Назад

Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Три заповеди Люцифера

   В течение одной недели в Москве и Петербурге один за другим погибают трое выдающихся российских учёных. При жизни они никогда друг с другом не контактировали и даже, возможно, не знали о существовании коллег. Единственное, что их объединяло, так это предложение самого Премьера принять участие в работе открывшейся российской «кремниевой долины» – научном центре Свеколкино.
   Криминальный характер трёх смертей ученых может бросить тень на проект «Свеколкино» – любимое детище Премьера, поэтому Директор ФСБ поручает подполковнику Каледину провести негласное расследование и раскрыть эти три преступления. Кантемир Каледин, которого коллеги за глаза называли «офицером для особо ответственных поручений», немедленно включается в расследование и в ходе следствия выясняет, что три загадочных убийства – это только вершина айсберга, имя которому Заговор.
   События в романе развиваются очень динамично и мало напоминают набившее оскомину криминальное чтиво о заказных убийствах. Несколько параллельно развивающихся сюжетных линий и исторический экскурс в прошлое, представленный в романе в виде дневниковых записей господина Саротозина, делают сюжет романа непредсказуемым и в тоже время очень увлекательным.


Александр Овчаренко Три заповеди Люцифера

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)
   Все события и действующие лица вымышлены. Совпадения случайны.
   Так как точка зрения автора не всегда совпадает с точкой зрения персонажей, претензии не принимаются.

Часть 1
Криминальный сонет

   «Нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего,
   как нет ни начала, ни конца времён,
   ибо существует только Вечность».
Первая заповедь Люцифера
   «Всякая власть есть непрерывный заговор».
Надпись на стене одиночной камеры Трубецкого бастиона

Глава 1

   04 час.25 мин. 22 июня 19** г.
   Скорый поезд «Киров – Адлер»

   Дождливый рассвет уверенно заглядывал в запылённые окна скорого поезда, когда в дверях купе проводников появился всклокоченный и встревоженный сверх меры майор с голубыми петлицами лётчика.
   – Рожает! – с дрожью в голосе произнёс офицер и с надеждой уставился на проводника.
   – Кто рожает? – не поняла спросонья Валя Кадушкина – проводник опытный, проехавший по России-матушке не одну тысячу километров и повидавшая на своём кочевом веку всякое: начиная от пьяных драк «дембелей» и скоротечных дорожных романов и заканчивая задержанием милиционерами вооружённого преступника.
   – Жена рожает. – уточнил майор.
   – От кого? – брякнула, не подумав, Валя и тут же спохватилась. – Как рожает? Где?
   – В четвёртом купе. – выдохнул бравый военный и нервно зашарил по карманам в поисках пачки «Беломора».
   Валентина тут же разбудила молоденькую напарницу. – Беги к начальнику поезда! Скажи пусть передаст на станцию – роженица у нас, боюсь, не довезём. – напутствовала она худенькую, как тростинка Задорожную Настю. Девушка понятливо кивнула и метнулась в головной вагон поезда. Сама Валентина без лишних слов сноровисто вошла в четвёртое купе, откуда уже отчётливо доносились причитания и завывания роженицы.
   – Давно схватки начались? – спросила она у мокрой от пота женщины.
   – Да уже часа два, как терпения нет. – сквозь зубы процедила роженица, и вновь запрокинув голову и вцепившись руками в одеяло, завыла дурным голосом.
   – Не ори! – прикрикнула на неё Валя. – Не ты первая, и, слава богу, не ты последняя! Потерпи, всё обойдётся.
   В это время в купе ворвалась запыхавшаяся напарница. – Начальник поезда сказал, что на ближайшей станции её снимут. Там фельдшерица ждать будет, – проглатывая окончания слов, сообщила Настя.
   – До ближайшей станции минут сорок. – прикинула Валентина. – Должны успеть.
   Эти сорок минут ей показались бесконечно длинными: встревоженный муж бестолково метался по вагону, поминутно расспрашивая Валентину о состоянии жены, в вагон как-то незаметно набилось всё, какое было в поезде начальство, которое ничем помочь не могло, а только раздражало проводника бестолковыми советами. Наконец поезд замедлил ход и остановился на каком-то полустанке. Из помещения станции, невзирая на дождь, выбежали женщина в белом халате и двое мужчин в форме железнодорожников, которые, как зонтом, пытались укрыться от дождя брезентовыми носилками. Общими усилиями роженицу сняли с поезда и занесли в кабинет начальника станции.
   – Всё, мужики! Тащите горячую воду! – сказала фельдшерица после короткого осмотра. – Дальше не повезём – рожает баба!

   Через полчаса на мокрый от дождя перрон, где беспрестанно курил встревоженный отец, вышла усталая, но довольная фельдшерица.
   – Поздравляю! Сын у тебя! – произнесла медичка, прикуривая от папиросы майора. – Здоровый пацан! Слышишь, как орёт? Чего молчишь, папаша? Уже решил, как мальчонку-то назовёшь?
   – А как станция называется? – словно очнулся счастливый отец.
   – Станция Кантемировка! – гордо произнесла женщина. – Это, брат, не просто станция! Эта станция целой дивизии названье дала.
   – Я хотел Александром назвать, – признался офицер. – Как Македонского, но раз такое дело, то быть ему Кантемиром.

   Так в свидетельстве о рождении и записали – Кантемир Каледин, место рождения – Воронежская область, станция Кантемировка.
   Лихое начало! То ли ещё будет!
* * *
   Петербург прекрасен при любой погоде. Возможно, так скажут о своём городе жители любого современного мегаполиса, если они, конечно, в него влюблены, но не влюбиться в Петербург не возможно! Он прекрасен и в свете утренней зари и в кисее осеннего тумана, в бликах первого солнечного луча и в объятьях знаменитых белых ночей. Вобрав в себя романтизм каналов Венеции, гордость и величие соборов Рима, неповторимую стать и строгость готики, Петербург во все времена оставался обольстительным и в то же время таинственным. Он многолик и неповторим.
   Весной в нём просыпается молодой повеса, и женщины сходят с ума от любви, а художники и поэты – от вдохновенья.
   Летом Петербург, красуясь творениями Монферрана и Растрелли, гостеприимно распахивает объятия проспектов для бесчисленных поклонников, заботливо рассаживая гостей по тенистым аллеям многочисленных парков и услаждая их взор фонтанами Петергофа.
   Осенью город, словно загулявший златокудрый поэт, сбросив надоевший официоз, рядится в пестроту осенних парков и лёгкую дымку утренних туманов.
   И только зимой, набрасывая поверх заснеженных улиц и площадей чёрный плащ ранних сумерек, Петербург становиться сумрачным и печальным.
   Зима для этого города нечто большее, чем время года.
   Зима в Петербурге – это окроплённые кровью поэта снега Чёрной речки, это мёртвые глазницы опустевших домов блокадного города, это слабо пульсирующий на льду Ладожского озера разорванный бомбёжками нерв Дороги Жизни.
   К сожалению, Петербург – не только распростёршиеся над ночной Невой крылья разводных мостов и хрупкая тишина Гатчинских парков, это ещё и угрюмое молчание Алексеевских равелинов и паучья архитектура печально знаменитых Крестов. Петербург – извечное соперничество с шумной, попавшей под чиновничий произвол Москвой и сомнительная слава криминальной столицы России.
   Всё это и есть Петербург – святой и грешный.
   Время не властно над этим таинственным городом, оно разбивается о серый гранит бастионов Петропавловской крепости, и осколки его вместе с весенним ледоходом уносятся Невой в просторы Ладоги. Видимо поэтому коренные петербуржцы никак не могут отделаться от обманчивого ощущения, что однажды за ближайшим поворотом они неожиданно встретят его – кудрявого поэта, повесу и дуэлянта, которого по счастливой случайности пуля Дантеса миновала.
* * *
   19 час.30 мин. 27 августа 20** г.
   г. Санкт-Петербург

   Это был один из тихих летних вечеров, которые так располагают горожан к пешим прогулкам. Опустившиеся на город сиреневые сумерки нежно укутали Дворцовую набережную, и только золочёное убранство решётки Летнего сада торжественно поблёскивало на фоне синего бархата неотвратимо наступающей ночи. Вдоль чугунной ограды опустевшего сада в направлении Лебяжьей канавки неторопливо фланировал пожилой мужчина. Всякий, кто взглянул бы на него в этот поздний час, узнал бы в нём коренного ленинградца, или, как принято говорить сейчас, истинного петербуржца.
   Мужчина был коренаст, с густой седой шевелюрой, частично скрытой сдвинутым на правое ухо беретом, и аккуратно подстриженной седой бородой. Незнакомец знал о своём портретном сходстве с популярным в шестидесятые годы прошлого века иностранным писателем, и старательно его подчёркивал. Взойдя на горбатую спину Верхне-Лебяжьего моста, мужчина остановился, и, опершись ладонями о перила, стал задумчиво вглядываться в тёмное зеркало воды, в котором дробился свет первых фонарей. В этот момент из сумерек появился силуэт высокого стройного юноши, одетого в длинный чёрный плащ. Юноша был красив той неестественной картинной красотой, которая навечно застыла на полотнах знаменитых портретистов девятнадцатого века.
   Его бледное лицо с правильно очерченным ртом и большими, как у девушки, миндалевидными глазами, обрамляли вьющиеся тёмно-русые волосы. В руке юноша держал незажжённую сигарету. Немного помедлив, он остановился рядом с двойником популярного писателя и внимательно посмотрел на него. Незнакомец, видимо, почувствовав взгляд, повернул седую голову.
   – Я не курю, – сказал коренной петербуржец.
   – Я тоже, – ответил юноша. У него был приятный баритон, который так удачно сочетался с печальным взглядом его миндалевидных глаз.
   – А это что? – и мужчина кивком указал на незажжённую сигарету.
   – Ах, это…! Да это так… баловство. Простите, – смутился юноша и без сожаления выбросил сигарету в тёмные воды Лебяжьей канавки. Мужчина повернулся всем корпусом, и, слегка прищурившись, вгляделся в тонкие черты лица юного собеседника. От его внимательного взгляда не ускользнуло, что незнакомец поспешно отвёл глаза. Юноша протянул руки, и, прикоснувшись длинными ухоженными пальцами к холодному камню парапета, стал пристально вглядываться в чернильную темноту августовского вечера. – Наверное, музыкант, – решил пожилой петербуржец, глядя на нервно подрагивающие пальцы незнакомца.
   – Простите, Вы случайно не скрипач? – поинтересовался седобородый.
   – Все мы в душе немножко композиторы и поэты, – улыбнулся юноша, и у собеседника появилось ощущение, что он ждал вопроса, чтобы продолжить разговор.
– Смычком Судьбы на скрипке Безрассудства
играет Жизнь по нотам Бытия![1]

   – неожиданно процитировал юноша и снова одарил собеседника располагающей улыбкой:
   – Нет, я не скрипач и даже не знаю нотной грамоты, но люди моей профессии, как правило, ценят жизнь во всех её проявлениях. Вы, я вижу, тоже далеки от мира искусства.
   – Хм! Значит, я не могу быть режиссёром, писателем или художником? – удивился седобородый мужчина.
   – Можете, но Вы к их числу не относитесь.
   – Почему?
   – Вы по-особенному смотрите на людей. Вот и на меня Вы так посмотрели.
   – А разве у людей творческих профессий не особенный взгляд? Разве художник и писатель не подмечают даже незначительные детали в поведении, одежде, манере вести разговор?
   – Подмечают, но у них во взгляде праздный интерес. Они берут то, что лежит на поверхности – цветовая гамма одежды, непокорный локон, спадающий на девичий лоб, мимолётный жест. В этом нет глубины. Вы же смотрите по-другому – у Вас пытливый взгляд исследователя.
   Седобородый мужчина машинально погладил бороду и даже зацокал от удовольствия языком. Юноша оказался приятным собеседником. Несмотря на юный возраст, молодой человек обладал обширной эрудицией и вызывал уважение. – Вот, что значит воспитание! – с удовольствием отметил про себя седобородый. – Вот что значит культурная среда!
   – Вы правы, юноша! Я учёный.
   – На физика-ядерщика Вы не похожи, вероятней всего Вы…
   – Химик. – закончил седобородый. – Кстати, сегодня я закончил очень важную серию опытов. Результат – потрясающий! Даже хочется, подражая Пушкину, воскликнуть: «Ай да Сашка! Ай да сукин сын»! Простите, я не представился – Попов-Левин, профессор. Позвольте узнать Ваше имя и род занятий.
   – Я часто делаю людям больно, – признался милый юноша, сознательно проигнорировав предложение представиться. – Часто приходиться резать по живому.
   – Вы хирург! – догадался профессор.
   – Можно сказать и так, – легко откликнулся юноша, только голос его почему-то вдруг утратил прежнюю мягкость и стал сиплым. Неожиданно юноша, как карточный шулер перед игрой, размял пальцы и сделал движение кистью, словно пытался стряхнуть с кончиков пальцев несуществующие капли. После чего его рука скользнула за полу плаща, и в его холёной ладони оказался нож. Это был «Смерш» – боевой нож, входящий в экипировку сотрудников спецподразделений, хорошо приспособленный для скрытого ношения под одеждой и отлично зарекомендовавший себя в Чечне. Профессор раскрыл рот от удивления, и что-то попытался сказать, но не успел. Убийца сделал шаг навстречу и, обняв жертву левой рукой за плечо, хладнокровно и быстро ввёл матовый клинок в межрёберное пространство. Холодная сталь, рассекая плоть, вошла в сердце учёного, и профессор, сделав последний выдох, без крика повис на руках своего палача. Через мгновенье убийца вынул из тела клинок и быстрым, почти неуловимым движением обтёр его с двух сторон о плечо своей жертвы. После чего он, словно заботливый родственник, осторожно положил тело профессора грудью на парапет, и спокойно покинул место преступления.

   Профессиональный убийца не испытывал к своим жертвам ни ненависти, ни сострадания. Для него они были прежде всего объектом его «работы», и все его действия были продиктованы вопросами целесообразности. Поэтому он не сбросил тело в тёмные воды канала, что сразу привлекло бы внимание редких прохожих, а оставил на парапете моста, придав ему по возможности естественную позу.
   Вопреки устоявшемуся мнению, что после выполнения «заказа» следует как можно быстрее избавиться от оружия, молодой человек не выбросил нож в городской канал, а заботливо спрятал под полу плаща. Для него «Смерш» был дорогим и прекрасно приспособленным для работы инструментом, как для гравёра – хорошо заточенный резец или для художника – любимая колонковая кисть.
   К своей грязной во всех отношениях работе палач относился творчески. Смерть представлялась ему не просто ремеслом, каждый последующий «заказ» он пытался возвести в ранг искусства. И если для большинства людей более привычным было выражение «смертельная красота», молодой человек предпочитал словосочетание «красота смерти».

Глава 2

   10 час.45 мин. 29 августа 20** г.
   г. Москва. Кремль. Пресс-центр

   В этот день пресс-конференция премьер-министра, назначенная на 10 часов, началась с большим опозданием. Кремлёвский пресс-центр был забит журналистами до отказа. По давно циркулирующим в Кремле слухам, на днях Премьер должен был сделать очень важное заявление, касающееся коренного переустройства российской экономики. Заявления подобного содержания уже не один раз высокопоставленные чиновники озвучивали с высоких трибун, и пронырливая журналистская братия на сенсацию не рассчитывала, но продолжала исправно толкаться в коридорах пресс-центра. За истекший год Премьер развил небывалую активность: стал более раскованным, даже порой агрессивным в высказываниях, и, отбросив вместе с общепринятыми нормами поведения государственного мужа ненужные сомнения, стал выражаться хлёстко, не подбирая выражений. Порой его высказывания балансировали на грани приличия, но чаще становились афоризмами. Однажды на очередной пресс-конференции посвящённой реформированию Вооружённых Сил, журналистка одной оппозиционной газеты, грешившей явным уклоном в «желтизну», задала Премьеру вопрос о личной жизни, явно намекая на слухи о его романе с известной фигуристкой. Внешне Премьер остался спокоен, только сузил глаза, словно смотрел на сорокалетнюю коротко стриженую женщину через прицел снайперской винтовки. – Я попрошу всех придерживаться темы пресс-конференции и не лезть ко мне под одеяло. – чуть ли не по слогам произнёс Премьер. – Боюсь, то, что Вы там увидите, Вам не понравится!
   На следующее утро российские газеты рукоплескали Премьеру, отдавая должное его умению с достоинством выйти из щекотливой ситуации. Попытка бесцеремонной журналистки найти в Кремлёвских палатах русскую Монику Левински, была поднята на смех.
   Зарубежная пресса, наоборот, заявила об отходе политики Премьера от демократических ценностей, истолковав фразу «не лезть под одеяло», как ещё одно свидетельство о закрытости российского общества.

   Премьер вошёл в зал быстрым шагом, поприветствовал всех взмахом руки, и, устроившись в кресле, извинился за опоздание. – Если я скажу, что меня задержали чрезвычайно важные государственные дела, то это будет не совсем правдой. – улыбнулся Премьер. – У меня была встреча с сотрудниками Третьяковской галереи, которые пытались убедить меня, что ранние «голландцы» оказали сильное влияние на творчество русских художников первой половины ХVIII века.
   – Ну и как, убедили? – задал вопрос из зала журналист Рублёв-Ягужинский, работающий на телеканале «Культура».
   – Убедили. – ещё раз улыбнулся Премьер, глядя в переполненный зал. – Мною принято решение об увеличении зарплаты музейным работникам и объёмов финансирования не только ведущих музеев страны, но и целого ряда исторических объектов, представляющих собой культурное наследие России.
   После этих слов по залу пробежал весёлый гомон. В последнее время цена за баррель нефти росла, как температура у больного гриппом. В бюджете появились дополнительные деньги, и Премьер часто делал заявления об увеличении зарплат военнослужащим, учителям, врачам, пенсий ветеранам войны и труда, широким жестом раздавал квартиры погорельцам и бесквартирным офицерам, и легко соглашался на долгосрочные и в то же время затратные проекты. Аналитики связывали это с приближающимися президентскими выборами, на которые по слухам, Премьер собирался выставить свою кандидатуру.
   Тем временем Премьер достал из внутреннего кармана костюма стопку листков и коротко зачитал заявление о необходимости отхода в экономике от сырьевой модели и развития, наряду с нанотехнологиями, других передовых и высокотехничных производств. – Пора слезать с «нефтяной иглы»! – заявил Премьер в заключение и спрятал шпаргалку заявления обратно в карман. В зале повисла тишина. Всё это журналисты слышали не один раз, и не только из уст Премьера. Недоумённо переглядываясь между собой, они как бы спрашивали: «И ради этих заезженных фраз стоило собирать пресс-конференцию»? Однако никто вслух этого не сказал. Надо было отрабатывать задание редакции, и после небольшой заминки, из всех концов зала потянулись вверх руки. Каждый представитель «четвёртой власти» жаждал лично задать вопрос будущему кандидату в Президенты.
   – Экономический обозреватель Берсентьев, газета «Коммерсантъ». – представился крупный мужчина в клетчатом пиджаке и с блокнотом в руках. – Господин Премьер, считаете ли Вы, что при всех очевидных минусах сырьевая модель экономики при современных ценах на углеводороды всё же способна вывести нашу страну в число лидеров в ближайшие пять или, в крайнем случае, семь лет? Спасибо!
   – Господин Берсентьев опытный экономист и наверное заранее просчитал мой ответ. – усмехнулся Премьер. – Но я всё-таки дам на Ваш вопрос хоть и короткий, но развёрнутый ответ. – Да! Такая ситуация практически возможна. А надо ли к этому стремиться? Ну, войдём мы в десятку или даже пятёрку интенсивно развивающихся стран, а что потом? Не уподобимся ли мы цыганской семье, которая на костре молочный суп варила? Молоко закипело, казалось, молока много, ну и стали все молочную пену ложками черпать! А когда котелок с огня сняли и пена осела, то оказалось, что молока-то и нет. Я хочу сказать, что если не будет у нас высокоточного и высокотехнологического производства, если не будем внедрять на практике новые идеи, опробованные у нас и за рубежом инновации, мы рано или поздно останемся с ложкой возле пустого котелка. Придёт временя, и цена за баррель снизиться до минимума, и тогда проедим мы, господа хорошие, не только весь стабилизационный фонд, но и текущий бюджет, и пойдём к МВФ[2] с протянутой рукой, как в присные девяностые годы! И наши дети опять будут писать сочинение на тему «Мишель Кондесю – жадина»![3] Вы этого хотите? Думаю, что ни Вы, ни ваша газета, ни кто-либо из здесь собравшихся, такой судьбы не желает.
   По залу опять пробежала волна оживления. Журналисты почувствовали боевой настрой Премьера и ждали если не сенсационных новостей, то хотя бы новых афоризмов.
   Следующий вопрос задал высокий мужчина неопределённого возраста с поредевшими длинными волосами и такой же редкой бородкой.
   – Леонид Семипалый, журнал «Большие деньги». Скажите господин Премьер, кроме деклараций о необходимости кардинальной перестройки экономики, в нашей стране предпринимаются какие-либо шаги, или к Вашему заявлению следует относиться, как к протоколу о намерениях?
   – Хороший вопрос! – улыбнулся Премьер. Он явно был в хорошем настроении, и не скрывал этого. – Скажу сразу – предпринимаются!
   Журналисты на мгновенье прекратили делать пометки в блокнотах и напряглись. Вопреки унылым прогнозам, пресс-конференция обещала быть интересной. В воздухе ощутимо запахло сенсацией.
   – Эту новость вы должны были услышать на следующей неделе, во время открытия экономического форума в Петербурге, но не буду интриговать дальше, – продолжил Премьер. – Правительство обратилось к Президенту с предложением создать на территории Московской области крупный научно-исследовательский центр – нашу российскую «кремниевую долину». Президент эту идею одобрил, и сейчас идут переговоры с представителями крупных компаний о создании совета, который возьмёт в свои руки бразды правления. Государство не останется в стороне и тоже внесёт существенную лепту, но думаю, это как раз тот случай, когда надо дать дорогу бизнесу и не руководить по мелочам.
   – А как будет называться проект? – раздался голос из зала.
   – Место застройки будущего наукограда определено – подмосковный посёлок Свеколкино. Давайте не будем мудрить и назовём наш проект так же.
   – А Вам не кажется, что такое название не будет способствовать продвижению проекта на международном уровне. Свеколкино – это, простите, уместно для сельскохозяйственной выставки, но никак не для проекта века. – не отставал от Премьера Семипалый. – Если не ошибаюсь, рядом с вышеупомянутым населённым пунктом есть ещё и посёлок городского типа Рождественский. Может, возьмём за основу его название? Проект Рождественский – это звучит! А ещё лучше – Рождественский проект!
   В Зале снова поднялся гомон, каждый считал долгом поделиться с соседом своим мнением. Премьер поднял руку, и шум сразу же стих. Все присутствующие обратились в слух.
   – Я хочу, чтобы вы поняли! – повысил голос Премьер. – Сейчас, здесь, на ваших глазах, рождается нечто новое, доселе неизведанное, и как будет на практике, тоже неизвестно. Это не очередная пиар-акция, и вопрос о названии не принципиален. Да будь это хоть деревня Дураково! Судить об успехе проекта во всём мире будут не по названию, а по тому, насколько эффективным оказалось вложение средств, сколько новых светлых голов нам удалось привлечь, сколько сделано открытий, сколько из них реализовано, и как это отразилось на нашей с вами жизни. А название… вспомните, под Ленинградом, простите Петербургом, есть станция Репино, то же, знаете ли, сельскохозяйственной продукцией попахивает. Однако никому в мире не придёт в голову провести подобную аналогию. Для всего цивилизованного мира Репино неразрывно связано с именем великого русского художника. Придёт время и провинциальное для русского уха Свеколкино, приобретёт новое звучание, наполнится новым смыслом. Не знаю, как вы, а лично я в это твёрдо верю – и как глава правительства, и как гражданин.
   В ответ зал разразился короткими, но бурными аплодисментами.
   И тогда среди нарастающей всеобщей эйфории поднялась она – девушка с волосами цвета спелой ржи, большими глазами василькового цвета и умопомрачительным бюстом. Премьер даже не успел призвать зал к порядку, как тишина неожиданно наступила сама собой. Вся мужская половина зала с нескрываемым восторгом пожирала глазами выдающиеся формы коллеги. Женщины не проронили ни звука, но было в их молчании столько негатива, что если бы зависть имела цвет, то кремовое платье журналистки мгновенно бы окрасилось в тёмные тона.
   – Василиса Дорошенко, – мягким грудным голосом произнесла она, и мужчины в зале, как один, охнули. Даже Премьер на мгновенье утратил боевой задор и с нескрываемым интересом посмотрел на журналистку.
   – Газета «Весть», – добавила Василиса и тоже с нескрываемым интересом посмотрела на Премьера.
* * *
   Апрель – май 19** года.
   г. Канев. Украина

   Весть о смерти тёти Зины в семье Дорошенко восприняли с подобающим прискорбием, но от маленькой Василисы не укрылось то, как загорались глаза её родителей, когда разговор касался оставленного наследства. Тётю Зину Василиса видела только на фотографии. С пожелтевшего снимка на Василису смотрела улыбающаяся красавица, на голове которой из косы была сооружена корона, отчего тётя Зина казалась величавой и даже недоступной. Василиса много слышала о ней от взрослых, так как судьба старшей сестры матери Василисы была предметом восхищения и всеобщей зависти.
   Семья Дорошенко жила в маленьком украинском городке Каневе, который хоть и находился на живописных берегах Днепра, и от него до Киева было рукой подать, но всё равно даже по местным меркам Канев считался глубокой провинцией. Отец Зинаиды, Карп Дорошенко, был заведующим местной столовой, поэтому после окончания дочерью 10 классов местной школы без труда пристроил её в столовую официанткой, или, как говорили в Каневе – подавальщицей. Зинаида, насмотревшись зарубежных фильмов о лёгкой и удачливой карьере провинциальных девушек в большом городе, мечтала стать звездой экрана, поэтому рвалась в Киев. Надо сказать, что данные у Зинаиды для этого были отменные. Ещё в школьном драматическом кружке она овладела азами актёрского мастерства, и на районных слётах и революционных праздниках со сцены Дома культуры частенько звучал её чистый высокий голос. Зина проникновенно читала стихи Шевченко, задушевно пела украинские песни и с удовольствием пускалась в пляс, заслышав первые аккорды гопака. Вдобавок ко всему природа наделила её статной фигурой, смеющимися глазами василькового цвета и большим, выпирающим из кофточки любого размера бюстом. Последнее было в семье Дорошенко фамильной чертой. Все женщины рода Дорошенко, начиная от прародительницы Евдохи, носили у себя за пазухой то, что сводило с ума любого казака.
   – Тато[4] отпустите в город! Ну не век же мне в Каневе в подавальщицах куковать! – умоляла Зина отца. – Вот увидите, выучусь на артистку и буду в кино сниматься. Я вам ещё в Канев Оскара привезу.
   – В подоле ты принесёшь! – горячился Карп. – А от Оскара, или какого другого поляка, в том разницы нет! Не пущу, и на этом моё последнее отцовское слово!
   Зина плакала, грозилась наложить на себя руки, но дальше угроз дело не пошло, так как в Канев на практику приехали киевские студенты, и местная молодёжь зажила своей особой жизнью – полной приключений и тайных любовных страстей.

   Однако счастье поджидало Зинаиду не на сценических подмостках, а в обыкновенной Каневской столовке. Однажды в начале мая, когда зацвели вишнёвые сады, и весь Канев утопал в бело-розовой цветочной пене, в семье Дорошенко произошло знаковое событие. Вечером Карп вернулся домой хмурый, и, что с ним раньше редко случалось, под хмельком.
   – К нам едет ревизор! – подобно гоголевскому городничему заявил Карп и схватил пятернёй себя за чуб.
   – Ну и шо? – поинтересовалась супруга. – Можно подумать, ты раньше ревизоров не видал! У нас шо, горилка кончилась?
   – Дура! – ласково поправил супругу Карп. – Ревизор-то из самой Москвы. – Тут одной горилкой не отделаешься! Тут кабанчика колоть придётся!
   – Ты, Карпуша, ничего не путаешь? – мгновенно прониклась беспокойством жена. – Чего это москалям в нашем захолустье делать? Эка невидаль – столовка! Не мясокомбинат чай и не маслозавод!
   – Ой, Галя чует моё сердце, боком выйдет мне эта ревизия! – застонал Карп. – Опять, наверное, кто-то из «Потребсоюза» на меня анонимку накатал! Не зря проверяющий из самой столицы прибыл. Сейчас с этим ой как строго, каждый «сигнал» проверяется.
   Жена ничего не сказала, только погладила мужа по седеющим волосам, а про себя подумала: «Зинка уже взрослая, в случае чего младшенькую я сама подниму, худо-бедно гроши имеются. Господь не оставит нас»!

   На следующее утро Карп, несмотря на тёплую погоду, надел парадный синий костюм, купленный им в Киеве ещё до…, в общем, давно купленный, и отправился в местную гостиницу встречать ревизора-москаля. Ревизор оказался совсем молодым парнем с приветливым лицом и модной городской стрижкой.
   – Ой, який хлопец гарный![5] – всплеснула руками повариха Поля, как только Карп с ревизором переступили порог местного общепита.
   – Нашим парубкам[6] не чета. Одно слово – городской!
   Ревизор от предложения Карпа позавтракать тактично отказался. Карп вздохнул и велел поварихам водку прятать обратно в подпол.
   Заняв кабинет Карпа, молодой аудитор разложил на столе документы и сноровисто стал сверять цифры, отчего на душе у Карпа стало совсем плохо, даже хуже, чем в тот день, когда Галя застала его без штанов в подсобке с молоденькой посудомойкой Катей.
   Катю пришлось уволить, царапины на лице зажили, но чувство стыда и беспомощности в душе заведующего столовой так и осталось.
   К полудню Карп не выдержал, и, войдя в свой кабинет, всплеснул руками и отеческим тоном произнёс: «Николай Гаврилович! Да разве так можно! Уже час, как борщ простаивает. Так ведь и язву заработать можно! Оставьте Вы эти бумажки хоть на час, никуда они не денутся! Себя не жалеете, так хоть честь мою пожалейте, что обо мне люди скажут»!
   – А что люди скажут? – не сразу понял, о чём идёт речь ревизор.
   – Скажут, что старый Карп уморил гостя голодом! Позор будет до самого Киева!
   – Ах, вы насчёт обеда, – улыбнулся юноша. – Время обеденное, отчего же не перекусить.
   – Вот и славненько! – засуетился Карп. – Василиса, Полина, тащите на стол всё, что есть в печи. Да куда ты водку тащишь? – зашипел Карп на повариху. – Давай нашей горилки, двойной перегонки, на перчике настоянной. После неё никакая работа на ум не пойдёт. Живо, чтобы одна нога здесь, а другая.… Да бог с тобой, Поля! Я сейчас не об этом! Никто тебя сегодня ноги раздвигать не просит, не тот случай. Швыдче[7] говорю, швыдче!
   О дальнейшей работе в этот день Николай Гаврилович действительно забыл, но виной тому была не местная самогонка. Когда они с Карпом уселись за щедро накрытый стол и зав. столовой налил в гранёные «сталинские» рюмки первые сто грамм «для аппетита», в обеденный зал с подносом в руках павой вплыла Зинаида.
   – Кушайте на здоровье! – медовым голосом произнесла дивчина, и, качнув спрятанным под расшитой национальным орнаментом блузкой своим женским богатством, поставила перед гостем тарелку наваристого борща.
   Николай Гаврилович невольно отследил это фривольное движение девичьей плоти, да так и застыл с ложкой в руке. А когда поднял глаза и столкнулся с васильковым взглядом подавальщицы, понял, что из этой командировки он один ни за что не уедет.
   – Сметанки, пожалуйста! – ворковала Зинаида, и сама положила гостю в тарелку полную ложку густой, уже близкой по своей консистенции к маслу, сметаны.
   – Чтоб я сдох! – мысленно произнёс Николай Гаврилович и машинально опрокинул в себя до краёв наполненную рюмку. – Это наваждение какое-то! Таких женщин не бывает!

   После сытного обеда ревизор выразил желание побеседовать с персоналом столовой.
   – А это завсегда, пожалуйста! Вам кого позвать, повариху Полину или посудомойку бабу Нюру? – с невинным видом осведомился Карп. Николай Гаврилович, почему-то краснея, попросил пригласить Зинаиду.
   – Зина, доченька! Иди, расскажи товарищу, как мы клиентов обслуживаем.
   При слове «дочка» Николай Гаврилович невольно дёрнулся и вопросительно уставился на заведующего.
   – Это моя старшенькая, – пояснил Карп. – Вы не поверите, но всё, что у меня в этой жизни есть – так это дети! – слезливо произнёс отец семейства, но дальше развить щемящий душу монолог не успел, так как в кабинет с опущенными ресницами и показным смиреньем вошла Зинаида.
   С этого самого дня Николай Гаврилович напрочь забросил документы, и всё рабочее время проводил в беседах с подавальщицей, прерываясь только на дегустацию блюд проверяемого им «объекта».
   – Ой, Карп! Смотри, как бы беды не случилось! – беспокоилась Галина. – Дело-то молодое, а тело горячее. И оглянуться не успеем, как колыбельку качать придётся.
   Карп и сам всё понимал, но в его душе заботливый отец давно уступил место проворовавшемуся заведующему столовой. – Либо ревизор увозит мою дочь, либо милицейский наряд увозит меня! – сказал себе Карп, и посиделкам в своём рабочем кабинете не препятствовал.

   За три дня до окончания ревизии вечером Николай Гаврилович, чисто выбритый и надушенный одеколоном «Шипр», явился к Дорошенко домой.
   – Милости просим в хату! – пропела Галя, увидев на пороге дорогого гостя. – Карп! Карпуша, радость-то какая! Сам Николай Гаврилович в гости к нам пожаловал!
   Когда сели за стол и выпили по первой стопке, Николай Гаврилович отложил в сторону вилку, на которую заботливая хозяйка нацепила для него малосольный огурчик и уверенным тоном, без какого-либо заискивания, стал просить у Карпа руки его старшей дочери. Зина в это время сидела в соседней комнате и от волнения грызла ногти. Надо сказать, что сватался Николай Гаврилович решительно и по-своему оригинально.
   – Я понимаю, что всё, что я сейчас делаю, не укладывается в привычную схему. – объяснял Карпу будущий зять. – Я знаю, что надо бы соблюсти местные обычаи: сначала заслать сваху, а уже потом прийти к вам в хату вместе со сватами. Пусть вас это не коробит, уважаемый Карп Григорьевич, но ничего этого не будет. Сами понимаете, не тот случай! Шум и огласка на весь город ни мне, ни тем более Вам, сейчас ни к чему. Найдутся горячие головы и свяжут два факта воедино – положительный акт ревизии и сватовство ревизора к Вашей дочке. А что это значит?
   – Что это значит? – машинально повторил вопрос счастливый отец.
   – Это значит, дорогой мой Карп Григорьевич, что результаты ревизии могут подставить под сомнение, и тогда пришлют другого ревизора.
   – Не надо нам другого! – всполошилась Галя. – Это никак не можно! Вторую дочку я не отдам – малая она ещё! – не к месту брякнула жинка.[8]
   Карп бросил испепеляющий взгляд на жену, и Галя, сконфузившись, замолчала.
   – Да и свадьбы здесь тоже не будет. – постановил Николай Гаврилович, словно уже получив согласие родителей невесты. – Свадьбу сыграем в Москве, в ресторане. Не беспокойтесь, все расходы с переездом и свадебными торжествами я беру на себя.
   – А что зятёк, мабудь[9] у тебя грошей богато? Или ты нашим хлебом брезгуешь? – не к месту поинтересовался захмелевший Карп, но тут же получил под столом болезненный толчок от Гали.
   – Не говорите глупостей, Карп Григорьевич! – отрезал будущий зять. – А что касается денег, то у меня имеются кое-какие сбережения – и на свадьбу хватит, и на свадебное путешествие. Жить мы будем отдельно, в Москве у меня двухкомнатная квартира, правда, далеко от центра, зато квартира с новой удобной планировкой. Так что собирайте дочь, уезжаем послезавтра.
   – Зина! Поди, до мэнэ.[10] – позвал Карп дочь. – Дай я вас хоть благословлю напоследок, как у людей положено! – и Дорошенко, коммунист с двадцатилетним стажем, полез в красный угол за иконой.

   Перед самым отъездом Николай Гаврилович вручил бухгалтеру столовой Филиппенко, старому и достаточно опытному работнику, пачку финансовых документов.
   – Внимательно посмотрите на досуге. – порекомендовал напоследок молодой ревизор. Филиппенко не стал откладывать это дело в долгий ящик и тут же приступил к изучению накладных и финансовых отчётов. Практически на каждом документе ревизор подчеркнул цифры, которые вызывали сомнение даже при беглой проверке документа.
   – А ведь твой зять – голова! – восхищённо заявил Филиппенко Карпу на следующее утро после отъезда молодых. – Он ведь нам, какие подсказки оставил! Все наши «нестыковочки» подметил и карандашиком подчеркнул. Теперь если всё с умом исправить, нам с тобой, Карп Григорьевич, никакая ревизия не страшна!
   – Вот и исправляй! – буркнул недовольным голосом Карп. – А мне некогда. Мне в Москву готовиться надо! Свадьба у меня на носу. Понял? – и, шлёпнув пониже спины подвернувшуюся под руку новую подавальщицу, с чувством собственного достоинства вышел из обеденного зала.
* * *
   Август – сентябрь 20** г.
   г. Москва. Новопрудницкий бульвар.
   Редакция газеты «Весть»

   Прошло тридцать лет. Младшая сестра Зинаиды, Янина, из худенькой невзрачной девчушки превратилась в статную, с выдающимися формами, даму и вышла замуж за местного учителя математики по фамилии Головнюк. Через год Янина, в положенный срок, родила дочку Василису, которую ввиду неблагозвучности фамилии мужа записала на фамилию Дорошенко, что явилось поводом для первой и единственной за всё время семейной жизни размолвки между супругами.
   Старшая сестра Зинаида наслаждаясь тихим семейным счастьем, все эти годы вместе с мужем жила в Москве. И всё было бы в жизни хорошо, если бы тишину их дома хотя бы раз нарушил детский плач. Однако ни на дочку, ни на сына Зинаида так и не сподобилась. Сколько ни возил Николай Гаврилович супругу по врачам, сколько путёвок в санатории не доставал, а всё одно без толку. После того, как Зине стукнуло сорок пять лет, оба поняли, что время безвозвратно упущено, и придётся им доживать свой век бездетными.
   Тем временем Николая Гавриловича повысили до начальника Ревизионного Управления, и они переехали в новую трёхкомнатную квартиру, расположенную почти в самом центре столицы. Однако недолго радость гостила в новом доме: хмурым осенним днём, прямо у себя на рабочем месте, умер от инфаркта Николай Гаврилович. Зинаида Карповна сильно горевала, и до конца своей жизни так и не смогла оправиться от потери. Она недолго задержалась на этом свете, и через два года, утром, домработница нашла её бездыханное тело в кресле. Зинаида ушла тихо, словно уснула после долгого трудового дня. На её коленях так и остался лежать раскрытый альбом со старыми фотографиями, где они с Николаем Гавриловичем навсегда остались молодыми и счастливыми.

   После смерти Зинаиды выяснилось, что в своём завещании она не забыла никого. Свою московскую трёхкомнатную квартиру вместе со всей обстановкой она оставила своей младшей сестре Янине; купленный за два месяца до смерти Николая Гавриловича автомобиль «Volvo» завещала её мужу, а крупную сумму в валюте на счетах одного иностранного банка – своей племяннице Василисе.
   Так в неполные пятнадцать лет Василиса оказалась в Москве. Она быстро нашла со сверстницами общий язык, мальчишки наперебой приглашали её в кино и назначали свидания, а мать часто повторяла ей, что с каждым прожитым днём она всё больше и больше становиться похожей на свою красавицу-тётку. Василиса росла и расцветала на зависть сверстницам, на радость родителям. Школьные романы следовали непрекращающейся чередой, и к восемнадцати годам девушка уже устала от любовных приключений, которые, впрочем, ограничивались совместными походами на дискотеки и поцелуями в укромных местах.
   После окончания школы Василиса проверила завещанный родной тёткой счёт в банке, и убедилась, что, вместе с набежавшими процентами, денег хватит не только на учёбу в престижном ВУЗе, но и на хорошее приданое. С учетом своих внешних данных Василиса выбрала профессию телеведущей. Однако ровно через год заскучала: будущая профессия оказалась не такой интересной, как она ожидала, и девушка, посоветовавшись с родителями, подала документы на факультет журналистики. Учёба давалась ей легко, да и двенадцать месяцев, проведённые в стенах Института Телевиденья, научили её держать спину прямо и всегда подавать себя с наиболее выгодных позиций.
   После окончания университета она недолго обивала пороги редакций в поисках работы. Молодую статную журналистку с васильковыми глазами с удовольствием взяли в штат газеты «Весть». Газета издавалась на деньги опального политика, отодвинутого командой Премьера от кормила власти, но почему-то оставленного на свободе. Василиса глубоко не разбиралась в хитросплетениях российской политики, поэтому по большому счёту ей было всё равно, на кого по приказу главного редактора в очередном номере выливался ушат помоев. В основном доставалось самому Премьеру, его сторонникам, и даже иногда перепадало Президенту. Главный редактор исповедовал два принципа: первый «все, кто не с нами – против нас», и второй «всё, что сделано по нашей указке – панацея, и всё, что сделано не нами – губительно для страны».
   Такая простая жизненная философия распространялась и на сотрудников редакции. Василиса смотрела на своих рано постаревших коллег, способных безвылазно сидеть в редакции в течение нескольких суток, взбадривая себя литрами кофе и сигаретами, и понимала, что по своей сути она не такая. Она не чувствовала в себе силы, чтобы по первому же телефонному звонку бросить всё и мчатся на другой конец страны в надежде добыть «горячий» материал. Не было в ней той самой доли стервозности и бесцеремонности, которые она часто замечала у старших коллег. Ей нравилось подавать материал без искусственного нагнетания напряжённости, с определённой глубиной и неопровержимыми фактами. Статьи получались серьёзными, с аналитическим уклоном, но это как раз и не нравилось главному редактору.
   – Ты думаешь, нашим читателям нужны твои аналитические выводы и глубокомысленные рассуждения о роли той или иной партии в судьбе несчастной России? Ты думаешь, что кто-то вдумчиво будет читать тяжёлый для восприятия материал объёмом на полстраницы? – спрашивал её Главный, вызвав к себе в кабинет в очередной раз для воспитания в ней определённых канонов работы журналиста в оппозиционной газете. – Если ты действительно так думаешь, то ты, красавица, глубоко ошибаешься! Это не наш формат, не наш стиль. Читатель, развернув нашу газету, должен быть уверен, что всё, что мы ему пытаемся вбить в голову – есть истина последней инстанции, и никаких сомнений! Никаких «возможно» или «предположительно». Расклад простой: либо мы их, либо они нас! Понимаешь?
   – Понимаю. – вздыхала Василиса и послушно опускала глаза.
   – Ну, а если понимаешь, тогда иди и работай. – уже более спокойным тоном заканчивал воспитание редактор и жарким взглядом окидывал её статную фигуру. – Иди и сделай мне «забойный» материал! – кричал он в спину выходившей из кабинета Василисы, в очередной раз кляня себя за то, что, поддавшись женским чарам, принял на работу абсолютно инертного сотрудника.
   Однако уволить Василису за профессиональную непригодность у него не поднималась рука. Впрочем, кое в чём Василиса преуспела. Так, на пресс-конференциях, из-за её внешних данных, Василису всегда выделяли из общей массы пишущей братии и позволяли одной из первых задать вопрос. После пресс-конференции она относила материал лично главному редактору, который его безжалостно правил, придавая статье, по его мнению, необходимую остроту и актуальность. Часто после редакторской правки от статьи, над которой Василиса корпела целый вечер, оставался один заголовок. Василиса терпеливо сносила этот начальственный произвол. В сущности, сложившееся в редакции положение вещей изменить она не могла: политику и стиль печатного издания определял даже не редактор, а владелец – человек, который платил деньги. С нынешним владельцем газеты – оппозиционным политиком, который не был бедным человеком, и которого поддерживал Лондон, конкурировать она не могла. Неизвестно, как долго это могло продолжаться, если бы не изменившая всю её дальнейшую жизнь короткая встреча с Премьером.
   Поднимаясь по ступенькам кремлёвского пресс-центра, Василиса даже не подозревала, что в этот ничем не примечательный день господин Случай уже сыграл предложенную ему Вселенским Дирижёром партитуру участия, и уступил своё место неумолимому Року.

Глава 3

   09 час.15 мин. 01 сентября 20** г.
   г. Москва. Замоскворечье

   Последние четыре года жизни профессор Российского химико-технологического университета Эммануил Карлович Шлифенбах каждый раз 1 сентября был вынужден переносить начало своей лекции на более позднее время. Четыре года подряд в этот день он в обязательном порядке водил внуков и внучек в школу, на первый в их жизни школьный звонок. После торжественной части первоклассников разводили по классам, и Шлифенбах, по-стариковски ворча, возвращался к себе на кафедру.
   Немецкие семьи редко бывают многодетными, сказывается неистребимая немецкая страсть к экономии и бережливости. Эммануил Карлович был обрусевшим немцем, но всегда и во всём старался следовать жизненным канонам предков, поэтому к очередной беременности невесток относился, мягко говоря, неодобрительно. Своими сыновьями, Марком и Оскаром, Эммануил Карлович был доволен. Два статных блондина с голубыми глазами, сильные телом и духом, давали ему законное основание для отцовской гордости. К его большому сожалению, сыновья взяли себе в жёны девушек славянских национальностей: Марк женился на киевлянке Олесе, а Оскар умудрился найти в Москве обаятельную полячку Катаржину. Видимо, только это и объясняло плодовитость невесток. В сыновних семьях было уже по двое детей, и, судя по всему, на этом женщины останавливаться не собирались. Старого Эммануила успокаивало только то, что обе невестки были по вероисповеданию католичками. Сам Эммануил Карлович исправно посещал костёл, благо теперь это не преследовалось. Конечно, детей в первый класс могли отвести и родители, но, как всегда, родителям было крайне некогда: сыновья мотались по служебным командировкам, а невестки, отёкшие и некрасивые, сидя дома боролись с токсикозом, стойко перенося все тяготы и «прелести» очередной беременности.
   Сам Эммануил Карлович тридцать пять лет назад взял в жёны девушку из немецкой семьи. Анна Ойстрах хоть и родилась в Москве, но была воспитана родителями в чисто немецком духе. За эти тридцать пять лет Эммануил Карлович ни разу не пожалел о своём выборе: Аннушка была любящей женой, заботливой матерью, и, что немаловажно, аккуратной и бережливой хозяйкой.
   Однажды под Рождество Эммануил Карлович, нагружённый подарками, пришёл в семью старшего сына Марка. После застолья внучка Аннушка, названная родителями в честь бабушки, уселась к нему на колени, и с детской непосредственностью спросила, чем он занимается.
   – Я учёный. – ответил Эммануил Карлович. – Работаю в университете.
   – А что ты делаешь в этом своём университете? – не отставала любознательная внучка.
   На этот вопрос профессор Шлифенбах ответить не смог. И проблема была не в том, что работы Эммануила Карловича были засекречены, а в том, что аналогов тому, чем он занимался, в мире ещё не было. Поэтому объяснить простым доходчивым языком, без сложных схем, хитроумных формул и запутанных графиков простому россиянину, чем занимался у себя на кафедре и в лаборатории профессор Шлифенбах, было практически невозможно. Иногда Эммануил Карлович задумывался над нравственным аспектом своей работы.
   – Если господь не создал того, к чему я стремлюсь, то вправе ли я дерзновенно посягать на основы мироустройства? – задавал он себе вопрос и не находил ответа. – Станет ли человеку от моей работы жить лучше? Не обернётся ли моё открытие для человечества новой напастью, и моё имя будут проклинать в веках, а мою могилу сравняют с землёй? А может, я и есть промысел Его? Может, это Он послал меня к людям, дабы облегчить жизнь паствы своей?
   Много вопросов у старого Эммануила, ой как много, больше чем волос на его гениальной голове, и ни на один он не находил ответа.

   Впрочем, один человек в университете точно знал, чем на кафедре физической химии занимается профессор Шлифенбах. Это был ректор Российского химико-технологического университета Пётр Петрович Иванов – старый друг и соратник Шлифенбаха. В отличие от Эммануила Карловича, он мог точно сформулировать, куда уходят деньги, выделенные университету для исследовательских работ. Знал, но помалкивал, и только в одной очень секретной папке хранился план проведения исследований, обозначенный как «Разработка альтернативных источников энергии». Про самого Петра Петровича говорили, что он до того засекречен, что даже жена не знает его истинного имени, а всё, что написано в паспорте, не более чем разработанная спецслужбами «легенда» и что сам он не только ректор, но и ещё засекреченный генерал ФСБ. Эта университетская байка была чуть-чуть помладше самого Петра Петровича, поэтому в неё мало кто верил, но сотрудники университета с удовольствием «под большим секретом» посвящали в неё новичков.

   В этот день Эммануил Карлович отводил в первый класс свою четвёртую внучку, Эльзу. Погода стояла солнечная, Эльза, разодетая, как кукла Барби, с огромными бантами и широко раскрытыми от восторга голубыми глазками, напоминала девочку, сошедшую с рекламного плаката. Эммануил Карлович, конечно, гордился красавицей внучкой, но в то же время тяжело вздыхал, подмечая, как Эльза сильно похожа на свою мать Катаржину.
   – Может, хоть умом пойдёт в нашу породу. – вздыхал про себя старик. – Не было в нашем роду вертихвосток, надеюсь, и сейчас не будет.
   Дальше было всё, как всегда: Эммануил Карлович выстоял среди толпы умиляющихся родителей полчаса, дождался, когда первоклассница зазвонит в начищенный колокольчик, объявляя начало первого в жизни у таких же, как она сама, мальчишек и девчонок школьного урока, и детей разведут по классам.
   После окончания торжественной школьной линейки он с наслаждением присел на лавочку в чахлом школьном скверике и по сотовому телефону позвонил секретарше ректора. Секретарше не надо было ничего объяснять, за последние четыре года она уже привыкла, что в этот день Эммануил Карлович просит у ректора машину. В остальные дни профессор Шлифенбах такой роскоши себе не позволял, и ездил на работу, так же, как и большинство его коллег, в общественном транспорте. Учёный прикрыл глаза и с удовольствием подставил лицо нежаркому сентябрьскому солнцу.
   – Вам плохо? – неожиданно услышал он встревоженный голос и неохотно поднял веки. Над ним участливо склонился юноша с интеллигентным бледным лицом и необычными миндалевидными глазами. – Простите. – приятным баритоном произнёс юноша. – Мне показалось, что с Вами что-то случилось.
   Эммануил Карлович достаточно долго жил на этом свете, и в альтруизм незнакомых людей верил слабо, точнее, совсем не верил. Юность по своей природе эгоистична: молодые люди бездумно радуются жизни, жадно торопясь познать её во всех проявлениях, и часто попросту перешагивают через тех, кто нуждается в помощи. Поэтому участие милого юноши в судьбе незнакомого старика показалось ему более чем странным.
   – Благодарю Вас! – проскрипел недовольным тоном профессор. – Со мной всё в порядке.
   – Слава богу! – улыбнулся юноша и поправил воротник спортивной куртки. В этот момент Шлифенбах готов был поклясться на библии, что длинные ухоженные пальцы незнакомца украдкой вытащили из воротника что-то металлическое, на мгновенье блеснувшее в лучах нежаркого сентябрьского солнца.
   – Однако у Вас бледный вид, если хотите, я могу Вас проводить.
   Поведение незнакомца становилось навязчивым. Эммануил Карлович с облегчением увидел, как к школьному скверу подъехал служебный автомобиль ректора и попытался встать со скамейки.
   – Позвольте, я Вам всё-таки помогу. – неожиданно сиплым голосом произнёс бледнолицый юноша и длинными, как у музыканта пальцами схватил профессора чуть повыше локтя левой руки. Эммануил Карлович с удивлением отметил про себя, что хватка у парня железная и тут же почувствовал лёгкий укол в том месте, где указательный палец незнакомца коснулся его руки. Эммануил Карлович хотел было возмутиться, но с удивлением почувствовал, что тело больше не слушается его приказов: изношенное сердце последний раз болезненно трепыхнулось и судорожно сжалось в комок, лёгкие больше не наполнялись новой порцией сентябрьского воздуха, наступило удушье и полный паралич. Последнее, что в этой жизни увидел талантливый российский учёный – это то, как персональный водитель ректора Василий, догадавшись, что произошло что-то из ряда вон выходящее, хлопнув дверцей автомобиля, побежал к нему прямо через газон. Однако ни он, ни вызванная им служба «Скорой помощи» помочь Эммануилу Карловичу уже были не в силах – профессор Шлифенбах был мёртв.

Глава 4

   10 час.55 мин. 29 августа 20** г.
   г. Москва. Кремль.
   Продолжение пресс-конференции

   …– Газета «Весть». – добавила Василиса и тоже с нескрываемым интересом посмотрела на Премьера.
   – Какая «Весть»? Не та ли это газета, которая месяц назад утверждала, что вопросы нанотехнологии я поднял лишь для того, чтобы создать для своих друзей и соратников дополнительные государственные заказы? – поинтересовался Премьер, не отводя взгляда от лица смутившейся журналистки. По залу лёгким бризом прокатился смех. Василиса от досады закусила губу. Эту статейку по указанию главного редактора состряпал Рома Рябоконь – большой специалист по инсинуациям подобного толка. Свои творения Рябоконь подписывал псевдонимом Леонид Пресс и страшно этим гордился.
   – Я вчера вернулся из поездки на космодром «Восточный», – продолжил Премьер. – Даже боюсь представить, как ваша газета может преподнести этот факт.
   По залу опять лёгкой рябью пробежал смешок.
   – Задавайте вопрос, – улыбнулся Премьер, и Василиса почувствовала, как предательски зарделись её щёки.
   – Господин Премьер! – запинаясь, начала она. – Означает ли Ваш призыв отойти от сырьевой модели экономики то, что государство уже имеет реальный задел в плане альтернативных видов энергии, использование которых способно возместить весь объём валютных вливаний в экономику страны, получаемых ныне от продажи нефти и газа? Спасибо.
   – Вполне нормальный вопрос! – с удивлением произнёс Премьер, обращаясь к аудитории. – Даже никакого намёка на провокацию! Признаюсь, я приятно удивлён.
   Аудитория на шутку Премьера ответила очередным всплеском смеха.
   – Что касается альтернативных видов топлива, то сейчас в этой области изыскания идут широким фронтом, но, к сожалению дальше получения метана из древесных опилок и коровьего навоза изобретатели не продвинулись. Если Вы имеете в виду альтернативные методы получения энергии, или альтернативную энергию в чистом виде, то, как это ни фантастично звучит, последние результаты более обнадёживающие, чем с альтернативными видами топлива. Не буду предвосхищать событий, но скажу однозначно: наши учёные достигли в этом вопросе значительных успехов, что даёт мне основание для подобных заявлений.
   – Если позволите, последний вопрос, – медовым голосом произнесла Василиса. Она перестала конфузиться, расправила плечи и тряхнула волосами цвета спелой ржи.
   – Спрашивайте. – разрешил Премьер, который по достоинству оценил телодвижения и пластику молодой журналистки.
   – В чём секрет Вашего хорошего настроения?
   По залу опять прокатился гул, но это был гул одобрения.
   – Никакого секрета нет. – легко сознался Премьер. – Просто день сегодня задался удачно, удалось решить несколько важных государственных вопросов. А что хорошо для государства, хорошо и для меня.
   – То есть, Вы хотите сказать: «Государство – это Я»! В смысле – Вы!
   – Я этого не говорил, это Вы уже передёргиваете. – моментально парировал Премьер. – Но даже, несмотря на Ваши колкости, настроение у меня сегодня всё равно хорошее. Пожалуйста, следующий вопрос.
   … Пресс-конференция продолжалась ещё минут двадцать, но Василиса уже не слышала ни вопросов коллег, ни ответов Премьера. её мысли были далеко-далеко в заоблачной выси, там, где в розовых воздушных замках живут девичьи грёзы.

   По возвращению в редакцию Василиса удивительно легко и быстро написала статью, где изложила основные сенсационные заявления Премьера и своё виденье открывающихся при этом перспектив. Вечером она занесла статью главному редактору и с чистой совестью отправилась домой.

   Утром на своём рабочем столе Василиса обнаружила свежий номер газеты. На первой странице жирным шрифтом был набран броский заголовок «Премьер ведёт тайные переговоры о сдаче космодрома «Восточный» в аренду Японии на 99 лет». От вчерашней статьи осталась лишь её фамилия. Главный редактор никогда не стал бы главным, если бы черпал информацию из одного источника. Василиса взяла свежий номер газеты и без стука вошла в кабинет главного редактора.
   – Я хочу знать, почему под этой статьёй стоит моя фамилия. Кто это сделал? – ровным голосом произнесла она и аккуратно положила газету на стол редактора.
   Главный поднял на лоб очки, и внимательно посмотрел на журналистку.
   – А Вы не догадываетесь? Пока я здесь главный редактор, всё делается только с моего разрешения и по моему указанию.
   – Я этого не писала. Зачем Вы поставили мою фамилию под чужой статьёй?
   – Раньше это Вас как-то не задевало. – ухмыльнулся редактор.
   – А теперь задевает! Очень задевает! Этот бред я не писала, и краснеть за него не хочу.
   – Ну, знаете ли, милочка моя…
   – Меня зовут Василиса Григорьевна.
   – Я знаю, как Вас зовут, а фамилию Вашу я поставил, чтобы Вас, Василиса Григорьевна, хоть как-то поддержать! За последний месяц у Вас не было ни одной публикации.
   – Это не помощь, а подножка. Где моя статья?
   – Вот, извольте. – и главный редактор протянул ей несколько листков, на которых не было ни одной правки.
   – Вы хоть её читали?
   – Я не обязан перед Вами отчитываться!
   – А я этого и не прошу. Вот моя статья, будьте добры, наложите на ней собственноручно визу, что в набор она не идёт.
   – Зачем это Вам? Хотите со мною судиться?
   – Угадали.
   – Тогда Вам, Дорошенко, придётся встать в очередь. У меня каждую неделю по три судебных заседания по защите чести и достоинства.
   – Значит, будет ещё одно.
   – Смелая! Заявление по собственному желанию с собой принесли или у меня в кабинете напишете?
   – У Вас за этим самым столом напишу, как только Вы наложите на мою статью резолюцию. Или Вы боитесь?
   – Боюсь! Только не Вас. Боюсь, что с таким мировоззрением Вы пропадёте.
   – Не Ваша забота.
   – И слава богу, что не моя! – резким тоном произнёс главный редактор и размашистым подчерком наложил резолюцию.
   – Держите! – протянул он статью Василисе.
   – Эта статья – верх дилетантства. В набор не давать! – прочитала вслух Василиса.
   – Устраивает? – ехидно осведомился бывший начальник.
   – Вполне! – ответила бывшая подчинённая. – Заявление я оставлю в отделе кадров! – и, не прощаясь, вышла из кабинета.
* * *
   Февраль – сентябрь 20** г.
   г. Петербург. Гражданский проспект

   Все беды в семье Кости Крутоярова начались после покупки календаря. Если быть точным, то и до этой знаменательной покупки жил Костя на положении ссыльного поселенца – без работы, но всегда под надзором. Надзор за Костей осуществляли жена и участковый милиционер. И если последний Костю иногда, как мужик мужика, понимал, то догляд жены был строже, чем у фискалов пресловутого Третьего охранного отделения.
   Раньше Костя работал токарем на Кировском заводе, и получал хорошие деньги. Однажды Косте показалось, что денег достаточно много, чтобы он мог себе позволить в пятницу после работы посидеть с друзьями в пивном баре. Потом Костя стал захаживать в бар не только в пятницу, но и в понедельник, потому как понедельник для рабочего человека день тяжёлый, и «поправить» здоровье сам бог велел. Потом Крутояров стал посещать бар каждый вечер.
   Однажды хмурым февральским утром, находясь в состоянии жуткого похмелья, он вдруг почувствовал, как сильно работа мешает ему жить, точнее, пить, поэтому, собрав последние силы, Костя отправился на родное предприятие, чтобы уволится по собственному желанию. Не получилось! В отделе кадров Костю ждал приказ о его увольнении «по статье», то есть за пьянку и прогулы.
   – Ну и пусть! – обиделся бывший токарь Крутояров, и в сердцах сменил пивной бар на рюмочную. В этот день, возвращаясь, домой из рюмочной, он на последние деньги купил перекидной календарь. Зачем – он и сам не знал. Дома на письменном столе всегда стояла красивая узорчатая подставка под календарь, но календаря на ней отродясь не было.
   На следующее утро, ополоснув горящее чрево бутылочкой холодного пива, Костя вспомнил о вчерашней покупке и закрепил календарь на подставке. После чего, открыв календарь на нужной странице, он вдруг с удивлением обнаружил, что, оказывается, в этот день вся страна празднует Масленицу.
   – Что-то я давно блинов не ел. – сказал Костя своему отражению в мутном зеркале и, взяв из шкафа свою новую норковую шапку, вышел на празднично бурлящую улицу.
   Шапку Костя продал в ближайшем ларьке, после чего праздничный водоворот закружил его, да так сильно, что очнулся он только на следующий день, когда на календаре значился не один, а целых три праздника: праздник прихода весны, Всемирный день кошек и День эксперта-криминалиста МВД.
   Последнюю праздничную дату Крутояров решительно проигнорировал, так как к МВД тёплых чувств он питал ещё меньше, чем к кошкам. Однако приход весны побудил в нём столько светлых и ностальгических чувств, что Костя решил продолжить праздничное гулянье.
   – Счастливые часов не наблюдают. – решил он и продал свои позолоченные часы «Полёт», подаренные ему трудовым коллективом на тридцатилетие.
   Из медвытрезвителя его забирала жена, предварительно оплатив штраф, за появление суженого в нетрезвом состоянии в общественном месте. Общественным местом был сквер, где Крутояров уснул на скамейке, и вдобавок ко всему описался, решив таким образом отметить Всемирный день писателя.
   Дома после полученных от жены внушений Костя присмирел – болели рёбра и голова, которые были для супружницы основным объектом внушений.
   Четыре дня Крутояров вёл себя смиренно, тем более что наступил Великий пост, а когда на календаре заалело 8 марта, Костя даже помыл в квартире полы и вынес мусор. Жена ко всем его телодвижениям отнеслась недоверчиво, посчитав Костино смирение затишьем перед очередной алкогольной бурей, то есть запоем.
   – Да что я не человек, что ли! – возмущался Крутояров в ответ на озвученное женой подозрение. – Ты меня окончательно в алкоголики записала? – изумлялся Костя. – Да, я выпиваю, но выпиваю только по праздникам. При этом он косил взглядом на злосчастный календарь. На календаре было 9 марта, Международный день ди-джея.
   Так продолжалось до 1 сентября. В День знаний Крутояров отвёл сына Стёпку в первый класс, и по злой иронии судьбы в толпе родителей встретился взглядом с таким же алчущим, как он отцом, который по его собственным словам был «в крутой завязке». Домой Костя добрался под вечер с большим трудом, и только перешагнув порог родного дома, вспомнил, что не забрал сына из школы. Впрочем, Стёпка сумел сам на троллейбусе доехать до нужной остановки и благополучно добраться до дверей закрытой квартиры. До вечера мальчик просидел в пыльном подъезде, где его и нашла вернувшаяся с работы мать. Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения, и жена, собрав вещи, и забрав Стёпку вместе с его новеньким портфелем, переехала к матери в соседний район. Внезапно протрезвевший отец семейства был этим неприятным фактом так поражён, что 2-го сентября даже пропустил День российской гвардии. Чтобы как-то утолить душевную боль, Крутояров хотел было зайти в рюмочную, но денег на опохмел души не было, и он зашёл в расположенный недалеко от питейного заведения храм. В храме молящихся было мало, зато вовсю работала церковная лавка, бойко торговавшая крестиками, образками, свечками и другой мелочью. На прилавке Костя увидел большой настенный календарь, в котором были обозначены все религиозные праздники. Праздников было так много, что Костя, поначалу решивший приобрести этот перечень христианских радостей, опешил и отложил покупку календаря до лучших времён.
   – Даже если я всё это не водкой, а кагором отмечать буду, у меня через год печень откажет, – трезво рассудил Крутояров и в расстроенных чувствах покинул храм.

   Жизнь казалась серой и унылой, как утро понедельника. Стоя на автобусной остановке, Костя машинально водил взглядом по листочкам многочисленных объявлений. Неожиданно его взгляд зацепился на белом листке бумаги с коротким текстом. – Требуется квалифицированный помощник для ремонта автомобильных двигателей. Оплата сдельная. Обращаться в кооператив «Автомобилист», блок № 17, гараж № 34, – вслух прочитал Крутояров и задумался. Домой в пустую квартиру возвращаться не хотелось, а заняться каким-нибудь делом, чтобы не думать о выпивке, и при этом ещё заработать немного денег, было заманчиво. В армии Костя два года крутил баранку и в автомобильных движках разбирался неплохо, поэтому не стал долго раздумывать, а сел в подъехавший автобус и поехал на другой конец города.
   Через час он добрался до кооператива «Автомобилист», ещё минут двадцать потребовалось, чтобы отыскать блок № 17. Дальше дело пошло веселее: в блоке был открыт только один гараж – именно тот, который и был нужен Крутоярову. К удивлению Кости, гараж был просторный и хорошо освещённый. Различный автомобильный хлам, которым так любят забивать всё свободное пространство автолюбители, отсутствовал. Зато вдоль правой стены размещался вполне приличный верстак, рядом с которым Костя разглядел коробку переносного сварочного аппарата и маску сварщика. Хозяин гаража был аккуратист: различных инструментов было много, но каждая вещь в гараже имела своё место. Это было непривычно, и если бы не стоявшая по центру гаража запылённая «десятка», гараж можно было назвать скорее лабораторией, чем местом, где настоящие мужчины любят проводить свободное от работы и семьи время.
   – Это Вам нужен специалист по движкам? – смело обратился Костя к хозяину гаража – высокому седовласому мужчине в голубом комбинезоне.
   – Нет, специалист мне не требуется, – улыбнулся хозяин гаража. – Я сам специалист! Мне нужен помощник.
   – Да меня хоть как обзовите, мне фиолетово, если, конечно, в цене сойдёмся. – сглотнул слюну Костя. В животе было пусто со вчерашнего вечера, денег не было ни на еду, ни на выпивку.
   – А это как работать будешь. Если хорошо, то не обижу, ещё и премиальные получишь.
   – А если плохо? – зачем-то уточнил Костя.
   – Если плохо, то получишь на бутылку и свободен. Ну, так как, сразу уйдёшь, или всё-таки поработаешь?
   – Мне торопиться некуда, – солидно промолвил Крутояров. – Против бутылки я, конечно, не возражаю, но только после работы.
   Эта фраза далась ему с особым трудом. Он снова сглотнул слюну и выжидающе посмотрел на работодателя.
   – Тогда приступай! – снова улыбнулся хозяин гаража. – Вот твой объект. – и он указал на запылённый автомобиль.
   – Слышь, хозяин, а что мне с ним делать?
   – А что хочешь, то и делай, но мне нужно, чтобы этот аппарат через пару дней работал, как часы. Кстати, меня зовут Николай Николаевичем.
   – Константин Крутояров. – представился Костя, и не торопясь, обошёл «десятку» вокруг. – Николай Николаевич, Вы же говорили, что сами специалист по движкам.
   – Говорил, не отказываюсь.
   – Тогда я Вам зачем нужен? Починили бы свою «ласточку» сами.
   – У меня, Костя Крутояров, и без этой «ласточки» работы хватает, так что если тебе моё задание по силам – приступай. Инструмент можешь брать любой, какой найдёшь в гараже.
   – Мне бы переодеться. – вздохнул Костя. – И хорошо бы перед работой чайку хлебнуть, а то я второй день на диете.
   – Понятно, – усмехнулся Николай Николаевич. – С женой поссорился?
   – Угу. – промычал Костя и почувствовал, как громко заурчал желудок.
   – В левом углу гаража есть холодильник, – пояснил Николай Николаевич, передавая Косте такой же голубой, как у него, комбинезон. – Можешь перекусить, только не пей.
   – На работе не пью, – заверил работодателя Крутояров, и это было чистой правдой. Пил Костя исключительно после работы или вместо работы, но никак не на рабочем месте.
   Содержимое холодильника приятно удивило Костю. Кроме консервов, в нём была копчёная колбаса, сыр в вакуумной упаковке, начатая пачка сливочного масла, банка абрикосового джема, завёрнутая в два полиэтиленовых пакета буханка бородинского хлеба, свежие помидоры и банка малосольных огурцов. Отдельно стояла початая бутылка дорогой финской водки. Соблазн опрокинуть рюмашку-другую, пока не видит хозяин, был так велик, что Костя даже подержал бутылку в руках, но потом сдержался и поставил её на место. Видимо, чтобы не смущать Костю, Николай Николаевич вытер ветошью руки и вышел из гаража.
   Ел Костя быстро, но аккуратно. Ему не хотелось, чтобы вошедший в гараж Николай Николаевич увидел, как он торопливо запихивал в рот куски колбасы и запивал их чаем. Насыщение наступило как-то сразу, и Костя почувствовал, что опьянел от еды. Аккуратно доев остатки бутерброда и помыв за собой чайную чашку, Крутояров приступил к изучению состояния «десятки».
   – Машина исправна, но требуется профилактика. – через полчаса заявил он Николай Николаевичу.
   – Делай. – почти равнодушно произнёс хозяин машины и снова принялся собирать какой-то непонятный для Кости узел.
   Костя вздохнул, поплевал на ладони и нырнул под капот. Для начала он снял и разобрал карбюратор. Потом промыл забитые осадком жиклёры, собрал карбюратор и установил на место. После коротко перекура отрегулировал зажигание, потом поменял в двигателе масло и прокачал тормоза. Николай Николаевич ничего не говорил, только изредка посматривал в сторону Кости.
   Поздно вечером, когда Костя закончил профилактику «десятки», Николай Николаевич засобирался домой, но перед этим решил рассчитаться с новым помощником.
   – Держи! – довольным голосом произнёс специалист по двигателям и протянул Косте пятитысячную купюру.
   – Это много. – оторопел Костя и даже с испугу спрятал руки за спину.
   – Будем считать, что это тебе аванс и премиальные. – улыбнулся Николай Николаевич. – Я тобой доволен! Приходи завтра, у меня работы много, отработаешь!
   – Хозяин! – неожиданно жалобно заныл Костя. – А нельзя мне у Вас в гараже переночевать, а то мне на другой конец города ночью тащиться, прямо как серпом по Фаберже. Я и денег не возьму! – спохватился Костя. – Завтра придёте, проверите, и если всё будет тип-топ, тогда и рассчитаемся.
   – Ладно, – после короткого раздумья решил Николай Николаевич и спрятал купюру в бумажник. – Завтра увидимся, только в гараже не кури.
   – Боитесь, что гараж спалю?
   – Боюсь, что ты сгоришь по дурости! Выпивка и закуска в холодильнике, можешь поужинать.
   В это время снаружи гаража раздалось размеренное бормотание хорошо отрегулированного двигателя, и Николай Николаевич стал торопливо снимать комбинезон. Когда Крутояров вышел из гаража чтобы проводить хозяина, а заодно и перекурить, то увидел, как персональный водитель уважительно распахивает перед Николаем Николаевичем дверцу поблёскивающей чёрным лаком «крутой» иномарки. У Кости отвисла челюсть, а сигарета выпала из рук.
   – А это…? – начал было Костя, но так и не смог сформировать вопрос.
   – Это для души, – улыбнулся Николай Николаевич и кивнул в сторону гаража. – А вот это – и он ткнул пальцем в открытый салон иномарки, – это положено по работе.
   И уехал, оставив Костю ломать голову над вопросом, каким боком к нему повернулась судьба на этот раз.

Глава 5

   г. Санкт-Петербург. Лето 18** года.
   Из дневниковых записей г-на Саратозина

   Так уж сложилось, что в этом городе у меня нет друзей, и мысли свои и чувства я могу доверить только бумаге. Впрочем, друзей у меня не было и в Саратовской губернии, откуда я благополучно сбежал прошлым летом. Сказать по чести, я не хотел уезжать из тихого провинциального городка, коим является Саратов. Если бы не мой дар – моё проклятье, я бы до сих пор бродил по заливным волжским лугам, подставляя лицо тёплому, насыщенному горьковатым полынным запахом ветру.
   Всё изменилось в один миг, когда я осознал, что я – избранный. Однако, если быть предельно честным, всё изменилось гораздо раньше: в тот день, когда я впервые услышал словосочетание «незаконно рождённый».
   Батюшка мой – крупнейший в губернии помещик и скототорговец, всегда был богатым человеком. Богатство он унаследовал от отца, и после нескольких лет упорного труда, значительно приумножил его. Я сознательно не называю ни своего имени, ни имени своих родителей, так как в записках намерен быть предельно откровенным, и признаваться в ужасных вещах. Поэтому из опасения, что эти бумаги попадут в руки чужого человека, который сможет придать их огласке, я решил назваться чужим именем. Не мудрствуя лукаво, я решил стать Евгением Саратозиным, вложив в новую фамилию название моего любимого города.
   Так вот, в один прекрасный день батюшка, подражая богатым соседям, а может быть, просто из барского каприза, пожелал выписать из солнечной Италии учителя, который бы обучал одичавшего в приволжских степях русского скотопромышленника музыке и хорошим светским манерам. Надо сказать, что у батюшки в те годы был неплохой баритон, и в минуты досуга он любил, перебирая гитарные струны, вполголоса напевать какой-нибудь простенький любовный романс. Уж не знаю, как и с кем договаривался батюшка, а только по весне, как только просохли дороги, в наши саратовские Палестины приехала тридцатилетняя итальянка с копной жгучих чёрных волос и миндалевидными глазами. Именно такой я запомнил свою матушку, изображённую на портрете, который на моей памяти всегда висел в гостиной. Портрет был заказан отцом у довольно известного петербургского художника. В тот год он и матушка выезжали в Санкт-Петербург, чтобы последняя могла воочию убедиться в величии Северной Пальмиры, и сравнить фонтаны Рима с водной феерией фонтанов Петергофа.
   Я неоднократно замечал, как батюшка, проходя через залу, невольно замедлял шаг, и взор его с тоской всегда был обращён в сторону портрета своей прекрасной итальянской любовницы, которой, по сути, и была моя грешная матушка. Я никогда не знал материнской любви, и не могу сказать, что жалею об этом: нельзя жалеть о том, чего не знаешь! Сразу же после моего рождения моя матушка покинула пределы Российской Империи и вернулась к себе на родину. С той самой минуты, когда коляска с ней выехала за ворота усадьбы, ни я, ни мой отец больше никогда не слышали об этой удивительной женщине. Младенцем я был отдан на воспитание старой кормилице, которая заменила мне мать. Я рос в неведении своего незавидного положения, и был счастлив. Отец любил и баловал меня. Я был всегда сыт, хорошо одет, и жил на положении барчука, коим по законам Российской Империи не являлся. В семь лет отец нанял мне учителей, и я получил домашнее, но вполне приличное образование. Однажды моя старая кормилица, которая продолжала заботиться обо мне, заболела, и я, набегавшись с крестьянской детворой по окрестным лугам, пришёл на кухню и сказал, чтобы мне подали обед в мою комнату. На что замученная работой повариха Фёкла зло ответила: «Нечего по комнатам шастать! Садись за стол и жри здесь, чай, не барин»! Тогда я ничего не понял, поэтому обратился за разъяснениями к батюшке. Не знаю, что его в тот момент так разозлило, но только Фёклу по его приказу нещадно выпороли на конюшне. Немного остыв, батюшка пригласил меня в свой кабинет, где приоткрыл мне тайну моего рождения. Это и был тот злосчастный день, когда я впервые осознал словосочетание «незаконно рождённый». Эти два казённых слова были для меня как клеймо, как свидетельство моей неполноценности.
   Однако я не желал оставаться человеком второго сорта, и не собирался мириться со сложившимся положением вещей. С этого момента я стал усиленно думать, как бы мне прославиться. Да-да, я не оговорился, я не ставил для себя целью совершить громкое географическое открытие или вывести формулу нового химического элемента. Я собирался стать известным всё равно каким способом, лишь бы обо мне заговорили в России, а ещё лучше – во всём мире. Тогда я не понимал того, что в этот момент ступил на путь греха, ибо гордыня есть грех. Позже я много раз задавал себе вопрос: виновен ли я? В чём моя вина? В том, что я был рождён по прихоти моих родителей вне брака? Почему с первых самостоятельных шагов я должен был доказывать обществу то, что было ясно и без доказательств. Я не был уродом или умалишённым, я был хорошо образован и обучен приличным манерам, я знал три языка, и мог с достоинством вести себя на светском рауте. Однако общество отказывалось видеть во мне равного, и не считало меня своим полезным членом. И тогда я возненавидел его. Не сразу, это не было безотчётным порывом обиженной души несчастного юноши. Моя ненависть созревала подобно отравленному плоду, питаясь моими духовными терзаниями и наливаясь ядом моих сердечных обид. Общество, подобно пресловутому Понтию Пилату, умыло руки, предоставляя мне возможность самому, побарахтавшись во всех его мерзостях, опуститься на дно и стать изгоем не только по положению, но и по сути. Меня отвергли, словно прокажённого.
   Люди, которые проповедовали христианские ценности и были образцом добродетели, сами того не ведая, вырастили из меня монстра, но виновен ли в этом я? Я десятки раз задавал себе этот вопрос и не находил ответа.

   Однако житие наше, по моему мнению, есть не что иное, как сообщающиеся сосуды, и если в одном из них убыло, то в другом обязательно прибудет. Так что же я получил взамен дворянского звания и причитающихся при этом привилегий? Взамен, кроме иссушающей душу ненависти и жажды прославиться, я получил таинственный дар. За это я заплатил очень высокую цену: свою бессмертную душу. Заплатил не торгуясь, ибо к моменту совершения сделки душа моя была пуста, и напоминала скорее высохшую египетскую мумию, чем дар божий.
   А ведь всё могло быть по-другому.
   В начале мая, когда зацвели сады, и степь покрылась ковром из красных и жёлтых тюльпанов, к нам в имение заехал сосед, помещик Нил Силыч Старгородцев. Да не просто заехал, а заехал погостить вместе со своей дочерью Варенькой. Надо ли говорить, что Варенька была прелестной девушкой? Думаю, что надо, ибо как передать то смутное волнение, то ощущение грядущего праздника, которое я пережил, впервые увидав её белозубую улыбку, и её глаза, в которых откровенно плясала пара бесенят. Гостили они ровно неделю, но что это была за неделя! Я и Варенька всё время проводили вдвоём: гуляли по берегу Волги, сидели в увитой молодым плющом беседке, и даже вместе рыбачили с мостков. Надо сказать, что Варенька была на пару лет меня старше и обладала куда более богатым жизненным опытом, чем я, поэтому в силу своего неуёмного девичьего характера всегда являлась заводилой и придумщицей наших невинных развлечений. Помниться, как-то под вечер мы с ней сидели в беседке и о чём-то тихо ворковали. Другого слова, право же, не подберу – именно ворковали, точнее, говорила она, а я заворожённо глядел на неё, и в душе моей творилось чёрт знает что! Здесь же в беседке, по распоряжению моего батюшки, был накрыт чайный столик. Я предложил Вареньке чаю, но она отказалась. Весело завертев головой и шутливо топнув обутой в маленькую аккуратную туфельку ножкой, эта очаровательная бестия потребовала парного молока. Я лично сбегал на кухню, где под неодобрительное ворчание Фёклы, схватил крынку парного молока и снова помчался в сад. Моё возвращение Варенька встретила нетерпеливыми подскоками и похлопыванием в ладоши. Торопливо взяв из моих рук крынку, она стала пить молоко маленькими глотками, а я заворожённо смотрел, как молочная капелька скатилась из уголка её губ и поползла по похожей на спелый персик девичьей щёчке, а потом дальше, по загорелой золотистой коже её шеи. Я был молод, и в общении с противоположным полом до смешного неопытен, поэтому не знал, как описать то странное болезненно-сладостное чувство, которое в тот самый момент зародилось в моей юной душе.

   Всё это празднество духа кончилось в один момент. Воскресным утром, не найдя Вареньки в её комнате, я выбежал на открытую веранду, и увидел, как Старгородцевы прощаются с моим батюшкой и садятся в бричку. Я было хотел подбежать к Вареньке, но суровый взгляд моего отца остановил меня.
   О, что это был за взгляд! Это был взгляд мужчины, способного меня в тот момент если не убить, то уничтожить морально.
   – Чего затрепыхался, недоросль? – со свойственной ему прямотой поинтересовался батюшка.
   – Я хотел попрощаться с нашей гостьей, папа. – смиренно ответил я, произнеся последнее слово на французский манер, с ударением на последнем слоге.
   – Нужен ты ей больно! – хмыкнул отец. – Не по себе дерево рубишь! Да и молод ты ещё о женитьбе думать. Ты, Евгений, и думать о ней не смей! Крепко это запомни, иначе из дома выгоню, потому как у нас с Нил Силычем всё сговорено – осенью справим свадьбу. Хватит мне век свой бобылём коротать!
   – Как свадьба? – прошептал я и почувствовал, что земля уходит из-под ног. – Нет, батюшка, Вы не посмеете! Да и не согласиться она пойти за Вас!
   – Да кто её спрашивать будет? – хохотнул отец и зачем-то топнул ногой. – Сказано тебе – всё уже сговорено.
   – А как же я? – задал я тогда дурацкий вопрос.
   – А ты, юноша, осенью поедешь в Москву, али в Питер, учиться по торговой части. Полный пансион я тебе обеспечу, чай ты мне не чужой. Я, Евгений, дело расширять надумал. Хватит нам через посредников товар в города поставлять! Вот отучишься, и, бог даст, будешь мне подмогой в этом деле. Со временем переберёмся в Москву, дом построим, а имение и хозяйство на управляющего оставлю. А про Варвару Ниловну забудь и не вспоминай! Моё слово твёрдое: если чего узнаю – выгоню!
   Сам того не желая, батюшка мой, поделившись со мной своими планами на будущее, нарисовал ужасающую картину. Мой воспалённый разум живо представил, как в Москве на масленицу Варенька в новом собольем полушубке и накинутой на прелестную головку узорчатой шали садиться в возок, запряжённый жеребцом ахалтекинской породы, и они вдвоём с батюшкой едут кататься по празднично шумящим улицам. И вся дворня, высыпав за забор недавно отстроенного каменного дома провожая молодую хозяйку, подобострастно кланяется ей и машет руками. И среди этой толпы лизоблюдов я – старший приказчик Евгений Саратозин. Возок трогается, и мне в лицо из-под копыт резвого жеребчика летят комья снега. После чего я молча утираюсь рукавом и возвращаюсь в полутёмную лавку, где, раскрыв пыльный гроссбух, прилежно сверяю цифры, подсчитывая прибыль моего папаши и его молодой жены.
   Видение было таким ярким и таким невыносимым, что я, сжал кулаки и запрокинув голову, завыл дурным голосом. Благо к этому моменту батюшка уже ушёл к себе в кабинет и свидетелем моего позора был только блохастый Трезорка, который по недосмотру прислуги забежал в залу. Взгляд мой в этот момент зацепился за торчащий из потолка массивный крюк, на который зимой вешали тяжёлую двенадцатисвечёвую люстру. Сознание моё помутилось, и я, поставив на стоящий прямо под крюком обеденный стол венский стул, добрался до крюка и накинул на него свой кожаный ремешок. В этот момент мне казалось, что единственным выходом из столь унизительного положения будет самоповешанье. Нет, я не хотел себя убивать, мне казалось, что действия мои сродни тому, как если бы я в ходе ссоры вышел из комнаты, громко хлопнув дверью, и что батюшка, увидев висящим меня в петле, осознает всю нелепость своего сватовства и откажется от Вареньки. И всё будет, как прежде, и все будут счастливы, вот только то, что в этой счастливой жизни мне уже не будет места, я не осознавал. Слёзы текли по моим щекам, и взор мой туманился; последнее, что я увидел, перед тем как шагнуть в бездну – был портрет моей матери. Красивая женщина холодным взглядом миндалевидных глаз молчаливо взирала на мои греховные приготовления, и лицо её было бесстрастным.
   – Простите маменька! – прошептал я и шагнул в пустоту.

Глава 6

   23 часа 15 мин. 05 сентября 20** года.
   г. Москва, ул. Матросская тишина.
   Следственный изолятор ФСБ

   Допрос шёл третий час, поэтому все участники этого следственного действия устали, и диалог между следователем и подследственным утратил прежнюю остроту и напористость. Подследственному Вениамину Сорокину очень хотелось курить, старшему следователю Алексееву не хотелось уже ничего. Алексеев не спал вторые сутки и чувствовал себя родственником Буратино, то есть одеревеневшим и готовым за пару часов полноценного сна продать не только школьную азбуку, но и лежавший на столе потрёпанный том Уголовного Кодекса вместе с комментариями. Если бы на месте Сорокина находился обыкновенный уголовник, пусть даже шпион, допрос можно было закончить сразу же после того, как подследственный отказался от дачи показаний. – Не хочешь говорить? Да и не надо! Тебе же будет хуже, иди, посиди в камере подумай! После этого следователь о его существовании мог «забыть» на пару дней и вызвать подследственного на очередной допрос после того, как последний, путаясь в догадках и предположениях, истерзает сам себя переживаниями и окончательно «созреет» для дачи чистосердечных и абсолютно добровольных показаний.
   Однако на месте подследственного находился не простой смертный. Напротив следователя, в дорогом костюме, ослепительно белой рубашке (без галстука), и в поблёскивающих лаком туфлях (без шнурков) сидел высокопоставленный чиновник, имя которого часто встречалось в официальной хронике, а его профиль регулярно маячил среди высокопоставленных лиц, сопровождавших Президента в многочисленных поездках по стране. Сорокина взяли три часа назад, в тот момент, когда он и его прелестная молодая спутница выходили из машины, чтобы скоротать вечерок в новомодном ночном клубе. Именно этим объяснялся парадный вид Сорокина, который резко контрастировал с унылым интерьером следственного кабинета.
   Сорокин молчал и многозначительно поглядывал на часы. Три часа, отведённые законом следователю на принятие решения о задержании или освобождении гражданина, истекали. Следователь Алексеев об этом знал, знал и Сорокин.
   – Ты на часы не гляди. – устало произнёс следователь. – Ты не в районной «ментуре». Это там с дежурного проверяющий спросит, почему он дольше положенного бомжа в «обезьяннике» держит. А здесь проверяющих нет! – развёл руками Алексеев. – Впрочем, тебя здесь тоже нет. Никто ведь не видел, что тебя сюда привезли, и в списках сидельцев ты не значишься.
   – И слава богу. – ввернул Сорокин, который тоже порядком устал от однообразия вопросов и угроз.
   – Пока не значишься! – успокоил его следователь. – У нас это, знаете ли, быстро делается, поэтому советую не упираться и сотрудничать со следствием.
   – Сначала дело возбудите, а потом поговорим насчёт сотрудничества. – устало дерзил Сорокин.
   – Если будете давать показания, то Вам это зачтётся. – уже без всякой надежды на взаимопонимание бубнил Алексеев.
   – Если немедленно не вызовите моего адвоката, то Вам это тоже зачтётся. – вяло оборонялся Сорокин.
   Этот монотонный диалог с небольшими различиями шёл уже по второму кругу. Алексеев понимал, что самое время закончить допрос и отправить подследственного в камеру, а самому здесь же в кабинете упасть на продавленный диван и выспаться. Однако прервать допрос Алексеев не мог, потому что в высоких начальственных кабинетах в эту ночь тоже не спали, и ждали хороших известий, а известий не было – ни плохих, ни хороших. Был факт незаконного задержания гражданина Вениамина Сергеевича Сорокина, уроженца города Москвы, ранее не судимого, имеющего при себе паспорт с московской пропиской и сотовый телефон, в базе которого значились номера, каких не найти ни в одном телефонном справочнике.
   Однако Алексеев не был тупым исполнителем, иначе бы не был офицером одной из самых могущественных и закрытых спецслужб. В двух шагах от Сорокина в углу кабинета стоял старый, но надёжный сейф, изготовленный фирмой «Крафтъ и сыновья» ещё в прошлом веке. Когда-то его металлическое чрево надёжно хранило дела «врагов народов», теперь на верхней полке лежало пухлое оперативно-розыскное дело, о котором Сорокин не знал и не догадывался. Перед тем, как дать команду на задержание Сорокина, следователь Алексеев дотошно изучил собранные оперативниками материалы, и пришёл к выводу, что в действиях гражданина Сорокина Вениамина Сергеевича явственно присутствуют признаки состава преступления, квалифицируемые как злоупотребление служебным положением и мошенничество в особо крупных размерах. Поэтому уголовное дело можно возбудить хоть сейчас. Закавыка была в том, что никакого уголовного дела не должно было быть и в помине! Процесс над высокопоставленным кремлёвским чиновником – очередной повод для громкого скандала, который власть себе позволить не могла. Всё должно было решиться тихо, без протоколов, очных ставок и судебного заседания, так сказать, по-семейному. Короткий доклад с именами и фамилиями чиновников замешанных в этом неблаговидном деле и выявленных в ходе неофициального расследования, должен был лечь на стол самого Президента в кратчайшие сроки. Вениамин Сорокин не был простым коррупционером, пытавшимся в целях личного обогащения переложить часть валового продукта из закромов Родины в свой личный карман. Вениамин Сорокин, в надежде подняться до финансовых вершин, сознательно включился в очень опасную игру под названием «заговор». Это было не ново и где-то даже укладывалось в общепринятые исторические рамки. Любой политик скажет, что если полистать пыльные страницы исторических хроник, то можно найти подтверждение тому, что в любом государстве было время, когда пешка пыталась стать ферзём. Пока существует власть, существуют и заговорщики. Это аксиома. Разница только в историческом контексте. Если раньше заговорщиков под улюлюканье толпы вытащили бы на лобное место и при большом скоплении средневекового электората произвели усечение их бунтарских голов, то теперь даже арест оппозиционеров, замешанных в государственном заговоре, воспринимался мировым сообществом как наступление на права человека и возврат к основам тоталитарного общества. Сорокина можно было отправить в места не столь отдалённые на вполне законных основаниях, но это только бы насторожило заговорщиков. Кроме того, тень неблаговидных поступков Вениамина Сергеевича тогда бы публично упала на его коллег – представителей верховной власти, что было крайне нежелательно. Поэтому и не спал следователь Алексеев, пытаясь вызвать Сорокина на откровенный разговор, поэтому и ждали в высоких начальственных кабинетах хороших новостей.
   – Хотите бесплатный совет? – сменив официальный тон на задушевный, Алексеев в очередной раз попытался наладить с подследственным контакт.
   – Не хочу. – огрызнулся Сорокин. – Я не доверяю бесплатным советам, так же, как и бесплатной медицине, и бесплатным адвокатам.
   Было видно, что факт задержания не внёс смуту в его чиновничью душу, и «колоться»[11] Вениамин Сергеевич подобно малолетке[12], взятому на краже велосипеда, не собирался. Слишком большие ставки были в «политическом покере», и каждый из игроков надеялся сорвать банк. Сорокин молчал, молчал и следователь, истратив весь запас правовых хитростей.
   «Набить бы ему морду! – мечтательно подумал Алексеев. – Глядишь, дело бы с мёртвой точки и сдвинулось».
   – Значит, не хотите помочь следствию! – констатировал следователь. – Зря! Смотрите, как бы Вам потом хуже не было.
   Сорокин молчал. Он понимал, что хуже ему будет, если он заговорит. Это понимал и следователь ФСБ Алексеев, но в виду острой служебной необходимости продолжал «давить».
   Возникшая в ходе допроса пауза затягивалась, и чем дольше она длилась, тем больше в «войне нервов» проигрывал Алексеев. Следователь не должен упускать инициативу из своих рук, иначе допрос превратиться в урок чистописания под диктовку подследственного. И в тот момент, когда Сорокин и Алексеев мысленно решали, какой следующий шаг предпринять, в углу кабинета, за спиной Сорокина раздалось вежливое покашливание. Вениамин Сергеевич вздрогнул и резко обернулся. Когда три часа назад его привели в этот кабинет, ему показалось, что в помещении, кроме следователя, никого нет. Это была маленькая уловка, о которой подследственные не догадываются: при открывании двери в кабинете создаётся «мёртвая зона» – ограниченное пространство между дверью и шкафом. Входящий в кабинет обозревал пространство, после чего садился на предложенный следователем стул спиной к выходу, не подозревая, что за его спиной на стульчике уже сидит человек.
   Обернувшись, Вениамин Сергеевич увидел тридцатилетнего мужчину в добротном тёмно-синем костюме, такой же белоснежной, как у него самого, рубашке, и модном, небрежно повязанном галстуке. Серые глаза незнакомца смотрели прямо и уверенно, мышцы лица были расслаблены, и на губах играла доброжелательная улыбка.
   – Алексеев, иди перекури. – мягким, но не терпящим возражения тоном произнёс незнакомец.
   – Я не курю. – глухо отозвался следователь. Ему не нравилось, когда в допрос вмешивались посторонние лица.
   – Тогда иди и просто передохни, а мы с господином Сорокиным постараемся отыскать консенсус.

   После того, как следователь подчинился требованиям и покинул кабинет, незнакомец достал из ящика стола пачку сигарет, позолоченную зажигалку и матово поблёскивающий металлической окантовкой брусочек сотового телефона. Всё это было изъято у Сорокина перед допросом.
   – Курите. – разрешил незнакомец, и, откинувшись на спинку стула, ослабил узел галстука. Вениамин Сергеевич не заставил себя упрашивать и с наслаждением закурил. После третьей глубокой затяжки никотин всосался в кровь, и глаза у Сорокина заблестели.
   – Я так понимаю, начинается игра в злого и доброго следователя? Вы, значит, добрый? – усмехнулся Сорокин и вновь присосался к сигарете.
   – Добрый я или нет, решать Вам, но одно могу сказать определённо: я не следователь.
   – Неужели? – недоверчиво пыхнул дымом подследственный. – На доброго самаритянина Вы тоже не похожи.
   – Я Кантемир Каледин. – тихо, но с достоинством произнёс незнакомец и попытался убрать со лба непокорный локон.
   После этих слов Вениамин Сергеевич дёрнулся, словно его со всего маха ударили по лицу. Перед ним сидел человек имя, которого из уст в уста шёпотом передавали в кремлёвских кабинетах. Вениамин Сорокин много слышал об «офицере для особо деликатных поручений», но никогда в его существование не верил. Поговаривали, что Каледин, обладая дьявольской интуицией, способен не только влезть в душу подследственного, но и вывернуть её наизнанку, при полном согласии последнего. Недоброжелатели называли Каледина «офицером для сугубо интимных поручений», намекая на его многочисленные любовные романы, но даже они были вынуждены признать, что не было ни одного случая, когда бы Кантемир не справился с самым запутанным и самым безнадёжным поручением.
   Было ещё одно прозвище, которого он удостоился из уст самого Премьера – «Последний козырь Президента». Это означало, что Президент вводил Кантемира в игру только в самых крайних, не терпящих отлагательства случаях. Поэтому и подчинялся Кантемир напрямую только двум высокопоставленным чиновникам – директору ФСБ, как своему непосредственному начальнику, и самому Президенту, как Верховному Главнокомандующему и Главе Государства.
   – Ну, вот и сподобился! – горько усмехнулся Сорокин, с интересом разглядывая человека-легенду. – Могу ли я Вас, господин Каледин, озадачить необычной просьбой?
   – Всё, что в моих силах, и при условии, если Ваша просьба не противоречит Его Величеству Закону. – доброжелательно произнёс «офицер для особо деликатных поручений».
   – Не противоречит. Повернитесь, пожалуйста, в профиль.
   Каледин без всякого удивления выполнил просьбу подследственного, и Сорокин хорошо разглядел на его правом виске белёсую полоску шрама. О том, как Каледин получил эту отметину, ходили различные сплетни – одна невероятней другой, но Сорокина подробности сейчас не интересовали. Был человек, который назвался Кантемиром Калединым, и был шрам, который по слухам являлся его «визитной карточкой».
   – Значит, Вы всё-таки существуете. – с грустью констатировал Сорокин.
   – На вашу беду, Вениамин Сергеевич – да!
   – Плохо моё дело! А я, наивный, тешил себя надеждой, что эти дуболомы просто пытаются взять меня на испуг.
   – Вениамин Сергеевич, чтобы между нами было полное взаимопонимание, я должен Вас предупредить, что в кабинете производится видеосъёмка и всё, что Вы сейчас скажете, будет записано на плёнку.
   – Да я же не дурак, и давно об этом догадался: следователь меня три часа мурыжит, а сам даже бланк протокола допроса не достал.
   – Можете позвонить своему адвокату. – миролюбиво произнёс Кантемир и пододвинул Сорокину его сотовый телефон.
   – А какой смысл? – усмехнулся подследственный и закурил вторую за последние три часа сигарету. – Я так понимаю, что перед тем, как направить сюда, Вас наделили особыми полномочиями?
   – Да меня, их, в общем-то, никто и не лишал, но суть моего нахождения здесь Вы поняли правильно.
   – Что Вы хотите от меня услышать?
   – Вениамин Сергеевич, меня и моих коллег сейчас не интересуют Ваши махинации с госзакупками. Скажу даже больше: если бы Вы потратили вырученные деньги на покупку домика где-нибудь в Испании, или прокутили их на Лазурном берегу, то Вы бы здесь не сидели. Вероятней всего, дело бы ограничилось отстранением Вас от должности. Однако Вы стали финансировать группу лиц, которая, мягко говоря, планировала отстранить Президента от должности. Я догадываюсь, что Вы это сделали далеко не из альтруистических побуждений. Вероятней всего Вам пообещали в случае удачи хороший куш.
   – Даже очень хороший. – откровенно признался Вениамин Сергеевич. – Кресло председателя совета директоров Газпрома; перед таким соблазном вряд ли кто устоит.
   Плотина молчания рухнула, и Кантемир знал, что сначала показания Сорокина будут подобны весеннему ручейку, но не пройдёт и получаса, как хлынет лавина ценной информации.
   – Я не испытывал никаких моральных угрызений, такой шанс выпадает раз в жизни, поэтому согласился сразу.
   – Какую роль Вам отвели?
   – Вы сами её назвали – финансист. Я должен был финансировать всю деятельность нашей группировки.
   – Нам нужны имена всех участников заговора.
   – Не так быстро, господин Каледин. Мы ещё не оговорили с Вами условия моей почётной капитуляции.
   – Вам и членам вашей семьи разрешено будет «бежать» за границу. – после небольшой паузы сказал посланец Президента. – Блокировать ваши счета в иностранных банках и интернировать Вас на Родину никто не собирается. Однако все счета на российской территории и вся недвижимость по решению суда будет конфискована для покрытия ущерба, причинённого Вами в результате махинаций с госзакупками. Вас устраивает такая постановка вопроса?
   – Вполне. – решительно произнёс Сорокин и яростно затушил окурок в пепельнице. – Ну, а теперь слушайте….

   Через час Кантемир вышел в коридор, где обнаружил спящего на стуле следователя Алексеева. В пальцах его правой руки застряла неприкуренная сигарета.
   – Просыпайтесь коллега! – потряс его за плечо Каледин. – Сейчас ваша очередь спасать мир.
   Однако Алексеев так и не проснулся. Впрочем, большой надобности в нём уже не было.

Глава 7

   08 час. 45 мин. 4 сентября 20** г.
   г. Петербург. Гражданский проспект

   Николай Николаевич зашёл в свой гараж тихо, с опаской, словно и не в гараж заходил, а в чужую супружескую спальню. В гараже, как и прежде, был образцовый порядок, вот только стоявшая на яме «десятка» блистала чисто вымытым кузовом, а на продавленном диване спал его новый помощник.
   Весь вечер Костя боролся с искушением выпить. И хотя искушение было велико, а водка в качестве поощрения за хорошую работу была отдана хозяином гаража ему в «безвозмездное пользование», напиваться Крутояров не стал, интуитивно догадываясь, что встреча с таинственным Николай Николаевичем не просто подвернувшаяся халтура, а нечто большее. Когда организм, не получив ежедневной порции алкоголя, стал бунтовать, и желание одурманить мозг стало невыносимым, Костя пошёл на хитрость.
   – Хорошо! – сказал он сам себе. – Я открою холодильник, возьму бутылку и высосу из неё всё прямо из горлышка. Но не сейчас, а после того, как помою машину!
   Следующие полчаса Крутояров через силу размазывал грязь по кузову. В результате получилось хуже, чем было: грязные разводы покрыли весь кузов и стёкла. Костя в сердцах помянул весь российский автопром, присовокупил к этому отсутствие хороших дорог и честных чиновников, после чего бросил в ведро тряпку и открыл ворота гаража.
   Когда он выехал из гаража и поставил машину под фонарный столб, увенчанный лампой дневного света, прозванной в народе «коброй», то неожиданно поймал себя на мысли, что желание выпить хоть и не пропало, но стало не таким острым.
   – Надо перетерпеть! – снова сказал себе Костя. – Я ведь всё равно выпью, но не сейчас, а позже, когда машина будет блестеть.
   Никогда ещё «десятка» не знала такого внимание к своей замызганной персоне. До глубокой ночи Костя буквально вылизывал каждый изгиб её кузова, каждую нишу, не забывая при этом менять в ведёрке воду. Пот обильно струился между лопаток, и рубашка противно липла к спине, сердце часто и беспокойно ухало в груди, и стук его отдавался набатом в ушах. Костя понимал, что организм отвык от физических нагрузок и настойчиво требовал очередную порцию алкогольной отравы.
   – Надо только немного потерпеть. – шептал Крутояров, утирая тыльной стороной ладони со лба пот. – Потом выпью! Как только заблестит!
   Однако после того, как кузов машины просох, машина всё равно осталась какой-то блёклой. Костя плюнул себе под ноги и закурил.
   – Если я не найду в гараже технического шампуня, мне грозит трезвое утро, – решил Крутояров и вернулся в гараж.
   Автомобильный шампунь он нашёл не сразу. Видимо, хозяин никогда им не пользовался, и забытая пластиковая бутылка пылилась в дальнем углу гаража.
   Была уже поздняя ночь, когда стоявшая под фонарём «десятка», празднично поблёскивая лаком, ласкала взор автолюбителя Крутоярова. Костя загнал машину в гараж, закрыл ворота и прилёг на диван.
   – Сейчас выпью, только отдохну малость, – засыпая, бормотал Костя. – Она ведь заблестела… имею полное право»!

   Сон алкоголика крепок, но краток. Проснулся Костя сразу, как только скрипнули петли гаражной калитки. Провёл Костя ладошкой по лицу, расчесал волосы пятернёй, и вроде как не спал вовсе.
   – Я вижу, ты время зря не терял, – пожимая руку Косте, довольным тоном произнёс владелец гаража и кивнул в сторону блестящей «десятки».
   – Угу, не терял, – пробормотал помощник и зашарил по карманам в поиске сигарет.
   – Завтракал?
   – Сейчас перекурю и, будем считать, что до обеда я сыт.
   – Нет, так дело не пойдёт, – закрутил головой Николай Николаевич. – Держи пакет. В нём термос с кофе и свежие бутерброды.
   – Спасибо, – оторопел Костя. Последний раз так о нём заботилась жена в начале их медового месяца. К концу месяца забота молодой супруги ослабла, так как Костя некстати запил, чем лишил дражайшую супругу последних иллюзий на счастливый брак.
   – Потом поблагодаришь, а сейчас заправляйся.
   Кофе оказался крепким и ароматным, а бутерброды с колбасой и сыром на удивление вкусными. Расправившись с завтраком, Крутояров тихонько икнул и с довольным видом потёр ладони. – Ну что хозяин, поработаем?
   – Не зови меня хозяином. – поправил его Николай Николаевич. – Какой я тебе хозяин? Я не барин и ты мне не крепостной, мы с тобой коллеги! Запомнил? Если запомнил, то держи свою зарплату, – и протянул Косте пятитысячную купюру. – Ты своё слово держишь – я тоже. Так что если и дальше у нас с тобой так пойдёт, то я думаю, что мы сработаемся. Ты ведь сейчас на вольных хлебах?
   – На вольных, – кивнул Костя. – Да не очень сытных.
   – Это не беда. У меня дом за городом – в Парголово, если хочешь, будешь там и за сторожа, и за дворецкого, и за помощника по технической части. Жить будешь в гостевом домике. Соглашайся!
   – Харчи хозяйские? – сглотнул слюну Крутояров.
   – В доме постоянно проживает Серафима Ивановна – кухарка и домработница в одном лице. Готовит она превосходно, так что смерть от истощения тебе не грозит.
   – А платить будете и за сторожа, и за дворецкого, и за помощника по технической части? – осмелел Костя.
   – Ну, ты и жук! – рассмеялся Николай Николаевич. – Я заметил, что до денег ты не жаден, но и альтруизма в тебе, ни на грош! Считай, что уговорил.
   – А можно личный вопрос?
   – Даже так? Ну, спрашивай.
   – А Вы кто? На бизнесмена не похожи, и на банкира тоже, но деньги у Вас водятся, и персональная тачка крутая.
   – Вопрос закономерный, должен же ты знать, кто тебя на работу берёт. Хочешь – верь, хочешь – нет, но я учёный. Занимаюсь разработкой новых видов двигателей. Для меня лучший отдых – с железками повозиться, поэтому и гараж держу, хотя особой надобности в нём нет. Просто мне лучше думается, когда я на верстаке что-либо мастерю.
   – Вы, наверное, вечный двигатель изобретаете? – зачем-то брякнул Крутояров.
   – Если ты не забыл школьный курс физики, то должен знать, что вечный двигатель изобрести невозможно: всегда был и есть побочный расход энергии – трение, сопротивление металла, тепловые потери, и ещё много чего. – деловито пояснил Николай Николаевич. – Но в чём-то ты прав: то, чем я занимаюсь, можно сравнить с изобретением если не вечного, то очень экономного и долговечного двигателя. Если разобраться, то всё, чего добилось человечество в этой области – это минимум миниморум!
   – Чего? – не понял Крутояров.
   – Я говорю, что знаем мы о природе энергии самую малость, и всё, на что способны – это получение энергии путём разрушения вещества, и не важно, что это за вещество – уран, плутоний или обыкновенный бензин. Образно говоря, чтобы приготовить яичницу, мы поджигаем дом!
   Костя глядел на Николая Николаевича во все глаза, и в его проспиртованном мозгу в болезненных потугах рождалась трезвая мысль.
   – То есть, Вы хотите сказать, что можно создать такой двигатель, который будет работать не на бензине?
   – И даже не на солярке, – улыбнулся Николай Николаевич.
   – А что же тогда будет впрыскиваться в камеру сгорания?
   – А ничего не будет впрыскиваться, да и самой камеры сгорания не будет. Энергия будет получаться совершенно иным способом. Исходя из этого принципа, я и пытаюсь изобрести новый двигатель. Возможно, что даже само понятие двигатель отомрёт, и его будут называть как-то иначе, допустим – синтезатор.
   – Почему синтезатор? – не отставал любопытный помощник.
   – Потому что энергия в нём будет получаться не методом расщепления ядер, как в ядерном реакторе, и не методом окисления, как в двигателе внутреннего сгорания, горение – это ведь процесс окисления, а методом синтезирования на молекулярном уровне какого-либо распространённого и дешёвого сырья – допустим, этилового спирта, или даже воды.
   При упоминании о спирте Крутояров напрягся и даже зажмурился, представив на мгновенье, как вдоль трассы вместо бензозаправок стоят чистенькие спиртозаправки, в которых заправщиками работают бывшие буфетчицы из разорившихся рюмочных.
   – А это возможно? – с затаённой надеждой произнёс Крутояров.
   – Теоретически – да, практически – пока нет. Я как раз над этим сейчас и работаю.
   – Круто! – резюмировал Костя и восхищённо посмотрел на своего работодателя.
   – Это не самое удивительное, – продолжил Николай Николаевич. – Если ты помнишь, в 20 веке был такой физик-изобретатель Никола Тесла. Так вот он в мае 1931 года на глазах у изумлённой публики снял с автомобиля бензиновый мотор и вместо него установил неизвестный прибор, помещённый в небольшой ящик, из которого торчали две антенны. И этот автомобиль неделю ездил без какой-либо заправки. На вопрос журналистов: «Откуда берётся энергия для автомобиля»? Тесла коротко ответил: «Из окружающего нас эфира»! Вероятно, он имел в виду электромагнитное поле Земли.
   – А что же было дальше?
   – Дальше ничего не было. Тесла, обидевшись на журналистов, публично обвинивших его в мошенничестве, разобрал таинственный прибор, а принцип его действия унёс с собой в могилу.
   На этом Николай Николаевич краткую лекцию посчитал оконченной, и велел Косте готовиться к переезду.
   – А чего перевозить-то будем? – не понял Костя. – Мои вещи все при мне.
   – Серафима Ивановна просила привезти несколько банок консервированных овощей. Так что полезай в яму и найди там пару банок помидор, баночку огурчиков, баночку грибков и вишнёвый компот. Всё это хозяйство мы сейчас погрузим в багажник «десятки» и отвезём ко мне в загородный дом. Ты машину водишь?
   – Ещё спрашиваете! Да я почётный военный водитель ленинградских дорог и просёлков! Знали бы Вы, сколько я времени в армии за баранкой провёл!
   – Вот и чудно. Заодно отвезёшь меня на работу.
   – А как же ваша персональная тачка?
   – Мой персональный автомобиль во главе с персональным водителем сегодня проходит техосмотр. Ещё вопросы будут? Если нет, то полезай в яму, а то я тороплюсь.
   Костя взял лежавший на верстаке мощный японский фонарь и полез в яму.
   – Ого! – даже присвистнул от удивления Костя, обнаружив в яме большую нишу, оборудованную полками и доверху заставленную разнокалиберными банками с консервацией. В это время противно скрипнула гаражная калитка, и в гараж кто-то вошёл.
   «Надо завтра будет петли смазать», – машинально отметил про себя Костя, и замер, вслушиваясь в голос незнакомца.
   – Простите, но мне нужен профессор Серебряков, – прозвучал приятный мужской баритон.
   – Зачем он Вам? – холодно спросил Николай Николаевич. Возникла пауза, во время которой у Крутоярова мигнул и погас фонарь, и чтобы в темноте не натворить бед, Костя замер на месте.
   – Я так понимаю, что профессор Серебряков – это Вы? – снова прозвучал молодой голос.
   – Возможно, – всё так же холодно ответил Николай Николаевич.
   «С ума сойти можно! – восхитился про себя Крутояров. – Мой босс ко всему ещё и профессор!»
   – Молодой человек! – официальным тоном обратился Серебряков к незнакомцу. – Я не пишу студентам дипломные работы, даже за деньги, поэтому вряд ли могу быть Вам полезен.
   – И тем не менее, можете. – ответил юноша сиплым голосом, и Костя услышал, как он сделал несколько шагов.
   Крутояров был участником не одного десятка боестолкновений в местах постоянной дислокации пивных ларьков, поэтому прелюдию к мордобою определял не по смыслу произнесённых слов, а по тому, с какой интонацией эти слова были произнесены. Последняя фраза незнакомца ему не понравилась, точнее, не понравился тембр его голоса – в нём чувствовалась скрытая угроза.
   Поэтому Костя осторожно, чтобы ничего не разбить в темноте, сделал пару шагов и выглянул из своего нечаянного убежища.
   То, что он увидел, ему не понравилось ещё больше. Молодой человек в длинном чёрном плаще деловито взял с верстака молоток и неожиданно с силой нанёс два удара своему собеседнику по голове.
   Николай Николаевич даже не успел вскрикнуть, и как подкошенный свалился на вымощенный керамической плиткой пол гаража. Крутояров хотел было окликнуть незнакомца, но от увиденного слова застряли в горле. А убийца, не замечая присутствие свидетеля, брезгливо отбросил молоток в сторону, стал шарить по карманам жертвы. Костя видел, как он забрал из внутреннего кармана костюма бумажник, а из бокового кармана связку ключей. Обычно чувство самосохранения у Кости, оглушённое лошадиными дозами алкоголя сладко спало где-то в глубинах его сознания, поэтому он смело бросался в драку, невзирая на численность и физическую форму противника. Однако сегодня был не тот случай.
   – Если ты сейчас не спрячешь свою давно не стриженую башку, то через мгновенье её оторвут без всякого сожаления. – сказал Крутоярову его внутренний голос, и впервые за много лет Костя его послушал и нырнул обратно в яму. Ему стало по-настоящему страшно.
   – Чего это я, словно салага, сдрейфил? – попытался он взбодрить себя, но тут послышался звон разбитого стекла, и Костя не удержался и выглянул из ямы. Убийца стоял над трупом, и в его руке было горлышко от бутылки. В гараже резко запахло водкой. Теперь тело Николай Николаевича лежало в луже алкоголя, и вытекавшая кровь из раны медленно смешивалась с водочными потёками.
   Крутояров снова нырнул в яму и замер. То, что на его произошло на его глазах, не было простой разборкой. Это был типичный «заказ»[13]. Кто и за что заказал профессора Серебрякова, Костя не знал и знать не хотел. Самым большим и сокровенным его желанием было выбраться из гаража живым. В этот момент стоящая над его головой «десятка» чихнула вонючим дымом и завелась. Яма мгновенно наполнилась выхлопными газами, и Крутояров, насколько мог, задержал дыхание. Ещё через пару мгновений машина тронулась с места и выехала из гаража. И наступила тишина. Мёртвая тишина.

Глава 8

   г. Санкт-Петербург. Лето 18** года.
   Из дневниковых записей г-на Саратозина

   Возвращение в мир живых было болезненным. Сначала пришла боль, потом – стыд. Вы не поверите, господа, но мне было стыдно за то, что я остался жив. Не могу утверждать, но, видимо, нечто похожее испытывает каждый самоубийца, которому не суждено покинуть этот мир по своей прихоти. Да, да, именно прихоти, греховной прихоти слабых духом людишек. Глаза мои были закрыты, но я понимал, что лежу на полу в гостиной и судорожно пытаюсь вдохнуть воздух. Каждый мой вдох отдавался в горле нестерпимой болью. Воздух вдруг стал сухим и колючим, и не приносил мне облегчения, а только усиливал страдания. В груди моей что-то клокотало, а в голове чередовались вспышки боли. Наконец сознание моё немного прояснилось, и я, приоткрыв глаза, в какой-то белёсой мути увидел над собой лицо моего батюшки. Боль ежесекундно отзывалась в моей голове огненными вспышками, и прошло ещё несколько мгновений, которые позволили мне осознать всю унизительную сущность моего положения. Мне было больно оттого, что батюшка со всего маха хлестал меня ладонью по щекам.
   – Не смей! Не смей умирать, паршивец ты этакий! – кричал он, и слёзы катились по его старческим щекам. Ещё несколько минут назад я страстно желал увидеть эти слёзы, его растерянность и его страх – страх потерять близкого человека. Теперь мне было всё равно. Как некогда писал Пушкин: «Я пережил свои желания»! Не знаю, кого имел в виду поэт, начертав эти строки на листе бумаги, но в тот момент, лёжа на полу гостиной, я понял, что эти строки были обо мне.
   Возвращение из мира мёртвых не проходит бесследно, лично я вернулся из небытия опустошённым и растерянным. Я больше не чувствовал в себе никаких желаний и потребностей. Мне показалось странным, что несколько минут назад я страстно хотел разрушить брак отца с Варенькой. Теперь моя выходка казалась мне смешной и глупой. Единственным желанием, которое я испытывал в тот момент, было уклониться от очередной родительской оплеухи. Я замотал головой и захрипел.
   – Слава богу! – услышал я над собой слезливый женский голос. – Кажись, живой!
   После этих слов батюшка перестал хлестать меня по физиономии, закрыл лицо руками и заплакал навзрыд. Плечи его тряслись, а седые пряди упали на лицо. Он был жалок, но мне почему-то не было его жаль. Мне не было жаль ни батюшку, ни его молодую невесту, обречённую прожить самые упоительные годы своей юности со своенравным стариком, мне не было жаль даже самого себя. Мне было больно и стыдно.
   По приказу батюшки меня перенесли в комнату и положили на кровать. Я слышал, как послали за доктором, как наша кухарка Фёкла в который раз пересказывала дворне, как она, услышав грохот упавшего стула в гостиной, не поленилась и засунула в залу свой любопытный нос.
   Увидев меня, болтающегося в петле, она с визгом вылетела назад в кухню, где на моё счастье в это время обедал конюх Иван Михайлов – человек необычайной силы, способный одним ударом кулака свалить быка с ног. Иван в два прыжка преодолел расстояние между кухней и гостиной, и, несмотря на богатырскую фигуру, легко вскочил на стол. Левой рукой он обнял и приподнял моё бездыханное тело, а правой вырвал из потолка чугунный крюк.
   К этому времени паника охватила всех слуг, поэтому ор стоял вселенский. Батюшка, как был, в халате и турецких с загнутыми носами туфлях, так и прибежал в залу. Прежде появиться перед дворней в таком виде мой родитель себе никогда не позволял.

   К обеду приехал Арон Израилевич – наш земский доктор, который осмотрел меня и дал выпить успокоительных капель. После чего принял приглашение батюшки отобедать у нас. Дверь в мою комнату была открыта, и до меня долетали обрывки разговора и позвякивание столовых приборов.
   – Это просто напасть какая-то, – жаловался доктор батюшке. – За последний месяц в нашем уезде это третий случай. Давеча у ваших соседей Осмоловских пятнадцатилетняя девица из-за несчастной любви наглоталась мышьяку. И было бы из-за кого! Вы не поверите, но предметом её неразделённой страсти явился её дальний родственник – пьяница и повеса, гостивший у Осмоловских прошлым летом.
   – Жива? – глухо спросил мой родитель, и я услышал, как в его руках предательски звякнул водочный графинчик.
   – А что ей сделается! – меланхолично ответил доктор. – Организм молодой, сильный, да и мышьяк – не пирожные с крем-брюле, горький мышьяк-то. Вот её голубушку тут же и стошнило, аккурат в цветочный горшок. Герань, конечно, после этого засохла, а наша попрыгунья ничего – жива-здорова. Это у вас баранина? Я страсть как уважаю молодого барашка, привык, знаете ли, пока практиковал на Кавказе.
   Дальше последовала пауза, в течение которой Арон Израилевич воздал должное жаренным на углях рёбрышкам молодого барашка. Потом зашелестела накрахмаленная салфетка, и под бодрый аккомпанемент столовых приборов доктор продолжил повествование.
   – А третьего дня отставной поручик Габрилович – тоже ваш сосед, стреляться надумал.
   – Габрилович? – удивился батюшка. – Ну, а этого, какая нелёгкая на грех подвинула?
   – Накануне Габриловича лишили членства в клубе, – охотно пояснил Арон Израилевич. – Якобы за нечестную игру. И вот значит, он, придя домой, в сердцах нацарапал предсмертную записку – полнейший, я Вам скажу, бред! Дескать, мне честь важнее жизни, и спьяну сунул пистолет себе под левую мышку.
   – И что же он? – встревожился батюшка.
   – А ничего! – так же меланхолично ответил захмелевший эскулап. – Стреляться надо в левую грудину, на два пальца ниже соска, а не в мягкие мышечные ткани. Простите! Теперь спит только на правом боку.
   – Арон Израилевич! Голубчик Вы мой! Я Вас умоляю! Всеми святыми заклинаю, не говорите никому про Евгения! – запричитал отец и я услышал характерный шелест купюр. – Это ведь позор на всю губернию.
   – О чём Вы говорите! – бодро откликнулся доктор, пряча ассигнации в карман поношенного сюртука. – Я же врач! И мой профессиональный долг хранить врачебную тайну.
   Это было сказано таким бодрым и таким фальшивым тоном, что я понял: на ближайшем обеде у Осмоловских или у того же Габриловича моя тайна станет достоянием гласности и предметом насмешек местных дам. Мне стало горько и обидно, так обидно, что я, уткнувшись в пуховую подушку, тихонько заплакал. И чем больше я плакал, тем почему-то легче становилось моей измученной душе. Так в слезах я и заснул. Во сне ко мне пришла моя матушка, которой я никогда не знал. Она была такой же красивой, как на портрете, и такой же молчаливой. Встав у изголовья, она молча гладила меня по волосам, вот только ладонь её была почему-то холодной.
* * *
   10 часа 05 мин. 6 сентября 20** года.
   г. Москва, Элитный жилой комплекс
   «Алые паруса», ул. Роз, корпус– 3А, кв.69

   Всякий раз, просыпаясь в постели с чужой женой, Кантемир неизменно задавал себе один и тот же вопрос: «Почему я не испытываю угрызений совести»? И всякий раз не находил ответа. Это сентябрьское утро не было исключением. Как только он пошевелился и открыл глаза, из-под одеяла выглянула плутоватая мордочка очередной прелестницы.
   Юная жена директора московского банка с красноречивым названием «Гольд» Эльвира Сатти по жизни шагала легко и бездумно, часто пускаясь в рискованные любовные авантюры, чем повергала своих Рублёвских подружек в очередной шок. «Шок и трепет» – были девизом юной и легкомысленной особы, поймавшей в амурные сети уставшего от жизни и удовольствий стареющего банкира. Трепет Эльвира испытывала каждый раз, когда наклёвывалась очередная любовная интрижка, шок был закономерным финалом любовной связи, информация о которой, как правило, становилась достоянием гласности. Муж Эльвиры, Рудольф Сатти, был известным финансистом, пользующийся доверием Кремля, что позволило ему выбиться в «золотую сотню» богатейших людей России. К своей молоденькой жене, которая была у него по счёту четвёртой и самой молодой в череде законных спутниц жизни, Рудольф относился как к красивой и дорогой игрушке. Видимо, поэтому старый ловелас видел в ней не хранительницу семейного очага, а объект для удовлетворения своих сексуальных фантазий, и на шалости молодой жены смотрел сквозь пальцы.
   Уроки изысканного и утончённого разврата, преподанные Эльвире мужем, не прошли даром. В этом Кантемир убедился прошлой ночью, как только черноглазая бестия с аккуратной маленькой грудью и большим чувственным ртом переступила порог его холостяцкой квартиры. Результатом затеянных ею сексуальных игрищ явился художественный беспорядок в виде разбросанных по всей спальне предметов женского туалета и залитых французским шампанским шёлковых простыней.
   – Кофе? – коротко осведомился Кантемир, глядя на слегка помятое после бурной ночи девичье личико.
   – Угу, – промурлыкала гостья и сладко потянулась. Сейчас она была похожа на избалованного котёнка, которого гладят по шелковистой шёрстке, а он от удовольствия выгибает спину. – Где твоя рубашка? – промурлыкал Котёнок. – Я хочу выйти к завтраку одетой.
   – Для этих целей у меня имеется халат. Можешь взять в шкафу.
   – Не хочу халат! – фыркнул Котёнок и выпустил коготки. – Наверняка его до меня одевали какие-нибудь развратницы.
   – Может, и одевали. – легко согласился хозяин квартиры. – Но всё равно он чище, чем рубашка.
   Эльвира вздохнула, перестала капризничать, и снова превратилась в ласковую кошечку.
   – Ладно, пусть будет халат, – согласилась она, и, выскочив из-под одеяла, предстала перед любовником в соблазнительной наготе. – Даже и не думай! – капризно надула она губки, поймав страстный мужской взгляд. – Всё! Праздник окончен, хмурым утром дворники снимают флаги!
   – И часто ты по утрам бываешь не в духе? – поинтересовался Кантемир.
   – Каждое утро, – призналась девушка. – Особенно если при этом даёт себя знать похмельный синдром.
   – Да мы с тобой вчера ничего крепче шампанского и не употребляли.
   – С тобой – да! А до тебя я в клубе текилы налакалась, даже не помню, сколько.
   – Опять со своим благоверным поссорилась?
   – Вроде того. Представляешь, у него даже в клубе нашлись неотложные дела. Ну, я напилась и устроила скандал.
   – А он?
   – Он дал мне по физиономии, потом засунул в машину и бросил на колени кредитную карточку. Дескать, развлекайся, но мне не мешай.
   – И ты поехала ко мне!
   – И я приехала к тебе! И не жалею.
   – Слушай, Элька! А не надоело тебе по чужим постелям кочевать?
   – Закономерный вопрос, только вчера, когда ты с меня трусики снимал, он у тебя почему-то не возникал. – отрезала блудница и с удовольствием припала к чашке с крепко заваренным кофе.
   Каледин вздохнул и промолчал: как говориться, крыть было нечем. Вчера, впрочем, как и раньше, в споре физиологии и разума победила физиология. Сатти не в первый раз скрашивала его одиночество, и каждый раз после её отъезда он давал себе зарок больше с ней не связываться, так как взбалмошная и непредсказуемая натура Эльвиры, кроме сексуальных удовольствий обещала ещё и большие неприятности.
   – Тебе сегодня на службу не надо? – с затаённой надеждой спросила Сатти, планируя при этом очередную авантюру.
   – Ни сегодня и даже не завтра. – прихлёбывая кофе ответил Кантемир.
   Как «офицер для выполнения особо деликатных поручений», он жил по особому графику.
   – А поехали ко мне! – предложила Эльвира, в которой с утра дух авантюризма брал верх над целесообразностью поступков.
   – Зачем? То, чем мы там будем заниматься, можно сделать и здесь, только без риска быть застигнутым ревнивым мужем.
   – Ты же знаешь – он не ревнив, и ему, по-моему, всё равно с кем спит его жена.
   – Даже если это и так, то всё равно не стоит дразнить гусей.
   – Ой-ой, что я слышу? И это мне говорит легенда федерального сыска, почти что фольклорный герой, тайный агент, победивший профессора Мориарти! Посмотрите на него – наш крутой перец убоялся толстопузого рогоносца!
   Когда Сатти хотела, она могла быть несносной, и неизвестно чем бы препирательство закончилось, если бы сотовый телефон Каледина не проиграл первые аккорды любимой песни Премьера – «С чего начинается Родина».
   – Это по работе. – сухо произнёс Кантемир и вышел в другую комнату.
   Когда он через пару минут вернулся на кухню, Сатти грызла ногти и напоминала рассерженную кошку.
   – Интересно, а какая мелодия играет, когда я тебе звоню? «Виновата ли я»? – поджав под себя ноги, едко поинтересовалась «колючка».
   – «Напилася я пьяной, не дойти мне до дома»! – в том же тоне парировал Кантемир. – Собирайся, мы уезжаем.
   – Куда?
   – Ты в клуб или домой, а я на службу.
   – Да хоть в планетарий! – недовольно пробурчала Сатти. – Вы, господин поручик, мне всю молодость загубили!
   – Если Вы, девушка, решили обращаться ко мне по званию, то называйте меня подполковником.
   Каледин не шутил. В свои тридцать лет он уже был в одном звании с Премьером. Родина умеет ценить своих сыновей, когда ей это надо.
* * *
   10 часа 15 мин. 17 сентября 20** года.
   г. Энск, Уральский механический завод

   О том, что завод должна посетить высокая комиссия, руководство ОАО «УМЗ» знало заранее. Комиссия была не первая, но, к сожалению, в текущем месяце не последняя. С того дня, как завод официально включился в международную программу по созданию термоядерного управляемого реактора, комиссии различных рангов так зачастили на завод, что главный бухгалтер была вынуждена поставить перед гендиректором вопрос об увеличении статьи представительских расходов. Нынешняя комиссия была немногочисленной, но в её составе были очень высокие представители Минэнерго и Росатома. Государственные мужи своими глазами хотели увидеть, как идёт работа по созданию сверхпроводников – одного из важнейших элементов будущего термоядерного реактора.
   Стайка седовласых и страдающих одышкой чиновников в однообразных тёмных костюмах, поверх которых были накинуты синие сатиновые халаты, не торопясь, двигалась по плавильному корпусу цеха термической обработки металлов. Впереди этой производственной экскурсии, отчаянно жестикулируя и стараясь перекричать шум работающих механизмов, спиной вперёд двигался начальник цеха.
   – Существующие мощности цеха позволяют произвести плавку металла для последующего изготовления сверхпроводников с требуемым уровнем примесей! – кричал начальник цеха. – Иными словами, мы можем как повысить чистоту плавки, так и обеспечить требуемое количество определённых компонентов.
   Члены комиссии, морща носы, недовольно вертели головами – уж больно было шумно, суматошно и непонятно. Из окон московских кабинетов всё виделось по-другому – в более спокойном и понятном ракурсе. В реальности оказалось более сложным, непонятным, и, судя по всему, более затратным. В те минуты, когда начальник цеха набирал в прокуренные лёгкие очередную порцию воздуха, чтобы громогласно дать очередное пояснение, члены комиссии многозначительно переглядывались между собой, как бы говоря: «И дёрнул нас чёрт связаться с международным проектом! У нас, что своих забот мало? И главное – ещё неизвестно, чем вся эта высокотехнологическая бодяга закончиться»! Однако вслух никто не произнёс ни слова, так как участие России в суперпроекте, который в случае удачи мог обеспечить всё человечество огромными запасами дешёвой энергии, было инициативой самого Премьера. Наверное, с такими же постными лицами триста лет назад по воронежской судоверфи бродили бородатые бояре, которых император Пётр I кнутом и пряником заставлял строить флот российский.
   – Покажите, где непосредственно происходит плавка металла. – с видом знатока произнёс председатель комиссии – высокий мужчина с большим животом и брезгливо выпяченной нижней губой.
   – А мы как раз на этом участке и находимся! – радостно пояснил начальник цеха. – Вот она, печка! Плавка в ней производится методом….
   Каким именно методом производилась выплавка сверхпроводников, членом комиссии узнать было не суждено. Мощный взрыв в одно мгновенье разнёс металлический конический корпус электропечи на мельчайшие фрагменты и смертельный фейерверк из расплавленного металла обильно разбрызгал огненные капли по всему корпусу.

   Когда прибывшие на место возгорания пожарные расчёты сноровисто раскатали брезентовые рукава и подключились к пожарным гидрантам, спасать уже было некого.

Глава 9

   13 час.25 мин. 21сентябрь 20** года.
   г. Москва, Кривоколенный переулок

   Заседание Краснопресненского районного суда закончилось через час после начала. Представитель ответчика, адвокат Тихонравов, без увёрток признал факт того, что изменения в статью журналиста Василисы Дорошенко были внесены без её согласия, оговорив при этом, что действия главного редактора газеты «Весть» не выходили за рамки его компетенции.
   Решение суда в пользу истца адвокат Тихомиров воспринял равнодушно. Как опытный юрист, он заранее просчитал ситуацию, и понимал, что самое большое, что он может сделать – минимизировать размер иска.
   Подавая документы в суд, Василиса не преследовала цель свести счёты с ненавистным ей начальником и содрать с него, точнее, с газеты, солидную сумму за моральный ущерб. Единственным её требованием было опубликование на первой странице газеты опровержения, и она этого добилась.
   Вернувшись к себе домой в Кривоколенный переулок Василиса с удивлением отметила, что, не смотря на победу, никакого удовлетворения она не чувствует. В душе было пусто, как в крестьянском амбаре во время недорода. Родители к её увольнению отнеслись довольно спокойно.
   – Дело житейское. – сказал отец. – Не сработалась с этим коллективом, найдёшь другой! А может, профиль работы поменяешь.
   Мама была более конкретной в пожеланиях.
   – Шла бы ты, девонька, замуж. – нараспев произнесла она, окинув взглядом статную фигуру дочери. – Не наше бабское дело – гроши зарабатывать!
   – Ой, мама! Оставьте свои сельские проповеди! – махнула рукой Василиса. – Послушать Вас, так женщине в жизни только и остаётся, что пелёнки стирать, да на кухне с горшками бабий век коротать. Десять лет в Москве живёте, а рассуждаете, как торговка на базаре в Каневе. Да и не тороплюсь я замуж.
   – Не торопишься, потому как никто не зовёт! – ядовито заметила Янина, которую обидело сравнение с базарной торговкой.
   – Если я Вам, мама, не раскрываю секреты своей личной жизни, то это не значит, что меня никто не добивается. – равнодушно бросила на ходу Василиса и скрылась в своей комнате.
   Василиса не приукрашивала: не проходило и трёх месяцев, чтобы очередной поклонник, смущаясь и надеясь на взаимность, не предлагал ей посетить ЗАГС. Однако проказник Амур свои обязанности исполнял из рук вон плохо, и девичье сердечко продолжало биться ровно, без каких-либо сбоев.
   – Господи! Да что же я такая чёрствая! – укоряла себя Василиса, выслушивая очередное признание в любви. – Хоть бы дрогнуло что-то внутри!
   Однако ничего такого не с ней не происходило, и она, одарив напоследок соискателя руки и сердца васильковым взглядом, вежливо, но довольно равнодушно, отказывала.
   – Если очень долго ждать принца на белом коне, то в лучшем случае получишь только коня, да и то не той масти! – сказала ей как-то университетская подруга Катька Буланова, перед тем как выйти замуж за араба и уехать на ПМЖ[14] в Арабские Эмираты.
   – Да не нужен мне никто! – говорила Василиса сама себе. – Пока не нужен, а там видно будет.
   Оставшись наедине со своими мыслями, девушка кусала губы и боялась признаться самой себе в том, что ей давно нравятся мужчины постарше. При этом память услужливо подсовывала воспоминание о последней пресс-конференции. Образ Премьера как раз укладывался в отведённые ею возрастные рамки.
   – Это просто блажь! – говорила она себе, пытаясь отогнать опасные воспоминания. – Да, он мне нравится, но не более того. Просто у него такая харизма. Он, как политик, просто обязан нравиться избирателям, а я как раз и есть полноправный среднестатистический избиратель. – убеждала себя избиратель Дорошенко, которая, если положить руку на сердце, никогда своим законным правом избирателя не пользовалась. Ещё на заре журналисткой карьеры Рома Рябоконь убедил её, что результаты выборов заранее предрешены, и глупо ходить на выборы, играя бессловесную роль статиста.
   Василиса включила телевизор и прилегла на тахту. Шла подборка новостей: диктор с серьёзным лицом строгим официальным тоном сообщил, что по факту аварии на Энском механическом заводе в отношении директора завода Валерия Бритвина возбуждено уголовное дело. Тут же крупным планом показали встречу Премьера с министром энергетики. О чём говорил Премьер с министром, не сообщалось, но у министра был бледный вид.
   Василиса внимательно вгляделась в лицо человека, который последние две недели безраздельно занимал её мысли. Волевое лицо Премьера было напряжено: глаза сузились, губы были плотно сжаты, отчего рот казался тонкогубым, а выражение лица – злым. Да и сам Премьер в этот момент неуловимо напоминал хищника застывшего перед решающим прыжком.
   В следующее мгновенье картинка поменялась и на экране, на фоне разрушенного заводского корпуса появилась девушка-корреспондент с микрофоном в руке, которая с трагическими нотками в голосе сообщила, что в результате аварии на Энском механическом заводе, международный проект «ТУС» – термоядерный управляемый синтез, находится под угрозой срыва.
   – Стерва! – подумала Василиса, глядя на теледиву, которая в отведённые ей полторы минуты скороговоркой пыталась передать весь трагизм сложившейся в Энске ситуации, и при этом повернуться к камере более выгодным ракурсом.
   – И я такая же! – с горечью отметила про себя Василиса и выключила телевизор. – Наверное, в каждой женщине имеется этакий ген стервозности, который заложен в её генотип с рождения, – продолжала она мысленно развивать тему. – И чем выше конкуренция между женскими особями, тем сильнее этот ген даёт о себе знать. И, что самое удивительное, но мужикам такие женщины нравятся! Наверное, в этом есть какая-то закономерность: если ты наплевала на мнение окружающих тебя людей, растолкала локтями подруг и увела из-под носа чужого жениха – значит, ты более сильная, более приспособленная для жизни и потому имеешь право на продолжение рода. Господи, какая чушь! – оборвала она сама себя. – Мы же не в волчьей стае живём! Или всё-таки в стае, только покрытой лёгким налётом цивилизованности? И так же, как и в волчьей стае, всегда будет побеждать тот, у кого клыки больше, а когти острее? А если я не хочу рвать глотку ближнему своему и вообще не хочу жить по волчьим законам?
   – Тогда тебя сожрут первой! – услужливо подсказал внутренний голос. – Жизнь преподала тебе жестокий урок – тебя уволили, а ты что-то лепечешь о цивилизованности общества. Тебе вцепились в глотку на виду у всего коллектива, и никто из вашей журналисткой братии не встал на твою защиту. Такова жизнь! Таковы законы стаи!
   – Это не жизнь, это подлость!
   – Можешь поставить между этими понятиями знак равенства.
   – Неправда!
   – Правда!
   В этот момент голосом Кристины Агилеры дал о себе знать сотовый телефон. Василиса шмыгнула носом и взглянула на дисплей: номер вызывавшего абонента был ей незнаком. – А-а, всё равно хуже не будет! – решила девушка и решительно поднесла телефон к розовому ушку.
   – Алё! Я Вас внимательно слушаю.
   – Добрый день. – уверенно произнёс телефон хорошо поставленным мужским голосом. – Могу я поговорить с госпожой Дорошенко?
   – Если Вам нужна Василиса Дорошенко, то я Вас слушаю.
   – Василиса Григорьевна? – обрадовался невидимый собеседник. – Вас беспокоят из Аппарата…
   – Какого ещё Аппарата? – недовольным тоном перебила Василиса собеседника.
   – Из Администрации Правительства Российской Федерации, – терпеливо пояснил мужской голос. – Мы хотели бы с Вами встретиться.
   – Когда? – от неожиданности сиплым голосом уточнила Василиса и сглотнула некстати появившийся в горле ком.
   – Если Вы не возражаете, то прямо сейчас.
   – Не возражаю, – пролепетала девушка и тихонько ущипнула себя за бедро.
   – И не забудьте паспорт, – напомнил незнакомец. – На ваше имя будет заказан пропуск. Вы знаете, куда подъехать?
   – Знаю, – уже уверенней ответила Василиса, потирая ладошкой бедро.
   – Тогда до встречи! – произнёс мужской голос и телефон замолчал.
   – Кто звонил? – приоткрыв дверь в комнату, поинтересовалась мать, которая по привычке пыталась контролировать личную жизнь взрослой дочери.
   – Помощник премьер-министра! – с вызовом произнесла дочь и вновь шмыгнула носом.
   – И що ему треба?[15] – с подозрением в голосе поинтересовалась Янина, по своей необразованности не оценив важность исторического момента.
   – Замуж зовут! – съязвила Василиса. – Как думаешь, соглашаться, аль нет?
   Нет, ген стервозности в женской натуре неистребим!
* * *
   г. Санкт-Петербург. Лето 18** года.
   Из дневниковых записей г-на Саратозина

   После моей глупейшей выходки с самоповешеньем все ко мне в имении, включая батюшку, относились как к больному: осторожно и с повышенным вниманием. Мне всё было дозволено, меня никто и в чём не ограничивал, и даже батюшка по настоянию доктора не стал проводить со мной воспитательные беседы. Все делали вид, что ничего не произошло, но при этом усиленно за мной шпионили. Видимо, мой родитель, опасаясь, что я попытаюсь снова наложить на себя руки, приказал дворне следить за каждым моим шагом. Эта игра в «кошки-мышки» вызывала у меня лишь горькую усмешку. Я больше не собирался лишать себя жизни, я собирался жить! Как жить и что мне предстоит делать дальше, я не знал. Одно я знал точно: жить, как живёт мой батюшка, я не намерен.
   Через три дня после нашумевших событий тихим весенним вечером я пришёл к батюшке в кабинет. Родитель мой, одетый в любимый халат, курил трубку и бойко щёлкал костяшками на счётах.
   – А-а, это ты, душа моя! – приветливо откликнулся родитель, как только увидел меня на пороге кабинета. – Присядь, Евгений, я только закончу дела и буду весь в твоей власти.
   Я робко присел на краешек мягкого стула. Никогда ранее отец не был ко мне так приветлив. Раньше вся его любовь ко мне выражалась скупо и однообразно: при встрече он ерошил мне ладонью волосы и интересовался, не испытываю ли я в чём-либо нужды.
   – Нет, батюшка! Всё хорошо. – отвечал я. Отец удовлетворённо кивал, и тут же забывал о моём существовании.
   – Батюшка, отпустите меня в Петербург. – проникновенно произнёс я, как только родитель отложил в сторону бумаги.
   – Бог свидетель! – вздохнул отец. – В этом вопросе я тебе никогда не перечил. Езжай, учись! Со своей стороны я выполню всё, что обещал – ты ни в чём нуждаться не будешь. Однако, я вижу, тебя моё решение почему-то не радует.
   – Не гневайтесь батюшка, но только по коммерческой части я учиться не намерен.
   – Хм! Сказать по чести, я удивлён. Потрудись, Евгений, посвятить меня в свои честолюбивые планы.
   – Простите великодушно, батюшка, но только хорошего коммерсанта из меня не получится: не лежит у меня душа к торговому делу, а супротив воли разве можно коммерцией заниматься! От такой торговли не барыши, а сплошные убытки!
   – И чему же ты намерен учиться в Петербурге? – поинтересовался родитель, набивая чубук новой порцией ароматного турецкого табака.
   – Если Вы позволите, я хотел бы посвятить себя медицине.
   – Ну что же, весьма благородно. – после короткого раздумья произнёс отец. – Учись, я не возражаю! Если господу будет угодно, то, может, и выйдет из тебя хороший лекарь. С этими словами он подошёл ко мне и поцеловал в лоб. – Благословляю тебя, Евгений! – слезливо произнёс он и трижды перекрестил меня. Я ещё раз поблагодарил отца за его щедрость и великодушие, после чего покинул пропахший табаком кабинет.

   Я в полной мере добился того, чего хотел, но почему-то радости при этом не испытывал. Предо мной открывались такие заманчивые перспективы, от которых у любого провинциала закружилась бы голова. Я же предстоящие перемены воспринял довольно спокойно. Впереди был Петербург – таинственный и желанный! Ещё не зная и не догадываясь обо всех жизненных перипетиях, которые мне готовил большой город, я был твёрдо уверен, что еду в Петербург не случайно. Отныне чья-то сильная и властная рука вела меня по жизни, и я слепо подчинялся таинственному диктату. Порой мне казалось, что я слышу за спиной шум невидимых крыльев. До поры я даже не догадывался, кто взял меня под защиту. Лишь после встречи с Посланником я понял, что осеняли меня крылья, у которых оперенье было чёрным.

Глава 10

   06 часов 00 мин. 22 сентября 20** года.
   г. Москва, Элитный жилой комплекс
   «Алые паруса», ул. Роз, корпус– 3А, кв.69

   Для подполковника ФСБ Каледина каждый вызов на Лубянку означал начало нового расследования. В отличие от своих коллег, Кантемир не являлся на службу каждый день к 8 часам, и в закреплённом за ним кабинете работал редко. После того, как лично Президент взял его под свою опеку, режим работы и уровень отчётности у подполковника изменились кардинально. Он не работал по мелочам, хотя, если быть честным, то в Центральном аппарате ФСБ мелочами никто не занимается. Ткни пальцем в любой кабинет, и окажется, что за его полированной безликой дверью ведётся расследование дел государственной важности. Впрочем, завистников у Каледина было мало, можно сказать, вообще не было. Каждый офицер понимал, что чем выше сидит чиновник, перед которым ты отчитываешься, тем сложнее дела и тем сильней головная боль. Каледин всегда работал в одиночку. Это не было его прихотью, это было обязательным условием Президента. И вопреки немецкой поговорке, гласящей, что если знают двое, то знает и свинья, круг лиц, допущенных к очередному разбирательству всегда был крайне узок. Чем занимается подполковник Каледин, знали только директор ФСБ и его первый заместитель. Впрочем, чем занимались коллеги в соседнем кабинете, Кантемир тоже не знал. Такова была специфика работы, поэтому даже праздный интерес любого сотрудника в этом здании воспринимался, как нездоровое любопытство.
   – Зачем это тебе знать? Ты что – шпион? – как бы говорили косые взгляды коллег, и у любопытного сотрудника сразу пропадало желание влезать в чужие проблемы.

   Ранним утром Кантемира разбудили до боли знакомые аккорды популярной песни о Родине. Звонил лично Первый зам. Пожелав доброго утра, заместитель вежливо попросил Каледина быть у него в приёмной ровно в полдень.
   – Обязательно буду! – отрапортовал Кантемир, которого так и подмывало спросить заместителя, спит ли он когда-нибудь, или так и живёт в кабинете. Даже встреча было назначено на 12 часов – время, когда все добропорядочные граждане вкушают честно заработанный обед.
   – Страна большая, дел много, а жизнь короткая, – пробормотал Кантемир, глядя на часы. Было ровно 6 утра. Спать расхотелось, поэтому он, зевая и потягиваясь, поплёлся в ванную комнату, где долго и с удовольствием плескался под упругими струями горячей воды. После душа, накинув на голое тело синий махровый халат – подарок на 23 февраля, преподнесённый одной из женщин, с которыми у него были отношения, но не было любви, Кантемир отправился на кухню варить себе кофе. По укоренившейся привычке он никогда не завтракал, а только выпивал маленькую чашечку крепкого кофе. Чувство голода его настигало через час после пробуждения, когда он ехал в машине, как правило, по очень важным и неотложным делам, а проснувшийся организм начинал требовать пищевой подпитки. В такие минуты Кантемир с лёгкой ностальгией вспоминал срочную службу, где был заботливый старшина, который каждое утро, поднимая личный состав на зарядку, умел матерно, но доходчиво разъяснить цель ранней побудки и пользу от физических упражнений. После зарядки Кантемир начинал испытывать здоровое чувство голода, и горячий завтрак в обычной солдатской столовой ему казался необычайно вкусным.
* * *
   08 часов 45 мин. 22 сентября 20** года.
   г. Москва, элитный коттеджный
   посёлок «Жуковка»

   До назначенного начальством рандеву оставалось чуть меньше шести часов, и Каледин решил использовать это время для поддержания физической формы. Можно было поехать в ведомственный спортзал, но он выбрал фитнес-центр, на посещение которого у него был годовой абонемент.
   В тот момент, когда он выехал с платной стоянки, в кармане снова запел сотовый телефон. На этот раз Кантемир уловил тревожную мелодию из фильма «Бригада». Это означало, что на связь вышел высокопоставленный чиновник из чужого ведомства.
   – Каледин слушает, – коротко бросил в трубку Кантемир, продолжая лавировать в утреннем потоке машин.
   – Здравствуйте Кантемир Константинович, – прозвучал в трубке знакомый, но порядком подзабытый голос. Кантемир напрягся: его редко кто называл по имени и отчеству, уж больно неудобоваримо звучало сочетание. – Это Чубатый, – продолжил незримый собеседник. – Надеюсь, Вы меня не забыли. Мы с Вами встречались на приёме у нашего общего знакомого.
   – Здравствуйте, Юрий Сергеевич. Вы, наверное, пошутили, как можно Вас забыть! – наигранно бодрым тоном ответил Кантемир, судорожно пытаясь угадать, зачем он понадобился «серому кардиналу президентской гвардии».
   Чубатый был из числа тех чиновников, которые и в огне не горят и в воде не тонут, и при любой власти умудряются не покидать кремлёвских апартаментов. Раньше Чубатый в правительстве занимал пост вице-премьера, но после очередного этапа подковёрных игр Премьер освободил его от государственной службы, и теперь Юрий Сергеевич возглавлял подконтрольный Кремлю холдинг «Росэнерго». Последний раз Каледин встречался с Чубатым на приёме у Президента, которого Юрий Сергеевич в разговоре осторожно назвал общим знакомым. После вручения высоких правительственных наград был банкет, и за празднично накрытым столом Каледин оказался рядом с Чубатым. Тогда он не придал этому значения, посчитав случайностью.
   – Случайность – это не просчитанная ситуационная комбинация. – любил повторять его начальник, и, видимо, не зря.
   – Определённо встреча не была случайной! – решил про себя Кантемир и припарковал автомобиль к обочине: предстоял неожиданный, и, судя по всему, серьёзный разговор, поэтому не хотел отвлекаться на соблюдение правил дорожного движения. – Чубатый не такой человек, чтобы потратить целый вечер на малознакомого подполковника ФСБ. Значит, уже тогда ко мне присматривался. А зачем? Зачем я ему понадобился? Вероятно, на случай форс-мажорных обстоятельств. Наверное, сегодня как раз такой случай. Интересно, знает ли он о том, что сегодня меня вызвал директор?
   – Я знаю, что у Вас сегодня в полдень важная встреча. – словно читая его мысли, произнёс Чубатый. – И, тем не менее, я хотел бы с вами встретиться. Не беспокойтесь, я Вас долго не задержу.
   Каледин понимал, что лично ему эта встреча ничего, кроме головной боли, не принесёт, поэтому встречи не хотелось. Однако Чубатый был не из той когорты чиновников, которым можно мимоходом сказать: «Ладно, как-нибудь заскочу на недельке»! И Кантемир, вздохнув, превозмогая себя, вежливо осведомился, где они могли бы сейчас встретиться.
   – Давайте пересечёмся на повороте к «Алым парусам». Если не ошибаюсь, Вы там живёте»!
   – Судя по всему, Вы, Юрий Сергеевич, редко ошибаетесь. Буду ждать Вас на трассе в ста метрах от поворота на жилкомплекс, так удобней.
   – Договорились. – коротко бросил Чубатый и отключил телефон.
   – Спасибо за звонок! – ёрничая, произнёс Кантемир в трубку уже молчащего телефона. Потом спрятал в карман телефон, открыл в салоне окно, и, набрав полную грудь свежего воздуха, медленно выдохнул через ноздри. Раньше этот приём помогал ему взять себя в руки и избавиться от излишней нервозности. Каледин понимал, что сейчас он нервничал, и для этого были причины. Настораживала поспешность, с которой Чубатый назначил ему незапланированную встречу, а также факт утечки информации о его вызове к заместителю директора ФСБ. Значит, у Чубатого был в Центральном аппарате свой человек, или же его люди перехватили звонок. И то и другое означало, что его, Каледина, некая группа лиц взяла под «опеку». – Я ещё не получил задание, а меня уже «пасут»! – удивился Кантемир, мысленно установив причинно-следственную связь между вызовом к заместителю и встречей с главой «Росэнерго» Чубатым.

   Эскорт из двух чёрных «Мерседесов» с мигалками он увидел издалека. Первым следовал «шестисотый» – любимое авто Чубатого, следом шла машина охраны. Каледин вышел из своего «Volvo» и подошёл к обочине. Эскорт затормозил, но из автомобилей никто не вышел. Тогда он направился к головной машине и открыл заднюю дверь. Заглядывать в салон Кантемир не торопился. Его ещё курсантом приучили к тому, чтобы без нужды не подставлять голову под удар.
   – Так и будете стоять, или всё-таки сядете? – прозвучал из салона недовольный голос «серого кардинала».
   – Простите. – вежливо произнёс Каледин, и только после этого нырнул в салон. Чубатый внимательно оглядел его и протянул для рукопожатия руку. Кантемир, глядя «теневому» политику в глаза, ответил крепким рукопожатием.
   – Судя по рукопожатию, Вы в хорошей физической форме! – удовлетворённо произнёс Чубатый.
   – Вы так говорите, словно готовите меня для заброски в тыл врага. – улыбнулся Каледин.
   – Мы с вами, подполковник, всегда окружены если не врагами, то недоброжелателями, и не надо строить иллюзий, что здесь, в центре Москвы, мы находимся в безопасности. – жёлчно произнёс глава «Росэнерго». – Надеюсь, Вы это понимаете.
   – Понимаю, – примирительно согласился Кантемир, и стал ждать дальнейшего развития темы. Чубатый покосился на гостя, потом перевёл взгляд на водителя, но поднимать экран, отделяющий салон от водителя, не стал, как бы намекая на то, что в машине не стоит вести деловые беседы.
   – Я сейчас еду к себе за город, у меня там неплохой корт. Составите партию в теннис?
   – С удовольствием! – откликнулся Кантемир и украдкой посмотрел на часы. Было без четверти девять – самое время для утренней разминки, вот только партнёр по теннису выглядел неважно: бледный, с помятым лицом и отёчными мешками под глазами. – Наверное, возвращается из инспекционной поездки. – решил Кантемир. – Судя по всему, ночь провёл в самолёте – взлёт-посадка, не выспался, раздражён, но собирается выйти на корт, – машинально подмечал Каледин. – Не самое лучшее решение, но, видимо, ему очень надо мне что-то сказать. Сказать или намекнуть? Можно, конечно, выйти из машины и прогуляться вдоль обочины, если он опасается прослушки, но Юрий Сергеевич почему-то упорно тянет меня в загородный дом. Возможно, он не привык решать важные вопросы на ходу, а возможно, на своей территории чувствует себя более защищённым, и подсознательно тянет меня туда, где не надо опасаться посторонних ушей, и разговор можно вести в открытую.
   – А ничего, если я Вас на корте обставлю? – пошутил Каледин, чтобы как-то прервать затянувшуюся паузу.
   – А ничего, если я Вас разделаю «под орех»? – в тон ему спросил Чубатый. – У Вас, подполковник, завышенное самомнение! Думаете, если мне пятьдесят, то я за Вами не угонюсь? Ошибаетесь! Это Вы, молодые, в фитнес-клубах железки тягаете, а я предпочитаю подвижные игры. Так что исход игры ещё не ясен.
   За оком автомобиля замелькали сосны, дорога, петляя, углублялась в густой сосновый бор, в глубине которого притаился элитный коттеджный посёлок «Жуковка».
   – Кроме занятий на тренажёрах, я ещё увлекаюсь рукопашным боем, причём в полный контакт, – с невинным видом заметил подполковник и покосился на собеседника. Чубатый выдержал паузу, а затем, не меняя позы, резко выбросил вперёд сжатую в костистый кулак правую руку. Кантемир автоматически левой рукой блокировал удар и с трудом удержался, чтобы не нанести ответный.
   – Кажется, я в Вас не ошибся! – скупо произнёс Юрий Сергеевич. – Вы мне ещё на том памятном приёме понравились.
   – Это что, была проверка? – удивился Кантемир.
   – Какая проверка? Бросьте! – поморщился Чубатый. – Так… мальчишеская выходка. Не мог, знаете ли, отказать себе в удовольствии.
   В этот момент по капоту машины дробно застучали крупнокалиберные градины, и водитель от неожиданности резко крутанул руль вправо, отчего машина увязла передними колёсами в кювете. Кантемир мгновенно распознал этот зловещий звук – так стучит свинцовыми пальцами Смерть, предупреждая о своём появлении. На секунду он увидел растерянное лицо могущественного чиновника, который, завалившись на спину, беспомощно барахтался на сиденье.
   – Лежать! – рявкнул Кантемир и кубарем выкатился через приоткрытую заднюю дверь прямо в засыпанный прошлогодней хвоей кювет. За мгновенье до того, как его тело коснулось земли, рука привычно выдернула из наплечной кобуры табельный пистолет. Сзади послышались частые хлопки пистолетных выстрелов. Это перепуганная охрана палила со всей дури по кустам. Каледин замер и попытался уловить хоть какой-нибудь звук, позволявший ему определить местонахождение стрелка. Однако, кроме истерических криков охраны и её судорожных докладов по рации о нападении, больше ничего не происходило.
   «На месте киллера я залёг бы прямо по ходу трассы. – лихорадочно соображал Каледин. – Дорога здесь делает крутой поворот вправо, на повороте густые заросли ельника – в них легко укрыться, да и водитель перед поворотом сбавит скорость. Идеальное место для засады!»
   Закончив изучение участка местности, он, подобно ящерице извиваясь всем телом, быстро пополз в сторону ельника. Охрана, заметив его перемещение, перестала бестолково палить из табельного оружия и всем видом показывала готовность драпать, то есть эвакуировать охраняемое лицо из-под обстрела. Через пять минут Каледин вышел из ельника, размахивая над головой куском полиэтиленовой плёнки.
   – Не стрелять! – громко отдал команду старший из охранников, и сам подошёл к подполковнику.
   – Там лёжка. – кивнул головой в сторону ельника Каледин. – Судя по примятой траве, стрелков было двое. Кроме двух кусков полиэтилена и десятка стреляных гильз, они после себя ничего не оставили. Да, там я нашёл две вмятины, думаю, след от сошника пулемёта.
   В это время, как по мановению волшебной палочки, участок трассы стал наполняться милицейскими машинами, из которых торопливо выскакивали официальные лица в полковничьих и даже генеральских погонах. Скоро участок леса, иллюминированный милицейскими мигалками и разноцветьем мундиров, напоминал весёлый пикник. Из всех присутствующих работали только сержант кинолог и овчарка по кличке Лайма. Остальные бестолково слонялись по месту происшествия, невольно затаптывая следы. В ответ на такое наплевательское отношение Лайма скулила, тёрлась возле ног кинолога, но след не брала. Вскоре, окружённый плотным кольцом охраны, Чубатый на милицейском джипе уехал в неизвестном направлении, и Каледин остался один.
   Подойдя к поверженному «шестисотому», Кантемир задумчиво ковырнул пальцем пробоину на капоте и тихонько свистнул: на чёрном поле отчётливо виднелись следы двух очередей – каждая по четыре выстрела. Одна строчка пробоин располагалась аккуратно поперёк капота, а вторая – наискосок. Видимо, вторую очередь стрелок выпустил, когда машина клюнула носом в кювет. Расстояние между позицией стрелков и автомобилем Чубатого было не более сорока метров. С этой дистанции умелый пулемётчик мог легко положить всю охрану, которая бестолково высыпалась из джипа сопровождения, подставляя себя под выстрел, после чего преспокойно сделать из «Мерседеса» «шестисотый дуршлаг». – рассуждал про себя Кантемир. – Однако нападавшие ограничились всего лишь двумя очередями, после чего скрылись. Испугались? Вряд ли! Трусливые за такое дело не берутся. Значит, целью нападения было не убийство известного бизнесмена и политика Чубатого, а вынесение ему категорического предупреждения. Интересно, за какие такие дела Чубатый удостоился такого пристального, можно даже сказать, смертельного внимания?
   В это время в кармане запел сотовый телефон.
   – Я Вас внимательно слушаю! – не по уставу отозвался подполковник на звонок непосредственного начальника.
   – Подполковник! Почему в момент нападения Вы находились в автомобиле Чубатого? – без предисловий спросил встревоженный заместитель, с которым Каледин должен был увидеться ровно в полдень.
   – Уже сообщили? – задал он встречный вопрос.
   – Я повторяю вопрос! – с еле уловимой ноткой раздражения произнёс заместитель.
   – Чубатый позвонил и просил меня сегодня обязательно с ним встретиться.
   – Зачем?
   – Этого он сообщить не успел.
   – Почему?
   – Стреляли!
   Возникла короткая пауза, во время которой заместитель оперативно переваривал полученную информацию, сопоставляя её с другими только ему известными фактами.
   – Где сейчас Чубатый? – наконец прервал паузу начальник.
   – Этого я не знаю. – вздохнул Кантемир. – Его милицейские орлы куда-то увезли.
   – Вы не ранены?
   – Ни я, ни Чубатый не пострадали.
   – Тогда жду Вас у себя.
   – Сейчас или в ранее назначенное время? – уточнил Каледин.
   – Я своих решений не меняю. – скупо бросил в трубку зам и отключил телефон.
   – Да, хорошо быть генералом! – вполголоса пробормотал Кантемир, пряча телефон в карман. – Лежишь себе в постели, а красавица-жена кричит из кухни: «Милый! Тебе кофе с сахаром или со сливками»? А ты ей в ответ: «Я своих решений не меняю»! И через мгновенье она приносит тебе баночку холодного пива. Да, хорошо быть генералом! Надо будет как-нибудь Президенту намекнуть.

Глава 11

   г. Санкт-Петербург. Лето 18** года.
   Из дневниковых записей г-на Саратозина

   Я уже вовсю готовился к отъезду в Петербург, когда мой таинственный Покровитель приблизил меня к себе на один шаг.
   Это случилось за три дня до отъезда. Лето уже вступило в свои права, и солнце пекло немилосердно, выжигая пастбища до состояния каменного плато. Поэтому батюшка мой уехал проверить, как отгуртовывают стада на дальние северные пастбища, где скотине можно было найти пропитание.
   Через неделю я получил от него письмо, в котором он просил меня дождаться его и не уезжать в Петербург. Я понимал, что занятия в университете начнутся осенью, и поэтому решил не торопиться и дождаться возвращения папеньки. Однако, как назло, в тот год в нашей губернии случилась эпидемия холеры, и родитель мой оказался отрезанным холерными кордонами от своего имения ещё на месяц.
   Я оказался предоставленным самому себе. Почувствовав себя барином, я обустроил свою жизнь в имении, потакая юношеским капризам. Подобно господину Обломову, вставал я поздно, после чего требовал, чтобы мне на завтрак подавали только что собранную с грядки клубнику, свежие сливки и свежеиспечённую сдобу, готовить которую наша кухарка Фёкла была большая мастерица. После того, как батюшка приказал высечь Фёклу за непослушание, остальная дворня перечить мне боялась и исполняла мои прихоти так, как если бы я действительно был их барином.
   Дневные часы, когда солнце пыталось превратить губернию в настоящее пекло, я не покидал барских покоев. На время отсутствия папеньки я оккупировал его кабинет, где находилась очень даже приличная библиотека. После завтрака, прямо в ночной рубашке забравшись с босыми ногами на диван, покрытый прохладной мягкой кожей, я запоем до самого обеда читал всё, что попадалось под руку, не делая никакого различия между любовными романами, календарями прошлых лет и «Справочником ветеринара». Раньше такой тяги к чтению я за собой не замечал. После обеда, согласно установившейся в нашем доме традиции, я почивал, но не в душной спальне, а в гамаке, который по моей просьбе в саду между двух старых яблонь повесил мой спаситель конюх Иван.
   Когда солнце пряталось за левый берег Волги, и дневная жара спадала, я одевался и шёл гулять по берегу реки. Особенно я любил бывать вечерами на обрывистом берегу затона, который из-за глубокого омута среди местного населения пользовался дурной славой. Поговаривали, что в омуте с незапамятных времён топились обесчещенные и обманутые любовниками девицы и теперь лунной ночью утопленницы превращаются в русалок и выходят на берег поиграть и погреться в лучах лунного света. Летом на Волге все ночи лунные и короткие, поэтому я после заката частенько приходил на крутой обрывистый берег и, дождавшись луны, жадно впитывал в себя те таинственные флюиды, которые рождались в чёрном речном омуте, залитом мертвенным лунным светом. Почему-то именно в эти минуты, забывая о своём низком происхождение, я чувствовал себя абсолютно счастливым. Безотчётная радость заполняла мою израненную душу, и необъяснимое блаженство, охватывало всё тело. Я растворялся в бликах лунного света, и казалось, сознание моё охватывало всё – от крутых волжских берегов до заснеженных горных вершин Кавказа. И не было тайны, которую я не мог бы раскрыть, не было человека, душа которого не была мне подвластна. Нечто похожее я испытал через несколько лет, попробовав в одном из портовых притонов Лондона курить гашиш, но опьянение, вызванное курением, было лишь слабым подобием того, что я испытывал лунными ночами, стоя на обрывистом волжском берегу.

   Тем временем холера преподнесла мне ещё один сюрприз: возвращаясь из Астрахани к себе домой, наши соседи Старгородцевы наткнулись на холерные кордоны, и, ввиду абсолютной невозможности дальнейшего путешествия, были вынуждены остановиться у нас в имении. Утомлённые долгой дорогой под палящим солнцем, они приехали к нам на закате, как раз в тот момент, когда я, освежённый полуденным сном, отправился бродить по берегам речных заводей. Не дождавшись меня, Нил Силыч и Варенька отужинали в полном одиночестве, после чего Нил Силыч отправился почивать, а Варенька решила немного отдохнуть в заплетённой хмелем беседке – той самой стоящей на берегу беседке, где я провёл с ней самые незабываемые в моей жизни минуты.
   Не знаю, как, но тем памятным вечером Варенька умудрилась разыскать меня. Прошло много времени, и след от её туфелек на речном песке давно смыт дождями, но мне почему-то кажется, что это было не далее, как вчера. Я помню каждую мелочь: помню, как пахло речной свежестью, как скрипел песок под её стопами, как лунный свет озарял её точёную фигурку и светящимся нимбом серебрился вокруг волос. Она появилась в тот момент, когда я, опьянённый великолепием ночи, и напитавшись таинственной силой тёмного омута, стал способен видеть и чувствовать то, что простому человеку неподвластно. Возможно, поэтому я ничуть не удивился, увидев её. Она шла ко мне навстречу, и не было в тот момент в целом мире девушки прекрасней, чем она. Я восхищался её красотой и в то же время знал наперёд, что через мгновенье она произнесёт слова, наполненные пустыми обещаниями, и разрушит магию очарования. Наверное, в тот момент я был не в себе, но допустить такого кощунства не мог, как не мог отдать кому-то другому ту милую моему сердцу молочную капельку, которая скатилась из уголка её губ на покрытую золотистым загаром шею. Для меня это было равносильно тому, как если бы прекрасные полотна кисти Рафаэля забрызгали дёгтем. Это было выше моих сил, и тогда я протянул к ней руки, и, как во сне, сделал навстречу шаг.
   В тот момент я ещё не осознавал всю важность происходящего. Намного позже я понял, что сделать этот шаг не было моим желанием – это было решение моего Тёмного Повелителя, который милостиво позволил мне приблизиться к нему ровно на один шаг. И в тот момент, когда мои руки прикоснулись к девичьему телу, я впервые ощутил в себе таинственный дар – мою награду и моё проклятье. Теперь я ясно осознаю, что наличие во мне этой необъяснимой способности ставит меня в один ряд с избранными и поднимает над серой массой человекоподобных – тупым самодовольным стадом чванливых, кичащимся богатством, званиями, положением в обществе, которое непонятно за что именуется высшим. С этого момента я перестал считать себя ущербным и завидовать титулованной знати, потому что мне было даровано звание намного выше дворянского. Князь Тьмы незримо коснулся меня своим когтистым перстом, и я был всемилостиво пожалован в Сборщики Душ.
   Что происходило со мной в тот момент, когда я коснулся Вареньки, трудно понять, ещё сложнее объяснить. В тот момент я был подобен девственнику, которому судьба впервые позволила овладеть опытной в любовных утехах женщиной. Не осознавая и даже не пытаясь понять особую, ни с чем не сравнимую сладость прелюдии, я, дрожа от нетерпения и страсти, неудержимо рвался к финалу.
   Когда мои пальцы коснулись золотистой от загара кожи предмета моей любовной страсти, я вдруг ясно увидел, что находится за душой, точнее, в самой душе этой юной прелестницы. Если сильно упростить сам процесс познания и отбросить все нравственные переживания, которые я тогда ощущал и продолжаю ощущать всякий раз, когда вольно или невольно касаюсь Божественной Сути – того, что признано называть душой, то это можно сравнить с разглядыванием мушки в янтаре. Душа душе – рознь! Поэтому часто вместо ожидаемой застывшей в капельке прозрачной смолы безобидной мушки, я обнаруживаю засохшего от скаредности таракана или ужалившего себя от избытка ненависти скорпиона. Такова человеческая природа, и удивляться тут нечему.
   Однако в тот самый первый раз я был несказанно удивлён, когда, прикоснувшись к душе девственницы, увидел, что моя прелестная Варенька, моя тайная радость и моя отрада не только не противится браку с моим престарелым папенькой, но, и жаждет этого! Да, да именно жаждет! Предмет моей тайной страсти, как и большинство женщин, была практична и меркантильна! Душа её была подобно молодой гусенице, извивающейся и ползущей по стволу древа жизни вверх, жадно заглатывающей всё, что ей попадается по пути. Я видел её будущее!
   Я знал, что пройдёт пару лет, и маленькая гусеница, похоронив престарелого супруга, за одну ночь превратиться в прекрасную бабочку. И этой бабочке будет принадлежать всё: дом, земли, имение, счёт в банке, бесчисленные тучные стада, привольно пасущиеся на заливных лугах, сами луга, и даже построенная перед смертью папеньки новая скотобойня, а также вся дворня. И среди них я – Евгений Саратозин.
   Бабочка взмахнёт крылышками и улетит в туманный и далёкий Петербург, легко расставшись со всем тем, что напоминало ей о прошлой жизни – жизни наложницы и содержанки, кусающей губы всякий раз, когда её законный муж – этот похотливый старикашка – наслаждался её роскошным юным телом. Я ясно видел, как светский Петербург примет провинциальную красавицу, и как ровно через год к молодой и богатой вдове, только что снявшей траур, потянутся многочисленные поклонники – прожжённые проходимцы и промотавшие отцовское состояние дворянские отпрыски, жаждущие её богатства, а также увешанные орденами и золотыми эполетами старики, жаждущие её любви. Я видел богатый дом, полный челяди, готовой исполнить любое приказание, её завистливых подруг, с удовольствием сплетничавших по любому поводу, и богатых бездельников, мечтающих занять неостывшее место её бывшего любовника. И всегда среди этой светской знати, среди толпы скучающих богачей, незримо присутствовали дядюшка Разврат и тётушка Похоть. Эта неразлучная и глубоко порочная парочка, глядя на предмет моего обожания, мою Вареньку сладострастно жмурилась и довольно потирала руки.
   Я больше не мог вынести этого видения! Я дико закричал, и слёзы хлынули из моих глаз. Это был единственный раз, когда я смог заплакать, и с каждой слезинкой из меня уходило что-то значимое, без чего человек не может, да и не должен жить. Наверное, это была моя душа, которой я, как звонкой монетой, платил Властелину Тьмы за свой таинственный дар.
   Позже я понял, что вместе с последней моей слезинкой разорвалась незримая нить, связывавшая меня с миром живых.
   Сборщик Душ своей души иметь не может, ибо это противоречит его тёмной сути.
   Слёзы перестали капать из моих глаз, и вместе с обретением спокойствия, из глубины моего воспалённого сознания пришла подсказка. Я понял: для того, чтобы спасти Вареньку, её чистую и непорочную душу, ещё не вкусившую сладость греха, я должен её убить. Смерть во имя спасения души! Бабочка должна умереть во цвете лет, красивой и непорочной. Видимо, в этот момент что-то изменилось в моём лице, потому что Варенька вздрогнула и в испуге отступила назад.
   – Не надо бояться! – сказал я ей, глядя в глаза.
   Голос в этот момент у меня почему-то стал сиплым, а во рту появился странный металлический привкус.
   – Я помогу тебе, – прошептал я и сомкнул руки на её горле.
   Она забилась в моих смертельных объятьях подобно зажатому в кулаке птенчику, но вскоре затихла, и я заботливо уложил её на песок. Глядя в её остекленевшие глаза, я почувствовал, как душевные и физические силы покидают меня, и я бессильно упал на её тело, уткнувшись лицом в ещё тёплую девичью грудь. Сколько времени я так пролежал, не знаю. Я видел, как душа Вареньки – чистая и непорочная, покинув бренное тело, подобно ангелу устремилась вверх.
   Короткая летняя ночь уступила место рассвету, а я лежал на груди спасённой мной от соблазнов и мерзостей жизни девушки и вдыхал запах её быстро коченеющего тела. Мне было хорошо, как никогда! Время и пространство исчезли, не было ни дня, ни ночи, была только всеобъемлющая и всепоглощающая Вечность. Понятия добра и зла для меня перестали существовать, так же, как понятия света и тьмы, ибо вокруг царствовал мрак. Ни власть, ни богатство, ни вино и ни любовь женщины не могут дать того неземного блаженства, которое я впервые испытал на волжском берегу, прикоснувшись к великому таинству – таинству Смерти.
   А когда заря позолотила край неба, я поднял невесомое тело Вареньки на руки и понёс к омуту. Мне казалось, что она спит. Смерть не успела исказить её прекрасные черты, и я осторожно опустил тело в тёмную прохладу речного омута. В тот момент, когда речная вода сомкнулась над моей первой жертвой, я понял, что мой Тёмный Повелитель доволен мной, и я ощутил небывалый прилив сил. Меня словно омыли первым весенним дождём и напоили молодым виноградным вином.
   Никем не замеченный, я, счастливый и обновлённый вернулся в имение, где закрылся у себя в комнате, и по обыкновению проспал до обеда.

   Проснувшись после полудня, я обнаружил, что вся находящаяся в имении дворня, а также мой гость Нил Силыч находятся в полном смятенье, причиной которому было отсутствие Вареньки Старгородцевой. Кто-то из дворовых видел, как поздно вечером девушка вышла из беседки и молча направилась к Волге.
   – Никак утопла, бедная! – слезливо произнесла кухарка Фёкла, озвучив подозрение большинства дворовых в том, что девушка наложила на себя руки.
   На следующее утро в умение приехал урядник. Расположившись в папенькином кабинете, он в течение дня, скоро и без излишних юридических проволочек проведя следствие, пришёл к выводу, что Варвара Ниловна Старгородцева, девица, купеческого сословия, восемнадцати лет от роду покончила с собой по причине нежелания вступать в брак с помещиком Саротозиным. В подтверждение или в опровержение этой теории, тело Вареньки искали долго, но безрезультатно. Река неохотно отдаёт людям то, что принадлежит ей по праву – по праву Вечности.
   Нил Силыч, убитый внезапным горем и сильно постаревший за одну ночь, не попрощавшись, уехал к себе в имение, благо холерные кордоны к этому времени уже сняли.
   На следующее утро в имение вернулся батюшка. Узнав о случившемся, он как безумный метался по дому и плакал, пока не приехал Арон Израилевич – наш земский доктор, за которым я самолично отправил бричку, и не сделал ему укол морфия. Все домашние ещё три дня прибывали в полнейшем унынии, и только я, закрывшись у себя в комнате, испытывал тихую радость от одной мысли о том, что теперь Варенька находится в лучшем из миров, и никто не смеет на неё покуситься.

   Иногда мне кажется, что если я – Сборщик Душ и верный слуга Люцифера – однажды вернусь домой, и, сбросив запылённый и пропахший смертью дорожный плащ, в лунную ночь выйду на берег Волги, то возле речного омута обязательно увижу резвящихся в лунном свете русалок. И среди них будет она – мой светоч и моя любовь, моя Варенька!

Глава 12

   09 час. 35 мин. 4 сентября 20** г.
   г. Петербург.
   Гражданский проспект – Парголово

   Как только звук работающего двигателя удалился и затих где-то за забором кооператива, Костя пулей вылетел из ямы и метнулся через распахнутые настежь гаражные ворота на улицу. На его счастье, или, может быть, на беду, но в блоке в этот ранний час никого не было. Затравленно озираясь, Костя не побежал к главному выходу, а, протиснувшись между блоками, добрался до кирпичного забора, верхушка которого была заботливо украшена колючей проволокой. Рядом с забором валялась широкая и добротная доска. Судя по следам обуви, доска неоднократно использовалась в качестве приспособления для преодоления заграждения. Костя воспользовался нечаянной удачей, и при помощи доски преодолев забор, резво побежал в сторону парка.
   Забравшись в глубину парка, Крутояров присел на скамейку покурить и привести в порядок мечущиеся, словно перепуганные кролики, мысли. Сунув руку в карман за пачкой сигарет, Костя обнаружил там пятитысячную купюру – его первую и последнюю зарплату, выданную покойным профессором.
   – Если не пить и жрать умеренно, то хватит дней на десять. – произвёл в уме несложные арифметические вычисления Крутояров. – Занесла меня нелёгкая! – скрипнул он зубами. – Это же надо так угадать, чтобы ни за что, ни про что вляпаться в «мокруху»! Ёшкин кот! Да у меня там по всему гаражу «пальчики» остались! – выругался Костя и даже закачался из стороны в сторону от огорчения. Как почётный член местного медицинского вытрезвителя, и лицо, имеющее круглогодичный абонемент на посещение милицейского «обезьянника» Костя знал, что отпечатки его пальцев давно находятся в милицейской базе данных. – К тому же, по закону подлости, кто-нибудь из автолюбителей видел меня, как я ночью под фонарём «десятку» драил. Теперь точно мой портрет на каждый столб наклеят. И, как назло, алиби у меня нет! Хоть я и не убивал, но доказать этого не могу. Остаётся два варианта: первый – «залечь на дно» и дождаться, когда «шухер»[16] уляжется, и второй – прийти к «ментам» и рассказать, как всё было на самом деле.
   Костя закурил и тяжело вздохнул. Оба варианта имели существенные недостатки: первый – вечно прятаться невозможно, второй – вряд ли доблестные сотрудники местного ОВД поверят в его рассказ о таинственном убийце в чёрном плаще. Интуиция подсказывала Косте, что по всей вероятности так и будет: его задержат, посадят к уркаганам в «хату»[17], которые начнут его мордовать до тех пор, пока он не запроситься к следователю на допрос и не возьмёт грех на себя. Что поделаешь: парням в милицейских погонах как-то надо держать процент раскрываемости!
   – Нет, в «ментовку» не пойду! – решил Костя. – Сдохну, а не пойду! Домой идти тоже нельзя, там меня повяжут, и глазом моргнуть не успею! Сейчас перекурю, а потом «упаду на дно».
   Что он будет делать, потом Крутояров так и не придумал.
   – А-а, гори, оно всё синим пламенем! – махнул он рукой и затоптал окурок. – Куда-нибудь кривая да вывезет!

   Кривая вывезла его в Парголово, где в глубине одного из запущенных парков находился полуразрушенный дом, в подвале которого Костя и обосновался. Бомжи этого места сторонились, передавая из уст в уста старую байку о привидении бывшего хозяина усадьбы, замученного в прошлом веке чекистами в подвале собственного дома.
   Однако на самом деле причина невостребованности данного подвала была не в зловещем наследии, а в том, что это место регулярно проверялось милицейскими нарядами. Крутояров об этом не знал, поэтому совершенно спокойно расположился в маленькой комнате, Видимо, раньше в этой комнате хозяева хранили дрова. Там было сухо, тепло и даже кошками не пахло. Почему-то пахло сосновой щепой и пылью. Косте запах понравился: в нём не было запаха другого человека, а значит, на эту жилплощадь никто не претендовал.
   Из найденной в парке картонной коробки из-под холодильника Крутояров соорудил себе спальное место. После чего сделал осторожную вылазку в ближайший магазин, где набрал два полных пакета продуктов (в основном консервы и хлеб), пару блоков сигарет «Пётр I», и ещё прикупил пятилитровую бутыль минеральной воды. Всё это богатство уже поздно вечером Костя потащил в свою берлогу, и только по пути вспомнил, что у него нет ни свечки, ни фонарика.
   – Ладно, сегодня как-нибудь обойдусь, а на завтра куплю лампу или набор свечек. – решил он и тут же остановился. Сквозь кусты явственно было видно, как в разрушенном здании мечутся в темноте два огонька. Присмотревшись, Костя понял, что по зданию бродят двое мужчин с фонариками. Крутояров положил пакеты с продуктами на землю и спрятался за густыми кустами. Минут через пять незнакомцы вышли из здания и остановившись в метрах десяти от Костиного лежбища, закурили. На фоне ночного неба Костя отчётливо разглядел милицейские фуражки. – Неужели по мою душу? – холодея, подумал он. – Не может быть, чтобы так быстро.
   – Я же тебе говорил, что здесь никого нет, – произнёс молодой голос. – Мы эти развалины каждую неделю «шерстим» и не было случая, чтобы хоть одного бомжа взяли.
   – А я говорю, что всё равно проверить было надо, – ответил другой голос, в котором звучали хорошо узнаваемые командирские нотки.
   – Стоило на ночь глядя сюда тащиться, – заныл молодой тенор. – Можно было и днём проверить.
   – Дурак ты, Степанов. – беззлобно ругнулся командирский баритон. – С такой психологией до пенсии в сержантских погонах проходишь! Днём здесь никого не застанешь, а на ночёвку обязательно кто-нибудь придёт. Ты последнюю ориентировку читал?
   – Ну, читал! И что? Очередного «мокрушника»[18] объявили в розыск. Такие ориентировки нам каждый месяц доводят. Это только звучит серьёзно – убийство, а на самом деле обыкновенная «бытовуха»[19]. Тоже мне преступление века – два алкаша в гараже бутылку водки не поделили.
   – Один! Один алкаш был. – назидательным тоном поправил командирский баритон. – А второй, то есть потерпевший – профессор, доктор каких-то там наук. В общем, большая «шишка». Мне товарищ из Управления рассказывал, что этот профессор в какой-то президентской программе должен был участвовать, а его в «Автолюбителе» завалили.
   – Так это не наша территория! Чего мы напрягаемся?
   – Сейчас на раскрытие этого преступления все силы брошены, весь Питер напрягается. И в случае удачи, я думаю, начальство сторублёвой премией не отделается! Тут очередной звёздочкой попахивает! Так-то, сержант Степанов!
   Они докурили, и, тщательно затоптав окурки, сели в милицейский УАЗ, который чихнул вонючим дымом и нехотя стронулся с места.
   «Значит, всё-таки по мою душу! – обречённо подумал Костя. – Ладно, сегодня переночую здесь, думаю, с проверкой сюда больше никто не сунется, а завтра видно будет».
* * *
   14 часов 15 мин. 22 сентября 20** года.
   г. Москва, ул. Щепкина-42.
   Министерство энергетики РФ

   Своё прозвище «Сталинский сокол» Василий Иванович Мостовой получил лет сорок назад, когда на одном закрытом заседании ЦК выступил с критикой состояния трудовой дисциплины на предприятиях оборонной отрасли. Василий Иванович продолжал отстаивать те жёсткие критерии оценки трудовой деятельности, которые в годы его молодости внедрил в производство и в умы подчинённых Великий вождь всех времён и народов. К великому удивлению Мостового, его не поддержали.
   – Василий Иванович, сейчас не время пояса затягивать! – сказали ему члены ЦК. – Политическая оттепель на дворе, так что дайте людям вздохнуть полной грудью. Народ и так у нас, как загнанная лошадь: есть даём мало, а ездим на нём много, так что как бы того…, копыта как бы не отбросил. Так что Вы уж свои сталинские замашки попридержите.
   – Это не замашки! Это принципы работы, проверенные временем. – прошипел Василий Иванович, побледнев от обиды. – Благодаря им мы войну выиграли!
   – Сейчас не война! – сказали ему соратники по партии, и, несмотря на протесты верного ленинца, приняли постановление об объявлении субботы выходным днём.
   – Это саботаж в масштабе страны! – прошипел старый партиец. – Я этого так не оставлю. Я подниму этот вопрос на пленуме ЦК, а если потребуется, то и на Съезде партии! Я до Первого секретаря дойду!
   И опять не нашёл опытный партиец понимания у коллег.
   После окончания совещания Василий Иванович, ни с кем не попрощавшись, покинул здание на Старой площади. Глядя на его высокую, немного согнутую годами фигуру, расставленные в стороны острые локти и хищный хрящеватый нос, один из членов ЦК произнёс: «Ну, вот, полетел Сталинский сокол к себе в гнездо»! И хотя сталинскими соколами раньше называли лётчиков, а Мостовой за время трудовой деятельности никакого отношения к авиации не имел, кличка прижилась. Верные люди донесли об этом Мостовому, но воспитанный на заветах великого Сталина Василий Иванович воспринял прозвище как свидетельство своих заслуг, и не обиделся.

   Заседание проводилось в пятницу, и хотя каждую субботу Василий Иванович регулярно приезжал на Старую площадь, в эту субботу он демонстративно уехал на дачу.
   – Выполняю решение партии о введении дополнительного дня отдыха, – едко пояснил он супруге.
   На даче, лёжа в гамаке в любимой полосатой пижаме, заслуженный партиец предался воспоминаниям. Оглянулся Василий Иванович, и понял, что прежней ленинской гвардии сталинского закала больше нет. Сидят в Центральном Комитете партии вчерашние комсомольские вожаки, пороха не нюхавшие. Старые партийные товарищи, с кем начинал трудовую деятельность Василий Иванович, давно под могильным камнем лежат, а кому повезло больше – те на пенсии редиску на даче выращивают.

   Через неделю после памятного заседания вызвали Мостового в кабинет к высокому партийному начальнику, где напрямую поинтересовались его здоровьем.
   – Разве я давал повод усомниться в своей трудоспособности и трезвости ума? – глядя в глаза молодому выдвиженцу, спросил Сталинский сокол.
   – Возраст у Вас, Василий Иванович, пенсионный, – отводя глаза в сторону, пояснил молодой партиец. – Не можем мы трудовое законодательство нарушать. Пришла пора торжественно и с почётом проводить Вас на заслуженный отдых.
   Возникла затяжная пауза. Молодой выдвиженец ожидал скандала, но Мостовой пожевал губами, покрутил носом и неожиданно согласился.
   – Только дайте мне доработать этот год, – попросил он кадровика. – Коней на переправе не меняют, поэтому я хотел бы за оставшееся время привести дела в порядок, и с января уйти на пенсию.
   – Хорошо. – улыбнулся кадровик, не догадываясь, какую аферу замыслил старый партийный товарищ. – Сейчас март, будем считать, что у Вас, Василий Иванович, есть время до конца декабря.
   – Я раньше управлюсь. – пообещал Мостовой, и не обманул.
   В октябре, неожиданно для всех, но только не для Василия Ивановича, состоялся Пленум ЦК, который снял Первого секретаря партии Хрущёва Н.С. Не успел бывший руководитель государства переехать на новое место жительства, как тут же полетели с номенклатурных мест его сторонники и выдвиженцы. Сталинская гвардия без излишнего шума и суеты взяла реванш.
   Василий Иванович не выпячивал своих заслуг, но новые властители государства не забыли его стараний. В начавшейся кадровой кутерьме Мостового из состава ЦК убрали, но оставили на высокой партийной должности, переместив несгибаемого сталинского управленца в партийную инквизицию – комиссию партийного контроля при ЦК КПСС.
   Мостовой сначала обиделся на новое партийное руководство – не такой он ждал благодарности за правильно спланированный и своевременно осуществлённый государственный переворот. Новое назначение отодвигало Василия Ивановича от рычагов реальной власти, зато давало возможность сосредоточиться на вопросах партийного и государственного строительства.
   Со временем товарищ Мостовой по достоинству оценил своё положение и правильно распорядился предоставленной ему властью. Мостового боялись и уважали. Теперь уже никто не решался спросить его о состоянии здоровья и предложить давно заслуженный отдых. Несмотря на преклонный возраст, старческий маразм не коснулся Василия Ивановича, поэтому его работа в тишине кабинета на Старой площади была особо плодотворной. Правда она была далека от его непосредственных обязанностей, но об этом никто, кроме узкого круга посвящённых лиц, не догадывался.

   Накануне очередной смены государственного курса, Василий Иванович неожиданно для всех добровольно покинул партийные ряды и удовлетворился скромной должностью заместителя министра энергетики. Начиналась эпоха «бурных девяностых», и Мостовой оказался в числе тех немногих высокопоставленных чиновников, которые не были связаны с иностранными корпорациями, не входили в совет директоров крупных отечественных холдингов и не имели крупного валютного счёта в иностранных банках. Короче говоря, Василий Иванович оказался в числе тех немногих наделённых властью граждан, кто у государства не воровал. Василий Иванович по жизни был аскетом, и соблазны новой жизни, в которой теперь всё было дозволено, его не манили.
   Через год новый Президент назначил Мостового министром энергетики, и не ошибся. Истосковавшись по настоящему делу, Василий Иванович дневал и ночевал в своём новом кабинете, но отрасль из кризиса вывел с минимальными потерями, и созданную ещё в Союзном государстве структуру разветвлённых электросетей чудом сохранил. Это подняло его авторитет на новую высоту. Теперь все знали Мостового как талантливого и жёсткого управленца, и уже не вспоминали его, как ярого сторонника Сталинской политики. Да и само прозвище «Сталинский сокол» воспринималось как лёгкая ирония по отношению к политическому долгожителю, а не как клеймо апологета сталинизма.
   Накануне своего юбилея Мостовой записался на приём к Премьеру. Несмотря на занятость, Премьер нашёл для Василия Ивановича полчаса, и принял его очень тепло.
   – Я знаю, что в связи с моим юбилеем готовится к подписанию Указ о награждении меня высоким орденом третьей степени, – с небольшой заминкой выговорил визитёр, сознательно опустив название государственной награды. Это не ускользнуло от внимания Премьера. Для большинства коллег Мостового не было секретом, что ко всем новым наградам последний не испытывал никакого почтения, считая их побрякушками и прихотью бывшего Президента.
   – Василий Иванович! Для Вас всё, что могу! – развёл руками Премьер.
   – Благодарю Вас! – склонил голову Мостовой. – А нельзя ли мне вместо третьей степени…, – тут Василий Иванович сделал паузу и многозначительно посмотрел на Главу правительства, – …вернуть в «руководящую обойму» трёх пенсионеров.
   С этими словами Мостовой извлёк из папки лист с тремя фамилиями и передал их Премьеру. Чиновники вроде Мостового редко обращаются к руководителям высокого ранга за помощью, предпочитая всё решать своими силами, но уж если обращаются, то это действительно заслуживает пристального внимания. Премьер знал об этом, поэтому не стал откладывать лист в сторону и изучил список в присутствии министра.
   – Позвольте, Василий Иванович! Вы просите вернуть трёх бывших руководителей на указанные вами вакантные должности, но ведь это люди не из вашего министерства! – удивился Премьер. – И должности, на которые Вы их рекомендуете не в сфере ваших интересов.
   – По большому счёту, это смежники, – ничуть не смутившись, пояснил Мостовой. – Я понимаю, что залезаю не в свой «огород» и это можно расценить, как бестактность, но прошу Вас отнестись к моей просьбе со всей серьёзностью. Министерства, куда я их рекомендую, испытывают острый кадровый голод. Желающих занять руководящее кресло много, а вот настоящих специалистов нет. Мне нужно, чтобы они проработали хотя бы пару лет на контрактной основе и подготовили себе достойную замену. Мне это необходимо, чтобы успешно решать проблемы министерства, за которое отвечаю. Повторяюсь – это мои смежники, и они мне нужны.
   – Это выходит за рамки моей компетенции, – вздохнул Премьер. – Надо выходить на Президента, но раз я обещал Вам содействие, то сделаю всё от меня зависящее.

   Вопреки желанию юбиляра, юбилей отметили шумно и с размахом. Президент лично вручил Мостовому орден, но самым желанным подарком для Василия Ивановича было известие о том, что его просьба удовлетворена, и указанные им кандидаты работают в нужных ему министерствах на нужных должностях.
   Этот случай долго обсуждали в министерстве, и образ Мостового, как сухаря, которому всё человеческое, кроме работы, чуждо, постепенно стал меняться на образ человека внимательного и даже душевного, но скупо проявляющего эмоции на людях. Василий Иванович знал об этом, но относился к созданию нового имиджа равнодушно.
   – Главное чтобы это не мешало работе. – сказал он как-то на встрече с журналистами. И это было правдой: Василий Иванович давно не испытывал щемящих душу чувств по веку прошедшему, всё, что он сейчас делал, было подчинено одной единственной цели – великой цели, ради которой он и жил.

   22 сентября 20** года после обеда Василий Иванович работал с документами. В отличие от бывшего Президента, о котором говорили, что он работает с документами в состоянии полного беспамятства, Мостовой с бумагами работал вдумчиво, не торопясь, делая на полях документа многочисленные пометки. Ни один документ, попавший на стол Мостовому, не проходил проверку с первого раза. Как правило, вся документация, пестрившая вопросительными и восклицательными знаками, отправлялась к исполнителям на доработку. Большим успехом считалось, если документ визировался со второй попытки.
   В заключение государственной комиссии о причинах аварии на Уральском механическом заводе Мостовой вчитывался с особым вниманием. Это предприятие входило в ведомство «Росатома», и к его министерству прямого отношения не имело, но события на УМЗ (Уральском Механическом Заводе) напрямую ставили под удар всё министерство. Накануне до него дошла информация, о том, что бывший директор УМЗ Валерий Бритвин скрывается от органов следствия и по этой причине объявлен в розыск.
   Отложив в сторону документ, Мостовой снял трубку телефона и позвонил одному из заместителей министра внутренних дел, с которым был в дружеских отношениях ещё со студенческой скамьи.
   – Здравствуй, Никита! – сказал он генерал-лейтенанту милиции Никитенко.
   – Приветствую тебя, прости, чуть было не сказал «старый лис»! – в тон ему ответил высокий милицейский чин, который не любил, когда вспоминали его студенческую кличку.
   – А ты не извиняйся! Я действительно старый и этого не скрываю, а на лиса не обижаюсь.
   – Я так понимаю, что ты позвонил не для того, чтобы сообщить эту потрясающую новость.
   – Правильно понимаешь. Твои ребята объявили в розыск некого Бритвина Валерия….
   – Это не мои ребята, – перебил его Никитенко. – Это прокуратура объявила, а мои орлы его ищут.
   – Ты всех по фамилии знаешь, кто в розыске? – съязвил Мостовой.
   – Нет не всех, но эта фамилия у меня на слуху. Дело-то громкое, большой общественный резонанс имеет, поэтому стоит у меня на контроле.
   – Я попросить тебя хотел, чтобы при задержании с ним поосторожней. Он мне живой нужен.
   – Мне тоже, а тебе-то зачем?
   – Этот засранец мне международный заказ сорвал, теперь весь проект «ТУС» под угрозой. Я тут почитал заключение государственной комиссии о причинах аварии в Энске – много неясного, и пролить свет на это дело может только Бритвин. Надеюсь, ты меня правильно понял.
   – Надеюсь, что понял. Безопасность обеспечу.
   – Спасибо! С меня причитается, – проскрипел Мостовой, и, не дождавшись ответа, положил трубку.
   Он знал, что все звонки в МВД «со стороны» находятся на «прослушке», поэтому и не сказал в разговоре ничего лишнего.

Глава 13

   12 часов 00 мин. 22 сентября 20** года.
   г. Москва, Лубянская площадь

   Заместитель директора, генерал-лейтенант ФСБ Баринов Владимир Афанасьевич был педант – холодный, чопорно-вежливый педант в безукоризненно белой сорочке и тщательно завязанным классически узлом галстуком. Свой генеральский мундир с солидной колодкой орденских планок Владимир Афанасьевич одевал редко: в случае вызова на «ковёр» в Кремль, 9-го мая в День Победы, и 20 декабря – в профессиональный праздник. В довершении ко всему, Владимир Афанасьевич был ещё и трудоголиком. По кабинетам на Лубянке ходила шутка, что крылатая фраза «страна большая, дел много, а жизнь коротка» принадлежит именно ему. Директор не упускал случая, чтобы не поставить молодым сотрудникам в пример Баринова, как офицера, являющегося образцом исполнительности и преданности воинскому долгу. В кабинет Баринова можно было позвонить в любое время суток и дежурный офицер либо тут же соединял с генерал-лейтенантом, либо просил позвонить позже, «…так как в настоящий момент Владимир Афанасьевич занят».
   Подполковник ФСБ Каледин прибыл в приёмную к Баринову за 10 минут до назначенного времени. Представившись дежурному офицеру, Кантемир сообщил, что ему назначено на 12 часов. Дежурный сверился со списком и попросил подождать. Каледин сел в кресло и приготовился к томительному ожиданию, но ошибся: ровно в 12 часов на столе у дежурного зазвонил телефон.
   – Вас ждут. – негромко произнёс офицер, положив трубку телефона, и Кантемир открыл тяжёлую двустворчатую дверь.

   Войдя в кабинет, Каледин, как положено, представился, но Баринов, не слушая доклада, окинул его недовольным взглядом. С заместителем Кантемир был знаком не первый год, но до сих пор не решил, как он к нему относится. Взгляд у генерал-лейтенанта был всегда недоверчивым, голос официально вежливым, ровным, немного монотонным. Казалось, что даже если бы в мире неожиданно разразилась Третья мировая война, то наверное и тогда бы тон разговора Владимира Афанасьевича не изменился. И ещё Баринова нельзя было обмануть, он всегда владел информацией не хуже собеседника, а суть проблемы ухватывал с первых слов.
   – Итак, Вы оказались в автомобиле Чубатого по воле случая? – вместо слов приветствия задал вопрос Баринов.
   – Точнее, по просьбе самого Чубатого. – уточнил Каледин.
   – И Вы утверждаете, что не знаете, с какой целью Вы ему понадобились.
   – Я уже докладывал, что Чубатый не успел сообщить мне цель нашей встречи, так как на него было совершено покушение.
   – Вам, подполковник, как профессионалу, в этом деле ничего не показалось странным?
   – Показалось. Во-первых, он знал время и место нашей встречи, а во-вторых, покушение было каким-то опереточным.
   – То есть?
   – Предположительно из пулемёта было отстреляно с десяток патронов, восемь из которых попали в цель – автомобиль Чубатого. Место для засады было выбрано профессионально. При желании можно было положить и Чубатого и всю его охрану, но нападавшие почему-то ретировались.
   Складки на лице заместителя немного смягчились. Он всегда ценил сотрудников, обладающих острым взглядом и умеющих нестандартно мыслить.
   – А не кажется ли Вам, подполковник, что наличие Вас в автомобиле Чубатого в момент совершения покушения как раз и было Вашим основным предназначением?
   – То есть, Вы хотите сказать, что Чубатый знал о готовящимся на него покушении?
   – Не совсем так. Если бы Чубатый знал, что на него готовиться реальное покушение, то, вероятнее всего, вместо Вас пригласил кого-нибудь другого, например, своего двойника, или человека, загримированного под него самого. Однако в машине оказались Вы, подполковник. Почему?
   – Случайность.
   – Вы же знаете, что я не верю в случайности. Возможно, Вы ему нужны были, как надёжный свидетель, как источник информации, заслуживающий доверия.
   – То есть я должен был подтвердить, что нападение на бизнесмена и известного в прошлом политика Чубатого не досужая выдумка журналистов, а реальное покушение с угрозой для жизни и здоровья?
   – Это всего лишь одна из версий.
   – Нет, это вряд ли, – после короткого раздумья возразил Каледин. – Я видел лицо Чубатого во время покушения – он реально испугался. Действия его были хаотичны, не продуманы, его охватила паника. Если бы Чубатый готовил имитацию покушения на себя, то действовал бы иначе.
   – Возможно. Тогда какова цель этого покушения, если Вы говорите, что и Чубатого и его охрану могли перестрелять, как куропаток?
   – Вероятней всего, Чубатого хотели запугать.
   – Или сделали последнее предупреждение. Кому-то очень не нравится его активная деятельность на посту руководителя «Росэнерго», и по всей вероятности, дело здесь не только в деньгах, пусть и очень больших. Чубатый не новичок в бизнесе, и давно научился правильно выстраивать отношения не только с партнёрами, но и с конкурентами. Однако у меня никак не идёт из головы Ваша роль в этом деле. Интуиция мне подсказывает, что в автомобиле Чубатого Вы оказались не случайно. Ведь не зря же были задействованы специалисты, которые смогли отследить и перехватить мой звонок к Вам. Ни Чубатый, ни его окружение этим заниматься не стали бы – это не их стиль. Вероятней всего, кто-то под благовидным предлогом «слил» Юрию Сергеевичу эту информацию, ну а дальше было делом техники. Ладно, сделаем вид, что держим паузу, а наши аналитики в это время пусть в этом деле покопаются…
   «Чем дольше ты держишь паузу, тем быстрей у окружающих возникает предположение о твоей полной осведомлённости»! – вспомнил Кантемир одно из крылатых выражений директора.
   – Однако сегодня я Вас пригласил по совершенно другому поводу. – прервал возникшую паузу Баринов и протянул Каледину тоненькую папку.
   «Судя по объёму листов, информации в ней – кот наплакал», – опытным глазом определил Кантемир, но от комментария воздержался.
   – В период с 27 августа по 4 сентября этого года в Москве и Петербурге убиты трое учёных, на которых наше правительство возлагало большие надежды, – продолжил Баринов. Кантемир тем временем раскрыл папку, где вместе с материалами находились три увеличенные чёрно-белые фотографии, вероятно, изъятые из личных дел погибших.
   – Первым был убит в Петербурге профессор Попов-Левин Александр Ильич – ведущий специалист в области неорганической химии. Убит 27 августа в самом центре города ударом ножа в сердце. Других повреждений нет, с места преступления ничего не похищено. Бумажник с крупной суммой денег и документы остались в кармане убитого.
   Вторым погиб профессор Российского химико-технического университета Эммануил Карлович Шлифенбах – ведущий исследователь в области альтернативных видов энергии. Убит 1 сентября в Замоскворечье при большом скоплении народа. По горькой иронии судьбы, убийцу никто не видел. Киллер использовал иглу с цианином, довольно редкий, но надёжный способ умерщвления.
   Третьим 4 сентября был убит в Петербурге профессор Серебряков Николай Николаевич. Последние пять лет, Серебряков работал в одном закрытом НИИ, занимался разработкой новых типов двигателей, работающих на альтернативных видах топлива. Убит в собственном гараже двумя ударами молотка по голове. Убийство обставлено, как пьяная драка, но в крови погибшего следов алкоголя не обнаружено. С места происшествия был угнан личный автомобиль профессора.
   Все трое никогда и нигде не пересекались, возможно, даже не знали о существовании друг друга. Однако именно они были приглашены для участия в новом проекте в Свеколкино. Обращаю ваше внимание, подполковник – приглашены лично Премьером. Если быть до конца точным, то кроме упомянутых троих учёных были приглашены ещё двое: самый молодой доктор наук Гайнутдинов Рафик Камильевич – химик, и Пастернак Андрей Эдуардович – физик-экспериментатор, ведущий специалист в области термоядерного синтеза. Однако они отказались от участия в проекте: Гайнутдинов с головой ушёл в религию и больше не занимается научной деятельностью, а Пастернак занялся политической деятельностью. Партия, в которую он вошёл, является оппозиционной, поэтому он отклонил предложение Премьера по политическим мотивам.
   – Смею предположить, что именно эти двое и остались в живых, – вклинился в разговор Кантемир.
   – Именно так, – сухо подтвердил заместитель. – Это даёт нам основание предполагать, что все три убийства между собой как-то связаны. Несмотря на то, что следствие по этим уголовным делам уже начато, Вам, подполковник предстоит провести своё расследование, как всегда, неофициально. Постарайтесь выявить связь между этими тремя убийствами, если, конечно, таковая имеется; кто заказчик, и мотивы преступления. Не исключено, что все трое были убиты, чтобы сорвать реализацию проекта Свеколкино, а это подполковник не только очень большие деньги, это политика! А политика, как Вы знаете, вещь грязная и порой сугубо интимная. Так что результаты расследования докладывать лично мне, или, если потребуется, то самому директору.
   – Могу я воспользоваться собранными документами?
   – Конечно! Теперь, подполковник, эта папка ваша. Надеюсь, скоро она станет толще, и, что самое главное, будет содержать конкретику, а не пустые отчёты.
   – Вы же знаете, что я не терплю бумажной волокиты.
   – Знаю! За что Вас и ценю, подполковник.
   – Как срочно нужна информация?
   – Время – наш враг, потому что его вечно не хватает, – вздохнул хозяин кабинета. – Через четыре месяца в Петербурге намечается встреча «Большой восьмёрки», есть опасность, что тайные недоброжелатели могут воспользоваться информацией о гибели учёных и сделать из этого факта антирекламу всему проекту. Постарайтесь уложиться до приезда высоких гостей.
   «Если задание нельзя выполнить быстро, то его надлежит выполнить очень быстро!» – вспомнил Кантемир ещё одно крылатое выражение директора, и не удержался от вздоха. Этот был как раз тот самый случай, когда поговорку следовало воспринимать как приказ.

Глава 14

   09 часов 15 мин. 24 сентября 20** года.
   г. Москва, ул. Краснопресневская-12,
   Дом Правительства

   Работать в правительственном Аппарате оказалось не так вольготно, как в редакции оппозиционной газеты, поэтому Василиса, в первый рабочий день проходя вводный инструктаж, была поражена тем количеством правил и ограничений, которые возлагались на сотрудников основных и вспомогательных служб. Так, например, очень большое внимание уделялось внешнему виду сотрудников. Её сразу предупредили, что появление в стенах Дома Правительства сотрудницы в откровенных нарядах крайне не желательно.
   – Никаких босоножек, только туфли, которые по цвету должны гармонировать с вашим костюмом, – инструктировала её желчного вида сотрудница, чем-то неуловимо напоминавшая старую английскую леди. – Забудьте о джинсах и свитерах! И никаких обтягивающих кофточек, – при этом «английская леди» покосилась на бюст Василисы. – Ваш костюм должен быть строгим, но современным, но не яркой расцветки. Никакой дешёвой бижутерии, и минимум косметики. Особо хочу обратить внимание на ноги. Даже если они вызывающе красивы, например, как у Вас, это не повод выставлять их из-под юбки обнажёнными! При любой погоде Вы должны носить чулки или колготки, желательно телесного цвета.
   Дальше последовали указания в отношении причёсок, маникюра, манеры общения с коллегами и руководством и ещё много различных рекомендаций и запретов, которые Василиса со страху не запомнила.
   Немного успокоившись и познакомившись с коллегами «по цеху», она поняла, что все службы в Аппарате были подчинены одной идее: обеспечению бесперебойной и эффективной работы команды Премьера, то есть правительства.
   Василису определили в службу пресс-секретаря Премьер-министра и поручили готовить аналитические справки, статьи и даже отрывки выступлений. Это была «чёрная» работа, которой занимались сотрудники, стоящие на самой первой ступени карьерной лестницы, но Василиса была ей рада. Почему её, молодую журналистку оппозиционной газетёнки, пригласили в святая святых «правительственной кухни», для неё так и осталось загадкой.
   Василиса Григорьевна не знала, что виной всему была она сама, точнее, её появление на последней пресс-конференции Премьера. Глядя на молодую и эффектную журналистку один из опытных кремлёвских чиновников, которые никогда не мелькают в окружении Главы правительства, но очень хорошо знают своё дело, отследил реакцию Премьера на появление эффектной журналистки, и на следующий день дал указание навести справки в отношении госпожи Дорошенко. Прошло пару недель, и после того, как в газете «Весть» появилось опровержение на скандальную статью, бросавшую тень на работу правительства и лично Премьера, информация о Дорошенко оказалась востребованной.
   В команде с Василисой работали журналисты, являвшие собой полную противоположность её бывшим коллегам. Это были в основном молодые, но грамотные и энергичные сотрудники, которым были чужды расхлябанность и поверхностное отношение к работе. Материалы, выходившие из-под пера любого сотрудника, проверялись и перепроверялись до последней запятой. Подтасовка или вольная трактовка фактов считалось грубым нарушением профессиональной этики и приравнивались к увольнению. Однако Василиса быстро вжилась в новую ипостась, и через неделю нравы, царившие по месту её бывшей работы, уже казались ей дикими и неприемлемыми для журналиста её уровня. Отношения между сотрудниками были подчёркнуто вежливыми и сугубо профессиональными. Проработав две недели, Василиса так ни разу и не увидела, чтобы кто-то из её коллег по-товарищески хлопнул ладонью кого-нибудь по плечу и душевно произнёс: «Как дела, старик? Может, сегодня рванём по пиву»? Здесь никто не «стрелял» у товарища десятку до получки и не лез со своими проблемами в душу. Это было простительно провинциалам, но не сотрудникам правительственного аппарата. Чужие проблемы здесь никого не интересовали.
   Несмотря на тотальный контроль со стороны руководства, атмосфера в коллективе оставалась вполне здоровой. Высокая требовательность начальства стимулировала каждого сотрудника к повышению профессионального уровня, что положительно отражалось на его самооценке, а также оплате труда. Впрочем, об этом в коллективе говорить было не принято.

   Через пару недель после вхождения Василисы в новый коллектив, всему отделу поручили готовить ответы на наиболее злободневные вопросы дня, так как приближалась дата проведения ежегодной пресс-конференции Премьера. Василисе поручили осветить вопрос о мерах, принятых правительством в связи с происшедшей 17 сентября аварией на Уральском механическом заводе. Будучи по натуре человеком вдумчивым, Василиса не удовлетворилась официальным сообщением о причинах аварии. О том, какие меры приняло правительство, знали все. Поздно вечером 17 сентября в Энск в срочном порядке прибыла правительственная комиссия, директора завода с должности сняли на второй день после аварии, семьям погибшим помогли с организацией похорон и выплатили компенсацию, по факту аварии «…с гибелью двух и более человек» возбудили уголовное дело. Правительственная комиссия пришла к выводу, что основной причиной аварии явилось нарушение технологического процесса плавки металла. Виновниками нарушения были названы погибший при аварии начальник цеха Матусевич и директор завода Бритвин.
   – А не делают ли из директора «козла отпущения»? – задалась вопросом Василиса и послала запрос в Следственный Комитет. Обычно, получив подобный запрос, пресс-секретарь Следственного Комитета профессионально составлял справку, в которой официально тайны предварительного следствия не раскрывались, но было достаточно намёков и предположений, благодаря которым легко угадывалось направление, по которому идёт следствие.
   Ещё до получения ответа на запрос пылкое воображение журналистки нарисовало картину, в центре которой был состарившийся страдающий одышкой и избыточным весом директор завода, положивший здоровье и жизнь на алтарь атомной промышленности. Директором его назначили после того, как он прошёл все ступени крутой карьерной лестницы металлургического производства и уже не мыслил дальнейшую жизнь без шума заводских цехов и искрящихся брызг расплавленного металла. И вот на закате жизни старого опытного управленца постигла горькая участь: авария с гибелью людей, за которую он должен ответить.
   «Наверное, он себя корит день и ночь, и нет страшней суда, чем суд собственной совести! – с горечью думала Василиса. – Ведь погибли не просто люди, погибли его друзья!»
   Каково же было её удивление, когда она получила ответ из Следственного Комитета. Реалии оказались полной противоположности того, что она нафантазировала.

   Будущий директор Уральского механического завода Валерий Бритвин трудовую деятельность начинал не в закопчённых стенах металлургического цеха, а в аспирантуре родного университета, где остался после получения диплома специалиста по редкоземельным металлам. Долгое время он занимался научной работой, пока не встретил в институтской библиотеке рыжеволосую девушку в больших роговых очках, которые каким-то чудом держались на маленьком курносом носике, щедро усеянном золотистыми веснушками.
   Женитьба по расчёту на Руси никогда не считалась зазорной, так как удачный брак вместе с богатым приданым решал многие проблемы. Поэтому, несмотря на отсутствие того, что принято называть любовью, Бритвин через три месяца без колебаний сделал рыжеволосой избраннице предложение руки и сердца, и стал зятем одного из крупных партийных работников Московского обкома.
   После этого жизнь Валерия круто переменилась. Через полгода после женитьбы молодой аспирант из пропахшей химикатами институтской лаборатории переехал в обшитый ясеневыми панелями кабинет, располагавшийся в тот же здании, что и кабинет министра. Должность была небольшая, но перспективная. Теперь Бритвин занимался ядерной тематикой и усвоением писанных и не писанных чиновничьих правил. Административная деятельность пришлась Валерию по вкусу, и уже через пять лет он, с божьей помощью и протекцией тестя, стал начальником отдела. Ещё через десять лет стал одним из трёх заместителей начальника Управления, ведающего вопросами безопасности атомной промышленности. Казалось, жизнь удалась, но однажды апрельской ночью «беда подступила, как слёзы к глазам», и весь мир узнал о Чернобыльской трагедии. В результате Бритвин и ещё несколько высокопоставленных чиновников лишились руководящих постов, что впоследствии спасло им жизнь. Остальным сотрудникам повезло меньше: после объявления строгих взысканий за упущения в работе их бросили в самое пекло ядерной катастрофы. На поверку мирный атом оказался далеко не мирным, и через несколько лет многие ликвидаторы Чернобыльской аварии умерли мучительной смертью в онкологических центрах и простых районных больницах.
   Попавшего в опалу Бритвина отправили в продуваемые всеми ветрами казахстанские степи, где он в течение десяти лет исправно тянул лямку заместителя директора Степногорского комбината. Незадолго до своей внезапной кончины тесть Бритвина сумел добиться перевода зятя, и Валерий без сожаления поменял казахстанские степи на уральские горы. Назначение в Энск директором Уральского механического завода было повышением, хотя и не давало тех льгот, которыми пользовались высокопоставленные сотрудники министерства, переименованного теперь в Государственную Корпорацию «Росатом».
   – Так ты, оказывается, пришлый! – удивилась Василиса, глядя на фотографию Бритвина. С фотографии на неё глядел худощавый мужчина с седыми висками, поредевшими гладко зачёсанными наверх тёмно-русыми волосами и стальным взглядом. Нарисованный воображением образ директора-страдальца никак не вязался с настоящим обликом Бритвина.
   «Этот товарищ знает себе цену! – подумала Василиса, глядя на капризно опущенные уголки губ бывшего директора. – И в случае чего руки не подаст, перешагнёт не глядя!»
   Ещё больше она удивилась, когда прочитала справку о том, что Бритвин официально объявлен в международный розыск. Впрочем, это была формальность: компетентные органы знали, что бывший директор вместе с семьёй осел в старой доброй Англии, а с Темзы, как в старину с Дона, выдачи нет. Добиваться экстрадиции российского гражданина с берегов туманного Альбиона можно было годами и без особого успеха.
   – Интересно, как можно просочиться сквозь таможенные кордоны, официально находясь под следствием? – задала сама себе вопрос пытливая журналистка. – Чует моё девичье сердце, что здесь не всё так просто!
   В этот самый момент, в укромном уголке души журналиста Дорошенко неожиданно заворочался, потянулся, зевнул и окончательно проснулся охотничий азарт. То, чего так долго и безуспешно добивался от своей очаровательной подчинённой редактор газеты «Весть», неожиданно проявилось при выполнении самого обыкновенного, можно сказать, рутинного задания.
   – Я распутаю этот клубочек! – пообещала сама себе Василиса. – Чего бы мне это ни стоило.
   – Шла бы ты, девонька, лучше замуж! – с материнскими интонациями произнёс внутренний голос. – Не наше это бабье дело…
   – Заткнись! – решительно перебила его Василиса. – Будешь ныть – назло тебе умру старой девой!
   – Да неужели? – ехидным тоном Янины продолжало спорить с ней второе «я». – Люди добрые! Поглядите на неё! Тоже мне, «синий чулок» нашёлся! Ага! Умрёт она, как же! Сиськи свои сначала спрячь, а то из кофточки вывалились.
   В этот момент Василиса почувствовала на себе чей-то взгляд. Подняв голову, она обнаружила стоящего возле стола Егора Еремеева – записного холостяка и любимца всего отдела. Егорка тяжело дышал и неприлично пялился на её грудь. Василиса проследила траекторию его взгляда и обнаружила, что пуговичка на кофточке расстегнулась, и ворот непозволительно широко распахнут.
   – Ну, и что дальше? – глядя в масленые мужские глаза, с вызовом спросила она Еремеева.
   – Извините, – смутился Егорка и торопливо вышел из кабинета.
   – И этот спёкся! – вздохнула Василиса, застёгивая пуговку. – Куда подевались нормальные мужики? Бедная Россия!

Глава 15

   г. Санкт-Петербург. Лето 18** года.
   Из дневниковых записей г-на Саратозина

   Петербург встретил меня прохладным летним дождём и пронзительно синим после грозы небом. После саратовского пекла здесь удивительно легко дышалось, и я, набрав полную грудь сырого питерского воздуха, хотел закричать от счастья, но сдержался, так как в этот момент ко мне на бричке подъехал молодой извозчик, и, скинув с головы картуз, уважительно спросил: «Куда изволите, барин»? Я велел ему отвезти меня в приличную, но недорогую гостиницу. Видимо, сочетание этих двух несовместимых между собой требований смутили его.
   – Вези в гостиницу, что недалеко от центра города, а о цене не беспокойся. – поправился я.
   – Как прикажете, барин! – повеселел извозчик, и мигом домчал меня на Инженерную улицу. Расплатившись с извозчиком и торопливо бросив вещи в номере, я отправился гулять по городу. Петербург очаровал меня с первых же минут: я брёл по его блестящим от дождя мостовым, и встречные господа улыбались мне. Ближе к вечеру, когда улыбки прохожих стали откровенно ироничными, я догадался, что причина такого внимания ко мне было не радушие петербуржцев, а моё провинциальное платье. Вспоминая первый день в Петербурге, я вижу себя восторженным провинциалом с наивной улыбкой на устах.
   Вечером я забрёл в какой-то трактир на Лиговке, где плотно поужинал и позволил себе пару стаканов вина. После второго стакана в голове моей зазвучали небесные хоралы, и я вдруг ощутил ко всем посетителям этого подозрительного заведения вселенскую любовь. Вероятно, первый мой в Петербурге вечер мог статься для меня последним: по выходу из трактира меня, скорее всего, ограбили бы, напоследок сунули финский нож под девятое ребро, а тело сбросили в Мойку. Наверное, именно так бы всё и случилось, если бы в тот вечер мой тёмный ангел не простёр надо мной свои чёрные крылья.
   После того, как я заказал ещё штоф, к моему столу подсела худосочная девица с блудливым выражением лица и попросила угостить вином. Я был пьян и щедр, поэтому нацедил ей целый стакан зелья. Моя незваная гостья жадно выпила всё содержимое стакана, и её бледные щёки порозовели.
   – Если господин студент скучает, я могу его развлечь! Мои услуги стоят недорого, – пьяным голосом произнесла она, и тут я осознал, что за моим столом сидит и предлагает себя проститутка. Теперь я могу сознаться, что всегда испытывал болезненный интерес к женщинам, которые за деньги продают свою любовь. Наивный саратовский юноша: я был воспитан на французских романах, и отношение к женщинам у меня было возвышенное. Я рос барчуком, и изнанка жизни была мне неведома. Всё оказалось до смешного обыденным: любовью торговали так же, как батюшка торговал бычками. Жажда испытать неведомое захлестнула меня, и я, сунув проститутке в руку гривенник, велел нанять извозчика. Девица с явным сожалением посмотрела на полупустой штоф, и, вздохнув, вышла из-за стола. Я допил остатки вина, и, расплатившись по счёту, вышел на улицу. Вечер был промозглым, с мелким моросящим дождём, сквозь пелену которого проглядывали жёлтые пятна газовых фонарей.
   Через пять лет, сразу после окончания университетского курса, будучи корабельным лекарем, я по воле случая и по повелению моего Тёмного Господина попал в Лондон. Когда в последнюю летнюю ночь в тёмном переулке на Бакс Роуд мне встретилась Мэри Энн, так же шёл мелкий дождь, и так же мутными жёлтыми пятнами обозначали себя в тумане фонари.
   Но всему этому суждено было сбыться через пять долгих лет, а в тот памятный вечер, наивный и пьяный, я смело полез в коляску с поднятым от дождя верхом, где ждала меня моя первая в жизни женщина, имя которой мне так и не суждено было узнать.
   Девушка назвала извозчику адрес, и коляска легко побежала по неровной булыжной мостовой. Во время поездки я заснул на костлявом плече незнакомки.
   Через какое-то время барышня немилосердно растолкала меня и, подхватив под руку, потащила в подворотню. Это был один из знаменитых петербуржских «колодцев», где живут скупщики краденого, сутенёры и их подопечные девушки, и где так удобно грабить запоздалых прохожих. По чёрной лестнице мы поднялись на четвёртый этаж, под самую крышу. Девушка торопливо зажгла лампу и повернулась ко мне лицом.
   – Деньги, господин студент, пожалуйте вперёд, – произнесла она скороговоркой и уставилась бесстыжим взглядом прямо мне в глаза.
   Я заплатил ей рубль, и, вероятно, сильно переплатил, так как девушка сразу утратила ершистость и стала необычайно ласковой и покорной. Дождь монотонно стучал по крыше, а я стоял посреди маленькой комнатки, и не знал, как следует вести себя дальше.
   – Если Вы хотите, можете остаться у меня до утра. – сообщила девушка, без всякого стеснения избавляясь от одежд.
   Несмотря на то, что я был пьян, раздеваться перед незнакомой женщиной было неловко, и я попросил погасить лампу.
   – Какой Вы, право, интересный! – засмеялась девушка и задула огонь. – Сразу видно, что Вы в любовных делах ещё неопытны. Опытные господа сами меня раздевают и некоторые из них изволят заниматься любовью при свете, но Вы, господин студент, не тушуйтесь! Я всё сделаю, как Вы прикажете.
   Путаясь в одеждах, я торопливо разделся в темноте, и, затаив дыхание, лёг на кровать. Девица тут же обвила меня руками, и я прижался к её худенькому, но горячему телу. Её губы в темноте отыскали мои губы, и я впервые в жизни ощутил вкус поцелуя. Страстное желание охватило меня, и всё дальнейшее происходило со мной, как во сне.
   Когда я удовлетворил страсть и посмотрел в лицо своей подруги, то почему-то ощутил, как на смену возбуждению приходит стыд. Было во всём этом что-то нехорошее и даже скотское. Я уже упоминал о том, что мой батюшка был известный на всю Саратовскую губернию скотопромышленник, который был знаменит тем, что увлекался выведением новых пород крупного рогатого скота. Поэтому я неоднократно видел, как два мужика удерживали выбранную отцом тёлочку, а пастух Степан подводил к ней сзади племенного бычка. Бычок сноровисто наскакивал на тёлочку и делал своё нехитрое дело. Корова при этом недовольно мычала, но покорно всё сносила.
   В тот дождливый вечер, лёжа в постели у проститутки, я сам себе показался туполобым бычком, а лежавшая подо мной женщина по-коровьи терпеливо сносила мои неумелые любовные потуги, бездумно уставившись взглядом в потолок. Когда я устало соскользнул с женского тела, проститутка, не стесняясь, испустила вздох облегчения и провела рукой по низу живота. Я смотрел на её поджарое, как у молодой кобылки, тело, и чувствовал, как во рту появляется знакомый металлический привкус.
   Тем временем девушка соскочила с постели, на цыпочках подбежала к столу и схватила кувшин с водой. Не стесняясь наготы, расставив ноги и запрокинув голову, она стала жадно пить прямо из кувшина. Я видел, как капелька воды скатилась из уголка её порочного рта на худенькую шею, и почувствовал, что меня обманули. Да, да, обманули! Вместо молочной капельки на шее моей любимой Вареньки, мне подсунули каплю затхлой воды на куриной шее худосочной проститутки. Это было кощунством.
   Я схватил проститутку за руку и потянул к себе. Девушка, видимо, сочла мой жест как продолжение любовной игры и покорно легла в постель. Я лёг на неё сверху и в этот момент увидел её душу. Её порочная душа предстала предо мной в виде маленькой чёрной мошки. Такие мошки стайками слетаются на закисшее варенье, чтобы полакомиться, спариться с такими же беззаботными тварями, и, дав потомству жизнь, через сутки умереть. Ничтожней доли я не знал. Я ясно видел, что у этой развратницы нет будущего. Впереди были боль, страдания и темнота. Металлический привкус стал во рту ещё ощутимей, и я сомкнул руки на горле моей второй жертвы. Я видел, как в её глазах вспыхнул страх, как желание жить придало ей силы, и она забилась подо мной, безуспешно пытаясь освободиться от смертельных объятий.
   Это был миг блаженства! Даже самая изысканная ласка женщины не сравнится с тем неповторимым ощущением сладострастья, когда в руках бьётся и затихает умирающая человеческая плоть. И чем дольше длится агония, тем сильней и ярче испытываемые мной чувства. Когда из горла моей второй жертвы вырвался предсмертный хрип, горячая волна ни с чем не сравнимого удовольствия накрыла и поглотила меня целиком.

   Я заплатил за ночь, и мне было дозволено остаться до утра, чем я не преминул воспользоваться. До самой утренней зари я лежал обнажённый на холодеющем теле моей первой в жизни женщины и был несказанно счастлив. Запах её волос пьянил меня, и я никак не мог заставить себя оторваться от безжизненного тела. Мошка умерла, как и было предсказано судьбой.
   Мой таинственный Тёмный Господин милостиво принял от меня жертвоприношение, и я вновь почувствовал себя счастливым и обновлённым.
   Покидая комнатку, где я провёл незабываемую ночь, я положил покойнице на глаза два тяжёлых медных пятака.
   – В расчёте! – произнёс я внезапно осипшим голосом, и в этот момент мне показалось, что веки у покойницы дрогнули, но тяжёлые монеты не позволили ей открыть глаза. Показалось. Из мира мёртвых обратной дороги нет!
   Это постулат Вечности.
* * *
   15 часов 05 мин. 28 сентября 20** года.
   Посёлок Белая дача.
   Ближнее Подмосковье

   Дом был старый, но добротный: двухэтажный, из дубовых брёвен, обшитый потемневшим от времени и непогоды тёсом, и с большой застеклённой верандой.
   Дачный участок вместе с только что отстроенным домом Василий Иванович получил сразу после Карибского кризиса. Первый секретарь, на радостях, что удалось избежать Третьей мировой войны, одним росчерком пера утвердил закрытое Постановление ЦК «О выделении земельных участков и строительстве комплекса государственных дач для ветеранов партии и членов правительства».
   Дачи построили в рекордно короткий срок и обнесли высоким глухим забором. Видимо, закрытый дачный комплекс приравнивался по важности к военному стратегическому объекту, так как забор покрасили тёмно-зелёной масляной краской, а на въезде в посёлок поставили оборудованный телефоном и шлагбаумом милицейский пост. Это было первое послабление в отношении партийной элиты, которое не вызвало у Василия Ивановича внутреннего протеста. По сравнению с загородными домами нынешних членов правительства, дача Мостового была более чем скромной, можно сказать, пролетарской, но даже по истечению пятидесяти лет Василий Иванович продолжал испытывать к этому дому тёплые ностальгические чувства. Для него это был действительно дом, а не дача. В сознании старого партийца понятие «дача» продолжало ассоциироваться с элементами сладкой жизни, которая, по мнению Василия Ивановича, вела к буржуазному перерождению и была строго противопоказана государственным и партийным руководителям.
   Весной и летом Мостовой жил именно в этом доме, а на зиму перебирался в московскую квартиру. На даче можно было жить и зимой, так как в подвале дома была оборудована небольшая газовая котельная, но зимой на Василия Ивановича наваливалась депрессия, и в доме среди заснеженного леса он чувствовал себя неуютно. Вся мебель в доме была старинная, тяжеловесная, изготовленная мастерами-краснодеревщиками вручную из дуба и красного дерева. И только на веранде, как и в прежние годы, неизменно находились лёгкие, почти ажурные, плетённые из лозы стол и четыре стула. Василий Иванович был приверженцем старых традиций и новомодных введений не терпел. Единственные исключения, которое он сделал, касались телевизора, телефона и холодильника. Все остальные вещи были из века прошедшего, отчего дача Мостового напоминала музейную экспозицию из раздела «Московский быт начала 20 века». Особой гордостью Василия Ивановича являлся большой оранжевый абажур, который он приобрёл на личные сбережения, сам привёз из Москвы и сам повесил в тогда ещё новой гостиной. По вечерам, когда зажигали люстру, от абажура исходил мягкий оранжевый свет, и в доме становилось по-настоящему уютно.
   Летом Василий Иванович любил пить чай в увитой плющом беседке. В этой беседке Мостовой принимал гостей, точнее, просителей, или, как он их называл – ходоков. Гостей в общепринятом смысле слова в семье Мостового не жаловали, и на это были веские причины.

   Зимой 1937 года молодой и неопытный Вася Мостовой позвал в просторную московскую квартиру друзей и знакомых, чтобы за шикарно накрытым столом весело встретить новый 1938 год. Гости, как водится, пришли, осмотрели Васины хоромы, восторженно поцокали языком и потянулись к закускам. Под звон хрусталя, озорные здравницы и патефонный джаз, вечер пролетел весело и незаметно, а через три дня Василия вызвали в местное отделение ОГПУ. Кому-то из гостей приглянулась Васина квартира, и он накатал на гостеприимного хозяина анонимку. Тогда ему повезло: среди приглашённых Васей гостей был один из руководителей ОГПУ, работавший в центральном аппарате, который и не дал дальнейшего хода анонимке. Василий отделался лёгким испугом, но с тех пор близко к себе никого не подпускал. Друзей у Василия Ивановича не было, были соратники. Да он и не стремился завести с кем-либо дружеские отношения, хорошо зная, как верные друзья и товарищи по работе, попав в подвалы Лубянки, наперебой оговаривали друг друга в несуществующих грехах. Поэтому и не верил Василий Иванович ни друзьям, ни проверенным временем и властью товарищам по партии. Никому не верил опытный аппаратчик Мостовой.

   Со временем в сферу интересов Мостового попали такие же, как он сам, недоверчивые, но прозорливые управленцы, выпестованные военным лихолетьем и жёсткой партийной дисциплиной. Они и составили «Ближний круг» – неформальную организацию, бессменным лидером которой являлся Сталинский сокол. А когда три члена «Ближнего круга» по причине пенсионного возраста выпали из руководящей обоймы, Василий Иванович дошёл до самой вершины российской власти, но вернул их на прежние министерские должности. После этого случая старая гвардия ещё больше сплотилась вокруг Мостового и любое его пожелание воспринимала, как приказ.
   Премьеру нравилась созданная Мостовым в министерстве атмосфера высокой исполнительской дисциплины и строгой отчётности, о чём он неоднократно говорил на заседаниях правительства. Слушая дифирамбы в свой адрес, Василий Иванович делал непроницаемое лицо и недовольно поджимал губы. Он не любил, когда на его персоне публично заостряли внимание. Уж он-то хорошо знал, как похвала высокого начальства рождает зависть коллег, которая ой как мешает работе!
   После пышного юбилея Мостового все ожидали его почётной отставки: уж больно впечатляющая цифра была на поздравительных адресах юбиляра. Однако ничего подобного не произошло. Василий Иванович, как и прежде, продолжал работать без малейших поблажек себе и подчинённым. Видимо, Премьеру нравились высокие показатели в работе министерства Мостового, и кадровики оставили ветерана в покое.

   День был по-летнему тёплый и солнечный. Несмотря на конец сентября, осень только вступала в свои права, осторожно касаясь гранатовых кистей рябин и багряных верхушек клёнов. В этот воскресный день Василий Иванович, как обычно, работал на даче. Понятие выходного дня для министра было условным: он просто менял рабочий кабинет в Доме правительства на беседку на дачном участке.
   В это воскресенье Мостовой принимал просителей. Желающих заручиться поддержкой Сталинского сокола было много, но в беседку были допущены не все, кто в осеннее утро приехал в Белую дачу. Василий Иванович интуитивно угадывал, кому следует руку подать, кого чаем напоить, с кем иметь продолжительную беседу, а кому и на дверь указать. И дело было не в «табеле о рангах»: Мостовой мог поддержать молодого никому неизвестного сотрудника своего министерства и в то же время отказать в приёме генеральному директору крупного производственного объединения. Стар был Василий Иванович, стар и мудр! Поэтому и ценил людей не за громкие номенклатурные должности, а воздавал каждому по заслугам.
   Во второй половине дня, после того, как поток просителей иссяк, охранник провёл в беседку Климента Михайловича Калмыкова – бывшего сослуживца, входящего в «Ближний круг» и отвечающего за выполнение особо деликатных поручений. Калмыков, подобно вождю мирового пролетариата, был лыс и коренаст. Политические ветры его не ломали по одной простой причине: Климент Михайлович никогда не гнулся против ветра, и если колебался, то всегда в резонанс с генеральной линией партии. При этом Калмыков всегда умудрялся сохранять свою точку зрения, и мягко, ненавязчиво, добиваться решения текущего вопроса в нужном ему ключе. На мир Калмыков смотрел с недобрым прищуром слегка раскосых глаз, поминутно ожидая от жизни очередного неприятного сюрприза. Василий Иванович ценил Калмыкова за прозорливость и трезвый политический расчёт. Единственным недостатком Климента Михайловича был возраст. Впрочем, этот недостаток можно отнести ко всем членам «Ближнего круга» без исключения.
   Усадив гостя в плетёное кресло, Василий Иванович наполнил две чайные чашки из тончайшего китайского фарфора настоящим краснодарским чаем и пододвинул гостю розетку с абрикосовым вареньем. Это было знаком высшего расположения, и Калмыков оценил это по достоинству.
   Пригубив чай и подцепив серебряной ложечкой янтарную дольку абрикоса, Климент Михайлович зажмурил от удовольствия раскосые глаза и произнёс что-то нечленораздельное, что в свою очередь означало высшую степень наслаждения.
   Покончив с чайной церемонией, два ветерана российской индустрии приступили к беседе.
   – Что скажешь, Климент Михайлович? Какие новости? – буднично произнёс Мостовой, разворачивая лежавшую на столике свежую газету. При этих словах Калмыков сразу напрягся и даже выпрямил спину, но в соответствии с давно принятыми правилами игры отвечал лениво, как бы нехотя.
   – Да какие новости, Василий Иванович! Наше дело стариковское – сиди, смотри сериалы, да редиску пропалывай.
   – Не прибедняйся, Климент Михайлович, – равнодушным голосом поправил хозяин, выглядывая из-за газетного листа. – Редиску пропалывать будешь на пенсии, а сейчас ты активный член нашего нового буржуазного общества.
   – В том то и дело, что буржуазного! Ну, а новости Вы и сами, наверное, знаете: в связи с аварией в Энске чекисты зашевелились, как в старые добрые времена! Ищут следы вредительства, или, как сейчас говорят, террористического акта.
   – Этого следовало ожидать. Кстати, террористический акт и вредительство – два разных понятия, – поправил гостя Мостовой.
   – А хрен редьки не слаще! Смысл-то один: ищут виноватых.
   – Раз ищут, значит, найдут. Ты-то чего всполошился?
   – Так офицеришку одного назначили на это дело. С белогвардейской фамилией, Каледин. Может, слышали?
   – С белогвардейской, говоришь? Да сейчас и слов таких никто не знает, а ты хотел, чтобы кто-то фамилию белогвардейского генерала вспомнил. Ну, и чем тебя офицер Федеральной Службы Безопасности Каледин не устраивает?
   – Уж больно он усердный, как бы чего не вышло.
   – Государственная комиссия уже во всём разобралась и назвала виновных, а что касается расследования по линии ФСБ, то это формальность. Ничего они не вынюхают. Сам знаешь – у нас вредителей нет, а террористический акт комиссия отвергла. Хотя ты, Климент Михайлович, в чём-то прав: надо бы к этому генеральскому тёзке внимательней присмотреться. Где он сейчас?
   – Пока в Москве, а куда завтра его занесёт нелёгкая, не знает ни бог, ни его прямое начальство.
   – Начальство, может быть, и знает, но и нам не мешает быть в курсе дела. Организуешь?
   – Постараюсь, Василий Иванович! Хотя нам теперь за молодыми трудно угнаться.
   – А ты сам и не гоняйся, ты организуй всё, как надо, и можешь пропалывать редиску.
   На этом приём закончился. Охранник проводил гостя до ворот, где его ждал персональный автомобиль.

   После ухода Калмыкова Василий Иванович позвонил по линии правительственной связи, и известный только ему абонент коротко сообщил, что подполковник Каледин занимается расследованием серии убийств, и никакого отношения к расследованию аварии в городе Энске не имеет. К тому же проверка по факту аварии на Уральском механическом заводе уже закончена. Криминала нет, дело закрыто. Василий Иванович сухо поблагодарил и положил трубку. Однако на сердце у старого управленца было неспокойно, и причина этого беспокойства ему была хорошо известна.
   – Каледин, – повторил он вслух, словно пробуя слово на вкус. – Действительно фамилия белогвардейская! Где ты сейчас, вражий сын?

Глава 16

   15 часов 35 мин. 28 сентября 20** года.
   г. Москва. Ленинградское шоссе

   Манюню Кантемир увидел из окна автомобиля сразу, как только проскочил поворот. Она стояла возле красной «Audi» и беспомощно озиралась вокруг. Капот иномарки был открыт, что на языке Манюни означало «SOS».
   Женщина провожала взглядом проезжавшие мимо автомобили, капризно надувала красиво очерченные губки и даже рассерженно топала стройной и в меру обнажённой ножкой. Можно было поднять руку и просемафорить проезжающим водителям, но у Манюни, видимо, было другое мнение. Весь её рассерженный вид как бы говорил: «Ну, вы, мужланы! Разуйте глаза! Вот перед вами стоит красивая и молодая женщина, которая на вас в обычной обстановке и не взглянет! Так что пользуйтесь моментом: остановитесь, выйдите из машины, припадите к моим стройным ногам, и тогда я, так и быть, приму от вас помощь»!
   Однако мужчины делали вид, что Манюни не существует, и с каменными лицами проезжали мимо.
   – Здесь явная подстава, – было написано на лицах водителей. – Не может быть, чтобы такая яркая и красивая баба так долго стояла одна, и ей никто не помог. Тут что-то нечисто. Точно, подстава!

   С Манечкой Поливановой, или Манюней, как её называли в среде московских тусовщиков, Кантемир познакомился около трёх лет назад, когда расследовал смерть высокопоставленного кремлёвского чиновника на съёмной квартире. Дело предавать огласке было крайне нежелательно, так как чиновник представлял Российское государство на одном крупном международном форуме, и его смерть в очень пикантной обстановке могла бросить тень на гордо реющий российский триколор. Поэтому, по указанию Президента, это дело у «ментов» забрали и поручили Каледину. Как всегда, расследование следовало провести тихо, «по-семейному»! Однако совсем тихо не получилось. В ходе расследования выяснилось, что смерть кремлёвского чиновника в постели юной любовницы была не случайной.
   Оказалось, подсуетились иностранные конкуренты, которые в начале расследования хотели Каледина купить, а когда не сошлись в цене – удавить. Не получилось! И надо отдать должное Манечке Поливановой, которая, сама того не ведая, вовремя «слила» Кантемиру нужную информацию и тем самым спасла его в частности и всю операцию в целом. Разрабатывать Манюню в оперативном плане было легко и где-то даже приятно. Вся оперативная комбинация уложилась в одну ночь пламенной любви, после чего оба разбежались в разные стороны: Каледин реализовывать полученную информацию, а Манечка обсуждать в кругу подруг бурный, но скоротечный роман.

   Так же, как и Эльвира Сатти, Манюня была состоятельной «кочевницей», только кочевала не по чужим постелям, а по роскошным особнякам, куда входила в качестве законной жены. В любви Манюне везло, как никому. Примерно раз в три года, используя свою красоту и обаяние, Манюня в очередной раз выходила замуж. Однако замужество, как правило, длилось недолго: супруг или погибал в результате бандитских разборок или несчастного случая, или подавал на развод, застав дражайшую супругу в объятьях другого мужчины.
   – Ты всё неправильно понимаешь! – в очередной раз кричала Манечка разъярённому мужу, пытаясь одновременно сделать два дела: поспешно натянуть на себя кружевные трусики и вытолкать из спальни обнажённого любовника.
   Так же, как и Сатти, Манечка не могла отказать себе в чувственных удовольствиях. Во время развода Манечка не привередничала и не пыталась урвать от состояния бывшего супруга кусок побольше, чем сыскала себе репутацию не хищницы, а слабой женщины, которой просто по жизни не везёт с мужиками.
   Получив при разводе причитающуюся ей долю, Манюня тут же улетала в далёкие страны с жарким климатом, где за пару месяцев умудрялась растратить большую часть отступных или нечаянного наследства. После чего госпожа Поливанова снова появлялась в Москве, где основательно и без суеты приступала к поискам нового мужа. И, надо сказать честно, ей это удавалось.
   Сейчас, стоя на обочине Ленинградского шоссе рядом заглохшей «Audi», Манюня как раз находилась в брачном поиске. Очередной муж-миллионер, выдававший себя за арабского бизнесмена, оказался заезжим аферистом из Азербайджана. В результате Манечка вместо нефтяных вышек и нефтеперегонного завода получила моральный ущерб в виде развившегося у неё комплекса брошенной жены и финансовые затраты в виде оплаты услуг адвоката и различных судебных издержек.

   Каледин притормозил рядом с театрально страдающей Манечкой, и, приоткрыв тонированное стекло, небрежно спросил: «Слышь, плечевая, у тебя оплата почасовая или за ночь»? Манюня уже было воспрянувшая духом, поняла, что её приняли за проститутку, мгновенно приготовилась к отпору и стала напоминать рассерженную кошку. Однако, увидев на виске водителя знакомый шрам и упрямо спадающий на открытый лоб непокорный локон, признала «душку военного» и ласково обозвала его дурачком. Через минуту Манюня уже сидела в машине рядом с Кантемиром, и, активно жестикулируя, что-то пыталась ему рассказать. Кантемир нисколько не волнуясь, что о нём подумает пассажирка, заткнул правое ухо пальцем, а к левому приложил сотовый телефон.
   – Ты меня не слушаешь! – взвилась Манюня.
   – Не сейчас. – спокойно ответил Каледин и вызвал по телефону эвакуатор. После чего подошёл к сиротливо стоящей на обочине «Audi» и закрыл капот. Потом проверил салон автомобиля и с переднего сиденья забрал забытую Манюней красную сумочку. – Ты автомобиль под цвет сумочки подбирала, или наоборот? – усаживаясь на водительское кресло, с усмешкой спросил он Манечку.
   – Когда мой несчастный Серж подарил мне машину, эта сумочка у меня уже была! – со слезой в голосе парировала пассажирка.
   Серж был у Манюни третьим, а может, четвёртым мужем. С самим Сержем или Сергеем Арутюновичем Ганиевым – выходцем из Владикавказа, Кантемир лично знаком не был, но слышал, что последний очень быстро поднялся на фальшивой водке и входил в число так называемых «водочных королей» Северной Осетии и Ингушетии. Через пару лет счастливого с Манечкой брака Серж поехал в родной город разбираться о причинах срыва поставки очередной партии водочной продукции в Москву. Поехал и не вернулся. Оппонент Сержа оказался проворней, и в пылу дискуссии первый выхватил пистолет. Серж опоздал на какое-то мгновенье, и это стоило ему жизни. После похорон родственники мужа Манюню к водочному бизнесу не допустили. В ответ Манечка подала в суд, но всё решилось миром. Безутешной вдове досталась трёхкомнатная квартира в центре Москвы и деньги на счетах покойного мужа. Весь бизнес отошёл многочисленной родне Сержа Ганиева.
   – Куда мы едем? – успокоившись, игривым тоном осведомилась ветреница.
   – А куда бы ты хотела? – не глядя на неё, спросил Каледин.
   – К тебе. – ничуть не смущаясь, заявила Манюня.
   Кантемир бросил взгляд на часы: было без четверти четыре. День клонился к закату, и не было ничего предосудительного в том, чтобы поужинать в компании красивой женщины. – Чем чёрт не шутит, а может, и в этот раз девочка подкинет мне нужную информацию. Ведь вращается она в высших тусовочных сферах, а там какие только сплетни не ходят. Может, мне повезёт, и среди информационного навоза я отыщу жемчужину, – мысленно оправдывал свои действия «офицер для деликатных поручений», ловко лавируя в вечернем потоке машин.
   

notes

Сноски

1

   Авторство этих стихотворных строк приписывают автору романа, что по сути не противоречит истине. Здесь и далее примечание автора.

2

   МВФ (сокр.) – Международный Валютный Фонд.

3

   Мишель Кондесю – в 90-ые годы занимал должность директора-распорядителя МВФ.

4

   Тато (укран.) – отец.

5

   Ой, який хлопец гарный! (украин.) – ой, какой красивый парень.

6

   Парубок (украин.) – парень, молодой человек.

7

   Швыдче (украин.) – быстрее.

8

   Жинка (украин.) – жена.

9

   Мабуть (украин.) – может быть.

10

   Поди до мэнэ. (украин.) – иди ко мне.

11

   Колоться (уголов. жаргон) – признаваться в совершении противоправных деяний.

12

   Малолетка (уголов. жаргон) – малолетний или несовершеннолетний правонарушитель.

13

   Заказ (сокр.) – заказное убийство.

14

   ПМЖ (сокр.) – постоянное место жительства.

15

   И шо им треба? (украин.) – и что им надо?

16

   Шухер (уголов. жаргон) – в зависимости от контекста может употребляться в качестве понятия «шум» или «опасность».

17

   Посадят к уркаганам в «хату» (уголов. жаргон) – поместят в камеру к уголовникам.

18

   мокрушник (уголов. жаргон) – убийца.

19

   бытовуха (жаргон) – преступление на бытовой почве.
Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать