фольклора понималась вся совокупность языковых фактов в составе текстов фольклорных произведений, совершенно игнорировалось то обстоятельство, что язык устного народного творчества органически входит в образно-художественную систему словесного искусства.
   Достоинством работ А.П. Евгеньевой, П.Г. Богатырёва и И.А. Оссовецкого было и то, что они наметили перспективные и плодотворные пути дальнейшего исследования устно-поэтической речи.
   Чётко обозначились три направления в изучении языка фольклора: 1) выяснение природы языка фольклора через его соотношение с диалектами; 2) изучение отдельных элементов структуры народно-поэтической речи; 3) функционально-стилистическое использование фактов языка в системе народной поэтики.

Целесообразность специальной дисциплины

   Проведенный в своё время анализ фольклористических и лингвистических работ, в которых так или иначе затрагивались вопросы, связанные с фактами народно-поэтической речи, привёл к выводу о неэффективности как чисто лингвистического, так и чисто фольклористического подхода к фактам языка фольклора, поскольку в поле зрения фольклористики оказались только те явления, которые лежат на поверхности, причем вне всякой связи друг с другом. Когда же языком фольклора заинтересовались лингвисты, обнаружилась другая крайность: языковые явления рассматривались вне связи с поэтикой, художественной структурой устно-поэтического текста и произведения в целом. Редкие попутные замечания языковедов об эстетическом значении и художественной функции рассматриваемых явлений носили поверхностный характер. В результате терялось самое главное – объяснительный аспект исследования. Факты регистрировались – и только. Объяснить сущность каждого из них практически было невозможно, поскольку обрывались все те связи внутри системы, которые обусловливали природу и специфику каждого используемого в фольклорном тексте языкового явления, хотя в работах А.А. Потебни, А.Н. Веселовского, П.Г. Богатырёва, А.П. Евгеньевой, И.О. Оссовецкого был отчётливо намечен новый подход к языку фольклора, который вёл исследователя к осознанию необходимости интегративного анализа явлений народно-поэтического языка.
   Постепенно становилось ясно, что изучение языка фольклора должно стать предметом специальной филологической дисциплины, которая и была названа лингвофольклористикой. Термин лингвофольклористика был предложен в 1974 г., когда в свет вышли две публикации А.Т. Хроленко – одна в сборнике научных трудов кафедры русского языка Курского госпединститута [Хроленко 1974б] – «Проблемы лингвофольклористики: К вопросу о комплексном подходе к изучению языка фольклора», другая – «Что такое лингвофольклористика?» – в научно-популярном журнале «Русская речь» [Хроленко 1974а]. Предложенный термин обозначал суть подхода к изучению устно-поэтической речи – выявление места и функции языковой структуры в структуре фольклорного произведения, использование лингвистических и фольклористических методов исследования [Хроленко 1974б: 13].
   «Удачный термин лингвофольклористика, предложенный проф. А.Т. Хроленко и прочно закрепившийся в лингвистике и фольклористике, естественно, находится в употреблении всех лингвистов, занимающихся языком фольклора» [Никитина 2007: 23]. «…Термин лингвофольклористика, вошедший в научный обиход в 70-80-е годы XX в. (предложен А.Т. Хроленко), тяготея к разным ветвям языкознания, оказывается не вполне определённым, но вместе с тем он достаточно отчётливо прочерчивает статус представляемого им научного направления в качестве именно промежуточной отрасли филологического знания» [Тарланов 2007: 4]. Обращает на себя внимание формулировка темы научного семинара, подготовленного и проведённого З.К. Тарлановым в Петрозаводске в 2007 г. – «Современная русская лингвофольклористика: итоги и перспективы».
   Необходимость специальной научной дисциплины, изучающей язык фольклора, виделась не только в том, что она даёт новые знания о природе фольклорного слова как элементе народно-поэтического произведения – это её основное, итоговое значение, – но и в том, что специальная научная дисциплина обусловливает поиск иного, интегрированного, методологического и методического подхода к устно-поэтической речи. Чёткая постановка проблем, поиски эффективных методов и методик исследования, необходимая координация творческих усилий тех, кто изучает язык фольклора, – одно это уже оправдывало бы существование лингвофольклористики.
   Круг проблем, отнесённых к компетенции новой дисциплины, был обозначен в работах П.Г. Богатырёва, А.П. Евгеньевой и И.А. Оссовецкого. Это – природа фольклорного языка в его сопоставлении с другими формами общенародного языка, генетические основы поэтики, характер взаимосвязи языка и поэтики на уровне фольклора, сущность фольклорной стилистики, включая проблемы исторической стилистики, психолингвистический аспект народного творчества, особенное и общее в языке фольклора, вариантное и инвариантное в нем, «явный» и «неявный» уровни в устно-поэтическом творчестве.
   В последней четверти XX столетия сложились три вузовских центра лингвофольклористических исследований – воронежский, петрозаводский и курский. Воронежские лингвофольклористы во главе с Е.Б. Артёменко разрабатывают вопросы фольклорного текстообразования и исследуют народно-поэтический синтаксис. Петрозаводские учёные, возглавляемые З.К. Тарлановым, описывают жанровую дифференциацию языка русского фольклора. Курские лингвофольклористы сосредоточили своё внимание на семантической стороне фольклорного слова. Весьма существенный вклад в становление и развитие лингвофольклористики внесла С.Е. Никитина (Москва). Её фундаментальный труд «Устная народная культура и языковое сознание» (М., 1993), как и диссертация в виде научного доклада на соискание учёной степени доктора филологических наук «Культурно-языковая картина мира в тезаурусном описании» (М., 1999), лежат в основании современной лингвофольклористики. В фонд лингвофольклористики вошли также многие исследования специалистов Института славяноведения РАН.
   Как складываются лингвофольклористические центры, можно показать на примере Курска. Воспитанник воронежской научной школы А.Т. Хроленко в 1968 г. защитил кандидатскую диссертацию о паратактических конструкциях в русской народной лирической песне и получил направление на работу в Курский госпединститут. В 1974 г. вышли две статьи Хроленко, в заглавии которых прозвучал термин лингвофольклористика, именующий новую научную дисциплину. Через два года была опубликована небольшая по объёму монография «Лексика русской народной поэзии». В 1979 г. в академических изданиях Ленинграда в свет вышли статьи «Проблема фольклорной лексикографии» и «Семантическая структура фольклорного слова», окончательно определившие направление научного поиска. Монография «Поэтическая фразеология русской народной лирической песни» (Воронеж, 1981) отразила основное содержание докторской диссертации, защищённой в Ленинградском госуниверситете в марте 1984 г.
   В 1986 г. при кафедре русского языка Курского пединститута была открыта аспирантура. История курской лингвофольклористики по-настоящему началась в 1990 г. В феврале в Воронежском госуниверситете И.С. Климас защитил работу «Жанровое своеобразие русской устно-поэтической речи», а в октябре М.А. Бобунова, аспирантка Е.Б. Артёменко, – диссертацию «Динамика народно-песенной речи (на материале фитони-мической лексики в необрядовой русской народной лирической песне)». И.С. Климас и М.А. Бобунова составили костяк того творческого коллектива, который в отзывах со стороны именуется курской школой лингвофольклористики. Вскоре состоялись защиты работ Л.И. Лариной о терминологии курского свадебного обряда и Л.О. Занозиной о терминологии календарных обрядов на территории Курской области. Обе исследовательницы составили успешно работающую группу по диалектологии и этнолингвистике. Главное предприятие группы – составление словаря курских говоров.
   Аспирантура при кафедре русского языка КГПИ активизировала расширение и углубление лингвофольклористической тематики. Каждая кандидатская диссертация посвящалась большим и неисследованным вопросам. Изучались части речи в фольклорном дискурсе – числительные (С.П. Праведников), наречия (Т.П. Набатчикова), слова категории состояния (И.А. Диневич).
   Исследовались концептосферы – орнитонимы в фольклорных текстах (Л.Ю. Гусев), этнонимы в различных жанрах фольклора (Е.С. Березкина), нравственный мир человека (В.И. Харитонов). Анализировались идиолект былинного певца (М.А. Караваева), лексика курской народной песни (Н.И. Моргунова), антропонимика в лирической песне (Р.В. Головина), лексика русской лирической песни в иноэтничном окружении (С.В. Супряга), лексика русской свадебной лирики (Н.Э. Шишкова), композиты в фольклорном тексте (И.В. Багликова). Осваивались жанры, язык которых ранее практически не изучался – лексикон русской исторической песни (И.А. Степанова), лексика русской волшебной сказки (М.В. Петрухина), лексика русских народных баллад (О.Н. Зимнева).
   В 1992 г. в издательстве Воронежского госуниверситета в свет вышла монография А.Т. Хроленко «Семантика фольклорного слова». В этом же году в Петрозаводске опубликована статья А.Т. Хроленко «На подступах к словарю языка русского фольклора», с которой начинается теоретическое осмысление и практическая реализация идеи фольклорной лексикографии. В 1993 г. основывается первый российский научный фонд – РФФИ, победителем конкурса которого становится проект курских исследователей «Лексикография русского фольклора». В течение сравнительно непродолжительного времени вручную были расписаны три тома «Онежских былин» А.Ф. Гильфердинга. Свыше двух третей работы – усилия М.А. Бобуновой, которая и стала ведущим фольклорным лексикографом.
   Сотрудничество кафедры с РФФИ, РГНФ, Минобразования РФ оказалось на редкость результативным. С 1993 г. по настоящее время реализовано девять проектов, поддержанных всеми отечественными научными фондами, включая программу «Университеты России». 1993–1995 гг. РФФИ, с 1994 – РГНФ: «Лексикография русского фольклора»; 1996–1998 гг. РГНФ: «Словарь языка русского фольклора»; 2000–2002 гг. РФФИ: «Лингвофольклористические методы выявления этнической ментальности»; 2001–2002 гг. Минобразования РФ: «Разработка комплекса методик лингвокультурологического анализа»; 2001–2003 гг. РФФИ: «Методы выявления территориальной дифференцированности языка русского фольклора»; 2003–2004 гг. Минобразования РФ: «Основы сопоставительной лингвофольклористики»; 2004–2005 гг. Федеральная программа «Университеты России»: «Кросскультурная лингвофольклористика»; 2004–2005 гг. Федеральная программа «Университеты России»: «Технология кросскультурных исследований»; 20062008 гг. РГНФ: «Кросскультурная лингвофольклористика».
   Вопросы кросскультурной лингвофольклористики начали разрабатываться с 1995 г. Начало было положено кандидатской диссертацией О.А. Петренко «Народно-поэтическая лексика в этническом аспекте (на материале русского и английского фольклора)», защищённой в 1996 г. В активе курских лингвофольклористов работы Е.В. Гулянкова «Этническое своеобразие русской народно-песенной лексики (в сопоставлении с лексикой французских народных песен)»; С.С. Воронцовой «Концептосфера «Религиозная культура» в русском, английском и немецком фольклоре (кросскультурный анализ)»; К.Г. Завалишиной «Концептосфера «Человек телесный» в языке русского, немецкого и английского фольклора»; Ю.Г. Завалишиной «Зоонимы и фитонимы в русской и английской паремиологии в аспекте этнического менталитета».
   С 1994 г. на кафедре стали систематически выходить сборники научных трудов. Первыми были «Фольклорная лексикография» и «Лингвофольклористика». В настоящее время ежегодно выходят очередные выпуски «Лингвофольклористики», «Курского слова» и «INCIPIO» (для студентов и аспирантов). Сборники лингвофольклористических трудов получили известность и стали популярными. Во введении к последнему выпуску академического указателя «Русский фольклор» отмечалось: «В 1991–1995 гг. сформировала свою издательскую базу курская школа лингвофольклористики, уже давно ставшая заметным явлением в отечественной науке. Курскими лингвофольклористами под руководством А.Т. Хроленко были подготовлены несколько сборников, посвящённых изучению языка разных жанров устной народной поэзии: «Исследования по лингвофольклористике», «Фольклорное слово в лексикографическом аспекте», четыре выпуска «Фольклорной лексикографии». Эти издания, ставящие вопрос о создании словаря языка русского фольклора, сразу же привлекли к себе внимание учёных» [Русский фольклор 2001: 12]. «Широким планом, во многом благодаря курской школе, развернулось исследование языка былин» [Там же. С. 19].
   В 1990-е годы устанавливаются устойчивые контакты с зарубежными учёными. Это Джеймс Бейли из США – известный американский славист, исследующий русскую фольклорную метрику и переводчик русских былин на английский язык. С ним налажен обмен публикациями, взаимное консультирование по вопросам языка фольклора. Дж. Бейли публикует в бюллетене SEEFANews статьи курян. Глава польской школы этнолингвистики Ежи Бартминский высоко ценит научную продукцию курских коллег, публикует в журнале «Etnolingwistyka» статьи А.Т. Хроленко и приглашает курянина войти в состав Этнолингвистической комиссии при Международном Комитете Славистов от России. В последнем – 19-м – выпуске журнала «Etnolingwistyka» опубликована статья А.Т. Хроленко «Этнолингвистические исследования на Кубани: лаборатория провинциальная – проблемы фундаментальные», в которой представлена история и научные достижения лаборатории этнолингвистических и этнопедагогических исследований при Славянском-на-Кубани государственном педагогическом институте, в создании и функционировании которой куряне принимают самое непосредственное участие.
   Первые годы XXI столетия стали временем перехода курских лингвофольклористов на качественно новый уровень. Защитили докторские диссертации М.А. Бобунова («Фольклорная лексикография: становление, теоретические основания, практические результаты и перспективы») и И.С. Климас («Фольклорная лексикология: своеобразие объекта, состав единиц, специфика лексикологических категорий»). Завершает работу над докторским исследованием С.П. Праведников. Опубликованы фундаментальные монографии М.А. Бобуновой и И.С. Климас. Доклады курян на Первом Всероссийском конгрессе фольклористов (Москва, февраль 2005 г.) были высоко оценены. В 2005 г. в американском журнале «Palaeoslavica» вышла большая итоговая коллективная статья М.А. Бобуновой, И.С. Климас, С.П. Праведникова, А.Т. Хроленко «Эвристический потенциал лингвофольклористики», а в 2008 г. – статьи А.Т. Хроленко и М.А. Бобуновой.
   Особое внимание уделяется разработке методологии лингвофольклористических и лингвокультурологических исследований. Предложены и внедряются эффективные методики. Активно используются современные информационные технологии. В руках курян уникальная компьютерная программа NewSlov в трёх версиях. Опыт курян представлен в практическом руководстве А.Т. Хроленко и А.В. Денисова «Современные информационные технологии для гуманитария» (М.: Флинта: Наука, 2007). Разрабатывается русско-английский контрастивный словарь фольклорных текстов. Аналогичный словарь на русском материале «Тютчев и Фет: Опыт контрастивного словаря» (Курск, 2005) уже вошёл в научный обиход и получил положительную оценку.
   В настоящее время курские лингвофольклористы сосредоточили свои усилия на четырёх направлениях – фольклорная лексикология, фольклорная лексикография, фольклорная диалектология и кросскультурная лингвофольклористика – и надеются на успех.
   Итак, к концу XX столетия становление лингвофольклористики в России в основном завершилось, определились её цели, проблемы и перспективы. На передний план выдвинулась теория фольклорного слова, поскольку «поэзия пишется не идеями, а словами» (С. Малларме).
   Интерес к народно-поэтическому слову не убывает. Красноречиво свидетельство библиографического академического указателя «Русский фольклор». Вот как количественно выглядит раздел «Лингвистическое изучение фольклора»: 1917–1944 (27 лет) – 16 публикаций: небольшие статьи и заметки; 1945–1959 (14 лет) – 33 наименования: диссертации и статьи; 1960–1965 (5 лет) – 46 работ: монографии; 1991–1995 (5 лет) – 143 работы: монографии.
   Изучение семантики народно-поэтического слова, разработка основ фольклорной лексикографии, реализация проекта словаря языка русского фольклора, сопоставительный анализ языка фольклора разных народов обнаружили огромный лингвокультуроведческий потенциал лингвофольклористики. Оказалось, что в рамках лингвофольклористических исследований возможны оригинальные подходы к решению таких фундаментальных вопросов, как этническая ментальность и культурная архетипика. Выясняется, что лингвофольклористика в состоянии предложить систему эффективных лингвокультуроведческих методик, пригодных не только для продуктивного анализа фольклорных текстов, но и для исследования нефольклорного дискурса.

Место лингвофольклористики в структуре гуманитарного и филологического знания

   Нет сомнений в том, что новое направление науки полностью лежит в области филологии. Напомним таксономию общественных наук, классификация которых до сих пор дискуссионна. Науки, изучающие человека и общество, принято называть общественными. В свою очередь общественные науки делятся на социально-экономические и гуманитарные. Объектом социально-экономических наук является реальная действительность, объектом гуманитарных наук – действительность отражённая, т. е. та, которая прошла через сознание человека и предстала в форме устного или письменного текста. Основа и объект гуманитарного знания – текст. Внутри гуманитарных наук дифференциация осуществляется по критерию – отношение к тексту. И история, и филология основываются на текстах, но их подход к текстам разный. Историк в тексте, представляющем отражённую действительность, ищет свидетельства о действительности реальной. Текст выступает средством и оценивается единственно по степени достоверности, адекватности сообщения реальным событиям. Для историка текст – документ. Текст как бы преодолевается. Он не более чем окно, через которое исследователь пытается увидеть то, что было на самом деле.
   Для филолога текст не окно, через которое он пытается увидеть что-то иное. Для него текст не только объект, но и предмет исследования. Текст ценен сам по себе. Текст для филолога не документ, а монумент, достойный всестороннего изучения.
   Филология возможна и целесообразна только потому, что исследуемый ею текст неоднослоен. Вопрос о «слоях» текста весьма сложен, однако совершенно очевидно, что они есть. Вопрос только в структуре «слоёв». На примере живописного полотна об этом размышлял испанский философ и культуролог Х. Ортега-и-Гассет: «.Первое, с чем мы сталкиваемся, – это мазки на холсте, складывающиеся в картину внешнего мира; этот первый план картины ещё не творчество, это копирование. Но за ним брезжит внутренняя жизнь картины: над цветовой поверхностью как бы зыблется целый мир идеальных смыслов, пропитывающих каждый отдельный мазок; эта скрытая энергия картины не привносится извне, она зарождается в картине, только в ней живёт; она и есть картина» [Ортега-и-Гассет 1991: 61]. Д.С. Лихачёв полагал, что над текстом витает некий метасмысл, который и превращает текст из простой знаковой системы в систему художественную [Лихачёв 1979: 37].
   На предположении о неоднослойности текста строится дискурсный анализ. В работах М. Фуко «дискурсия» понимается как сложная совокупность языковых практик, участвующих в формировании представлений о том объекте, который они подразумевают. М. Фуко стремится извлечь из дискурса те значения, которые подразумеваются, но остаются невысказанными, невыраженными, притаившимися за тем, что уже сказано. Суть дискурсного анализа – «отыскать безгласные, шепчущие, неиссякаемые слова, которые оживляются доносящимся до наших ушей внутренним голосом. Необходимо восстановить текст, тонкий и невидимый, который проскальзывает в зазоры между строчками и порой раздвигает их. <…> Его главный вопрос неминуемо сводится к одному: что говорится в том, что сказано?» [Фуко 1996: 29].
   В области филологии традиционно выделяются языкознание (лингвистика), литературоведение и фольклористика.
   Критерием разграничения служит форма отражённой действительности – отражение непосредственное и отражение опосредованное. Так, предмет литературоведения – художественная действительность («художественная реальность», «поэтическая реальность», «художественный мир»). Эту действительность можно назвать и креативной, поскольку она не отражена, а возникла в голове индивида, правда, на основе действительности отражённой. Д.С. Лихачёв в статье «Внутренний мир художественного произведения» писал, что каждое художественное произведение отражает действительность в своих творческих ракурсах, что внутренний мир художественного произведения имеет свои собственные взаимосвязанные закономерности, собственные измерения и собственный смысл, как система. «Литература «переигрывает» действительность. Это «переигрывание» происходит в связи с теми «стилеобразующими» тенденциями, которые характеризуют творчество того или иного автора, того или иного литературного направления или «стиля эпохи». Эти стилеобра-зующие тенденции делают мир художественного произведения в некотором отношении разнообразнее и богаче, чем мир действительности, несмотря на всю его условную сокращённость» [Лихачёв 1968: 79].
   Нет нужды доказывать, что фольклористика возможна только при наличии устных народно-поэтических текстов. «Абсолютной реальностью вербального фольклора является текст. Все нити творческого процесса сводятся к нему и все реалии его (непосредственные носители фольклорной культуры, среда, искусство исполнения и его особенности, формы функционирования текстов) так или иначе сосредоточены вокруг текста, обращены к нему, им в конечном счёте определяются» [Путилов 2003: 166].
   Лингвофольклористика – это филологическая наука, ориентированная на фольклорные тексты. «Вербальный текст – это завершённая в содержательном и структурном плане самостоятельная единица, организуемая по законам и правилам той микросистемы, к которой она принадлежит, и обращающаяся в культурной сфере по законам как той же микросистемы, так и целостной фольклорной макросистемы. Отсюда сложнейший пучок взаимозависимостей текста с другими текстами, со всей микросистемой и её составляющими, с общефольклорной макросистемой и, наконец, с невербальными текстами и системами» [Путилов 2003: 166]. В фольклорных текстах предоставлено опосредованное отражение реального мира. Это то, что известный фольклорист П. Скафтымов назвал «творческим искажением жизни». Опосредованное отражение мира носители фольклора характеризуют формулой «Сказка – ложь, но в ней намёк, добрым молодцам урок». Для П. Пикассо искусство (опосредованное отражение мира) – ложь, которая помогает понять правду жизни.

Дисциплинарный статус современной лингвофольклористики

   Известны три уровня организации науки – исследовательская область, специальность, научная дисциплина. Изучение фольклорного слова организовано на всех трёх уровнях. Первый уровень достигнут в XIX в. в собирательской практике П.В. Киреевского, П.Н. Рыбникова, А.Ф. Гильфердинга, П. Шейна, А.И. Соболевского и др., а также в трудах Ф.И. Буслаева и А.А. Потебни. Второй уровень взят в XX в. А.П. Евгеньевой, П.Г. Богатырёвым, И.А. Оссовецким, Е.Б. Артёменко, филологами, для которых изучение народно-поэтического слова стало делом жизни. Третий уровень стал достижимым в конце XX – начале XXI в., когда в вузах появились научно-исследовательские лаборатории типа «Фольклорная лексикография», а в учебных планах вузов под разными названиями начали оформляться спецкурсы лингвофольклористического направления.
   Под научной дисциплиной понимается определённая форма систематизации научного знания. Научная дисциплина является результатом институциализации знания, осознания общих норм и идеалов научного исследования и предполагает формирование научного сообщества, появление специфического типа научной литературы (обзоров и учебников), а также функционально автономных организаций, ответственных за образование и подготовку кадров [Огурцов 1985: 244].
   Институциализация знаний реализуется в специфических формах расчленения предмета исследования, в принимаемых теоретических принципах, в дисциплинарных критериях оценки теоретических положений, в постановке новых вопросов, в совокупности используемых методов, в степени методической специализации, в разработке вспомогательных аналитических и технических методик.
   Научные дисциплины, по мнению ряда историков и философов науки, обладают социальными признаками – наличием научных школ, конфликтующих исследовательских групп, привлечением последователей, техническим обеспечением, отношением к другим дисциплинам.
   Благодаря дисциплинарной организации науки достигнутые результаты социализируются, превращаются в научные и культурные образцы, в соответствии с которыми в системе образования излагается и передаётся знание, строятся учебники.
   «Дисциплинарная организация знания выполняет различные функции – трансляции достигнутого знания в культуру, социализацию новых поколений, передачи идеалов и норм, признанных научным сообществом. Для исследователей переднего края науки дисциплинарный уровень является способом идентификации каждого из учёных с научным сообществом, формой отождествления себя и своих профессиональных занятий с социально признанной областью истинного знания» [Огурцов 1985: 245].
   Сообразуясь с вышесказанным, лингвофольклористику уже можно считать научной (и учебной!) дисциплиной, у которой сложились тесные связи с другими науками и дисциплинами, среди которых заметное место занимают этнолингвистика и лингвокультурология, а также складывающаяся в наши дни философия повседневности.
   Лингвофольклористика, составляя органичную часть этнолингвистики, не подменяет последнюю, поскольку фольклор и его язык лишь частично интересуют этнолингвистов. В этнолингвистическом словаре «Славянские древности» (под ред. Н.И. Толстого) специально оговаривается: «Фольклорные источники привлекаются лишь в той мере, в какой это необходимо для характеристики обрядового и мифологического круга фактов, т. е. в первую очередь обрядовый фольклор, неразрывно связанный с самими обрядами и нередко концентрирующим в себе семантику обряда, затем былички, предания, заговоры и другие жанры, наиболее непосредственно отражающие народное мировоззрение и древнейшие мифологические представления, и наконец, так называемые малые жанры фольклора, т. е. загадки, пословицы, приговоры, заклинания, словесные формулы и клише, которые благодаря своей устойчивости часто сохраняют черты чрезвычайной культурной архаики» [Славянские древности 1995: 13].
   Мы полагаем, что лингвофольклористика по отношению к лингвокультурологии является «первичной» дисциплиной. «Первичными» не по времени формирования, а по степени эмпиричности своего материала, на наш взгляд, могут считаться те дисциплины, которые исследуют взаимодействие одной из форм общенародного языка с той или иной формой материальной, духовной и художественной культуры. Лингвофольклористика, например, исследует взаимосвязь явлений языка фольклора русского этноса с духовной и/или художественной культурой этого же этноса.
   Фольклорные тексты ставят перед исследователем множество вопросов, каждый из которых может стать отдельным направлением научного поиска. Достаточно назвать такие проблемы, как семантика фольклорного слова; морфемика фольклорного слова; фольклорная лексикография; фольклорная диалектология; идиолект в фольклорном тексте; кросскультурная лингвофольклористика и др. Эти проблемы мы и предполагаем обсудить в настоящей книге.

Рекомендуемая литература

   Лингвофольклористика на рубеже XX–XXI вв.: итоги и перспективы: Сборник докладов на Международном научном семинаре (10–12 сентября 2007 г.). Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2007.
   Хроленко А.Т. Лингвофольклористика. Листая годы и страницы. Курск: Изд-во КГУ, 2008.
   Хроленко А.Т. Язык фольклора: Хрестоматия. 2-е изд., испр. М.: Флинта: Наука, 2006.

Семантика фольклорного слова

   Описание словарной стороны языка фольклора должно идти двумя основными и взаимосвязанными путями: регистрация её инвентаря (слов, конфигураций) – внешний аспект – и исследование специфики фольклорного слова в его системных связях с другими словами в тексте – внутренний аспект. Специфику фольклорной лексики отражает и её количественный аспект, но художественно-поэтические возможности народно-песенного слова надо искать только в семантической структуре. Видимо, не случайно А.С. Пушкин секрет народной речи видел не в морфологии и лексике, а в семантике, синтаксисе и композиции [Виноградов 1941: 30], и в этом направлении он понимал новизну в творчестве: «…Разум неистощим в соображении понятий, как язык неистощим в соединении слов. Все слова находятся в лексиконе; но книги, поминутно появляющиеся, не суть повторение лексикона. Мысль отдельно никогда ничего нового не представляет, мысли же могут быть разнообразны до бесконечности» [Пушкин 1981: 292].

Лаконизм народно-поэтического слова

   Теперь понятно, почему никто из писателей не указал на количественную сторону фольклорной лексики как определяющую в выразительной силе народно-песенного слова, все они искали качественную характеристику, и для многих из них таковыми были лаконизм и простота как эстетическая категория. «Каждого, кто более или менее внимательно знакомится с народной песней, поражает тот факт, что высокая степень эмоциональной и интеллектуальной насыщенности достигается здесь прямо-таки неправдоподобно простыми художественными средствами, поражает полнейшая безыскусность, отсутствие каких бы то ни было внешних эффектов, ложной многозначительности и усложнённости» [Барабаш 1977: 203]. У Н.В. Гоголя о стихах Пушкина встречаем: «Слов немного, но они так точны, что обозначают всё. В каждом слове бездна пространства; каждое слово необъятно, как поэт» [Гоголь 1978: 68].
   Лаконизм фольклорного произведения зиждется на народном слове с его потрясающей «бездной пространства» мысли и чувства. Вспомним знаменитое гоголевское замечание о меткости русского слова, которое схватывает самую суть обозначаемого явления: «Крестьянин одним своим замечанием освещает всего человека до глубины души. Словно вскрывает его» [Ренар 1965: 465].
   Лаконизм в искусстве обладает колоссальным творческим потенциалом. Не случайно в художественной литературе XX в. был так велик авторитет А.П. Чехова и Э. Хемингуэя. «Пропущенное и понятное понимается и радует» [Шукшин 1981: 250], – простое и очень точное по существу объяснение феномена лаконизма. Стремление к лаконизму – черта, по-видимому, типологическая. Например, в японском традиционном искусстве один из четырёх критериев японского представления о красоте («югэн») воплощает в себе мастерство намёка или подтекста, прелесть недоговорённого. «Тайна искусства состоит в том, чтобы вслушиваться в несказанное, любоваться невидимым» [Овчинников 1971: 41]. Лаконизм – первая ступень к художественной простоте, этой неотъемлемой черте народного творчества. Простота народно-песенной речи – это то, что бросается в глаза человеку, приобщающемуся к произведениям народного искусства. «Простота и точность выражений составляют достоинства старинных русских песен…» [Цертелев 1832: 13]. «…Песни славян отличаются чрезвычайной простотою изложения, соединенной с самостоятельностью исполнения, простотою средств и полнотою действия, недостатком, или лучше, отсутствием всякого искусства, и несмотря на то, совершенством отделки, незатейливым, но гениальным» [Бодянский 1837: 148].
   Эта простота не от бедности, не от примитивизма мыслей, чувств и выражающих их форм, не от духовной нищеты творца, а от его таланта, и простота при этом, говоря словами Вяч. Шишкова, глубока, мудра и красива. «Единство не чуждается многообразия, а простота предполагает глубину» [Шишков 1979: 19]. Этот тезис, афористически определяющий секрет стиля Пушкина, без всяких оговорок можно отнести к народному искусству. Кажущаяся простота художественных форм народного творчества родилась в многовековом труде многих поколений, искавших истинное воплощение своих эстетических вкусов и воззрений. «Простота формы не затеняет её художественности. Бытовое крестьянское искусство, выраставшее в процессе практически жизненных задач, всегда достигало простоты в своих формальных выражениях» [Воронов 1972: 310].
   Истина поражает своей простотой, а простота, достигаемая трудом, всегда истинна. М. Пришвин, напряжённо постигавший секрет философско-этического и эстетического воздействия народно-поэтического слова на слушателя, остро чувствовал, что мудрая простота требует многого от творца и потребителя искусства. Ошибкой считал он призыв Руссо и Толстого «к простоте», ибо жить проще гораздо труднее, не случайно ведь, что стремление к простоте жизни возникает у сложнейших душ, а все простое (уточним: примитивное) стремится к сложности. «В искусстве и быту «простое» означает самое трудное, самое редкое и, чтобы отделить это понятие в этом смысле, первоначальное понятие «простого» называют «примитивным». «Простое» в искусстве означает обыкновенно новое достижение художника в совершенствовании той формы, над которой работали до него другие художники, которая стала привычной и теперь возрождается в новых условиях. Потому эта форма называется «простой», что знакома всем, а потому так особенно трудна, что требует нового совершенствования того, что казалось великим мастерам совершенно законченным» [Пришвин 1975: 334–335].
   Эти слова М. Пришвина особенно справедливы по отношению к фольклору, ибо миллионы пристрастных его носителей на протяжении многих лет оттачивали каждый отобранный взыскательным народным вкусом текст. Строжайшая функциональность каждого языкового и стилистического элемента, отсечение всего ненужного, приведение оставленного в гармоническое единство – всё это и создаёт впечатление, что то или иное фольклорное произведение существует извечно.
   Горьковские заповеди молодым писателям постоянно включали в себя совет учиться простоте и силе у народного искусства.
   «Держитесь ближе к народному языку, ищите простоты, краткости, здоровой силы, которая создаёт образ двумя, тремя словами» [Горький 1954: 215]. «В простоте слова – самая великая мудрость, пословицы и песни всегда кратки, а ума и чувства вложено в них на целые книги» [Там же: 402].
   Простота неотделима от гармонии, ибо она и условие, и результат её. Всё русское народное искусство в высшей степени гармонично, в нём «вскрывается та завидная и редкая стройность и уравновешенность художественного процесса, в котором все отдельные начала, его составляющие, органически слиты и соединены в стройный и мудрый труд искусства, облекающего невзрачный быт в художественные формы» [Воронов 1972: 96]. Немецкий учёный Р. Вестфаль, сравнивая немецкую и русскую народную лирику, решительно отдавал предпочтение русской, ибо она «превосходит её своею несравненною законченностью формы» [Вестфаль 1879: 127], этим первым и важнейшим условием гармонии.
   Гармония рождается на пересечении богатства и единообразия (не путать с однообразием). Н.В. Гоголь тонко уловил эту диалектику: «…Мысли непостижимо странно в разногласии звучат внутренним согласием» [Гоголь 1978: 106]. В лучших образцах народного гения гармония как оптимальное согласование всех элементов формы и содержания доведена до такой степени полноты, что форма как бы растворяется в содержании. А.А. Потебня назвал это состояние прозрачностью. Критикуя тех, кто считал язык народной словесности примитивным, он объяснил это мнение следствием «недоразумения, принимающего прозрачную глубь языка, которая открывается исследователю, за близость дна» [Потебня 1905: 599]. Ср. с аналогичным высказыванием В.Я. Брюсова в лекции о Пушкине (1923): «Пушкин кажется нам понятным, как кажется близким дно родника на большой глубине сквозь абсолютно прозрачную воду».
   Секрет гармонии («прозрачности») народной поэзии и в том редком умении создавать многообразие из небольшого количества исходных элементов. Правда, следует оговориться, что в народной словесности эти исходные элементы – слова, синтаксические структуры – семантически сложны и в силу этого обладают неограниченными в пределах традиции конструктивными и выразительными возможностями. Если из немногого создается совершенное многое, можно с уверенностью полагать, что это немногое внутренне чрезвычайно богато.
   В свое время А.А. Потебня так объяснил феномен якобы внезапного возникновения и бурного развития великой русской литературы ролью устно-поэтической речи: «Языки создаются тысячелетия, и если бы, например, в языке русского народа, письменность коего лет 300 была лишена поэзии, не было поэтических элементов, то откуда взялось бы их сосредоточение в Пушкине, Гоголе и последующих романистах? Откуда быть грозе, если в воздухе нет электричества» [Потебня 1905: 106].
   Решение самых важных вопросов фольклорной лексикологии нельзя себе представить без рассмотрения семантической структуры народно-поэтического слова. Рассуждения о специфике устно-поэтической речи, о богатстве фольклорной лексики, её количественных характеристиках и выразительных возможностях, объяснение многочисленных случаев «алогизма» народного словесного искусства являются беспочвенными без детального анализа семантики фольклорного слова.

Истоки своеобразия фольклорного слова

   При научном анализе народно-песенного слова нельзя не учитывать несколько важных факторов. Во-первых, то, что фольклорный текст – это основа художественного произведения, а в художественном произведении, как убедительно показали В.В. Виноградов, Г.О. Винокур, Ю.Н. Тынянов и другие, слово в семантическом отношении заметно отличается от своего внеху-дожественного двойника. В художественном тексте у слова возникает то, что Д.С. Лихачёв назвал «прибавочным элементом».
   Во-вторых, семантика фольклорного слова во многом обусловлена своеобразием фольклорного мира.
   В-третьих, семантическую структуру фольклорного слова осложняет и такое общее свойство народного искусства, как аккумулятивность – способность накапливать и гармонически уравновешивать элементы различных временных пластов. Замечено, что с появлением нового в фольклоре старое не умирает, но это не значит, что накапливаемое оседает инертным грузом. В сложных смысловых напластованиях в фольклорном слове возникают дополнительные внутренние семантические процессы, которые тоже надо учитывать при лексическом анализе.
   В-четвертых, в народно-поэтическом произведении особое соотношение слова и текста, в котором, как нам кажется, трудно установить приоритет той или иной стороны.
   В-пятых, текст хотя и важнейшая, но не единственная составная того сложного единства, которое именуется фольклорным произведением. Современная фольклористика совсем не случайно выдвинула идею комплексного подхода к изучению любого явления народной культуры. Напев, декламация, жест, даже обстановка исполнения – всё это не безразлично для семантики каждого отдельного слова.
   В-шестых, устно-поэтическое слово – результат обобщения свойств устной речи. Устная речь заметно отличается от письменной. Наиболее важные отличия осуществляются на уровне лексики и синтаксиса. Для устной речи характерна приблизительность словоупотребления, которая приводит к диффузии семантики фольклорного слова. В этом отношении фольклорное слово во многом сходно со словом диалектным (ср. высказывание о диалектном слове: «…отдельные, чистые смыслы слова, элементы так взаимно проникают друг в друга, что их трудно расчленить на самостоятельные значения» [Коготкова 1979: 19]). Диффузия способствует семантическому насыщению слова, что приводит к известной неопределённости его значения. Насыщенность семантикой слова в свою очередь определяет большую морфологическую и словообразовательную свободу. И всё это сообщает фольклорному слову большие коммуникативные, а также художественно-выразительные возможности. Существенно заметить, что слово стремится к парности – этому важному стилистическому показателю устно-поэтической речи.
   Из сказанного вытекает вывод о необходимости поисков таких приемов анализа, которые не привносили бы извне чуждых категорий и не пытались бы ими объяснить необычную семантику народного художественного слова.

Художественный алогизм фольклорного слова

   На наш взгляд, эффективен анализ неканонических сочетаний слов в фольклорном тексте. Он позволяет выявить сущностные свойства народно-песенного слова. Давно уже замечены «аномалии»: случаи алогичного сочетания слов и их семантическая неопределённость. В.Г. Белинский, цитируя былинные строчки:
В тридцать пуд шелепуга подорожная,
В пятьдесят пуд налита свинцу чебурацкого,

   недоумевал: «Как же шелепуга могла быть в тридцать пуд, если одного свинцу в ней было пятьдесят пуд?» [Белинский 1954: 358]. Случаев таких в русском фольклоре много:
Приказал пострел в три часа сходить,
В три часа сходить, в три минуточки!

(Песни, собранные писателями, с. 310).
На единый часок,
На весь круглый годочек!

(Кир. II, № 2208)
   Эти и подобные примеры послужили основанием для предположения о внелогическом начале в фольклорной поэтике, хотя в свое время А.А. Потебня убедительно показал художественную природу алогизмов: «Невозможно предположить, чтобы здравомыслящий человек не знал разницы между общеизвестными вещами или, зная, называл известное растение в одно и то же время и калиной, и малиной, и смородиной. Остается думать, что сопоставление несовместимых частностей не есть нарушение логического закона, а способ обозначения понятия высшего порядка, способ обобщения, нередко – идеализация в смысле изображения предмета такого рода (например, дерева, кустарника), но необычайного, чудесного, прекрасного» [Потебня 1968: 418]. Так называемый алогизм художественно оправдан, но не объяснён.
   Думается, что причины алогизма следует искать не в мировоззрении носителя фольклора и не во внелогических основах фольклорной поэтики, а в свойствах устно-поэтического слова. Богатство народно-поэтической речи и возможности фольклорного слова обусловлены семантической структурой его, которая, предполагаем, существенно отличается от структуры слова литературного языка.
   Часто одна и та же реалия обозначается одновременно двумя разными, но тематически связанными существительными, например: «Уж ты ель моя, ёлушка, Зелёная сосёнушка» (Шейн, № 1953), что создаёт обобщённый образ хвойного дерева. Отождествляются слова, обозначающие реалии животного мира (утка-перепёлка, гусь-лебедь и т. п.), существительные, обозначающие офицерские звания (особенно часто в песнях безразлично употребляются слова майор и полковник, что приводит к обобщённому значению – «офицер», «военный человек»). В лирических песнях весьма часто отождествляются слова золото и серебро, а также производные от них прилагательные. Весьма часто отождествляются существительные, входящие в лексико-тематический ряд «вода»: море-озеро, море-речка. Порой безразлично употребляются даже собственные имена персонажей: «Саша-Маша правой ручкой машет, головой качает» (Соб. 5, № 254). Наличие этого явления в языке русского фольклора, на наш взгляд, можно объяснить двойственной природой если не каждой фольклорной лексемы, то хотя бы каждого ключевого слова народно-песенного произведения.
   Ключевое слово выступает в поэтическом контексте не только как выразитель конкретного смысла, сконцентрированного в понятии, соответствующем той или иной реалии или признаку фольклорного мира, но и как представитель целого ряда тематически связанных понятий. Покажем это на примере прилагательных шведский, турецкий, немецкий.
Во поход пошёл в ины земли,
В ины земли, в Турецкие,
В Турецкие, во Шведские

(Кир. II, 2, № 1652);
Што погиб-пропал добрый молодец,
Што под силою под шведскою,
Што под армею под турецкою

(Кир. II, 2, № 2010);
Мне самой девке в Москву ехати,
В Москву ехати, в землю Шведскую,
В землю Шведскую, во Турецкою

(Кир. II, 1, № 1269).
   Каждое из выделенных прилагательных вне фольклорного контекста имеет строго определённое семантическое содержание, но в русских народно-песенных произведениях они имеют более широкое значение – «всё чужое, не наше»:
Танки вадила
Ни па нашаму,
Па турецкаму,
Па нимецкаму

(Хал., № 268);
Широко поле турецкое,
Что турецкое-немецкое!

(Кир., т. 1, № 114).
   Семантическая область «чужое, не наше, не русское» в народной лирике обычно выражается этими тремя прилагательными шведский, турецкий, немецкий, сочетающимися в парах.
   Известно, что основные ярусы языковой системы обнаруживают два типа отношений между своими единицами – синтагматические (отношения следования) и парадигматические (отношения выбора).

Парадигматизм народно-поэтического слова

   Парадигматика литературного языка и парадигматика устно-поэтической речи – явления принципиально различные. В литературном языке выбор языковой единицы осуществляется до актуализации высказывания, в пределах готового предложения выбора нет, это – единственно возможный для данного грамматически правильного и в коммуникативном отношении адекватного высказывания. В фольклорном же тексте перебор возможных форм одной смысловой (тематической) парадигмы осуществляется и во время высказывания. Это обусловливает широкую вариантность синтаксических единиц при чрезвычайной устойчивости художественно-смысловых и стилевых констант.
   Сравним два песенных фрагмента:
Во поле рябина стояла,
Во поле кудрявая стояла

(Соб. 2, № 349);
Во поле берёза стояла,
Во поле кудрявая стояла

(Соб. 2, № 347).
   Ботаническое различие двух реалий – рябины и берёзы – не мешает взаимозамене существительных, обозначающих их, в пределах тождественного контекста, поскольку оба слова входят в парадигму «дерево – символ девичества». Замена одного другим не разрушает общего смысла песни и её эмоционального содержания.
   Взаимозаменяться могут не только названия растительных реалий, но и названия птиц, животных, причём в тождественных контекстах, бытовавших в одном и том же месте (например, Курская губерния). Ср.:
Как, рябина, как рябина кудрявая,
Как тебе не стошнится,
Во сыром бору стоючи,
На болотнику глядючи

(Соб. 3, № 139);
Сосенка, сосёнушка,
Зелёная, кудрявая!
Как тебе не стошнится
Во сыром бору стоючи

(Соб. 3, № 140);
Соловей мой, соловьюшко,
Соловей молоденький!
Как тебе, соловьюшко, не стошнится,
Во тёмном лесу сидемчи

(Соб. 3, № 141).
   В одну парадигму могут вовлекаться такие реалии, как снег и цветы. Ср.:
Набирает, нажимает ком белого снегу,
Он бросает и кидает девушке на колени

(Соб. 4, № 381);
Он срывает, нажимает аленьких цветочков,
Он аленьких-то цветочков в беленький платочек,
Он кидает, он бросает во каменну стену

(Соб. 4, № 383).
   Парадигматизм свойствен не только лирике, но и эпосу. Уже отмечалась равнозначность замены слов тур / лось / зверь или туриный/лосиный/звериный в русских былинах [Аникин 1980: 92].
   Парадигма ограничивается тематически: в неё входят существительные или прилагательные одного лексико-семантическо-го поля, и прежде всего его ядра. Вот яркий пример:
Я стара мужа потешила, —
На осинушку повесила,
На осинушку на горькую,
На шипицу на колючую,
На крапивушку жгучую

(Шейн, № 888).
   Совокупность компонентов одной и той же парадигмы, способствующая возникновению «алогизма», служит эффективным средством передачи эмоционального содержания песни.
   На семантике каждого отдельного слова лежит отблеск всей парадигмы, обобщённое значение всех компонентов парадигмы явственно присутствует в семантической структуре каждого отдельного компонента. Отсюда лёгкость замены любого компонента парадигмы, отсюда тот тотальный синонимизм, который присущ фольклорному тексту. Тематическая близость слов одной части речи – вполне достаточное условие их взаимозаменяемости. В фольклорных текстах мы встречаем довольно частые примеры типа:
Лучина, лучинушка берёзовая,
Берёзовая поёрзывала,
Осиновая поскрипывала;
А что же ты, лучинушка,
Не жарко горишь?

(Кир. II, 2, № 1654)
   или:
Вечер меня, младеньку, сговорили,
За того ли за майора полкового,
За солдата рядового, отставного

(Кир. II, 2, № 1950).
   Алогизмы эти, точнее квазиалогизмы, – яркое проявление широкой парадигматической природы опорных слов в устно-поэтическом тексте.
   Необычайно широкая парадигматика слова в фольклорном тексте объясняется К.В. Чистовым как проявление свойственного народной духовной культуре принципа эквивалентности. «Термин «эквивалентность» не синонимичен слову «повтор». Эквивалентность – это сопоставление и уравнивание различных в каком-то смысле единиц текста. Например, постановка в сходную ритмическую позицию, звуковое сопоставление, морфологическое или синтаксическое «выравнивание» разнокоренных слов или, наоборот, расподобление слов, лексически родственных. «Эквивалентность» предполагает изоморфность на каком-то уровне и расподобление на других уровнях» [Чистов 1978: 310-311].
   Парадигматика фольклорного слова – явление не специфически народно-песенное, а более широкое. И.А. Оссовецкий на материале рязанских говоров показал, что возобладание парадигматического значения над частными значениями компонентов парадигмы встречается и в народных говорах. В этих случаях частное значение бледнеет, становится диффузным и начинает мигрировать по компонентам парадигмы, часто вытесняя собственные исконные значения. Например, в одном из рязанских говоров более общее парадигматическое значение «неродной ребенок» реализуется в «алогичных» частных примерах падчерок «пасынок» и пасынка «падчерица». В говоре д. Деулино (тоже рязанском) парадигматическое значение «высшая степень качества» реализуется в причастиях-прилагательных с отрицанием не– и постпозицией: ненаказанный, неугасимый, непривидный, несосветный и др. Парадигматическое значение настолько подавляет частное значение, что возникают словосочетания типа трава неугасимая – «хорошая, густая трава», дождь неугасимый – «сильный дождь» и проч. Эти словосочетания входят в норму говора [Оссовецкий 1982: 38]. Парадигматизм опорных слов песенных текстов обеспечивает предельный лаконизм языковых средств, свободу лексического варьирования, гибкость по отношению к любому диалекту (имеем в виду восприимчивость), возможность изменений и совершенствования, способность входить в тексты с различными ритмико-вокально-музыкальными характеристиками.

Парадигматизм и семантическое своеобразие фольклорного слова

   Соединение в слове видового и родового значения, функционирование этого слова в качестве представителя определённой лексико-тематической парадигмы вполне естественно приводят к подвижности (неустойчивости) семантики, а также к расширению семантической структуры ключевых фольклорных слов, что обусловливает появление необычных сочетаний. Например, частое в фольклоре существительное трава мы можем встретить в таком узком контексте:
Что во этом во садочке растёт трава липа

(Печора, № 244)
   или:
Растёт трава мать калина

(Соб. 5, № 46).
   Напомним определение существительного трава из словаря В.И. Даля: «Всякое однолетнее растенье, или растенье без лесины, у которого стебель к зиме вянет, а весною от корня идёт новый; сорное, дикое растенье, мельче куста; всякое былие, зябь, однолетнее прозябенье, злак и зелье» [Даль 1984: 4: 424].
– Дак сходи, кума, в огород,
Сорви траву-морковку

(РФЛ, № 344);
Что повадилась Варюша в ярово поле гулять,
Ярову траву щипать.
Она первый сноп нажала, – не видала никого

(Соб. 4, № 566).
   Широкое значение в устно-поэтическом творчестве имеет и слово лист.
Журавль-птица похаживала,
Шелковую лист-травушку пощипывала

(Кир. II, 2, № 2094);
Цвела, цвела черёмуха Белым листом

(РФЛ, № 273).
   В народно-песенном тексте существительное лист совмещает семантические признаки растительного и бумажного листа. Весьма распространена фольклорная ситуация, когда срывают лист и пишут письмо.
Сорву с травоньки листочек,
Я лавровый, дорогой,
Я начну письмо писать

(Соб. 5, № 740);
Сорву, млада, кленов лист,
Спишу, млада, грамоту
По белому бархату,
Пошлю, млада, к батюшке

(Соб. 2, № 17).
   Гербовый листок легко может превратиться в вербовый. Ср.:
Я на тонку бумажку – на гербовый на листок

(Соб. 5, № 525);
Я на камушку срисую, на бумажку распишу,
Я на той ли на бумажке – на вербовом на листу

(Соб. 5, № 518).
   О связи древесного листа и слова см.: [Потебня 1914: 144].
   Функциональное удвоение смысла слова лист приводит к усложнению семантической структуры определения к нему – бумажный:
Не белая берёза к земле клонится,
Не бумажные листочки расстилаются,
Сын ко матери приклоняется

(Кир. 1, № 11);
Речушка разольется,
Кореньицы вымоет,
Вершинушку высушит,
Подмочет бумажный лист…

(Поэзия крестьянских праздников, № 559);
На ветвях листья бумажны.

(Сибирь, № 144);
Загуляла я к вам, красна девица,
Во цветочках во лазоревых,
Во листочках во гумажны…

(Сибирь, № 295);
На тебе ли берёзыньке
Всё листья бумаженныя…

(Кир. II, 1, № 1572);
Те леса прекрасные казалися мне,
Бумажные листики стлались по земле,
Шелковая травушка сплетала мой след

(Кир. II, 2, № 2129).
   Прилагательное получает приставку качественности раз-:
Уж и рада бы добровушка не шумела,
Шумят-то, гремят разбумажные мои листочки

(Кир. 1, № 328).
   Эпитет бумажный относится не только к существительному лист, но и к словам, обозначающим другие части дерева (ветви, кисти):
Со кореню берёза сволевата,
К вершонушки кудревата,
Бумажными кисточками щеголевата

(Кир. II, 2, № 2377).
   Даже на ёлке ветви бумажные:
Ты ёлушка, моя ёлушка,
Ёлка зеленая!
Да все ль у тебя ветъицы,
Да все ль у тебя бумажная?

(Кир. 1, № 193)
   Бумажным может быть тело человека:
У ней тело бумажное, кость лебединая

(Шейн, № 1749; 1750, 1751).
   Толкование эпитета бумажный как «белый» или «слабый» нам кажется несколько поспешным. Обратим внимание на определения, занимающие эквивалентные, симметричные позиции, ибо смысл фольклорного слова по-настоящему проявляется только в связи с другими словами. Сопоставление бумажного с лебединым в одном из предшествующих примеров, а лебединый в народной лирике всегда знак высокой оценки, заставляет думать, что первый эпитет тоже выступает в качестве знака оценки. Устойчиво сопоставление бумажный с определением хрустальный, тоже эпитетом оценочным:
Сучки-веточки на старом дубу хрустальный,
А листоченьки на сыром дубу бумажные

(Соб. 1, № 492);
Веточки у дуба – чистые хрустальные:
Листочки у дуба – белые бумажные

(Соб. 1, № 493).
   Особенно заметна оценочность эпитета в примерах:
Наперёд у них бежит стар устиман-зверь.
На нём шерсточка, на устимане, бумажная,
А щетинушки на устимане все булатные

(Соб. 1, № 480);
У индричка копыточки булатные,
Шерсточка на индричке бумажная

(Соб. 1, № 481).
   Ср. с эпической песней, записанной в Карелии:
Почуял Скимян-зверь,
На нём шерсточка булатная

(Карелия, с. 86);
Зашатался я, загулялся, добрый молодец,
На своём ли я на добром коне богатырскием,
Я на войлочке на бумажныем

(Кир. 1, № 159).
   В других вариантах песни обычно качественное прилагательное:
На мягким на войлочке на бухарским

(Кир. 1, № 160).
   В северной свадебной причети мы можем встретить гумажную стежечку:
Ты ступай, ступай, батюшко,
Во пшеничное зернятко!
Если хрушко покажется —
Во гумажную стежечку

(Барсов, № 166, с. 343).
   Морфемные изменения в прилагательном бумажный тоже усиливают неопределённость семантики, особенно если новая форма попадает в непривычное словесное окружение:
Да вы, камочки мелкотравчастые,
Мелкотравчасты – бумажнисты

(Новгород, № 180).
   Расширение семантики слова – это и причина, и следствие более широкого, чем в нефольклорных сферах речи, функционирования этого слова. Например, исследователи давно уже заметили необычность фольклорных цветовых определений, которую можно объяснить предельной широтой функционирования. Ограничимся несколькими примерами употребления прилагательного белый.
Не шути, белый детинка, – мне теперь не время

(Соб. 4, № 376);
Погубила я ножем парня белого,
Парня белого, своего брата родного

(Соб. 6, № 417);
Провожу дружка до белого двора

(Соб. 5, № 446);
Станови добра коня
Середи бела двора

(Соб. 4, № 579);
Чесал кудри, чесал кудри
Белым рыбным гребешком

(Прибалтика, № 263);
Пашенька не пахана, бела рожь не сеяна

(Кир. II, 1, № 1514);
Ковры белые разостланы

(Пенза, № 53);
Что ходил-то, гулял, добрый молодец, да вдоль по лужку,
Что по крутому по белому бережку

(Соб. 6, № 204);
Ты пчела ли моя белая
По чисту полю полётывала

(Лир. рус. св., № 11);
Моего любезного да перед окошком,
Да перед окошком озеро белое

(Соб. 7, № 244);
Горошек мой беленький,
Сеяли тебя хорошо

(Курск, № 50);
Белый перстень на руке, ладо-люли, на руке

(Курск, № 22).
   Белыми могут быть даже румяна:
Сведу козла на базар,
Променяю на товар —
На белые румяна

(Пермь, № 196).
   Обобщающий характер эпитета белый хорошо виден на следующем примере:
Тогда-то я с милым загуляю,
Как бела рыба по Дунаю,
Как белая птица по цветочку,
Как красная девка в теремочку

(Воронеж, № 7).
   Видовые обозначения птиц обычно сочетаются с более или менее индивидуализированными определениями типа сизый, чёрный, серая, рябая и т. п. Когда же использовано редкое в песенных контекстах родовое обозначение птица, эпитетом к нему даётся прилагательное белая.
   Сравнительная форма белей может быть синонимичной с формой лучше:
Но Аннушка лучше всех,
Она убрана лучше всех:
Шушуночек на ней всех бялей

(Воронеж, № 61).
   Функциональная и семантическая широта эпитета белый – явление типологическое, по крайней мере для славянского фольклора.
   Широта семантического диапазона прилагательного белый может восходить к доистории языка – словари и исследования по исторической лексикологии дают основание так полагать. Русские диалекты сохранили те значения или оттенки значений прилагательного белый, которые не вошли в семантику литературного эквивалента этого слова. Слово белый сохранило, вероятно, и отголоски мифологических представлений наших предков. Возможно, что дополнительные семы прилагательное получает в фольклорном тексте в результате постоянного сопряжения с другими словами, например со словом горюч.
   Ярким примером семантической и функциональной широты народно-песенного слова может служить существительное (и производное от него прилагательное или наречие) виноград, которое в истории русского языка сначала означало любое плодовое растение, плодовый сад, позднее же оно стало означать «виноградная культура». В фольклорных же текстах виноград, равно как и производное от него прилагательное, имеют широкую семантику, что делает обычным сочетания типа поле-виноградничек, малина виноградная, рубашка виноградная, желты пески виноградные и т. п.
Ты играй, играй, молодец,
Вдоль по улице шаром и мячом,
В чистом поле-виноградничке

(Сибирь, № 37);
Да поломало в саду вишенку,
Да в саду вишенку с малиною,
В саду вишенку с малиною,
Да со малиной виноградною

(Лир. рус. св., № 19);
Вы молодчики молоденьки,
Полушубочки коротеньки,
А рубашки виноградные

(Новгород, № 79).
   Полагаем, что частое в русской лирике сочетание сад-виноград едва ли правомерно воспринимать как «сад, в котором растёт виноград», хотя некоторые примеры заставляют так думать. Например:
Повёл её в зеленый сад гулять;
Заблудилась Катеринушка в виноград

(Курск, № 42).
   Следующий пример внешне походит на предыдущий:
Уж ты, сад мой, садочек,
Сад зелёный мой, виноградный,
Не по порам, садик, виноградный

(Соб. 3, № 95).
   Однако последняя строка красноречиво свидетельствует, что это прилагательное не относительное, а качественное – не по времени стал виноградным сад. Следующий пример с отождествлением разных реалий, на наш взгляд, подтверждает качественность не только прилагательного виноградный, но и существительного виноград:
Грушица, грушица, зелёный виноград…
Под грушицей светлица стоит

(Соб. 4, № 25).
   Один из поэтических контекстов даёт основание полагать, что в слове виноград содержится сема «всё, что украшает». Ср.:
Во саду много вишенья, винограду-украшенья

(Новгород, № 166).
   Наличие дополнительных сем в слове ощущается в случаях симметричного сопоставления:
Бережка были хрустальные,
Деревца-то виноградные

(Лир. рус. св., № 10);
Бережки были хрустальны,
Стоят древы виноградные

(РФЛ, № 384);
Берега были хрустальные,
Желты пески виноградные

(Шейн, № 1916).
   Слово виноград настолько расширило свою семантику, что может служить даже знаком характера действия, превращаясь в своеобразное наречие:
Девка белёшенька, румяшёнька,
Что по блюду катается,
Виноградом рассыпается

(РФЛ, № 234).
   «…Тексты (обрядовых песен. – А.Х.) носят намёки на обычаи и обряды дохристианской эры и напоминают нам о том древнем времени, когда русские славяне жили на иной далёкой родине, среди виноградников, на берегу синего моря», – размышлял Н.М. Лопатин [Лопатин 1889: 1]. Едва ли это так. Фольклор охотно использует слова с неопределённым понятийным содержанием, ибо определённость реалии мешает семантическому расширению слова.
   Предельное расширение семантики и функционирование двух и более слов в качестве представителя одной и той же целой смысловой парадигмы приводят к взаимозаменяемости слов. Особенно заметно это на примере колоративных («цветовых») прилагательных. Например, лазоревый взаимозаменяем с эпитетами белый, алый:
Ах, свет мои, лазоревы, алы цветочки,
Чего рано расцветали в зелёном садочке

(Кир. II, 2, № 1939);
   Щёчки – аленъки-лазоревый цветок (Соб. 4, № 35);
Уж ты, аленький, лазоревый цветок,
Ты далеко во чистом поле цветёшь!

(Соб. 4, № 368. То же: Соб. 5, № 166; Кир. II, 2, № 2383).
Нет ни травоньки в горах, ни муравыньки,
Ни муравыньки, алых цветочков лазоревых

(Лопатин, с. 57);
Я пойду на рынок, выйду на базар.
Продам те лазоревы-алые цветы

(Соб. 5, № 158);
Примечайте-ка, милы подружки,
Тот цветок лазоревый, аленький,
И принесите-ка тот алый цветочек

(Новгород, № 474).
   Интересно, что в этом контексте пара отождествленных определений лазоревый, алый равна единичному определению алый. Это еще одно свидетельство тому, что использование прилагательного лазоревый не преследует цели уточнить или конкретизировать признак реалии. Цель его – усиление эмоционального воздействия. «…В народных песнях «алый» и «лазоревый», как правило, не несут цветового признака, а являются своеобразной заменой не характерных для народной песни оценочных определений» [Ерёмина 1978: 76].
   Есть и другие случаи отождествления цветов:
Сонимала с себя палевый алый платок

(Соб. 2, № 206).
   Универсальной заменой «цветового» прилагательного может служить прилагательное разноцветный. Таковой может быть даже девица:
Подбежала к нему девица-душа.
Она белая, намазанная, разноцветная

(РФЛ, № 234).
   Только для русского народно-песенного фольклора характерно особое семантическое соотношение эпитетов алый и голубой:
Которого цвету надобно тебе,
Голубого или аленького?
Голубой-то цвет алее завсегда

(Соб. 5, № 47);
У меня ли, у младыя,
Есть три ленты голубыя:
Перва лента алая

(Соб. 5, № 243).
   Аналогично соотношение глаголов алеться и голубеться:
В чистом поле цветёт аленький цветок.
Он алеется, голубеется

(Соб. 4, № 79).
   Алый выступает здесь как общая оценка, а лазореветь как синоним «красиво цвести»:
Аленькая-аленькая веточка,
Что ты не цветёшь, не лазоревеешь…

(Песни, собранные писателями, № 31).
   Взаимозаменяемость прилагательных хорошо наблюдать на примере эпитетов к опорному народно-песенному существительному камень. В устойчивых песенных блоках камень может быть белым (Кир. II, 2, № 1798), синим (Шейн, № 739), горючим (Кир. II, 2, № 1987).
   Поскольку в фольклоре семантика слова шире своего разговорно-бытового «номинала», легко объяснить, почему так широко распространены в народном творчестве ассоциативные сочетания типа гуси-лебеди, хлеб-соль, злато-серебро и др., в которых семантический объём пары больше суммы значений каждого компонента (гуси-лебеди не только гуси и лебеди).
   Наблюдения и анализ «алогичных» конструкций дают основание полагать, что в устно-поэтическом слове компоненты организованы по принципу антиномий.

Прямое и символическое (метафорическое) значение

   Эта антиномия давно уже привлекла внимание учёных. Невозможно представить себе русскую народную лирическую песню без символов, в которых косвенно воплотились эстетические идеалы народа. «Под символикой понимается система изображения персонажей, их внутреннего состояния и взаимоотношений при помощи традиционных и устойчивых иносказаний, представляющих собой различные виды замены одного предмета, действия или состояния другими предметами, действиями или состояниями» [Астафьева-Скалбергс 1971: 3]. Значительное количество образов-символов определило наличие широкой группы слов, в которых символическая компонента является доминирующей. Правда, канонический список таких характерных для русского фольклора слов-символов сравнительно невелик, однако наблюдения свидетельствуют, что круг слов с символической компонентой гораздо шире этого традиционного списка.
   Как показывают материалы Я. Автамонова, все слова, называющие растения, в русском фольклоре символичны, однако нет строгой определённости между реалиями флоры и её символическим значением. Например, очень многое подразумевается под словом калина. Черемуха, груша, яблоня символизируют и «жену», и «мать», и даже «отца». Диффузность символики определяет использование даже редких растений, не известных русскому носителю фольклора. Столь широкий разброс значений Я. Автамонов объясняет тем, что «от народного творчества нельзя требовать безусловно строгой последовательности: на него влияет и место, и время, и индивидуальность того или другого лица, передающего песню» [Автамонов 1902: 247]. Появившиеся на заре устного словесного искусства под влиянием окружающего мира («Смотрим на неисчерпаемо богатые формы скал. Замечаем, где и как рождались образцы изображений символов. Природа безвыходно диктовала эпос и все его богатые атрибуты» [Рерих 1974: 77]), символы эволюционируют, утрачивают свою смысловую определённость и сохраняются в поэтических формулах, жанрово дифференцируя свои функции и значение.
   Известная диффузность символических значений, приводящая к их неопределённости и, как следствие, к забвению смысла, а с другой стороны, обязательность символики в идейно-художественной структуре лирической песни – всё это обусловливает необходимость поддержания символического значения. Если существительное не имело такового или утратило его, оно получает или восстанавливает его с помощью метафоризации. Появляется метафорическая (символическая) «метка», действительная только для данного контекста. Для неё не обязательно какое-то внутреннее основание для сравнения, она предельно условна и может обозначать в одном контексте разные реалии. Например, забытая традиционная символическая компонента слов море, берег и рыба компенсируется метафорической компонентой, которая свойственна слову только в данной песне:
Море, море – у Филата двор.
Море, море – у Пафнутьевича;
Круты берега – Маремьянушка,
Круты берега – Филатьевна;
Белая рыбица – Маремьянушка,
Белая рыбица – Филатьевна

(Кир. 1, № 976).
   «На рябинушке три кисти хараши» – начинается песня. Существительное кисти уже заранее получает метафорическое значение лица:
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 115 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать