Назад

Купить и читать книгу за 54 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Поп

   В книгу известного русского писателя Александра Сегеня вошел роман «Поп», написанный по желанию и благословению незабвенного Патриарха Алексия II, повествующий о судьбе православного священника в годы войны на оккупированной фашистами территории Псковской области.
   Этот роман лег в основу фильма режиссера Владимира Хотиненко - фильма, уже заслужившего добрые слова Патриарха Кирилла.
   В книгу также включены очерки автора о православных праздниках.


Александр Сегень Поп

   По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II

От издательства

   Эту книгу Александр Сегень написал по особому и весьма почётному заказу, поступившему не от кого-нибудь, а от самого Патриарха Московского и всея Руси Алексия II.
   Как известно, отец Патриарха, священник Михаил Ридигер, во время войны оказался на оккупированной врагом территории и продолжал своё пастырское служение. Давно пришла пора реабилитировать тех, кто продолжал жить, растить детей, выживать под гнётом врага. Врачей, учителей, крестьян, рабочих. И священников.
   Таков был замысел Святейшего Патриарха, когда он обратился в научно-издательский и кинематографический центр «Православная энциклопедия» с просьбой создать литературные и кинематографические произведения на эту тему. Так родилась идея написать книгу о священнике Псковской православной миссии в годы войны, а на основе этой книги – сценарий фильма. И затем снять фильм.
   К началу 2006 года Александр Сегень закончил работу над романом «Поп». Он был опубликован в журнале «Наш современник», а в 2007 году по благословению Святейшего Патриарха вышел отдельной книгой в издательстве московского Сретенского монастыря. Началась работа над сценарием, который Сегень создавал вместе с известным российским режиссёром Владимиром Хотиненко. Летом, осенью и зимой 2008 года на открытых площадках «Беларусьфильма» и в закрытых павильонах «Мосфильма» шли съёмки.
   Патриарх Алексий II постоянно следил за ходом работ. Он лично утверждал актёров на главные роли. Роль священника сыграл Сергей Маковецкий, роль попадьи – Нина Усатова. И получился неповторимый дуэт!
   Во время съёмок в Белоруссии, как раз когда снимался эпизод Пасхи, пришло известие о том, что главного заказчика нашего фильма не стало. Поначалу опустились руки. Всем так хотелось угодить Патриарху, сделать фильм на самом высоком уровне. И вот – такое горе…
   Но затем, смирившись с невосполнимой потерей, авторы киноленты поклялись сделать фильм ещё лучше – в память о нашем незабвенном первоиерархе!
   В одном из интервью Сегень говорил: «Я уверен, что фильм, который должен выйти осенью 2009 года, станет настоящим событием в отечественной культуре. Я видел, как всё снималось, много раз просмотрел отснятый материал, неоднократно смотрел уже смонтированную копию, и всё равно меня неизменно берёт за душу».
   После написания романа «Поп» Александр Сегень получил ещё один заказ от «Православной энциклопедии», которую возглавляет его давний друг Сергей Кравец. Сегеня попросили написать литературную основу для сценария фильма о московских событиях осени 1917 года и предоставили колоссальный объём документов, в которые писатель жадно погрузился и в начале 2007 года закончил работу над довольно объёмным романом «Господа и товарищи». Он также был опубликован в журнале «Наш современник», правда, в изрядно сокращённом виде и под названием «Расстрел», а в 2008 году книга «Господа и товарищи» была выпущена издательством «Вече». Правительство Москвы взялось финансировать проект создания фильма по этой книге, но временно из-за кризиса это финансирование заморожено.
   Летом 2007 года Сегень вновь получил спецзаказ от Патриарха. «Православная энциклопедия» задумала создать литературное и кинопроизведение навстречу юбилею Святейшего, которому в 2009 году должно было исполниться 80 лет. К Патриарху обратились с вопросом, благословляет ли он написание книги и затем создание художественного фильма, где он был бы главным героем. Святейший ответил отказом и попросил написать книгу, а затем снять фильм о его небесном покровителе – митрополите Алексее, воспитателе и вдохновителе Дмитрия Донского.
   Так Сегень снова был вовлечён в работу по спецзаказу от Патриарха и к весне 2008 года написал повесть «Свет светлый». В первых номерах журнала «Москва» за 2009 год она должна была выйти под шапкой «Посвящается 80-летнему юбилею Патриарха Московского и всея Руси Алексия II», но преждевременная кончина внесла свою корректуру, и повесть вышла с посвящением: «Светлой памяти Патриарха Московского и всея Руси Алексия II». Сейчас идут подготовительные работы к съёмкам фильма по этому произведению.
   Итак, мы предлагаем читателю роман Александра Сегеня «Поп», созданный им по заказу незабвенного Патриарха Алексия II.
   Фильм Владимира Хотиненко, снятый по этому роману, также называется «Поп».

Поп

   Посвящается светлой памяти само отверженных русских пастырей Псковской Православной миссии в годы Великой Отечественной войны. А также – митрофорному протоирею Сергию Вишневскому

Часть первая
Cолнечный зайчик

1

   Слова такого нет в родной речи, чтобы передать всё благоухание и весь чистый свет того упоительного июньского полдня, когда, отменно пообедав, отец Александр Ионин в лёгком летнем подряснике сидел за чтением и, досадуя, беседовал с мухой. По своему обыкновению, священник благочестиво расположил пред собой книгу и читал, сидя над нею, как ученик, сложив руки одна на другую. Муха же, напротив, лишённая всякого благочестия, то и дело приземлялась на страницы книги и ходила по буквам, отвлекая батюшку, который вынужден был любоваться тем, как она потирает передними лапками, будто говоря: «Ага! Сейчас мы тут напакостим!», моет лупастые глаза, словно совершая мусульманский намаз, а затем уже задними лапками чистит себе прозрачные крылья.
   – Вот, муха, до чего же ты непочтительное творение Божие! – возмущался шестидесятилетний священник. – В то время как я, лицо духовного звания, протоиерей, рукоположенный некогда самим Вениамином, митрополитом Петроградским, погружаюсь в дивный мир поучений преподобного аввы Фалассия, ты имеешь дерзновение садиться на сии красноречивые словеса, ходишь по ним своими наглыми ножищами, моешься тут, прости Господи, и вообще, неизвестно, какие вынашиваешь замыслы.
   Он снова старался сосредоточиться на словах мудрого старца: «Кто передаёт брату укорения от другого, тот под видом доброго расположения таит зависть… Как ароматов нельзя найти в тине, так и благоухания любви в душе злопамятного… Расторгни узы любви к телу, и ничего не давай сему рабу, кроме необходимо нужного…» – и снова спотыкался об эту хамоватую муху, пока не вынужден был дать ей щелчка:
   – На-ко!
   Муха жалобно перевернулась на спину, сердито взлетела и переместилась на подоконник.
   – И это я, про которого говорят, что я мухи не обижу, вынужден был чуть не убить тебя, – укоризненно сказал назойливому насекомому священник. – Ладно уж, ползай тут. Глядишь, и тебе перепадёт мудрость.
   В комнате с полным ситом яиц появилась супруга отца Александра, матушка Алевтина Андреевна, ровесница своего мужа, она даже была на полгода его старше.
   – Ты с кем разговариваешь?
   – С мухой.
   – Охота тебе! Не пойму, отчего это куры так стали нестись? Вон сколько наквокали за сегодня! Это бывало такое? Неведомо, к добру ли?
   – Отчего ж не к добру?
   – Да уж и не знаю, чего думать…
   – Вот вы, люди!.. Не станут нестись куры – плохо, много несутся – опять не так.
   – Да ведь всё должно в меру быть. А ты не спорь – когда куры чересчур много несутся или когда грибов слишком много в лесу – всегда к войне. И не нравится мне, что Моисей пришёл. Иди, тебя просит позвать.

2

   На крыльце у отца Александра состоялась беседа с Моисеем:
   – Помоги, батечка, – говорил Моисей. – Не унимается она. Мы и так, и этак её уговаривали, а она своё талмудычит. Стала вовсе невозмутимая. И такие страшные слова говорит: «затхлая атмосфера», «беспросветность». Это про веру своих предков!
   – Чем же я помогу тебе, милый человек?
   – Э! Кто не знает отца Александра! Все знают вас, как вы имеете силу проповеди. Говорят, очень ужасная сила.
   – Так ведь я о Христе проповедую, за Христа, а ты, добрый человек, как я понимаю, просишь иное – чтобы я твою дочь от Христа отваживал.
   – Ой, Боже, ну что вам стоит! Одного отвадите, а за это сто человек ещё привадите. Посуди сам, батечка, у тебя четверо сыновей, все взрослые, двое в Москве, один в Ленинграде, тоже, я скажу, неплохо, а один аж в самом у Севастополе. И никто не против, живите в своё удовольствие. А у мене же ж пятеро дочерей и только одна в замужах. Если же Хавочка свершит свои нелепые мечты и переместится в вашего Бога, то кто её возьмёт в замуж? Наши не возьмут, потому что она ваша, а ваши не возьмут, потому что она наша. Ой вэй, горе ж мне! На колени встану, помоги!
   – Ах ты, оказия какая, – сокрушённо пробормотал отец Александр, теребя свою красивую бороду, светло-русую, украшенную благородными седыми опушками.
   Дочь Моисея стояла поодаль возле кладбищенской ограды, издалека – очень даже русская девушка среди русского пейзажа с погостом и церковью, березами и осинами. Увидев в священнике замешательство, Моисей кликнул её:
   – Что же ты там стоишь, Хава! Иди, батечка поговорит с тобой.
   – Не надо, лучше я к ней подойду, – отстранил отец Александр Моисея и добавил: – С глазу на глаз.
   Он подошёл к Хаве и бодро начал с ней беседу, уговаривая:
   – Ты должна осознавать, дева, что сей поступок может быть самым важным в твоей жизни.
   – Я осознаю, батюшка, – хлопала она в ответ длинными и пушистыми ресницами.
   – До конца ли? Ведь только подумай, какое горе ты принесёшь родителям и сестрам своим, отрекаясь от их веры и принимая лучезарный свет Православия!
   – Но ведь и сказано в Писании, что оставь родителей своих и приди ко Христу, и что помеха ближние человеку.
   – Это сказано, я не спорю. Но учти, что Православие накладывает на человека величайший груз ответственности. Сейчас, в вере народа своего, ты ответственна только за ближних, а, покрестившись, станешь ответственна и за ближних, и за дальних. Так только за своих единоплеменников, а так – за все народы мира. Осознаёшь ли?
   – Да, батюшка. Я сознательно хочу принять веру в Христа, и ничто меня не остановит!
   Моисей послушно стоял у крыльца и вглядывался в фигуры дочери и священника, пытаясь понять, куда склоняются чаши весов. Отец Александр продолжал беседовать с девушкой, и так и сяк уговаривая её основательно всё взвесить. Он совершал такие жесты, что со стороны можно было подумать, будто он гонит от себя девушку. Наконец, та даже перестала с ним спорить, покорно выслушивая.
   – Господь простит тебя, если ты останешься при своих и будешь доброй, нежной матерью, ласковой женой, честной соседкой, если никому не причинишь зла в своей жизни. Господь простит, что ты будешь тайной христианкою. Но если ты примешь таинство крещения и будешь худой христианкою, тебе уж не будет прощения. Иной и у нас думает: «Я крещёный, стало быть, уже спасённый», а оно далеко не так. Крепко задумайся над моими словами и не спеши. Обещаешь ещё раз всё взвесить?
   Девушка долго молчала, потом устало произнесла:
   – Теперь обещаю. Подумаю. Может, оно и верно…
   И так она это сказала, что отец Александр вдруг испугался силы своей же собственной проповеди и с лукавой улыбкой добавил:
   – Ну а уж коли не передумаешь, я лично тебя и окрещу. Хава это ведь Ева по-нашему? Будешь Евой, в честь прародительницы рода человеческого.
   Она подняла ресницы и вмиг всё поняла, засияла радостной улыбкой.
   – Ну, иди к папаше своему, – сказал священник и добавил громко, для Моисея: – Крепко подумай, дева!

3

   В ту же ночь она ему приснилась. Увидел отец Александр во сне, будто эта дочь Моисея сидит в лучах солнца на подоконнике и говорит:
   – Ты думал, я муха? А я не просто муха. Я – война.

4

   На другой день было воскресенье, чудесное солнечное утро, пели петухи, мычали коровы, блеяли овцы и козы, звенели вёдра, раздавались бодрые голоса, у отца Александра было особо хорошее настроение. По пути в храм он заметил приехавшего на побывку солдата:
   – О! Раб Божий Кирилл воин на побывку прибыл. Добро пожаловать в храм!
   – Вот ещё! Я только на кладбище. К отцу на могилу…
   – И напрасно! Нынче день всех святых. А также и твой праздник. Двух Кириллов – Кирилла Александрийского и Кирилла Белоезерского.
   – У вас, попов, каждый день праздники, – засмеялся Кирюха и поспешил на погост.
   – Эх! Кирюха-горюха! – покачал головой священник и вошёл в храм.
   Он и так всегда прекрасно исповедовал и читал проповеди, а сегодня и вовсе был в ударе. Сам себе удивлялся, до чего хорошо. Один прихожанин исповедовался ему в том, что не чувствует любви к супруге, что она злит его и всё делает не так.
   – Это, конечно, грех, – отвечал ему отец Александр. – Но я скажу по секрету, сам иной раз до того свою Алевтину ненавижу, просто от самого себя деваться некуда. Но потом подумаю: ведь она – мой точильный камень, я об неё затачиваюсь. И если бы она время от времени не была такая плохая, разве я стал бы такой хороший? Господь даёт нам жён подчас строптивых, дабы в нас воспитывались твёрдость и смирение. Даёт нам жён чаще всего совсем непохожих на нас. Вот взять хотя бы меня и мою Алевтину Андреевну. Я худён, строен, подтянут. Она – округла и полновата. Взглянуть на нас со стороны, я – единица, она – ноль. Но вместе мы образуем десяточку. Без меня, без единицы, она была бы ноль. Но я и без неё, без нуля, оставался бы всего лишь единичкой.
   На проповеди он говорил о смехе и унынии:
   – Я замечаю, в последнее время многие стали смеяться друг над другом. Иначе говоря, зубоскалить. Один другого и так, и сяк высмеивает. Всякий чрезмерный смех кончается слезами. Даже есть такая народная примета. Смеялся ли наш Спаситель? Написана бездна католических трактатов, доказывающих, что Он не мог смеяться. Это нелепо. Ведь Он жил, как все люди, в человечьем облике, а, стало быть, должен был и смеяться, когда Ему бывало весело. Только представим себе, как он сидит на свадьбе в Кане Галилейской и не смеётся, когда все вокруг веселятся и хохочут. Нет, конечно, и Он не сидел человеком в футляре, смеялся. Но то, что Он не зубоскалил и не высмеивал других людей, сие несомненно. Давайте же и мы, дорогие братья и сестры, укрощать в себе этот грех глумливого пересмеивания. Над кем зубоскалишь, таковым сам будешь! Другая же крайность – уныние. Что и говорить, много бед свалилось на наш народ в последнее время. Многие потеряли родных и близких, подчас несущих незаслуженное наказание. Но вспомним Иова многострадального, сколько он претерпел, а всё не унывал. Каких детишек вы больше всего любите? Скучных и всегда обиженных? Или же весёлых? Конечно, вторых. Бывает, шлёпнешь такого по удобному месту, а он только: «Мало попало!» Его лупят, а он хохочет. И таких мы больше обожаем, чем унылых. Так же и Господь! Ну, возлюбленные мои, целуйте крест, с праздником, и ступайте с Богом!
   Но и во время службы, и читая проповедь, отец Александр чувствовал, что в храме нарастает некая тревога, а когда стали подходить прикладываться к кресту, один из прихожан, латыш Янис, в православном крещении, стало быть, Иван, сказал отцу Александру:
   – Батюшка, пришло сообщение, что германские войска наступают по всей границе.
   – Как наступают? – не понял отец Александр. – Почему?
   – Так что… как бы сказать… объявили войну.
   Переоблачаясь, собираясь и складывая вещи, отец Александр старался не думать о тревожном известии, да и какая может быть война, если у Советского Союза с Германией заключен полноценный мирный договор. Причастников в тот день было много, Святых Даров почти не осталось, и отец Александр радовался, что сколько людей возвращено к таинству Святого Причастия. Но после службы радость его омрачилась – слушали радио, и там грозно говорилось о том, что война идёт по всем приграничным территориям, и это не сон и не шутки.
   – А ты не верил, когда я тебе про кур говорила, – с укоризной сказала матушка Алевтина, будто это отец Александр своим отрицанием предрассудков был виноват в нападении фашистской Германии на большевистскую Россию.
   Он и она, не сговариваясь, подошли к висящим на стене фотографиям сыновей. Алевтина Андреевна простонала:
   – А если это надолго? Каким страшным голосом-то объявляют! Сашенька! Что будет-то? Андрюшу и Данилку сразу на войну загребут. А Митю и Васю? Как ты думаешь? Неужто и их пошлют воевать? Ведь уже священники…
   – Пересвет и Ослябя монахами были, а на поле Куликовом… – отозвался отец Александр. Подумал немного и решил: – Надо ехать в Ригу к митрополиту.
   Тут за окном раздался рёв моторов. Через село проезжал советский танк. Отец Александр выбежал на крыльцо в подряснике и с крестом на груди. Танк остановился. Водитель выскочил, подбежал к калитке:
   – Отец! Благослови! Или там… Что-нибудь! Святой водой!
   Отец Александр метнулся в дом. Из люка высунулся командир танка:
   – Едрёна Матрёна! Боец Морозов! Под трибунал пойдёшь!
   – Эх, ма! – в сердцах воскликнул водитель и вернулся на своё место. Танк рванул дальше.
   Отец Александр выскочил из дома и уже вслед танку брызгал святой водой:
   – Господи! Благослови воинство русское! Мальчиков этих…

5

   Через пару дней настоятель храма Святого Владимира в русском селе Тихом отец Александр Ионин отправился к своему давнему другу Сергию Воскресенскому, митрополиту Виленскому и Литовскому, экзарху Латвии и Эстонии. Езда недалёкая, и к полудню он уже видел высокие шпили рижских соборов. Ему они очень нравились, хотя вроде бы и являли собой зрелище, чуждое русскому оку. И когда кто-то спорил, он говаривал: «А шпиль Петропавловки?»
   Митрополит Сергий был на шестнадцать лет моложе батюшки Александра и весьма высоко ценил его как выдающегося протоиерея. Разными путями свела судьба этих двух людей в Латвии.
   Сергий, в миру Дмитрий Николаевич Воскресенский, взрастал в московских духовных вертоградах – сначала училище, потом семинария, за ней академия. Отец Александр родился в Ярославской губернии, окончил Ярославскую духовную семинарию, учительствовал в церковно-приходских школах, был замечен петербуржцами и приглашён в нашу северную Александрию, где его рукополагал сам митрополит Вениамин, впоследствии жестоко умученный большевиками и расстрелянный на кладбище Александро-Невской лавры.
   После революции Сергий сначала подвизался на гражданском поприще, учился в Московском университете, но был изгнан оттуда как чуждый элемент и арестован за антисоветскую пропаганду. Александр служил в петроградских храмах, арестован был по делу митрополита Вениамина, три месяца провел в заточении, затем три года в лагерях на Северном Урале.
   Пройдя через узилища, Сергий стал монахом московского Данилова монастыря, а Александр вернулся в Ярославскую епархию, с трудом поднимал на ноги четверых сыновей, коих послал ему Господь в начале двадцатого века. Матушка долго была бесплодна, а потом – в тридцать шесть лет родила Василия, в тридцать восемь – Дмитрия, в сорок – Андрея, а в сорок четыре добавила к ним ещё и Даниила. На том её деторождение прекратилось. Но и то – великое счастье, четверо сыновей! В конце двадцатых годов отца Александра изгнали из родной епархии, он мыкался, испил до дна горькую чашу, покуда не оказался в Орехово-Зуеве, где получил, наконец, место священника в соборе, настоятелем которого был к тому времени Сергий Воскресенский. Здесь они познакомились, подружились и навсегда полюбили друг друга. Александр Сергия – за неиссякаемый ум и широкую душу, Сергий Александра – за его детскую непосредственность и необычайные дарования собеседника, которые позволяли ему быть непревзойденным исповедником и проповедником. Исповедуя или проповедуя, отец Александр всегда бывал лаконичен и точен, находил упоительные образы и великолепные сравнения, так что на исповедь к нему всегда собиралась толпа, а когда он выходил в конце службы, по храму разносилось радостное: «Сегодня батюшка Александр будет проповедь читать!»
   Когда Сергий покинул Орехово-Зуево, таланты Александра пошли батюшке во вред – другие священники завидовали тому, как его любит паства, и стали строить козни. Долго он терпел, но, в конце концов, не выдержал и отправился к своему другу. Сергий к тому времени уже был в Москве архиепископом, управляющим делами Патриархии, а до того побывал на епископстве и в Коломне, и в Бронницах, и в Дмитрове. Отец Александр чистосердечно пожаловался ему на жизнь и незаслуженные гонения от своих же, и тот посодействовал его переводу в Латвию, где открылось место настоятеля храма в селе Тихом, которое официально по-латышски именовалось Текексне. Здесь отец Александр впервые зажил спокойно и безмятежно, обожаемый паствой и не обижаемый властями. Сыновья его были пристроены в Москве и Ленинграде, трое старших тоже стали священниками, младший служил моряком в Севастополе, и можно было теперь насладиться полнотой своего цветущего шестидесятилетнего возраста, когда в мужчине постепенно угасают чадящие страсти и распахивается радость мудрого собеседования с Божьим миром. К этому времени в бороде и власах батюшки Александра стала образовываться благородная и весьма пригожая седина. Матушка Алевтина, более всего любившая читать писателя Николая Лескова и заимствовать из его сочинений разные забавные слова, ласково называла мужа:
   – Зайчик мой подседелый.
   Через пару лет Латвия вкупе с Литвой и Эстонией вошла в состав СССР. Тревожное время! Всюду шли аресты, всюду свирепствовали «органы бесоопасности», как тайком называл их отец Александр. Кто знает, что могло прийти им в рогатые головы? Возьмут да и тряхнут подседелого зайчика: «А за что это ты, поп, на Урале в лагерях обретался?» Но Бог явил милость, и протоиерей Александр Ионин вышел из этого периода своей жизни без единой царапинки.
   А каково же было ликование, когда на место Августина назначили нового митрополита, и им оказался не кто иной, как родная душа – Сергий Воскресенский! О таком можно было только мечтать. Живи да восхищайся милостью Творца! И на тебе! – прошло всего три месяца с тех пор, как дорогой друг стал митрополитом Виленским и Литовским, экзархом Латвии и Эстонии, то есть первосвященником всея Прибалтики, новая беда пришла откуда не хотелось.
   И вот теперь отец Александр ехал к своему другу с новыми треволнениями – что это за война такая и чего от неё ожидать?

6

   Сергий принял Александра, как и ожидалось, наитеплейшим образом. Он намеревался вкусить трапезу, и батюшка подоспел как нельзя вовремя. При митрополите находилось несколько лиц духовного звания. Первым был священник Иоанн, латыш по фамилии Гарклавс. Вторым – бодрый семидесяти-с-чем-то-летний настоятель Рижского кафедрального собора отец Кирилл, о котором отец Александр долгое время знал, что у него смешная фамилия Заяц. Но позже выяснилось, что не Заяц, а Зайц, а вообще даже и не так, потому что отец Кирилл тоже латыш и исконная у него фамилия Закис, и в юности он был не Кириллом Ивановичем, как сейчас, а Карлом Яновичем. Третьим гостем митрополита был священник Роман Берзиньш из церкви Покрова Божьей Матери в Яунслабаде. Как видим, все трое – латыши, но иному русскому хоть тресни не бывать таким православным и таким русским, как эти латыши. Отец Александр знал всех троих и рад был увидеть их сейчас у преосвященнейшего.
   – Я давно замечал, – смеялся митрополит, – что едва только я начну с душой рассказывать об отце Александре, так тут же либо он сам явится, либо о нём какое-нибудь известие поступит, либо его духовное чадо пожалует. Представь, батюшка, я пять минут назад говорил моим гостям о том, какой ты в детстве был некрасивый.
   – Было такое, – охотно откликнулся отец Александр. – И мне нечего скрывать от высокого собрания, что с рождения я был не просто некрасив, а весьма непригляден в своём внешнем проявлении. Вообразите, на голове редкие волосёнки, а на лице, имеющем постоянный красный оттенок, вовсе никаких волос не росло – ни ресниц, ни бровей. При этом глазки махонькие, а надбровные дуги и нос выпуклые.
   Гости митрополита Сергия ласково улыбались, внимая окающей и необыкновенно напевной речи отца Александра, свойственной выходцам из ярославских и костромских земель.
   – Как вы сами догадываетесь, – продолжал батюшка, – зрители таковых видовых несоответствий меня чурались, словно я был леший. И это при том, что братья мои отличались завиднейшей красотой. Я мечтал жениться и иметь много детей. А братья говорили мне: «За такого урода ни одна не пойдёт, даже и не мечтай!» Что мне оставалось делать? Существо мало верующее, глядишь, и в петлю полезло бы. Но счастье моё, что Господь искони дал мне большую веру в Него самого и Его неиссякаемую милость. И я молился. Молился горячо о том, чтобы Он смягчил мою внешнюю унылую неприглядность. И вот однажды произошло чудо…
   – Вот-вот, про зеркало! – весело ёрзнул в своём кресле митрополит.
   – Мне приснился сон, – сверкая глазками, продолжал отец Александр, – будто я слышу голос: «Встань, юноша Александр, и подойди к зеркалу!» Я подошёл и увидел в зеркале не то привычное отражение, от которого хотелось по-волчьи выть, а вполне благовидного старца, убелённого сединами, осанистого, а за спиной у него стояли многие дети. «Кто сей муж, достоинствами украшен?» – спросил я. «Это ты», – раздался мне в ответ всё тот же голос. «Нет, это не я», – говорю. «Нет, это ты. За твою веру и по твоим молитвам с возрастом будешь таковым. И детей у тебя будет много, и даже слишком много».
   – Вот оно как! – восхитился рижский соборный настоятель.
   – Да, – произнёс отец Александр. – И вообразите себе, что вскоре после этого сна у меня стали расти ресницы и брови, проклюнулась телесная овощь под носом и на подбородке, и само моё безобразие как-то мало-помалу стало не таким вопиющим. Потом, став священником и получив хиротонию из рук незабвенного митрополита Вениамина, я остро переживал, что у меня весьма плохо растёт борода. И я даже подолгу молился о бороде, да ниспошлёт мне её Господь Бог. И что же мы видим? Она стала произрастать, и вы можете полюбоваться, до чего она у меня выросла благопристойная и даже красивая. Поэтому я всегда говорю: ни в чём не отчаивайтесь, и даже о такой малости, как хорошая борода, можно просить Бога, если молиться с верою и упованием. Но сейчас меня больше беспокоит другое. Что же это за война идёт, кто такой Гитлер, и чего нам ожидать следует?
   Лица гостей митрополита, сиявшие только что улыбками по поводу рассказа отца Александра, вмиг сделались суровыми, как у школьников, которые беззаботно играли и веселились, но вдруг строгие родители с угрозами вернули их к необходимости делать уроки.
   На стол подали кушанья, митрополит благословил ястие и питие, некоторое время все задумчиво ели, потом Сергий заговорил:
   – Думаю, что всем нам надо приготовиться к самому худшему. С фронта поступают известия неутешительные. Гитлер объявил блицкриг, то есть войну, подобную молнии. Немцы стремительно наступают. Оборона Красной Армии не выдерживает. Мы отступаем, как было при нашествии Наполеона. Дай Бог, чтобы у нас оказались новые Кутузовы и Багратионы. На оккупированных территориях гонения на Православие будет не меньше, нежели в первые годы советской власти. Кто такой Гитлер? Сатана. Мне в последние годы доводилось общаться в Москве с высокопоставленными германскими чинами. Некоторые из них откровенно рассказывали о том, как сей Адольф относится к вере. Он ненавидит не только Православие, но вообще мечтает истребить Христианство. По его убеждению, христианскую веру придумали иудеи для того, чтобы подчинять себе другие народы. Заблуждение, как известно, не новое. О Христе он говорит, что это был смелый человек, который бросил вызов иудаизму, потому что был зачат Марией от римского легионера.
   – Прости, Господи! – перекрестились сидящие за столом.
   – В христианские храмы, – продолжал митрополит, – сей вождь германского народа не ходит, причем делает это так, чтобы все видели: на официальных церемониях с присутствием католиков или лютеран он демонстративно шествует мимо дверей храмов. При этом немало людей из его окружения посещают храмы. Но гонений на лютеранскую и католическую церковь пока в фашистской Германии не наблюдалось. Сам Гитлер говорит, что попов надо временно использовать, а уж потом истребить. Хлынет ли сюда поток западных миссионеров?.. Трудно сказать. Вспомним, что было после революции семнадцатого года. Тогда католики разделились на два лагеря. Одни откровенно радовались. По их мнению, большевики уничтожат в России Православную Церковь и тем самым расчистят жизненное пространство для обращения русских в католицизм. Другие не радовались. Они опасались, что, уничтожив восточное Христианство, большевики двинутся со своим богоборчеством на Европу. Вопрос стоял только в том, как долго будет сильна советская власть – одно, два или более десятилетий.

7

   А в то время как в Риге русские священники рассуждали о Гитлере, сам Гитлер находился в своей ставке «Вольфшанце» в Восточной Пруссии, неподалёку от города Растенбурга, и разглагольствовал о русских священниках. С ним вместе за обеденным столом сидели имперский казначей Шварц, статс-секретарь министерства пропаганды Эссер, адъютанты фюрера Шмундт и Энгель, маршал Кейтель, генерал Йодль и полковник Фрайгаузен, но в своих рассуждениях о русских священниках Гитлер в основном обращался с речью к Розенбергу. Уроженец Ревеля, Альфред Розенберг в молодости учился в Риге, затем в Москве, где закончил Высшее техническое училище по специальности инженер-строитель в тот год, когда в России разгорелась Гражданская война. В Германии при Гитлере он стал уполномоченным по надзору за мировоззренческим воспитанием. Прекрасно знавший Россию и хорошо владеющий русским языком, Розенберг был теперь назначен имперским министром восточных областей.
   – Русские попы – люди весьма одарённые, – рассуждал Гитлер. – Они великолепные пропагандисты. Вы правы, Розенберг, их надо использовать в первое время на оккупированных территориях.
   – Там, к востоку от прибалтийских земель, – отвечал новый министр, – есть целые территории, на которых большевики полностью истребили церковную жизнь. Ни одного действующего храма, ни одного служащего попа.
   – Надо дать возможность попам восстановить богослужения, и пусть они в благодарность агитируют народ за нас. Вы знаете, кого можно направить на эту работу, Альфред?
   – Разумеется. К примеру, ваш сегодняшний гость полковник Фрайгаузен, выходец из России, не хуже меня знает язык и обычаи этого народа, к тому же сам, по воле родителей став приверженцем восточного христианства, остаётся православным. При этом – горячий приверженец идей национал-социализма. Большевиков ненавидит люто. Воевал против них, отступал вместе с Белой армией, потом возвратился на родину предков в Германию. Ему вполне можно доверить эту миссию.
   – Прекрасно, – Гитлер кивнул сидящему поодаль за столом Фрайгаузену и стал пристально его рассматривать. Про себя он смекнул, что Фрайгаузен явный щёголь – одет не в казённо пошитый мундир, а сделанный на заказ из дорогой ткани, и цвета не такого, как у всех офицеров вермахта, не серый, как брюшное оперение вороны, а сизый, как грудь почтового голубя.
   – Я уважаю, когда дети сохраняют преданность родителям, – вновь заговорил фюрер. – Даже если и в заблуждениях. В данном случае ваши православные бредни, полковник, должны пойти нам на пользу. Если же продолжить рассуждения о родителях в частности и родственниках вообще, то вот вам моё твёрдое мнение: родственники – не люди! У нас, вождей народа, не может быть других родственников, чем товарищи по борьбе. Полковник Фрайгаузен, мне весьма импонирует, что в отличие от многих здесь сидящих вы предпочитаете вегетарианскую кухню и не просите, чтобы вам подавали обжаренные трупы животных.
   – Прошу прощения, мой фюрер, – ответил Фрайгаузен, – но я не вегетарианец. Просто сейчас идёт Петров пост, который православные люди по-прежнему соблюдают. Рыбу можно. От угрей и раков тоже не откажусь.
   – Выходит, я промахнулся, похвалив вас, – огорчился Гитлер. – Кстати, об угрях и раках. Вы знаете, что угрей ловят на дохлых кошек? А про раков мне в детстве запала в душу страшная история. В нашей деревне Штронесе умерла одна старая женщина, так её внучата затащили дохлую бабушку в реку и держали там в качестве приманки, чтобы побольше наловить раков.
   Эту весьма не застольную историю Гитлер рассказывал далеко не в первый раз, но все сделали вид, будто слышат её впервые и удивлённо вскинули брови. Впрочем, не преминули иронично переглянуться друг с другом…
   – Пусть же Православие станет этой дохлой бабушкой, на которую мы сполна наловим красных раков! – закончил Гитлер, довольный тем, куда завело его собственное красноречие. После этого положено было бы поднять бокал, но Гитлер был не только вегетарианцем, но и яростным противником алкоголя и табака. В его руке изумрудно сверкал хрустальный стакан с соком петрушки.

8

   Наши войска с тяжелыми боями, отступая, уже приближались к границе между Литвой и Латвией.
   На закате боец пятой стрелковой дивизии сидел на окраине литовского хутора и писал на коленке письмо:
   «Дорогая Машенька! За все дни впервые выпала минутка написать тебе. Всё последнее время мы то идём, то сражаемся, а после падаем без сил и вырываем себе мгновения тревожного сна. Но ты верь, что, сколько бы мы ни отступали, а придёт рубеж, на котором мы остановим врага. А потом мы его разгромим, и я вернусь к нам в Закаты. И тогда мы сыграем свадьбу. Потому что знаю, у тебя нет никого другого, кроме меня. А я тебя очень люблю.
   Твой Алексей».
   – Невесте? – спросил бойца командир.
   – Так точно, товарищ командир.
   – В родное село?
   – Так точно.
   – Я забыл, ты откуда у нас? Новгородец?
   – Мы пскопские. Село Закаты Псковской области.
   – Невеста-то пишет тебе?
   – Напишет.
   – Ну, заворачивай письмо да отдыхай малость, братик.
   Засыпая, свернувшись в тёплой траве у плетня, Лёшка Луготинцев вспоминал сельский клуб имени товарища Кирова, кино и танцы.
   В тот день привезли фильм про Александра Невского. Лёшка с восторгом смотрел, как русские полки бьют псов-рыцарей на льду Чудского озера, и лишь однажды попробовал взять в свою ладонь руку сидящей рядом Машеньки, которую она отдёрнула, и он подумал: «Ладно, потом, успеется!» И снова, не отрываясь, смотрел на экран.
   После сеанса раздвинули ряды стульев и здесь же танцевали под аккордеон и патефонные пластинки. Танцуя с Машей, Лёшка всё никак не мог сказать что-то, волновался и, наконец, с трудом выдавил:
   – Вот что у нас тут было.
   – Где? – спросила Маша насмешливо.
   – Так ведь, от нас до места Ледового побоища всего ничего километров.
   – А то я не знаю! Чудной ты, Лёшка!
   – Выходи за меня замуж, Маша, я давно тебя люблю.
   – Давно – это сколько?
   – С самой зимы.
   – Да уж, очень давно!
   Милиционер Владыкин, очень в себе уверенный, встрял:
   – Машулик! Следующий танец мой!
   – Ты, товарищ милиционер, за порядком следи. Следующий тоже мой! – возразил Луготинцев. – Этот что, вьётся за тобой?
   – Вьётся… От него так одеколоном вечно… Бэ! О! Заиграло! Давай танцевать, а то он опять прилипнет.
   Потом они гуляли по окрестностям, качались на качелях, и Лёшка решил снова пойти на приступ:
   – Ты не ответила. Да или нет?
   – Ну Лёш! Так прямо сразу… А за что ты меня любишь?
   – Ты не такая, как все.
   – Чем же?
   – Не знаю… Так да или нет?
   – Какой ты… А если я скажу «нет»?
   – Тогда я спрошу, почему?
   – Ну, допустим, у меня другой жених есть.
   – Милиционер этот? Владыкин, что ли? Не смеши! Нет у тебя никакого другого жениха. Я всё про тебя знаю.
   – Всё да не всё. Тоже мне, знаток нашёлся.
   – Всё равно ты будешь моей, слышишь? Потому что так, как я, тебя никто любить не будет.
   – Что же, разве я уродина, что меня никто больше не полюбит?
   – Нет, просто… Так, как я, никто!
   И боец пятой стрелковой дивизии засыпал, вспоминая Машу Торопцеву, необыкновенный изгиб её шеи, упрямый и упругий, насмешливые глаза, и почему-то с особой нежностью боец вспоминал её белые носочки, хотя по всей стране все девушки ходили в таких же…

9

   В последних числах июня, всего через неделю после начала войны, немцы стремительно приближались к Риге. В кабинете у митрополита Сергия находился высокий чин НКВД по фамилии Судоплатов. С первого дня войны он был назначен ответственным за всю разведывательно-диверсионную работу в тылу немецких войск. Сейчас его задачей было обеспечить работу с православными священниками в Прибалтике.
   – Я спрячу вас в подвале кафедрального собора и сделаю так, чтобы мои люди вас не обнаружили, – говорил Судоплатов митрополиту Сергию. – Спустя какое-то время, когда всё успокоится, к вам подойдёт человек и произнесёт пароль. Внедрите его в ряды своих священников. Не беспокойтесь, он сам бывший священнослужитель, его не надо будет учить. Какой пароль ему произнести?
   – Пароль?.. – задумался Сергий. – Не надо пароля, Павел Анатольевич. Пусть он просто вернёт мне вот эти чётки.
   Сергий взял со стола чётки и вручил их своему гостю.
   – Если всё будет в порядке, я с благодарностью возьму их, а если что не так, отвечу: «Спасибо, но это не мои». И пусть он тогда приходит спустя ещё какое-то время.
   Первого июля германские войска входили в столицу Латвии. Секретарь митрополита, являвшийся одновременно агентом НКВД, в отчаянии докладывал Судоплатову:
   – Его нигде нет! Как сквозь землю провалился! Что делать?
   – Что делать! Ноги пора делать, вот что! Немцы будут здесь через час. А за то, что упустил митрополита, пойдёшь под трибунал!

10

   В тот же день немцы вошли и в Тихое. Зажиточные латыши встречали их хлебом-солью, красиво преподнесённым на пшеничном снопе. Кто-то угощал немцев пирожками. Двое мужиков вынесли красное знамя с серпом и молотом и, разорвав надвое, бросили его к ногам немцев. Немцы вешали свой красный флаг с чёрной свастикой в белом круге, по-хозяйски распоряжались с сельсовете, пинками выбрасывали оттуда каких-то служащих.
   А тем временем отец Александр стоял пред дочерью Моисея. Она была в длинной белоснежной рубашке. Отец Александр вопрошал:
   – Отрицаеши ли ся от сатаны и всех дел его, и всех аггел его, и всего служения его, и всея гордыни его?
   – Отрицаюся! – отвечала Ева.
   – Сочетаеши ли ся Христу?
   – Сочетаюся! – отвечала Ева.
   Здесь, в храме, ещё никто не знал о приходе немцев. Две певчие старушки, пользуясь заминкой, переговаривались:
   – Молотов: «Война!», Сталин: «Война! Война!» А сами драпают, немцы уже от нас совсем близко.
   – Ох, может, даст Бог, мимо пройдут. Страшно!
   – А когда сталинцы входили, не страшно было?
   – Тоже. То одни, то другие, что за напасть!
   Ева вошла в купель. Отец Александр окунал её:
   – Крещается раба Божия Ева во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святаго Духа, аминь.
   Отец Александр не признавал таинства крещения без полного погружения в купель. Он трижды с удовольствием окунул новую христианку, та фыркала и радостно смеялась, и крупные капли падали с её чёрных ресниц.
   А немцы уже с хохотом наклеили на двери храма плакат с Гитлером. Трое вошли в храм и стали смотреть. Один сказал:
   – Schaue, wie sich diese Wilder waschen![1]
   И все трое заржали.
   Отец Александр совершал миропомазание – рисовал Еве кисточкой крестики на лбу, на веках, на ноздрях, на губах, на ушах, на груди, на руках и ладонях, на ногах…
   – Печать дара Духа Святаго. Аминь.
   Хор запел:
   – Елицы во Христа креститеся, во Христа облекостеся, аллилуйя…
   Отец Александр возгласил, как бы и в сторону немцев:
   – Господь просвещение мое и Спаситель мой. Кого убоюся?
   Немцы уже перестали ржать и ухмыляться.
   – Genug da von, Mannschaft, sende! Sakrament…[2] – сказал один.
   И все трое медленно потянулись к выходу.
   Но вскоре, как только зазвучал псалом «Блаженни, ихже оставишася беззакония», в храм снова вошли люди в немецкой военной форме при оружии, а с ними – ксёндз из соседнего хутора со своими прихожанами. У одного с собой была лестница, и он сразу деловито приставил её к стене и стал подниматься к верхним иконам. Другие, так же не теряя времени, ринулись срывать иконы, висящие внизу.
   – Как вы смеете врываться и кощунствовать в нашем храме! – едва не потеряв дара речи, воскликнул отец Александр.
   – Это больше не ваш храм, а наш, – ответил ксёндз, глядя на батюшку торжествующим взором. В речи его заметно прибавилось польского акцента – словно ещё немного, и он совсем забудет, что когда-то знал этот поганый русский язык.
   – Как вы смеете говорить, не наш храм! – задыхаясь, жалобно говорил отец Александр. – Он построен русскими людьми во имя Православной Русской Церкви, во славу Отца и Сына и Святаго Духа!
   – Всё это уже ненужные отговорки, – отвечал ксёндз. – Католикам не хватает места в костёлах, а у вас просторные храмы. К тому же вас сегодня же расстреляют.
   – Так чем же вы тогда отличаетесь от большевиков?
   – Оставьте демагогию, отец Александр.
   Не в силах взирать на поругание храма, батюшка выскочил наружу. Там стояли его прихожане и ничего не предпринимали. Он бросился к ним:
   – Что же вы стоите!
   – А что нам делать, батюшка? – стыдливо произнёс один. – Их вон какая сила.
   – «Не в силе Бог, а в правде»! Да как же вы посмели забыть сии священные слова Александра Невского!
   – Так ведь у нас даже оружия никакого нет.
   – Сдаётесь, значит? Отдаёте святыни на поругание?
   – Что ж, не впервые, отче!
   – А я буду бороться!
   Первый испуг в нём прошёл, и отец Александр бросился в свой дом, чтобы немедленно собраться и опять ехать в Ригу.
   – Остынь, отец Александр! Зайчик мой подседелый! – лепетала матушка. – В такие дни подстрелят тебя и глазом не моргнут. Переждать надо, выждать. Когда всё успокоится, тогда и надо ехать в Ригу. Да и то неизвестно, жив ли там наш Сергий! Слышишь, что? Не пущу!
   – Да ведь там храм разоряют!
   – Будет на то воля Божья, вернётся всё на круги своя.
   – Нет, поеду!
   – Нет, не поедешь!
   – Ох, Алевтина!
   – Ох, Александр! Говорила я, не надо крестить эту хитрую. Нет, ты устроил, прости Господи, жидовскую кувырколлегию. Вот и накликал сразу беду на наши головы. И на храм.
   – Я не имею права не крестить!

11

   Через три дня матушка Алевтина с важным видом подошла к отцу Александру и сказала:
   – Пожалуй, надобно ехать в Ригу.
   – Благодарствую, – поклонился ей супруг. – Получив ваше наивысочайшее повеление, пожалуй, и впрямь поеду.
   Как и в прошлый раз, отец Александр воспользовался попуткой – ежедневно из Тихого в Ригу возили в бидонах молоко, творог, сметану и масло. Водитель машины ехал, глядел по сторонам и спрашивал не то отца Александра, не то самого себя:
   – Ну и чо? Ну и где она, эта война?
   И война появилась, но в ином виде.
   По одной стороне дороги на восток двигался не очень широкий поток немецких войск. По другой стороне на запад шёл куда более густой поток советских военнопленных.
   Кто-то нёс белый флаг, но в основном шли мирно, и конвоиров при них было раз-два и обчёлся.
   Какой-то обезумевший советский солдат с азиатской внешностью вышел из лесу, подошёл к догорающему танку и пристроил к огню свой котелок. К нему не спеша подошли немцы, стали толкать прикладами, повели в общую колонну пленных.
   Ещё отцу Александру врезался в сознание один наш солдат с перебинтованными руками. Немец подошёл к нему, похлопал по плечу, сунул ему в зубы сигарету, дал прикурить.
   Какой-то немец-лихач, несшийся навстречу, сбил корову, которая невесть откуда сдуру вышла на дорогу. Около коровы вышла заминка, и отец Александр видел, как один из пленных подсел к сбитой корове и стал доить её себе в ладонь и пить, доить и пить. Подскочили другие, толкая друг друга, хватали за вымя ещё дышащую в предсмертных судорогах коровушку.
   При таких тяжких впечатлениях священник из Тихого добрался до Риги. Там почему-то стоял смрадный дым. А между тем жизнь продолжалась, сновали разносчики газет, торговцы разносили пирожки, мороженое, которое вдруг соблазнило отца Александра, несмотря на его переживания по поводу увиденного по пути в Ригу. Он купил его и стал есть. Так, поедая мирное мороженое, он вдруг увидел митрополита Сергия, который неторопливо подходил к своему митрополичьему дому в обществе немецкого полковника.
   – Александровское военное училище я окончил в четырнадцатом, – говорил полковник, покупая немецкую газету. – За царя и Россию – на австрийском фронте. Осенью семнадцатого оказался в Москве. Но воевать вместе с кадетами и юнкерами за Керенского – ищите дураков!.. Отсиделся в квартире на Сретенке. Потом – Дон… Потом – Деникин… Я – немец, и в двадцатые годы вернулся на родину предков, в Восточную Пруссию. Дослужился до полковника. Но остаюсь православным.
   – Похвально, – из вежливости улыбнулся митрополит, по пути осеняя крестом какую-то женщину в платочке, которая одна из множества снующих мимо людей подошла под его благословение.
   – Теперь исполняю особые поручения министра восточных областей Розенберга. Он, кстати, молодость провёл здесь, в Риге, – продолжал немец.
   – Но не православный, – с долей иронии произнёс владыка.
   – Н-нет…
   – Жаль. Ну-ну… Так что же, вы говорите, и с Гитлером лично знакомы?
   – Несколько дней назад обедал с ним и его приближёнными. Фюрер любит общие обеды. Много говорит при этом…
   – И он жаждет восстановления в России православной веры?
   – Так, конечно, нельзя сказать, что жаждет. Но согласен привлечь русское духовенство к делу освобождения России от большевизма.
   Отец Александр недоумевал, что этот немец может иметь общего с митрополитом Сергием. Он не слышал, о чём они говорят, да и вообще старался, чтобы они его не заметили. Митрополит слегка оглянулся, и отец Александр тормознул, продолжая есть мороженое, он стал смотреть, как люди стоят за водой у колонки: подошли немецкие солдаты с вёдрами, их хотели пропустить без очереди, но немцы великодушно отказались и встали в конец очереди, всем своим видом являя благородных победителей. Отец Александр, продолжая есть мороженое, покачал головой и проследил, как митрополит и немецкий полковник вместе вошли в митрополичий дом.
   Доев мороженое, отец Александр снова задумался, откуда так много дыма, и спросил у прохожего:
   – Скажи, любезный, а что это у вас тут горит?
   – Как не гореть… – ответил прохожий. – «Перконкруст» работает.
   – Кто-кто? – не понял батюшка.
   – Местные фашисты-латыши. «Перконкруст» называется. «Крест Перуна» значит. Так чего удумали. К приходу немцев синагоги жечь. В главную синагогу нагнали евреёв, беженцев из Литвы. Да не только евреёв, а всех, кто под руку попался. И сожгли.
   – Живьём?
   – Живьём, изверги!
   – Да если бы одну! – вмешался в разговор другой прохожий. – А то все рижские синагоги пылают.
   – С людьми?!
   – Какие с людьми, а какие без людей. Немцы весьма недовольны. Ещё бы! Им-то хотелось отдохнуть в Риге, а тут эдакую вонь изволь нюхай!
   Потрясённый услышанным, отец Александр некоторое время стоял, размышляя следующим образом: не может быть, чтобы вместе с людьми жгли! Брешут, должно быть! Такого даже и большевики не устраивали, чтобы в храме, пусть даже в синагоге – живых людей жечь. Наврал прохожий, не иначе!..
   Постояв так минут десять, он тоже направил свои стопы в митрополичий дом. В прихожей, покуда монах-служка пошёл о нём докладывать, поверх цивильного костюма надел рясу. Наконец, его позвали. Митрополита он вновь застал в обществе немецкого полковника, прекрасно говорившего по-русски. Мало того, при виде священника немец не просто поздоровался, а подошёл и попросил:
   – Благословите, батюшка.
   – В присутствии митрополита мне не положено-то… – замялся отец Александр.
   – Ничего, благословите, – сказал владыка Сергий.
   – Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, – изумлённо перекрестил Фрайгаузена отец Александр и добавил: – Впервые в жизни благословляю немецкого офицера.
   – Господин Фрайгаузен выходец из России, православный с детства, – сообщил Сергий.
   – Так вот вы-то мне и нужны! – обрадовался отец Александр. – Учинено вопиющее беззаконие! У меня отобрали храм и осквернили. Необольшевики в образе католиков.
   – Не волнуйтесь, отец Александр, я уже знаю об этом, – почтительно ответил полковник. – Будут приняты все необходимые меры, виновных строго накажут.
   – Строго наказывать не надо, а вытурить их из храма, и впредь чтоб не повадно.
   – К сожалению, случаются недоразумения, – важно молвил Фрайгаузен.
   – Меня вот четыре дня продержали под арестом, – подхватил митрополит. – Я стал доказывать, что германским властям выгоднее примирится с Московской Патриархией, а не содействовать возвращению прибалтийских церквей под юрисдикцию Вселенского Патриарха. Ведь его экзарх находится в Лондоне и имеет тесные связи с правительством Великобритании. А меня сочли большевистским агитатором и арестовали. Это всё козни митрополита Августина. Очень ему хочется произвести латышизацию нашей Церкви в Латвии! А уж поминать на службах нашего местоблюстителя Сергия Страгородского ему нож вострый.
   – Но, к счастью, мне удалось всё уладить, – сказал Фрайгаузен. – И вы уже на свободе.
   – Я постоянно возношу здравицы местоблюстителю Сергию, – сказал отец Александр. – Может, оттого и у меня приход отняли католики.
   – Не волнуйтесь, это недоразумение мы тоже уладим и ваш приход мы вам возвратим, – обратился Фрайгаузен к отцу Александру.
   – Но ты, отче Александре, готовься, однако, к переезду, – сказал митрополит Сергий.
   – Как к переезду?
   – Господин полковник, этот выдающийся протоиерей просто необходим нам в предстоящей миссии. Без всякого преувеличения, перед вами лучший сельский священник во всей Прибалтике.
   – Благодарствую, преосвященнейший, – поклонился отец Александр. – Так куда ж в таком случае меня сослать намереваетесь? Если я лучший, так нельзя ли мне во своясех остаться?
   – А не вы ли, батюшка, говорили мне, что мечтаете служить там, где ваш небесный покровитель совершал ратные подвиги? – сказал митрополит. – Или уже не мечтаете?
   – Мечтаю и очень. Только…
   – Понимаю ваше недоумение. Места подвигов святого благоверного князя Александра находятся на советской территории, но германская армия стремительно наступает. Советские полководцы, видимо, избрали для себя тактику заманивания врага на свою территорию, как было при Наполеоне. Латвия уже отдана, вчера захвачены Печоры, завтра или послезавтра будет сдан Псков. Полагаю, Красная Армия намерена отступать за Новгород. Таким образом, вся Псковская епархия, полностью разорённая большевиками, становится объектом православной миссионерской деятельности.
   – Говорят, там ни одного живого храма не осталось, – задумчиво произнёс отец Александр.
   – В том-то и дело, – подтвердил полковник. – Мы, православные немцы, выдвинули идею немедленного восстановления церковной жизни на Псковщине. Иначе туда придут католики.
   – Удивительно и отрадно слышать это из уст немецкого офицера! – не переставал удивляться батюшка.
   – Более того, инициатива создания Псковской православной миссии одобрена фюрером великой Германии, – сказал Фрайгаузен с гордостью.
   – Гитлером? – вновь удивился отец Александр.
   – Так точно.
   – Чудны дела Твои, Господи! – возвёл батюшка очи к потолку. – А я слыхал, он неверующий.
   – Фюрер по-своему понимает Бога, – уклончиво ответил полковник. – В настоящее время он благоволит православному духовенству и, напротив, намерен сурово наказать старообрядцев. Они в своё время поддержали гонения большевиков на Православную Церковь. Гитлер хочет показать, что наша армия не захватническая, а освободительная. Он считает, что если русский народ жаждет возрождения церковной жизни, ему надо пойти навстречу. Русский народ должен понять: мы не большевики, которые служат сатане. Вспомните две страшные Варфоломеевские ночи в июне незадолго до нашего вступления на территорию Советского Союза. Сколько людей было вывезено из Прибалтики в неизвестном направлении, сколько уничтожено невинных, а среди них немало священников!
   – Удивительно, что я не попал в их число, – вздохнул отец Александр. – Ведь меня хиротонисал митрополит Вениамин, зверски умученный большевиками. И сам я три года в лагерях оттрубил.
   – Двенадцатого и тринадцатого июня, по моим сведениям, в Прибалтике для перевозки арестованных были мобилизованы все грузовые автомобили! – подметил митрополит.
   – Вот видите, – сказал Фрайгаузен. – А мы говорим: «Идите и возрождайте!» Страшно подумать, если на земли, ставшие в религиозном смысле пустыней, придут католики, лютеране, или того хуже, сектанты-баптисты.
   – Поведайте, батюшка, нашему гостю вашу классификацию, – улыбнулся митрополит.
   – Какую?
   – Про вино.
   – А… Про вино-то… Это я так придумал сравнить… Вижу наше Православие в образе большой чаши, до краёв преисполненной сладким и ароматнейшим вином. Вылей половину и разбавь водой – получится католицизм. Вылей снова половину и разбавь водой – получится реформаторство. Вкус вина остаётся, а уже не то. А теперь вылей всё и залей чашу водой. Хорошо, если слабый запах вина сохранится в этих ополосках. И эти ополоски суть разного рода сектантство.
   – Точнее не скажешь! – засмеялся немецкий полковник.
   Отец Александр помялся и решил-таки спросить про дым:
   – А правду ли говорят, что местные евреев пожгли?
   – Правду, – кивнул Фрайгаузен. – Хотели нам угодить. И перестарались. Как жить в Риге при такой вони! Наше командование очень недовольно. Даже говорят, что собираются распустить латышскую националистическую организацию.
   – Перунов крест? – спросил отец Александр.
   – Именно так. «Перконакруст». Чтоб не лезли поперёд батьки в пекло!
   – А я мороженое… – тихо прошептал отец Александр, раскаиваясь, что соблазнился мороженым и ел его, когда в воздухе витал дым от сожжённых людей.

12

   Боец пятой стрелковой дивизии Алексей Луготинцев возвращался домой. Дивизия его, стоявшая некогда на Немане, встретила врага там же, где когда-то наши встречали армию Наполеона. С боями дивизия отступала и уже на латышской территории была окончательно разгромлена. Чудом уцелевшие и не попавшие в плен бойцы пробирались на восток по оккупированной территории, прячась в лесах, утопая в болотах, умирая от голода и ранений. Лёшка Луготинцев тоже прятался, утопал, умирал, но всё ещё был жив. Звериным чутьём пробирался он на родную Псковщину, падая без сил на августовскую землю, шептал: «Я приду к тебе, Маша!», терял сознание, а потом вновь воскресал и шёл, шёл, шёл…

13

   Над селом Закаты стоял упоительный августовский закат. Дети Торопцева – Маша, Надя, Катя и Костик – на берегу одевались, недавно искупавшись.
   – Погода-то какая! – сладко потягивалась Маша. – И не верится, что где-то война… Люди убивают друг друга…
   – Ух ты! Немцы! – воскликнул Костик.
   На берег выкатили на мотоцикле два немца. Сидящий в люльке стволом карабина задрал край платья Маши. Водитель загоготал что-то по-немецки.
   Оскорблённая Маша схватила горсть мокрого песку и влепила в морду сидящего с люльке. Тот взревел. Водитель с хохотом газанул, мотоцикл помчался дальше, но сидящий в люльке, не глядя, выстрелил из карабина себе за спину абы куда.
   Маша упала как подкошенная. На груди сквозь светлое платье выступила кровь. Надя, Катя и Костик в ужасе склонились над ней. Стали трясти:
   – Маша! Маша!

14

   Вечером в канун одного из главнейших православных праздников в древний Псков въезжал трясущийся автобус, в котором ехали девять священников, пять псаломщиков, Фрайгаузен и отец Александр с матушкой Алевтиной, которая держала на руках кота с сердитой мордой. Отец Александр был при своём точильном камне и всю дорогу затачивался, потому что матушку Алевтину одолел зуд недовольства батюшкой. Она была твёрдо убеждена, что не следовало соглашаться никуда ехать:
   – Храм нам вернули, католиков выгнали, чего ещё?.. Нет, едем теперь в земли незнаемые!
   – Отчего же незнаемые! – жалобно стонал отец Александр. – Россия! Глянь в окошко, Псков! Древний град государства Русского.
   – Я бы сказал, русский Нюрнберг, – заметил их попутчик, немецкий лейтенант, как и Фрайгаузен, выходец из остзейских немцев, но не так хорошо владеющий русским языком и потому говорящий с сильным акцентом.
   Зрелища за окном автобуса распахивались неутешительные: многие здания повреждены, иные полностью разрушены, храмы стоят безглазые и ободранные. Лишь две-три водонапорные башни представляли собой ухоженные образцы советской архитектуры, всё остальное – старое, трескающееся и расползающееся.
   – Страшно смотреть! – сердито сказала матушка Алевтина.
   – Что поделать, – вздохнул отец Александр. – Едем возрождать пустыню. Благородное дело! Развеселись, матушка Алевтина! Канун праздника-то какого! Преображение Господне! Не знак ли это свыше? Разве не прекрасно приступать к великому начинанию, связанному с преображением жизни, и именно в праздник Преображения?
   – Красивые словеса! – не могла угомониться матушка. – С немцами! Преображение!.. Ладно, молчу, молчу.
   Не менее запущенным, чем весь город, предстал взору приехавших и некогда великолепный Псковский кремль. Он и теперь сохранял свою царственную осанку, подобно королю Лиру, который и в рубище остается величественным.
   Троицкий собор, возле которого остановился автобус, был такой же безглазый и обшарпанный, как все остальные. Ещё недавно он служил антирелигиозным музеем, и в нём чувствовалось что-то виноватое: простите, не все следы осквернения успел прибрать!
   Темнело, в храме заканчивалась служба.
   – Служит протоиерей Сергий, – сообщил молоденький священник Георгий Бенигсен, рукоположенный за два дня до начала войны. – Он временно будет возглавлять Псковскую миссию. Пойдёмте.
   В храме стояла темень. Порывами ветра, бешено вторгающегося в разбитые окна собора, гасились светильники, и сколько ни зажигай свечи, пламя хрипело, как умирающий больной, с трудом держалось на свечных фитильках, будто взывая о помощи, и погибало. В темноте отец Сергий Ефимов, тоже из Латвии прибывший во Псков за неделю до Преображения, заканчивал обряд помазания освящённым елеем. Гости подошли к амвону.
   – Рад приветствовать вас в наших катакомбах! – приободрил всех отец Сергий. Он был всего шестидесяти трёх лет, но выглядел древним, и это ему явно нравилось. И манера говорить у него отличалась этакой старческой хлипкостью. Мол, да, я стар, но и мудр. По происхождению нижегородец, служил в разное время в Петербургской и Псковской епархиях, потом в Латвии. В русском селе Пыталове, которое латыши переделали на свой лад в Абрене, возвёл красивый храм. На второй день войны батюшку Сергия арестовали и, сильно избитого, отвезли в город Остров, расположенный к югу от Пскова, там он и просидел в тюрьме до самого того дня, когда в Остров вошли немцы. Убегающие энкавэдэшники в спешке забыли расстрелять попа.
   И вот теперь как человек, хорошо знающий Псковскую епархию, отец Сергий был назначен немцами начальником Псковской Православной миссии.
   – Истинно, что катакомбы, – засмеялся отец Александр, приближаясь к чаше с освящённым елеем. Отца Сергия он знал хорошо и радовался, что тот возглавит миссию. Наполненная елеем кисточка нарисовала на лбу у батюшки крест, и сердце отца Александра наполнилось предвкушением больших, трудных, но богоугодных дел.
   Выйдя из храма, радовались тому, сколько людей подходило под благословение:
   – Батюшка, благослови!
   – Благослови, отец!
   – Благослови… радость!..
   И народ все бедный, в жалких одежонках, в рваной обуви, лица измученные… Поодаль стояли немцы, взирали снисходительно и с презрением.
   – Гляньте на наших освободителей, – кивнул в сторону немцев отец Георгий. – Какое высокомерие в лицах! От таких добра не жди. Говорят, Гитлер недавно произнёс приговор: «Любой немецкий офицер в интеллектуальном развитии недосягаемо выше самого лучшего русского попа». Особенно вон тот, гляньте, какая тупая и самодовольная рожа!
   – Роток на замок, – одёрнул молодого смельчака отец Александр. – К чему зазря нарываться? Несвоевременные подвиги бессмысленны. Молодeнек же ты, Георгий!
   – Когда ты молодeнек, имеешь мало денег, а станешь стар, богат, болезнен и рогат, – откуда-то процитировал отец Сергий или сам только что придумал. – Идёмте, ужинать и спать будем в доме городского головы.
   После весьма неплохого ужина спали кто где – матушки и старые священники на кроватях, остальные прямо на полу, в тесноте, да не в обиде. Отец Александр тоже устроился на полу, рядом с Бенигсеном.
   – Ты бы, Георгий, и впрямь поменьше язык распускал. Нам ещё ох какая работа предстоит.
   – Немца перехитрить? Тяжело будет, – вздыхал отец Георгий.
   – Э, братец! Большевиков обламывали, а колбасников не перехитрим, что ли? Ты же, кстати, сам из немцев, тебе ли не знать, как своего единоплеменника вокруг пальца обвести!
   – Я русский немец, – возражал молодой священник. – Это высокое звание. Мои предки за Россию сражались. А единоплеменники мои – те, кто называет себя православными христианами. Католик, лютеранин, или, как Гитлер, безбожник, будь они хоть сто раз немцы, не моего племени люди.
   А один из священников встал, навис над Бенигсеном и прорычал:
   – Мы что тут, все только и радуемся немцу служить? Всем противно! Но зубы сожмём и будем восстанавливать приходы! И ты, отец Георгий, тоже, сжав зубы, будешь!
   – Куда же я денусь? Разумеется, буду, – согласился Бенигсен.
   Утром третьего дня, когда миссионеры ещё спали тем же образом – кто на кроватях, а кто на полу, в дом городского главы ворвались немецкие солдаты. Тыкая стволами винтовок, пиная носками сапог, принялись поднимать мужчин. Матушек не трогали. Проверяя документы, наспех одетых выводили на улицу, подталкивая и бранясь, вели к толпе, сплошь состоящей из мужчин. Эту толпу человек в триста оцепляли эсэсовцы с собаками, на груди – автоматы. Священников тоже втолкнули внутрь оцепления.
   – Быстро же заканчивается наша миссия! – щерил зубы Бенигсен. – Интересно, на расстрел или куда?
   – Скорее всего, на какие-то срочные трудовые повинности, – предположил отец Александр.
   Молодцеватый немецкий лейтенант торжественно и красиво произнёс длинную фразу на своём языке. Рядом стоящий переводчик, стараясь говорить столь же торжественно, перевёл:
   – В окрестностях города появились бандиты, называющие себя народными мстителями. Ночью они обстреляли немецкие посты. Германская армия понесла потери. В этой связи комендант города Плескау генерал Балангаро-Гравена в порядке репрессии постановил интернировать всё мужское население города Плескау в концентрационный лагерь. Это в шестидесяти километрах от Плескау, неподалёку от монастыря. Просьба проявлять спокойствие ради вашей же собственной безопасности.
   – Вот и возродили Православие! – безрадостно улыбался отец Георгий. – «Вкушая вкусих мало мёду, и се аз умираю».
   – А почему Плескау? Что за Плескау такое? – удивлялся отец Александр.
   – Так Псков по-немецки называется, – пояснил Бенигсен. – А Чудское озеро будет Пейпус. А Новгород – Наугард.
   – Не понимаю. А Берлин как?
   – Берлин.
   – А Кёнигсберг?
   – Кёнигсберг.
   – Отчего же мы немецкие города точно называем, а они наши переделывают на свой лад?
   – Так уж повелось. Впрочем, мы говорим «Германия», а по-немецки «Дойчланд».
   – Всё равно мне это Плескау никак не нравится!
   Толпа, окружённая оцеплением, продолжала расти. Ещё пару раз объявили, что происходит, куда всех интернируют и по какой причине. Но вот пришёл полковник Фрайгаузен и сердито что-то долго объяснял молодцеватому лейтенанту. Потом обратился к толпе арестованных:
   – К сожалению, произошло недоразумение. Под общий приказ генерала Балангаро-Гравена не подпадают священники Псковской Православной миссии. Просьба господ священников выйти из оцепления и принять от нас извинения.
   – Хороша же после этого будет к нам любовь жителей! – на сей раз не выдержал и возмутился отец Александр.
   И он был прав. Среди арестованных многие были недовольны:
   – Тьфу, попы проклятые! И на небе им рай, и здесь выкрутятся!
   – Погодите же, отольются вам наши слёзы!
   За оцеплением радостно встречала матушка Алевтина:
   – Родненький! Хоть вас-то отпустили, и то спасибо!
   – Стыдись, матушка, – тихо ответил ей священник. – Нас наглядно от народа отделяют. Что же это, господин полковник! – обратился он к подошедшему Фрайгаузену. – Как же нам после этого людям в глаза смотреть?
   – Не волнуйтесь, – отвечал Фрайгаузен. – Через несколько дней их отпустят, а мы объявим, что это благодаря вашим ходатайствам. Всё будет хорошо.
   – Хотите сказать, это всё нарочно так подстроено?!
   – Ни в коем случае!
   – Вы обещаете, что их отпустят?
   – Слово немецкого офицера!

15

   Спустя несколько дней Фрайгаузен гостил в Риге у митрополита и рассказывал о том, как начала работу миссия:
   – После всех недоразумений, вопреки ожиданиям, в народе против священников обозление не разгорелось. Через несколько дней из лагеря под Псковским монастырём небольшими группами стали возвращаться депортированные псковичи. Мы сообщали, что это благодаря заступничеству Псковской Православной миссии. Немного слукавили, но, в общем-то, здесь была доля правды, потому что все священники возмущались приказом коменданта Балангаро-Гравена.
   – Это хорошо, что вы так слукавили, – кивал митрополит Сергий. – Такое лукавство не во вред, а только к пользе. Как же они разъехались?
   – Всех распределили по приходам, ранее закрытым большевиками. Люди окрестных сёл приходили в Псков с просьбами прислать к ним батюшек. Весьма трогательно. Половина священников осталась во Пскове, половина разъехались по разным сёлам, включая и отдалённые.
   – Отцу Александру Ионину нашли храм Александра Невского? – первым делом вспомнил любимого батюшку митрополит.
   – Так точно, – улыбнулся Фрайгаузен. – В селе Закаты. Недалеко от места битвы Александра Невского с войском Андреаса Вельвена на Пейпусе… Прошу прощения, на Чудском озере. Храм во имя святого благоверного князя Александра Невского. Известно, что под его фундаментом покоится прах нескольких воинов, которых после битвы на Чудском озере везли ранеными, но они скончались в дороге.
   – Прекрасно! Батюшка Александр должен быть счастлив. О таком он мог только мечтать. Закаты большое село?
   – Вполне большое. Хороший приход. Озёра Чёрное и Белое. Не так много болот. Места роскошные по своей красоте. Множество грибов, ягод. Неподалёку строится лагерь военнопленных.
   Появился новый секретарь митрополита:
   – Ваше высокопреосвященство, какой-то человек настаивает на визите к вам. Говорит, что он священник, пострадавший от советской власти, и принёс вам что-то, что вы потеряли.
   – Хорошо, сейчас я закончу беседу с господином полковником и приму его.
   – Собственно говоря, я должен откланяться и поспешить, – вставая, произнёс Фрайгаузен. – А вечером с удовольствием приму ваше приглашение и приду на ужин.
   Как только он удалился, в кабинет митрополита вошёл средних лет мужчина в цивильной одежде, но обликом и впрямь напоминающий священника.
   – Благословите, владыко, – подошёл он под благословение.
   – Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Кто вы?
   – Я принёс вам ваши чётки, которые вы потеряли, когда в Ригу входили немецкие войска.
   – Благодарю вас, очень рад, добро пожаловать.

16

   Глубокой ночью Лёшка Луготинцев постучался, наконец, в заветное окошко.
   – Маша! Это я, Машенька! Я дошёл! Я в плен не попал, прорвался! Открой, Маша!
   Вместо ожидаемого любимого лица в окне возникло другое – лицо Машиной матери.
   – Лёшка?
   – Я, Васса Петровна! Машу позовите!
   – Погоди. Ступай к двери.
   У дверей Алексея встречал уже отец Маши, Николай Николаевич. Увидев его, Лёшка сразу понял: не будет радости. Прошли в сени. Торопцев поставил на стол керосиновую лампу.
   – Садись, солдат. Васюша, дай человеку поесть.
   Появилась сонная, но светящаяся любопытством мордашка младшего, шестилетнего Костика.
   – Привет, Костик!
   – Привет! А у нас Машу убили! – простодушно объявил Машин брат.
   – Костя! Иди спать! – сурово прошипела на него Васса Петровна и вытолкала вон.
   Табуретка поплыла из-под Алексея. Усталый, голодный, он почувствовал, как проваливается куда-то… Но, к своему удивлению, скоро обнаружил, что продолжает сидеть за столом, что горит керосиновая лампа, а в тарелке светится голубовато-белым гречневая каша, залитая молоком.
   – Вчера девять дней было, – промолвил Николай Николаевич.
   Васса Петровна тихо зарыдала в салфетку и ушла.
   – Не понимаю, – сказал Луготинцев.
   Торопцев долго не мог произнести ни слова. Видно было, что стоит ему заговорить, и он тоже разрыдается. Наконец, мужик собрался с силами и заговорил, стараясь рассказывать, будто о чём-то постороннем и не имеющем к нему никакого личного отношения.
   – Они купались на Чёрном озере. Много ребятишек, наши все там были. И дочери, и Костя. Подъехали два немца на мотоцикле. Один из озорства стрельнул… Никого не задело, только Машу. Наповал. Ты только… Если заплачешь, у меня может сердце лопнуть. Сам откуда?
   – Отвоевался. Даже не знаю, как не зацапали меня немцы. Одной мыслью спасался: «Иду к ней». Однополчан всех поубивало, а большинство – в плену. Далеко фронт?
   – Говорят, уже за Новгородом, а там – кто его знает. Дальше тебе идти нет смысла.
   – Немцев много в Закатах?
   – Совсем мало.
   – Понятно. Пойду к своим.
   – Ты что же? Дома ещё не обозначился? Сразу к нам?
   – Ага.

17

   Через неделю после праздника Преображения, солнечным и пригожим августовским днём отец Александр, матушка Алевтина и отец Сергий Ефимов ехали на коляске, запряжённой полудохлой лошадкой, из города Пскова в село Закаты. Имущество при отце Александре было никакое – нехитрый багаж в одном чемодане и пакет с медикаментами, несущими в основном дезинфицирующие свойства. При себе он также имел хлебные карточки и пропуск на гильзовой бумаге. Матушка бережно прижимала к себе любимого полосатого котика. Морда у него была крайне недовольная.
   Бедному отцу Сергию по делам, связанным с миссией, предстояло ехать вдвое дальше, аж до самого Гдова. Он рассказывал о том, что ему довелось претерпеть в июне, когда по всей Прибалтике шли неслыханные по своему размаху аресты:
   – Меня схватили за девять дней до начала войны. Сразу повели на допрос и, не говоря ни слова, без каких-либо обвинений, хватают за волосы и хрясь рылом об стол! Кровища из носу так и хлестанула. Никогда бы не подумал, что во мне, старом, столько ещё крови осталось. Но меня ещё не сильно истязали, а вот вашего друга протоиерея Иоанна… У него ещё фамилия такая хорошая…
   – Лёгкий, – подсказала матушка.
   – Да-да, Лёгкий. Ох, как они его мучили! На моих глазах. И говорят мне: «Признавайся, старый поп, как вредил советской власти и на какую разведку работал. А не признаешься, мы этого молодого до смерти замурыжим!» А мне-то в чём признаваться, если я ни ухом, ни рылом этой их поганой власти не вредил! А уж разведчик из меня и подавно! Но что делать! Вижу, не шуточно они взялись отца Ивана уничтожать. Аж кости захрустели. Я и говорю: «Призывал паству убить Сталина. Работал на немецкую и английскую разведку». Они мне: «Мало! Называй, кто входил в вашу преступную организацию, как вы разрабатывали план покушения на Сталина?» Я пытался и так, и сяк изворачиваться, называл имена уже умерших людей… Ох, страшно вспоминать!..
   – Отчасти меня гложут угрызения совести, – сказал отец Александр. – Отчего стольких хороших священников арестовали, а меня не тронули? Отчего на сей раз я не пострадал от гонений? Разве Господь разлюбил меня, что не дал пострадать за Него?
   – Напрасно переживаете, отче, – улыбнулся отец Сергий. – Ваша фамилия тоже плескалась в их чёрных списках. Я своими ушами слышал, как кто-то из них говорил: «А вот есть ещё такой поп Александр Ионин, надо бы за ним направить людей в село Тихое. Уж вражина так вражина!»
   – Ну слава Богу! – утешился отец Александр. – А то уж я взялся подумывать: «Может, что не так делаю, плохо стал служить?»
   – Гляньте на него! – возмутилась матушка. – Радуется, что его тоже хотели прижучить!
   – Конечно, матушка, – терпеливо отозвался отец Александр на реплику своего точильного камня. – Что может быть слаще, чем пострадать за веру православную! А вот если бы меня спросили, на какую я работаю разведку, – размечтался он далее, – я бы охотно назвал французскую и японскую.
   – Зачем же японскую? – сердито удивилась матушка. – Ты и японского языка совсем не знаешь.
   – Кое-что знаю, – возразил отец Александр. – Например, японцы совсем не произносят букву «эль». Мы говорим «ландыш», а они скажут «рандыш»; «Латвия», а они «Ратвия»; «лиловый», а они «рировый». Но смешнее всего, как мне рассказывали, они произносят имя главного прохвоста – Рэнин. И вместо «Ленинград» говорят «Рэнинагарада».
   – Это ты, отец Александр, вероятнее всего, сам сейчас придумал, только непонятно, зачем, – продолжала сердиться матушка. Её до сих пор угнетала мысль, что они бросили насиженный тёплый уголок в Тихом и теперь едут в пустыню мира, где всё надо будет начинать заново.
   – Не серчай, Алюня, – обнял её отец Александр. – Помнишь, как Марковна спрашивала Аввакума: «Долго ли нам ещё страдать?», а он ей?
   – «До самой смерти, Марковна, до самой смерти, инда еще побредем», – немного смягчаясь, ответила матушка. Ей нравилось, когда она могла блеснуть своим образованием, и батюшка этим умело пользовался, нарочно задавая вопросы, на которые она, не моргнув глазом, могла дать ответ.
   – А мы, однако, ничуть не страдаем, а едем в этом роскошном кабриолете, или как ещё можно назвать сей полумузейный экипаж? Солнышко светит, птички поют. Мы сытые, одетые, обутые, едем совершать миссионерские подвиги, что может быть радостнее!
   – Обидно только, что всё сие приходится совершать под немцем, – тихонько проворчал отец Сергий.
   – И немец не вечен, и большевики не вечны, – возразил отец Александр, – а токмо один Иисус Христос.
   – Ну хорошо, японскую разведку вы нам объяснили, а почему французская? – спросил отец Сергий.
   – А это у отца Александра новая блажь завелась, – ответила матушка.
   – И не блажь, – топнул ногой отец Александр. – А в каком-то смысле я и впрямь являюсь французским агентом. А завербовала меня Жанна д’Арк. Она явилась мне во сне и сказала: «Во Франции обо мне забыли. Перестали почитать меня как святую мученицу. Оттого мои французы немцу сдались кверху лапками. Русские не сдадутся. Хочу теперь в Россию. Пусть меня русские почитают».
   – Ишь ты! – усмехнулся отец Сергий. – Она же католичка!
   – И ничего, – возразил отец Александр. – Приняла мученическую кончину за христианскую веру. Пострадала честно за свой народ и была до конца предана Спасителю.
   Выехав из леса, путешественники вдруг нарвались на немецкий военный патруль. Их остановили и приказали вылезать из коляски.
   – Ну вот, – огорчился отец Александр, – сейчас у нас отберут наш экипаж, и придётся нам двигаться дальше per pedes apostolorum.
   Но с ними обошлись вежливо, матушка, слегка кумекавшая в немецком, выступила переводчицей, молодой офицерик допросил их, кто такие, и даже извинился, пояснив причину задержания.
   – Здесь военный аэродром, – перевела Алевтина Андреевна. – А в лесах завелись партизаны, недавно была заварушка.
   Двинулись дальше. Вот, наконец, и пункт назначения.
   Взгляду открылось большое село, у въезда в которое красовалась табличка: «Село Закаты. Колхоз имени Воровского». Богатых домов почти не попадалось. Иные крыши и соломкой-то прикрыты не были от нищеты…
   – Видно, как наворовал тут товарищ Воровской, – пригорюнился отец Сергий, нарочно делая ударение на последний слог.
   Подъехали к первой попавшейся избе, подле которой средних лет крестьянин цепом молотил ржаной сноп. Поздоровались.
   – Чудно, однако, – засмеялся колхозник. – Сто лет уж тута попов не видано.
   – А у самого-то, гляжу, крест, – кивнул отец Сергий на самодельный крестик, вырубленный из советской серебряной монеты, который мелькал в прорези рубахи на груди у колхозника.
   – Это чтоб немцы меня за краснопузого не приняли.
   – Приходи в храм, я тебе сей крест освятить должен, – сказал отец Александр.
   – Оно конечно, – задумчиво почесал в затылке колхозник.
   – Ну как немчура? Одолевает?
   – Жить можно. Половину всего забирают, а половина всё ж тебе остаётся, не то что при прежних, живодёрах. Краснопузые-то всё отбирали. Понимаешь?
   – А прикупить чего-то можно у вас? – спросила матушка. – Хлебушка, молочка, яичек?
   – Отчего же не можно? Сейчас охормим.
   Покуда он ходил в избу, подошли две женщины в чёрных платочках.
   – Здравствуйте! Благословите, батюшки.
   – Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.
   – А куда же вы путь держите?
   – Я к вам, – ответил отец Александр.
   – Будет у вас теперь в храме священник, – встряла матушка.
   – Господи! Чудо какое!
   – Воистину чудо! – всплеснули руками женщины.
   – А мы-то прослышали, что во Псков батюшков много навезли, и как раз шли туда просить, чтоб и нам какого-нибудь прислали отслужить Успенов день.
   – А я тут как тут! – засмеялся отец Александр. – Так что ведите меня к вашему главному хозяину.
   – Какому?
   – Как к какому! К самому Александру Невскому.
   – Ой, а ведь у нас там, срам сказать, всё ещё как был клуб, так и остаётся!
   – А теперь опять будет храм, – сказала матушка Алевтина.
   Тем временем сзади подошла и прислушалась к разговору женщина довольно ехидного вида:
   – Война идёт, а им – храм! Тьфу, бесстыжие! Таиська – понятное дело – безмужняя с двумя отпоросками. Замуж никто не берёт. Деваться-то и некуда. А ты-то, Любань! Тоже в это мокробесие?
   – А вы, простите, стало быть, не православная? – спросил отец Александр.
   – Ещё чего! Какая я тебе православная!
   – Может быть, мусульманка?
   – Скажешь тоже! Мусульманка! Я вообще – никто!
   – Всё ясно…
   – Всём им ясно! – зло сказала женщина и пошла дальше своей дорогой.
   – Овсянникова, – сказала Таисия. – Самая злющая дура у нас в селе.
   Простившись с отцом Сергием, который двинулся далее, в Гдов, отец Александр и матушка в сопровождении своих первых прихожанок, Любови и Таисии, отправились к храму. Впрочем, храмом его назвать было трудно. К паперти были пристроены нелепые сени, а над крыльцом висела табличка «Клуб имени тов. Кирова». У храма было два купола, большой и малый. Большой был раскрашен каким-то умельцем и превращён в глобус с политической картой мира. А малый окрашен в серый цвет и на нем надпись: «Луна». Впрочем, какой-то сурового вида человек уже залез туда и только что начал закрашивать глобус тёмно-зелёной краской.
   – О! Коля уже при деле! – сказала Любовь.
   – Это Николай Торопцев, – сказала Таисия и тихо добавила: – У него из трёх дочек одну убило недавно. Немец застрелил.
   – За что же? – спросила матушка.
   – А с озорства, проклятый. А вон сын его – Костик.
   Затарахтело, и к храму подкатили немецкие мотоциклисты. Дети с удивлением их разглядывали. Костик Торопцев стрельнул из рогатки, попал в колесо мотоцикла и крикнул:
   – Немец-перец-колбаса!
   – O! Du bist ja wacker Soldat![3] – великодушно смеясь, крикнул ему один из немцев.

18

   Алексей Луготинцев с огромным горем каждый день наблюдал за тем, как в его родном селе происходит кощунственное надругательство над домом, который он почитал как свою святыню.
   Клуб имени товарища Кирова, где когда-то произошло его знаменательное объяснение в любви к Маше Торопцевой, стараниями невесть откуда взявшегося попа день ото дня всё более превращался в церковь. Обиднее всего было то, что в этом злодеянии самое деятельное участие принимала семья Торопцевых – Николай Николаевич, Васса Петровна, Машины сёстры Надя и Катя и даже младший – шестилетний Костик. И многие другие закатовцы с жаром взялись переделывать клуб в церковь, словно и не было двадцати четырёх лет советской власти, освободившей народ от религиозного мракобесия. Не укладывалось в голове: как это люди, вполне здравомыслящие и трезвые, которые, казалось бы, должны понимать всю дурь поповского учения, ни с того ни с сего охотно лезли в церковную кабалу!
   На третий день после того, как в Закатах объявился этот худой поп со своей толстой попадьёю, в село прикатили немцы и привезли целый грузовик с досками, жестью и гвоздями. Поп весело выпрыгнул из кузова грузовика и помогал немцам разгружать это добро. Кроме стройматериалов из кузова вынули штук десять разного размера икон. Их бережно понесли в клуб, и Лёшке стало до тошноты отвратительно и обидно, что теперь там вместо парадных портретов Ленина, Сталина, Кирова, Будённого, Ворошилова будут красоваться всякие умильные Богородицы и Николы Угодники…
   Ещё страшнее было то, что отец убитой немцами Маши принимал из рук ее убийц, немцев, стройматериалы, чтобы пустить их в ход на переделку клуба в церковь. С этим Алексей Луготинцев, с недавних пор – боец партизанского отряда товарища Климова, никак не мог примириться!
   Он замыслил при первом же удобном случае казнить попа. Мешало лишь то, что Николай Николаевич, которого Лёшка до сих пор сильно уважал, постоянно околачивался рядом с этим предателем, служителем культа.
   – Стыдно смотреть, товарищ командир, – докладывал Лёшка товарищу Климову, вернувшись из села в лес. – Клуб! В нём когда-то показывали полезные патриотические и идейно-воспитательные фильмы. В нём мы танцевали с нашими девушками. Устраивали торжественные проводы в армию. И теперь вместо этого – религиозный балаган. Портреты вождей, картины, включая «Ленина в Смольном», выброшены в неизвестном направлении. Не ровен час и колокола зазвонят! И в лесу их тут услышим…
   – Ничего, боец, – успокаивал товарищ Климов, положив Лёшке на плечо большую и горячую ладонь. – Придёт время, рассчитаемся с попами, устроим им кровавую Пасху. Но теперь не до них. Главный враг у нас всё же не попы, а фашисты.
   – Так попы эти с фашистами заодно. Вы бы послушали, что он говорит на своих так называемых проповедях!

19

   – Дорогие братья и сестры, – сказал отец Александр на проповеди в день Успения Богородицы. – Вот и окончился Успенский пост. Сегодня мы с вами радуемся наступившему празднику. Казалось бы, чему радоваться? Что такое Успение? Ведь это кончина нашей заступницы, Божьей Матери и Приснодевы Марии. Кончина – это смерть. Но потому мы и говорим: не смерть, не кончина, а именно Успение. Уснув на земле, она проснулась на небесах, где её душу встретил Сын, Спаситель Христос. Именно этому мы и радуемся! Это празднуем! И каково же наше счастье, что после долгих лет мерзости и запустения снова воскрес в селе Закаты храм святого благоверного князя Александра Невского! Под его поприщем похоронены останки воинов, погибших во время Ледового побоища. Долгие годы безбожники устраивали здесь танцы. Плясали на костях предков своих, за веру христианскую и за Родину павших! Вместо икон – изображения антихристов. На месте иконостаса натягивали полотнище и на нём показывали кино. Зачастую – кино богомерзкого содержания. Бывший протоиерей храма сего, отец Владимир, имел смелость предать анафеме большевиков в грозном восемнадцатом году. Его привязали за ноги к телеге и волокли по всем улицам села Закаты, голова и тело бедного священника бились о камни… Все улицы села обагрены его кровью. А когда сей мученик испустил дух, его тело закопали неизвестно где. Но он сегодня незримо присутствует среди нас и радуется. Слава Богу, безбожная эпоха закончилась. И нам надобно мириться с тем, что безбожники изгнаны силою германской армии. Ибо сами мы оказались бессильны. Того ради и послал Господь на нашу землю грозное германское нашествие, дабы смести лиходеев, превращавших храмы в блудилища. Так что, не ропщите, дорогие братья и сестры, а подходите ко кресту, прикладывайтесь, и поздравляю вас всех с хорошим праздником!
   Лёшка затаился в глубине храма, с ненавистью взирая на попа и скрипя зубами. Кулаки его сжимались, и он готов был хоть сейчас броситься на отца Александра, чтобы задушить его. Но облачённый в стихарь Николай Николаевич Торопцев стоял рядом с попом и прислуживал ему.
   Лёшка ушёл прочь, подальше от осквернённого клуба, где когда-то он танцевал с милой своей Машей.
   Он шёл по улице, на которой однажды дрался с Петькой Виноградовым, позволившим себе как-то сальность в адрес Маши.
   – Если бы такая Маруська на меня налезла, я бы не стал сопротивляться, – сказал тогда Петька.
   Ни слова не говоря, Лёшка влепил ему кулаком в челюсть, и потом они крепко метелили друг друга, пока не устали от драки.
   – Ещё раз услышу такое, убью! – сказал Лёшка, сидя на земле рядом с таким же, как он, битым до крови, соперником.
   – Баран же ты, Лёха, – отвечал Петька.
   Теперь они с Петькой были вместе в одном отряде. Время от времени приходили в родное село как ни в чём не бывало, а потом снова уходили в леса. Главное – не нарваться на немцев, чтобы те не обнюхали: немцы время от времени останавливали мужиков и парней и натурально тщательно обнюхивали – ведь у партизан от долгого сидения у костра вся одежда пропитывалась запахом дыма. И никакие оправдания относительно того, что, мол, ходил на охоту или на рыбалку, не имели действия.
   В соседней Знаменке недавно двоих унюхали и без лишних разговоров расстреляли.
   – Товарищи! – сказал, узнав об этом, командир Климов. – Двух наших товарищей вчера расстреляли на окраине села Знаменка. Утратив бдительность, товарищи Петров и Сергеев дали себя обнюхать. Немцы учуяли запах костров и обвинили товарищей Петрова и Сергеева в том, что они являлись бойцами партизанского формирования. Светлая память товарищам Петрову и Сергееву! А нам всем горький урок: нельзя терять бдительность! Запах костра является для гитлеровцев неопровержимым доказательством. Избегайте встреч с немецкими патрулями! Август, сентябрь, октябрь – вот уже три месяца существует наш отряд, насчитывающий более трёх десятков бойцов. За отчётный период совершено двадцать пять вылазок. Нам удалось нанести ощутимый ущерб вражеским гадам, понеся при этом минимальные потери. Погибли товарищи Горобцов, Гнетюха, Викторчук и Патрикеев. Вчера не стало Петрова и Сергеева. Но ряды наши пополнятся, и мы будем продолжать борьбу!
   На другой день Лёшка вместе с другими пятью бойцами отряда совершил нападение на немецкий патруль в пяти километрах от родного села. И случилось ему нечаянно убить свою односельчанку. Таисью Медведеву. Вот как это было. Немцы ехали на двух мотоциклах. Партизаны из засады видели, как Таисья шла по дороге с корзиной грибов, и немцы подсадили её к себе в пустующую коляску одного из мотоциклов. А когда подъехали ближе к партизанам, те открыли огонь. Завязалась перестрелка. Лёшке хотелось проучить Таисью, чтоб неповадно было с немчурой на мотоциклах кататься, он стрельнул поверх её головы, а попал прямо в лоб.
   Патронов не хватало, и Петька Виноградов пополз к убитому немцу, чтобы поживиться, но пуля поразила его прямо в темя. Когда бой окончился, вокруг дороги остались лежать четверо убитых фашистов и двое наших – Виноградов и Скворцов.
   – Петька! Друг! – рыдал Лёшка над трупом товарища, с которым когда-то и дрался, и мирился, а в последнее время воевал в одном строю против общего врага. – Хочешь, дай мне в рыло, только не умирай.
   – Да чо не умирай, если его наповал вона, – сказал Лёшке другой боец, Игорь Горелов.
   После этого Лёшка уже без жалости подошёл к Таисье, но когда приблизился и посмотрел на убитую им женщину, в душе его зашевелилось, он нагнулся, закрыл Медведевой глаза и испуганно пробормотал:
   – За Петьку, за Серёгу… За Машу…

20

   – Ох, Таечка, Таечка! Кто ж тебя так, сердце ты моё! – причитал отец Александр, когда убитую привезли в Закаты.
   Глеб Медведев стал вдовцом, сам о том не ведая – ещё в прошлом году арестовали его за антисоветскую агитацию и отправили в далёкие края, где он и по сей день обретался. Двое ребятишек, Миша и Саша, остались сиротами. В церкви они недоумённо смотрели на маму, лежащую в гробу, воск капал с их свечек, которые они держали криво в своих жалких пальчиках.
   – Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоея Таисии, – задыхаясь от горя, отпевал покойницу отец Александр.
   После похорон он привёл Сашу и Мишу к себе и сказал матушке Алевтине:
   – Дом у нас, слава Богу, большой. Прихожане еду приносят. А у детишек этих не осталось. Обоих дедов в тридцатые годы покосило советской властью, одна бабка умерла, а другая на ладан дышит. Пусть у нас живут. Главное дело, ведь – Миша и Саша, у нас сыновей с такими именами ещё не было, а я давно хотел Михаила Александровича и Сан Саныча.
   Матушка Алевтина приняла решение мужа как должное. Мальчики-то какие хорошенькие, лопоухие и жалобные!
   – Деточки мои! – вздыхала она, прижимая к себе сирот.

21

   Но когда появилась Ева, это Алевтине Андреевне не понравилось.
   Крещённая отцом Александром дочь Моисея пришла в Закаты к первых числах ноября, бледная, голодная.
   – Батюшки, муха! – всплеснул руками отец Александр. – Откуда ты, небесное созданье?
   Войдя в дом, он оставил Еву в прихожей, а сам отправился объясняться с матушкой:
   – Аля, там это… – молвил отец Александр матушке, вернувшейся из хлева с крынкой свеженадоенного козьего молока. – Еврейчушка моя притекла к нам.
   – Какая ещё еврейчушка? – сразу насторожилась матушка.
   – Ева. Бывшая Хава. Дочь Моисея Сускина. Которую я в Тихом ещё окрестил, помнишь?
   – И что же?
   – Дрожит вся, голодная, холодная. Всех её близких загребли фашисты, она одна чудом спаслась. Недаром приняла святое крещение! Господь её спас.
   – Та-ак… – сердито промолвила матушка. – И что ты хочешь сказать? Что дом у нас, слава Богу, большой?
   Но увидев Еву, сидящую между Сашей и Мишей, она сразу с тоской поняла, что выгнать еврейку у неё не хватит духу. Ева смотрела на неё огромными глазами, в которых сквозила скорбь.
   – Ну, здравствуй, дщерь иерусалимская, – сказала матушка.
   – Здравствуйте.
   – И что же ты? Какими судьбами?
   – Не гоните меня. Там… Всех угнали. Всех. Отца, мать, братьев, сестёр… Говорили, что увозят евреев, где им будет лучше, но мы ж знаем, что увозят на погибель. Я одна убежала. Мне люди показывали, как идти. Вот я и добралась…
   – Откуда ж ты проведала, где мы?
   – Не гневи Бога, матушка, в Тихом же все знали, куда мы уехали, – вмешался отец Александр.
   – Я понимаю, куда ты клонишь, – сердито произнесла Алевтина Андреевна.
   – А ты предлагаешь выгнать её? Или, того проще – выдать?! – грозно воскликнул отец Александр.
   – Конечно, я такая! – Матушка ещё раз недовольно оглядела Еву и сказала ей: – Ну что глазищами лупаешь? Садись, кормить тебя буду. Нам эта змеиная тонинa ни к чему.

22

   Храм в Закатах стремительно восстанавливался. Вот уже и купола перекрасили. Среди вещей, брошенных в бывшем клубе, отец Александр нашёл глобус мира, принёс его в дом, поставил на видное место, Россией к зрителю. На куполах воздвигли настоящие кресты. Церковь обрела достойный вид, и теперь даже трудно было представить себе, что совсем недавно она являла собой неказистый «красный» сельский клуб.
   Когда-то на колокольне храма висел огромный колокол. Нынче отцу Александру удалось раздобыть лишь два маленьких. Но эти маленькие оказались столь удаленькими: звонили резво, голосисто, так что далеко слыхать!
   Осмелев, отец Александр начал наведываться в соседние места, где тоже имелись небольшие запущенные храмы. Потихоньку и там восстанавливал жизнь. После гибели Таисии он в одиночку ездить опасался и чаще старался попасть куда-либо в сопровождении немцев, если они туда направлялись.
   Но порой, бывало, и один шастал. В таких случаях утешал себя следующим разговором с Богом:
   – Пошли, Господи, либо благополучного исхода, либо счастливой мученической кончины во имя Твое!
   Радостной неожиданностью для него стало, что число прихожан, желавших посещать храм, оказалось велико – это указывало на стремление людей вернуться к естественному совместному существованию с Творцом. Только за первые два месяца крестилось человек тридцать и пять пар обвенчались. Однажды пришлось в один день аж три пары венчать! Помнится, тогда, выйдя из храма усталый и счастливый, отец Александр упрекнул стоящих поодаль смешливых девушек:
   – Эй вы, птички-синички! Прилетаете в храм Божий только поглазеть да почирикать! Грязи нанесёте, а убирать – так вас нету!
   – Зря вы так, батюшка, – вдруг ответила одна из них. – Мы тоже не без дела приходим. И нам, глядишь, придётся у вас венчаться. А мы и не знаем, как повернуться в церкви! Надо же посмотреть, что да как.
   – А полы мыть, если хотите, назначим дежурство, – добавила другая девушка.

23

   Под утро праздника Покрова Богородицы отцу Александру снилась та сбитая корова, лежащая на обочине дороги. По дороге шли войска. И не наши, а немцы в обтрёпанных рваных обмундированиях, жалкие, опалённые и обмороженные, галдя и толкаясь, лезли, чтобы успеть выцедить из вымени струйку себе на ладонь, и лизали грязные свои ладони, обрызганные молоком.
   Проснувшись, отец Александр подошёл к окну, увидел лёгкий снежок и сказал:
   – Покров… Царица Небесная! Покрой землю русскую своим омофором! Изгони врага ненавистного!
   В храме в тот день произошло всеобщее рыдание.
   Уж очень как-то складно в тот день пели все бывшие советские люди, особенно хорошо получилось воспеть вместе с паствой «Величит душа моя Господа» и «Честнейшую». А когда началось елеопомазание, люди потекли прикладываться к иконе, а затем под кисточку батюшки, и вдруг кто-то от души зарыдал. Заплакали и стоящие рядом.
   Отец Александр продолжал помазaть, догадываясь, о чём все плачут. Плакали люди о своих родных и близких, воюющих сейчас где-то против немцев, о погибших и попавших в плен, о тех, кого давно уж сгноили в холодных лагерях «борцы за народное счастье», плакали о какой-никакой, а все же мирной былой жизни…

24

   В конце октября в Закаты нагрянула большая комиссия. Господин Лейббрандт, высокопоставленный германский чин, заведующий общим отделом Восточного министерства, инспектировал Псковский район с медицинской точки зрения.
   Закаты – село большое и в сравнении со многими другими благополучное, здесь предполагалось расквартировать какое-то количество военнослужащих. Следовало лишь проверить: не придется ли служащим вермахта жить в антисанитарных условиях?
   Лейббрандт прибыл в сопровождении Фрайгаузена и двух секретарей. Фрайгаузен привёз отцу Александру велосипед марки «Мерседес-Бенц».
   – А вот вам, отец Александр, подарок – новейший фаррад![4]
   – Ой! Как уместно! – обрадовался батюшка. – А то ведь я хожу по округе per pedes apostolorum. По-русски говоря, на своих двоих.
   Лейббрандт намеревался разместиться в здании бывшего сельсовета, а живших там офицеров определить к отцу Александру в его просторный дом. Но Фрайгаузен уговорил его сделать наоборот: самому поселиться у русского священника. Отцу Александру в Закатах и впрямь выделили просто роскошное жильё – здесь некогда жили три семьи колхозного начальства: с двух сторон от дома спускались два крыльца, а внутри насчитывалось целых семь комнат, не считая сеней и кладовок. Сейчас в нем жили отец Александр, матушка Алевтина, Миша, Саша и Ева. Больная и недвижная бабка Медведева не пожелала оставить родную хату, и матушка ежедневно навещала её и обихаживала, да и внуки не забывали.
   Еву же от греха подальше пришлось срочно отселить.
   – Ты, муха, давай-ка временно поживи у старушки Медведевой, заодно приглянешь за ней, – сказал Еве отец Александр. – А то, не ровён час, распознают тебя. Я бы, к примеру, ни в жизнь не угадал в тебе твоё происхождение, а Гитлер, как говорят, приказал обучить всех своих фашистов с точностью определять, кто еврей, кто не еврей, так сказать, физиономически…
   Вместе с комиссией в Закаты приехала кинопередвижка. Когда стемнело, жителей собрали смотреть кинохронику. Её показывали прямо на стене храма: парадные кадры победоносного наступления немцев на Москву. Много кадров о Гитлере, как его любят немцы. Много – о военнопленных.
   Фрайгаузен, стоя рядом с отцом Александром, сопровождал показ своими замечаниями:
   – Как видите, отче, победа не за горами.
   – Да… Да… – вздыхал отец Александр. – И теперь меня сильно обжигает судьба попавших в плен. Я видел их неисчислимые потоки! Страшно смотреть! Кто о них позаботится?
   – Да, их уже больше двух миллионов! Даже здесь неподалёку, в Сырой низине, где бывшие торфоразработки, создан концлагерь. Руководство стонет от нехватки всего необходимого. Мне жаль узников, они так страдают… Почти без еды, места на всех в бараках не хватает…
   – Я как ваш православный пастырь даю вам благословение помочь мне. Мы должны организовать доставку продуктов и одежды.
   – Яволь! – улыбнулся Фрайгаузен.
   С тоской ещё немного посмотрев хронику, отец Александр спросил:
   – А зачем вы это всё показываете? Желаете нас окончательно растоптать?
   – Это часть моей работы.
   – Пропагандирен?.. Понимайт, – съязвил отец Александр.

25

   Утром матушке Алевтине пришлось подавать жильцам завтрак.
   – Не обессудьте, кофею у нас не водится, – сказала она, на что один из адъютантов Лейббрандта тотчас выдал ей пачку драгоценного молотого зерна.
   На обед немцы пригласили и отца Александра, который только что закончил богослужение. Лейббрандт, как выяснилось, родился в немецком селе под Одессой, детство и юность провёл в России, хорошо изъяснялся по-русски, но предпочитал говорить на немецком, и Фрайгаузену приходилось переводить его рассуждения:
   – Господин Лейббрандт не только инспектирует общее санитарно-гигиеническое состояние Псковского края, но и попутно производит наблюдения за нравственной чистотой его жителей. Господин Лейббрандт восхищается крепостью русской семьи и высокой моралью русской женщины. Он, однако, считает своим долгом отметить, что своей недоступностью русские красавицы ставят немецких солдат и офицеров в крайне трудное положение. Политическое руководство Третьего рейха дало направление на облагораживание народов, попавших под защиту германской армии. Каждый истинный ариец считает своим долгом дать русским женщинам семя ради улучшения породы. Господин Лейббрандт считает, что вы, как проповедник и пастырь, могли бы внушить своим прихожанкам мысль о том, что забеременеть от немецкого воина не является грехом.
   – Внушать подобное? – вздохнул отец Александр. – Я всю жизнь проповедовал людям, что необходимо рожать детей, находясь в законном браке. И если я вдруг начну расхваливать подобное «улучшение породы», люди меня не поймут. Противореча сам себе, я в дальнейшем, увы, неизбежно утрачу доверие прихожан. И они не станут верить мне и тогда, когда намерюсь внушить им лояльность и покорность по отношению к оккупационным властям. А немецкое руководство ждёт от меня, насколько я понимаю, прежде всего этого.
   – Рихтихь, – согласился Лейббрандт и дальше заговорил по-русски с заметным одесским акцентом. – А вы не босяк. Вам пальца в рот не клади. Скажу вам, одно время в нашем руководстве была идея отбирать среди русских военнопленных наилучшие экземпляры и скрещивать их с наилучшими немецкими женскими особями. Таки я выступал против, ибо предполагалось, шо как только ребёнок будет зачат, русского отца следует капут махен.

26

   Вечером того же дня среди находящихся в селе Закаты немцев вспыхнуло заметное оживление. Некоторые из них палили в воздух из пистолетов, другие просто вопили что-то…
   К ужину в доме у отца Александра собралась значительная компания – человек десять офицеров и две связистки, обе белокурые и страшненькие, но недурно сложенные, в серых форменных платьях с белыми воротничками.
   – Вас ист дас, Иван Фёдорович? – спросил отец Александр Фрайгаузена, который вообще-то был Иоханн Теодор.
   – Весь мир ликует, – гордо объявил заметно подвыпивший Фрайгаузен. – Поступило важное сообщение. Наши войска наконец-то прорвали мощную оборону красных под Москвой и уже входят в столицу России, не встречая более никакого сопротивления. Москвичи восторженно приветствуют своих освободителей.
   – Тогда замолвите за меня словечко господину Адольфу Гитлеру, уж очень хочется служить в первопрестольной, – потупившись, сказал отец Александр.
   А сам зашёл за занавеску и сглотнул горькие слёзы. Перехватило дыхание, и с полминуты он только пытался схватить воздуха, да никак не мог… Обиднее всего в те полминуты ему было, что умирает он, грешный, не мученической кончиной и не в радостный день, а в день такой скорби!
   Тут воздух рванулся в легкие и отец Александр, печалясь и горюя, снова отправился жить.
   Всю ночь немцы пили и горланили, пьяно пели и плясали под патефон, связистки гоготали и взвизгивали, явно и не думая ставить своих собутыльников в «крайне трудное положение».
   – Как же будем жить дальше, Сашенька! – плакала матушка Алевтина, лёжа в постели рядом со своим верным мужем. – Что будет с Россией?
   – Ничего, ещё поглядим, – успокаивал её в темноте отец Александр. – Москва? Ну что ж, Москва… Помнится, «пожар служил ей много к украшенью»…

27

   Действительно, немцам тогда удалось совершить своё наибольшее приближение к Москве, дальше которого продвинуться им было не суждено. В районе Шереметьево немецкие бронетранспортёры и мотоциклисты прорвались к мосту через Москву-реку, но были полностью уничтожены моторизованной частью отдельной мотострелковой бригады особого назначения НКВД. В первые дни войны эта бригада была сформирована в Москве на стадионе «Динамо» и имела в своём распоряжении немыслимое для бригады число – более двадцати пяти тысяч солдат и командиров, включая две тысячи иностранцев. И это при том, что обычные бригады в то время насчитывали не более шести тысяч человек. Среди иностранцев были испанцы, китайцы, чехи, поляки, болгары, румыны, вьетнамцы, американцы, австрийцы и даже немцы. Созданием этой причудливой бригады руководил Павел Судоплатов, начальник Особой группы НКВД по разведывательно-диверсионной работе в тылу германской армии.
   Вызванный в Кремль, он докладывал Берии и Маленкову, как прошёл бой за мост через Москву-реку.
   – Большего успеха немцам развить не удалось, – закончил он свой рапорт.
   – Это хорошо, – по-совиному мигнул Берия. – Теперь перед вашей бригадой стоит важная задача. Не будем скрывать, на сегодняшний день бригада является, пожалуй, единственным боевым формированием, имеющим достаточное количество мин и людей, способных их установить. Нужно заминировать всё, что можно заминировать.
   – Железнодорожные вокзалы, объекты оборонной промышленности, – уточнил Маленков, – станции метрополитена, стадион «Динамо», некоторые жилые здания в самой Москве и на подступах к столице. Вот предварительная карта минирования, но мы полагаем, в ходе работ вы по своему усмотрению добавите что-то и подкорректируете.
   – Стало быть, отступление из Москвы… – заговорил Судоплатов.
   – Не нужно исключать и такого исхода, – прервал его Берия. – Но мы сделаем всё, чтобы столица не попала в руки Гитлеру. Доложите, что делается в тылу немцев для срыва поставок и распространения дезинформации.
   – Несмотря на колоссальные трудности, товарищ Берия, – стал отчитываться Судоплатов, – работа в гитлеровском тылу разворачивается. Создаётся сеть партизанских отрядов по всем западным областям. Немцам уже нанесён урон в живой силе и технике. Хотя, не скрою, хотелось бы получать более ощутимые результаты. Для этого необходимо направлять в партизанские отряды хорошо обученных людей, имеющих опыт диверсионной работы. Теперь о распространении дезинформации. Нами разработана и начата операция под кодовым названием «Послушники». К митрополиту Сергию в Ригу направлены два наших офицера – Иванов и Михеев. Оба прекрасно знают церковную службу и под видом священников устроились в Псково-Печерский монастырь. Там выбран новый настоятель, Павел Горшков, не раз помогавший нам в тридцатые годы, когда он жил в Эстонии и являлся духовником Пюхтицкой женской обители. Теперь игумен Павел довольно удачно делает вид, что полностью предан оккупационным властям. А Иванов и Михеев якобы связаны с людьми, которые по легенде возглавляют антисоветское подполье в Куйбышеве, куда, как вы знаете, временно переезжает из Москвы наше правительство. Немцы должны поверить, что в Куйбышеве теперь у них развёрнута шпионская база. Иванов и Михеев будут якобы получать оттуда по рации важные сведения, передавать их игумену Павлу, а тот – сообщать врагу. Таким образом, мы постоянно будем вводить врага в заблуждение, давая любую дезинформацию.

28

   Под утро немцы в Закатах так перепились, что один офицерик, выйдя во двор, открыл из пистолета пальбу по матушкиному полосатому котику. Котик возвращался домой со своей ночной вечеринки, на которой вряд ли отмечалось взятие немцами Москвы, и никак не ожидал, что на него откроют настоящую охоту. Он настолько перепугался, что бежал стремглав куда глаза глядят! Немец, раздосадованный тем, что не попал в полосатую цель, ещё какое-то время стрелял просто в темноту. Полковник Фрайгаузен, выйдя из дома, схватил пьяного дурака, выдернул из его руки пистолет, а самого повалил на холодную осеннюю траву:
   – Вы с ума сошли, Аушниц! Идите проспитесь!
   Обстрелянный врагом котик с перепугу несколько дней не появлялся дома, а матушка ходила и вздыхала, оплакивая его.
   В конце концов, отец Александр разозлился на неё:
   – Скажи на милость! Котик пропал! О чём ты горюешь, матушка! У нас у всех голову сняли, а ты по волосам плачешь!
   Он всё ждал и ждал сообщений о пожаре Москвы:
   – Сталин не тот человек, чтобы просто отдать Москву. Вот увидите, там будет пожар, как при Бонапарте. Все по той же схеме. Мне даже кажется, я уже чую запах дыма… А затем – штурм, демарш и русская победа!
   Но никаких известий о пожаре не поступало, и немцы продолжали праздновать взятие русской столицы.
   А с немецкой стороны подоспело сообщение, что и Ленинград тоже пал.

29

   В первых числах ноября Гитлер, находясь в своей ставке «Волчье логово» в Восточной Пруссии, занимался любимым делом – коллективно обедая с ближайшим окружением, без устали вещал.
   Один из постоянных участников этих застолий, Альберт Шпеер, позже нашёл меткое определение патологической страсти фюрера к произнесению монологов, казавшихся самому Гитлеру верхом мудрости и красноречия. Эта мания была определена Шпеером как «речевой эгоизм» – «Redeegoismus».
   И действительно, Гитлер совершенно не был способен к тому, чтобы слушать кого-либо. Он любил говорить один и слушал только самого себя.
   – Итак, господа, как мне известно, бои идут на улицах русской столицы. Ещё немного, и Кремль будет захвачен! Сталин и всё его трусливое окружение бежали в запасную столицу, город Куйбышев, расположенный на Волге. Туда же отправились дипломатические представительства иностранных государств. Одновременно войска нашего доблестного вермахта и отборные части СС в эти самые часы входят в Ленинград! Так что и северная столица русских варваров в наших руках.
   – Слава Богу! – позволил себе воскликнуть генерал Йодль.
   – Слава нашей партии! – сердито поправил его Гитлер. – Кстати, я давно хотел подчеркнуть, что мы правильно делаем, не вступая в сговор с нашими попами. Мы давным-давно покончили с молебнами в войсках. И пусть меня отлучат от Церкви и даже предадут проклятию! Я согласен. Нам слишком дорого может обойтись заигрывание с религией. Стоит добиться великих успехов, как попы тотчас закудахчут, что это, мол, благодаря их благословению и Божьей милости! И извольте тогда раскошеливаться на церковные нужды. А нам никто не предъявит никаких счетов! Мы сами добились своих великих целей! Россия – самое ханжеское государство в мире. Там всегда всё было построено на церковных обрядах. И тем не менее история всегда щёлкала их по носу. Они молились – а Наполеон разгромил их при Бородино и сжёг их столицу. Молились – а англичане и французы задали им перцу в Крыму! Отчего-то молитвы ста сорока миллионов русских во время войны с японцами принесли куда меньше пользы, чем молитвы гораздо меньшей по численности японской нации. Ха-ха. А потом и мы изрядно намяли им бока в годы мировой войны. Но даже и внутри страны русские попы не могли обеспечить надёжность – они прозевали появление большевизма! Когда большевики создали собственное, довольно сильное государство, русская Церковь примазалась к ним. Какая пошлость! Когда мы достаточно поэксплуатируем русских попов для привлечения на нашу сторону населения России, я хладнокровно прикажу их всех перевешать. Их символом станет не крест, а виселица! Величественная картина! Грандиозный Московский Кремль, а вокруг него на стенах болтаются бородатые попы!

30

   Когда Лейббрандт и Фрайгаузен уехали, несколько немецких офицеров и обе связистки остались на той половине дома, которую выделил им отец Александр. Еве так и пришлось жить дальше при старушке Медведевой. Отец Александр по два-три раза на дню туда захаживал.
   В первых числах ноября наступила зима. Резко похолодало и пошёл снег. Матушкин котик, промёрзнув, вернулся в дом.
   – Слава Богу, – радовалась Алевтина Андреевна. – Значит, теперь и Москву не отдадут.
   – Какая же тут логическая связь? – удивлялся отец Александр.
   – Просто я так загадала.
   – Загадала! А еще жена православного священника! Гадания – грех.

31

   Устав ждать сообщений о пожаре Москвы, отец Александр с головой ушёл в новую заботу. В пятнадцати верстах от села Закаты в месте, красноречиво называющемся Сырая низина, немцы устроили концлагерь для советских военнопленных. Возобновили тут торфоразработку. С наступлением внезапных холодов страдания заключённых лагеря удвоились.
   Батюшка поехал туда и увидел страшную картину. Бараки совсем не отапливались, а многим заключённым, которым не хватило места в бараках, и вовсе приходилось существовать под открытым небом. Многие умирали, не выдержав суровых испытаний, и отец Александр видел, как волокут мёртвого – за ноги, руки и голова болтаются…
   Немец принёс свёклу, держал её за пышную ботву. Крикнул узникам:
   – He sie! Das Lied gib!
   – Эй вы! Пезню давай! – перевёл другой немец.
   Узники молча и с ненавистью смотрели на него, сжимая губы.
   – Не понимай? Пезня! Пезня! – повторил немец.
   В ответ ему было молчание.
   – Also, und der Striche mit Ihnen! Die Viehe![5] – выругался немец и швырнул свёклу пленным, те стали хватать и есть свёклу сырую, вместе с ботвой.
   Пошёл дождь, узники подставляли под него ладони и слизывали с ладоней дождевую воду. Кто-то стал кашлять, и по всему лагерю покатился болезненный надрывный кашель.
   – Продовольствие, вещи, медикаменты… – садясь на велосипед, бормотал отец Александр, будто он был виноват в их бедствиях. Вскоре вместе с дождём повалил мокрый, крупный снег.
   Вернувшись домой, бледный как смерть отец Александр с горечью делился впечатлениями со своими прихожанами.
   – Нам надо взять шефство над лагерем в Сырой низине, – говорил он. – Всё с себя отдать, самим ходить голодными, но помочь. Иначе они там все перемрут. Я буду добиваться. Пускай лишнюю проповедь прочту о пользе германского нашествия – авось Господь простит меня, многогрешного, после смерти, а перед советской властью, если надо будет, и при жизни потом отвечу.
   Его не покидала уверенность в том, что немцев рано или поздно разобьют, что их армия, подобно наполеоновской, пойдёт по старой Смоленской дороге оборванная и голодная, а партизаны из лесов будут её добивать.
   В молитвах священник постоянно обращался к своему небесному покровителю:
   – Моли Бога о нас, святый благоверный княже Александре, Отечества избавителю и сохранителю, солнце земли Русской, яко мы усердно к тебе прибегаем, скорому помощнику и молитвеннику о душах наших. Дай знак, милый Александр Ярославич, как там Москва, громят ли немца твои потомки, аки же и ты громил его, супостата, на Чудском озере?
   Но святой благоверный князь покуда не давал знака, и отец Александр оставался в тягостном неведении.

32

   А в Москве, вопреки демагогии Гитлера, никаких боёв не происходило. Дальше Шереметьево немцам приблизиться не удалось.
   Наступили ноябрьские праздники. Павел Судоплатов получил приглашение на торжественное заседание шестого ноября и праздничный военный парад седьмого.
   Торжественное заседание проходило не в Большом театре, как до войны, а на платформе станции метро «Маяковская». С одной стороны платформы замер поезд, двери его были открыты, а в вагонах поставили столы с бутербродами и разными напитками. Впрочем, всё выглядело довольно скромно…
   На другой путь подали поезд с правительством. Сталин вышел из вагона в сопровождении Маленкова и Берии. Маленков обратил внимание Сталина на Судоплатова, и тот кивнул Павлу Анатольевичу, из чего можно было сделать вывод, что вождь полностью осведомлён о его работе.
   Члены Политбюро прошли в тот конец платформы, где располагались президиум и трибуна. Председатель Моссовета Пронин открыл заседание, а затем полчаса выступал Сталин. Говорил уверенно, без тени волнения. Никаких сомнений в том, что в ближайшие дни враг будет отброшен от Москвы. Ни единого слова о том, что правительство может перебраться в запасную столицу на берега Волги, в старинную Самару, ныне город Куйбышев.
   Слушая его, Судоплатов чувствовал, как полностью исчезла, растворилась неуверенность в завтрашнем дне. В том, что рано или поздно Советский Союз одолеет фашистов, он и до этого был убеждён, но что не сдадим Москвы – сомневались многие. Теперь же было ясно – древнюю столицу государства Российского Гитлеру, в отличие от Наполеона, не видать!
   После заседания, проходя мимо Судоплатова, Сталин снова кивнул ему, улыбнулся и мимоходом проронил:
   – Товарищ послушник.
   И пошел, не оглядываясь.
   На другой день стужа ярилась, снег валил и валил, и это давало надежду: немецкие лётчики не прилетят бомбить Красную площадь, по которой шли войска и уходили прямо на фронт. На пропуске у Судоплатова стоял штамп: «Проход всюду». Это означало, что он может даже подняться на трибуну Мавзолея и находиться рядом с самим Сталиным!
   Перед парадом к Павлу Анатольевичу подошли Берия и Меркулов.
   – Товарищ Судоплатов, – сказал Берия. – Будьте начеку.
   – Если что-то чрезвычайное, немедленно поднимитесь на Мавзолей и доложите, – добавил Меркулов.
   – Мы поддерживаем постоянную связь со штабом бригады, которая держит оборону на подступах к Москве, – доложил Судоплатов.
   Но подниматься на Мавзолей ему не пришлось. Конечно, хотелось бы несколько минут постоять там, рядом с великим Сталиным, взирая на то, как сквозь густой снег, сурово печатая шаг, идут и идут полки на защиту столицы. Но для такого демарша нужен был какой-то тревожный повод, а его так и не представилось.
   И – слава Богу!

33

   В середине ноября батюшка отправился в Псков. С ним вместе ехал молодой учитель Комаринский, перед самой войной приехавший в Закаты с семьёй из Ленинграда. В дороге он приставал к батюшке:
   – Дайте мне чёткие доказательства! Я не отрекаюсь от идеи существования Бога. Она мне даже кажется красивой и привлекательной. Но как образованный человек, я не могу умом согласиться. И в то же время, если получу твёрдые доказательства…
   – Это значит только одно, – отвечал отец Александр, – что душа ваша верует, а разум ставит перед ней преграду. Что-то должно произойти в вашей жизни, которое эту перегородку разрушит.
   Древний Псков, заваленный снегом, выглядел куда лучше, чем осенью. Его будто обновили, подкрасили, принарядили.
   – До чего ж Господь любит Россию, – говорил отец Александр, любуясь Псковским кремлём. – Это видно даже и в том, что Он дарит ей обильные снега. Снег – как наряд для невесты. Иная девушка в обычной жизни не так уж и хороша лицом, и неказиста, а приходит день ей замуж идти, нарядится в подвенечное платье – и краше этой белой невинности ничего нет на свете!
   Расположенное в самом кремле двухэтажное здание Псковской Православной миссии утопало в сугробах, сквозь которые чьи-то заботливые руки прорубили узкие лазы высотой почти в человеческий рост.
   – Экие сверкающие лабиринты! – восторгался отец Александр.
   Поднявшись на второй этаж в кабинет нового начальника Псковской Православной миссии отца Николая Колиберского, батюшка был приятно удивлён неожиданной радостной встречей – у отца Николая гостил сам преосвященннейший митрополит Сергий.
   – Отче Александре! Признавайся, у тебя есть осведомители и тебе донесли, что я тут! – басовито гудел он, целуясь с отцом Александром.
   – А как же! Конечно есть! Сам благоверный князь Александр Невский. Он меня обо всём оповещает незримо и неслышно, – улыбался отец Александр. – Только не сообщает, что там с Москвой. Горит она или нет?
   В первые мгновения кроме митрополита он никого не видел, но теперь, когда Сергий закашлялся, обнаружил, что в кабинете протоиерея Ефимова сидят и пьют кофе Лейббрандт и Фрайгаузен.
   – Здравствуйте, господа Розенкранц и Гильденштерн, – созорничал отец Александр.
   Немцы переглянулись. Фрайгаузен улыбнулся:
   – Кто же тогда Гамлет?
   Отцу Александру принесли чашку кофе, и он присоединился к беседе. Лейббрандт снова забыл про свой русский и по-немецки делился впечатлениями от своей инспекционной поездки: мол, он никак не ожидал увидеть такого религиозного подъёма среди населения, столь долго находившегося под гнётом большевистской атеистической пропаганды.
   Фрайгаузен переводил:
   – Мы полагали, что русский народ за годы советской власти полностью забыл Бога. Мы намеревались прислать сюда немецких католических и протестантских проповедников, а также священников Зарубежной Русской Церкви. Но то, что мы увидели, потрясает. Люди не только не утратили веру, но, кажется, даже сохранили её в большей крепости, находясь в пучине гонений! Священники созданной вами Псковской Православной миссии всюду встречают горячий приём, крестят, причащают, венчают, исповедуют сотни и сотни прихожан. У нас сложилось впечатление, что после исчезновения большевизма Церковь и само Христианство на Востоке переживают подлинный подъём. Вероятно, мы будем рекомендовать, чтобы в дальнейшем Русская Зарубежная Церковь исчезла путём вхождения в Русскую Церковь, находящуюся в самой России.
   А у отца Александра сердце ныло о своем. И, улучив мгновение, он осторожно заговорил:
   – Рядом с селом Закаты, в котором я имею счастье служить, располагается лагерь советских военнопленных. Они содержатся в невыносимых условиях. Из всех человеческих прав у них есть только право на труд. И на смерть. Ежедневно их изнуряют непосильной работой, кормят плохо, в бараках невыносимо холодно, люди умирают по десять—двадцать человек в день. Сердце моё не вмещает в себе всю боль, которую я испытываю при виде этого!
   – Что поделать, – вздохнул Фрайгаузен. – Сейчас все силы германской нации брошены на овладение Москвой и Ленинградом. Мы не имеем средств для обеспечения военнопленных. К тому же Сталин не подписал конвенцию, по которой международный Красный Крест мог бы содействовать в этом вопросе. Сталин считает всех пленных предателями и не оставляет им права на жизнь.
   – Но мы считаем их людьми! – голос батюшки надорвался. – И хотим, чтобы они жили. – Отец Александр помолчал, собираясь с силами. – Мы и не просим от вас помощи несчастным узникам. Отдайте концлагерь в Сырой низине в наше попечение, и мы будем отапливать бараки, подкармливать пленников, обеспечивать их тёплой одеждой. И более ничего. Люди будут сохранены и… смогут работать… на благо вашего рейха.
   – Отец Александр, возьмите бумагу и напишите ходатайство, – откликнулся митрополит, протягивая священнику лист и карандаш.
   – Но вы должны внушать военнопленным, что отныне они подданные самого лучшего государства в мире, великой Германии! – хмуро произнёс Лейббрандт по-русски.

34

   Морозы всё усиливались. Никогда еще в этих местах во второй половине ноября не ударяла столь свирепая стужа!
   – Как там в лагере! – сокрушался отец Александр. – Совсем перемрут!.. Один плюс – на фронте мороз нам выгоден. Наши как-нибудь перетерпят, им привычно, а немцу это будет смерть под Москвой.
   – Ты только подобное – нигде, – ворчала матушка Алевтина.

35

   В начале декабря концлагерное начальство дало батюшке добро на сбор тёплых вещей, дров и продовольствия для военнопленных. Не только в Закатах, но и во всех окрестных деревнях и сёлах отец Александр поднял жителей на спасение несчастных узников.
   Вскоре в Сырую низину прибыли первые подводы.
   Отец Александр вместе с Торопцевым распоряжались разгрузкой. И вдруг появившийся, как черт из табакерки, комендант лагеря приказал дрова разгружать, а вещи и продовольствие не трогать. Немцы отогнали русских от подвод, а сами сели на козлы и отправились в сторону Пскова.
   В эту минуту отец Александр согрешил – впал в отчаянье.
   Но зная, что никто за него не исполнит его долг, быстро и страстно взмолился к Богу и кинулся к коменданту – добиваться правды, волоча за собой перепуганную личную свою переводчицу Алевтину Андреевну. Комендант сурово выслушал стенания священника и, подойдя к батюшке, похлопал его по плечу. Матушка переводила:
   – Он говорит, что доблестная немецкая армия испытывает нехватку в тёплых вещах и продовольствии. Что под Москвой битва не кончилась. Что немецкий народ весьма признателен тебе, отец Александр, и окрестным жителям за оказанную помощь. И что дрова будут использованы для обогревания бараков.
   – А продовольствие? А вещи? Там одних только шерстяных носков – на каждого узника хватило бы! – воскликнул батюшка.
   – Отец Александр, ну как ты не понял, – тяжко вздохнула Алевтина Андреевна. – Это они забрали для себя. Повезут во Псков, а оттуда переправят в армию, воюющую под Москвой.
   – Как в армию? В немецкую армию?
   – Ну не в Красную же!
   Домой отец Александр возвращался в полном унынии. Лишь то, что дрова всё-таки достанутся баракам, согревало его. А когда показались первые закатовские избы, другая утешительная мысль разгорелась в печке батюшкиной души.
   – Послушай-ка, матушка! – произнёс он оживлённо. – Я вот что думаю… Раз в немецкой армии носков да жратвы не хватает, стало быть, у них там дело швах. Напрасно они бренчат на своих тимпанах и гуслях! Под Москвой им нету победы. Не получилось блицкрика! Давай, дедушка Мороз, поднажми, сердечный!
   – Ты, Саша, воистину как ребёнок. Только что сидел умирал от печали, а вот уже и готов спрыгнуть с саней и скакать от радости!
   – И ничего плохого в том не вижу, – улыбаясь, отмахнулся батюшка. – Ибо и Христос говорил: «Будьте как дети!»

36

   Дети у священника Ионина, слава Богу, не болели. Были они умеренно сыты и довольно веселы, хотя, конечно, каждого из них время от времени посещали печальные воспоминания о родных отце и матери, навеки утраченных.
   Однажды Саша спросил:
   – Батюшка, а почему нашу маму убили?
   – Э, милый тёзка! – Отец Александр обнял его и посадил к себе на колени. – Вон ты о чём запечалился. Так вот, что я тебе, Сан Саныч, скажу. Твоя мама была самая лучшая у нас в селе женщина. Господь Бог видел это и очень хотел сделать её святою. Не мог он без неё больше на небе. Понимаешь? Тут как раз злой человек рабу Божью Таисию застрелил. И душа её отправилась к Боженьке.
   – А как же мы с Мишкой?
   – А вас Господь определил ко мне.
   – А если Он и тебя захочет взять?
   – Останется матушка.
   – А если и матушку?
   – Так есть ведь Торопцевы. Да мало ли добрых людей на свете! Не пропадёте, Сашунька! Так и братику своему передай, если он тоже станет вопросы задавать. Не будешь больше тужить?
   – Не буду, – сказал Саша.
   Но тут же заплакал и уткнулся батюшке под бороду.

37

   Лютые морозы выжгли партизан из окрестных лесов. Тайком пробрались они кто куда. У кого-то в здешних краях были отчие дома, родители да родственники, разбрелись мужики по своим – как будто мирные хлебопашцы, и оружия сроду в руках не держали.
   Некоторые из партизан укрывались и под куполами Псково-Печерского монастыря. И уже не роптали: мол, под поповским крылом не станем прятаться…
   Зазимовал в родном селе и Алексей Луготинцев. А в сарае под сеном он сделал укрытие для товарища Климова. Лишь однажды немцы приходили поглядеть, что да как, из винтовки пальнули разок, «для орднунга», в сеновал, но, к счастью, в того, кто там сидел, не попали.
   Время от времени Алексей докладывал товарищу Климову обстановку:
   – Немцев в селе осталось совсем немного. Гонят ихнего брата на восток. Стало быть, война развивается для нас успешно. А поп здешний немцам продолжает и так и сяк прислуживать. Организовал по окрестным селениям сбор продовольствия и тёплых вещей. И всё это отправлено к немцам на фронт!
   – Гадина долгополая! – возмущался товарищ Климов.
   – Убью его!
   – Погоди, Лёша, сейчас нам активные акции нельзя проводить. Немцы озлоблены: казнишь попа, вызовешь их на провокацию: основательно возьмутся за проверки и всех наших, кто, как я, вынужден нынче прятаться, из нор выудят. Погоди, по весне вернёмся в леса, тогда и учиним над предателями справедливый суд!

38

   К концу года немцы стали невесёлые. Однажды после богослужения отец Александр и Торопцевы вышли из храма, а навстречу пятеро немцев, морды у всех злые. А тут ещё Костик Торопцев – сделал вид, что стреляет в немца из деревянного самодельного пистолета:
   – Кх! Кх! Кх!
   Шутка не понравилась.
   – Ach du kleiner Pack! Na komm mahl hier![6] – рявкнул один из фашистов и передёрнул затвор винтовки.
   – Костя! Паршивец! – Торопцев схватил сына за шкирку, потащил за собой, прижимая к себе. Немцы ещё долго что-то рокотали им вслед.
   – В Закатах немцев осталось что кот начихал, – говорил отец Александр. – Скоро и этих немцев на фронт угонят. Я был во Пскове, встречался с митрополитом, и он мне тайком сообщил: Москву не удалось взять. Мало того, с начала декабря Красная Армия перешла в наступление и отбросила немца от Москвы.
   Дом, в котором жило семейство отца Александра, опустел – уехали и офицеры, и их подружки. Вновь можно было вздохнуть свободно, говорить, не таясь. Перед самым Новым годом батюшка переселил к себе и Еву, при этом с радостью вручив ей новую метрику:
   – Отныне ты, Муха, по документам будешь моя законная дочка, Ева Александровна Ионина. И, стало быть, особо прятаться тебе уже незачем.
   – А Миша и Саша?
   – Они также мною усыновленные. И молитесь о здравии раба Божия Иоанна Фрайгаузена – это он мне поспособствовал. Был некогда Мюнхгаузен, а этот – Фрайгаузен, совсем другое – не болтун, не фантазёр, а что пообещает, всё выполнит.
   Ева, в отличие от иных и многих русских, была особенно пытлива в изучении основ православной веры, старалась во всё вникнуть, хорошо знала церковную службу. Особенно охотно она пела в церковном хоре. Когда матушка что ворчала против неё, отец Александр с готовностью возражал:
   – Вот ты, Аля, тридцать лет жена священника, а до сих пор многого толком не знаешь, путаешься, «Херувимскую» всякий раз на разные лады поёшь, хор из-за тебя сбивается. А муха, хотя ещё совсем юная дева, быстро всё схватывает.
   – У них нация такая хваткая, – вздыхала матушка.
   – Несть ни эллина, ни иудея, а, по слову апостола Павла, токмо те, кто со Христом, и те, кто против Него, – наставлял священник.
   – Уж они-то, если со Христом станут, живо Христа от нас отвадят!
   – Глупости и более ничего!
   – Ох, сподобил меня Господь на старости лет нежданно-негаданно заполучить дочь из картавых!
   – И вовсе она не картавит.
   – Ну и целуйся с ней!
   – А вот настанет Пасха – и поцелуюсь.

39

   Морозы никак не смягчались. Дров на отопление храма в Закатах уходило не меряно, а всё равно во время службы всегда стоял пар, стены плакали, а народ, толпясь поближе к ограде клироса, переминался с ноги на ногу и постанывал, обмерзая.
   Отец Александр старался исповедь принимать быстро, зачастую совершал общую, а проповеди сокращал как мог. Перед Рождеством он спохватился, что в храме нет большой рождественской иконы, и отправился в Псков.
   Стояло солнечное и морозное утро, по новому стилю тридцать первое декабря, конец проклятого сорок первого года. Едучи в санях с Торопцевым, отец Александр любовался зимней природой и читал стихи Пушкина:
Мороз и солнце, день чудесный!
Ещё ты дремлешь, друг прелестный,
Пора, красавица, проснись…

   Тут он вспомнил: завтра ведь вдобавок и его день рождения!
   – Если по юлианскому стилю, то завтра ещё только девятнадцатое декабря. А по григорианскому – первое января. Приятно в один день с Новым годом родиться. Хотя это и неправильный Новый год. Мне уже немцы предписание прислали, чтобы я в своём храме всё переводил с юлианского календаря на григорианский. Но тут мы будем крепко стоять, ибо григорианский календарь есть пагубное заблуждение католиков, от которого у них расшатываются все устои. К примеру, французы даже перестали почитать свою народную героиню Жанну д’Арк, а она была святая и приняла мученическую кончину на огне. Пройдёт война, я буду ходатайствовать, чтобы рассмотрели вопрос о её канонизации у нас. Но это не сейчас. А ещё мне нравится, что в мой день рождения отмечается и память русского богатыря Илии Муромца, принявшего монашеский сан в Киево-Печерской лавре. Так что завтра мы с Ильёй Муромцем будем принимать поздравления!

40

   В Пскове ждали две новости. Во-первых, отец Николай по слабости здоровья оставил Псков и уехал в свой рижский приход, а на место руководителя Псковской Православной миссии назначили доброго знакомого отца Александра, протопресвитера Кирилла Зайца.
   Он и сообщил:
   – Теперь я тут буду рукоправить. А завтра, отче, у нас важнейшее событие! Переносим в кафедральный собор чудотворную икону Тихвинской Божией Матери.
   – Как Тихвинской? Она же в Тихвине!
   – Была. Хранилась в монастыре как музейный экспонат. Когда немцы ворвались в Тихвин, разгорелся бой, в монастыре вспыхнул пожар, немецкий солдат увидел большую старинную икону и вынес её из огня. Затем немцы передали Тихвинскую отцу Николаю. А я, заступив на его место, получил благословение от высокопреосвященнейшего митрополита Сергия перенести её в наш кафедральный собор.
   – Тогда мне сам Бог велел у вас до завтра задержаться. Хотел выпросить тут кое-что, да и домой, ан нет…
   – А что выпросить?
   – Хорошая рождественская икона мне нужна к празднику, у меня в храме нету.
   – Найдём.
   Перенесение Тихвинской в кафедральный Свято-Троицкий собор Псковского кремля проходило в день рождения отца Александра, и он не уставал повторять, что и не чаял такого подарка!
   При свершаемом торжестве на Соборной площади присутствовали и немцы, в основном из комендатуры города, были здесь Лейббрандт и Фрайгаузен, которых с лёгкой руки батюшки все за глаза именовали Розенкранцем и Гильденштерном.
   – Тевтонцы требуют новых отмежеваний от Московской Патриархии, – сказал отцу Александру отец Георгий Бенигсен. – Сейчас отцу Кириллу придётся выкручиваться.
   Он и впрямь произнёс слова, которые должны были удовлетворить присутствующих немцев:
   – Большевики подвергли Православную Церковь неслыханному, зверскому гонению. Тысячи и тысячи умученных, убитых священников, монахов, прихожан. Разрушенные храмы, поруганные реликвии. Ныне на эту власть обрушилась Божья кара. Германская армия стоит у стен Москвы, где в Кремле укрываются вожди большевизма. Большевики силой вынудили Патриаршего Местоблюстителя Сергия Страгородского, митрополита Московского и Коломенского, подписать воззвание с призывом к народу сопротивляться германским освободителям. Мы знаем, что митрополит Сергий Страгородский – человек глубоко верующий и не мог по доброй воле подписать это воззвание. Ибо он понимает, что Германия несёт России свободу. Новая власть, в отличие от антихристовой советской власти, открывает храмы, возрождает приходы, возвращает нам святыни. Сегодня один из таких радостных дней возрождения. Чудотворная Тихвинская икона Божьей Матери, бывшая при большевиках предметом поругания, вновь станет здесь, в Свято-Троицком храме, предметом глубокого и благоговейного поклонения.
   Слушая отца Кирилла, немцы выражали удовольствие, в то время как все русские смотрели на оратора сурово.
   Всё перевернулось, когда слово взял отец Георгий Бенигсен, начальник отдела развития христианства при Управлении Псковской Православной миссии.
   – Всех нас охватывает волнение и умиление при виде того, как германские власти опекают нашу Церковь. Сегодня нам из рук в руки передали чудотворную икону Тихвинскую. Говорят, что немецкий солдат, вынесший её из пожара, получил ранения и теперь лежит в госпитале. Да вознаградит его Господь за сей христианский подвиг! Что скрывать, мы с радостью видим, что тевтонцы пришли к нам сегодня совсем не так, как это было ровно семьсот лет тому назад. Тогда, посланные римским папой в крестовый поход на Русь, немцы явились огнём и мечом истреблять и выжигать Православие. Пылали города, в церквях срывались иконы и потом из них делались костры. Тех, кто не хотел радоваться подобному «освобождению», рыцари Тевтонского ордена приказывали жестоко убивать. Тогда кара небесная обрушилась на тевтонцев в лице святого благоверного князя Александра Невского. Он спас Псков и Новгород от нашествия иноземцев. На льду Чудского озера, которое ныне именуется Пейпусом, богатырь Александр одолел тевтонца Андреаса, пустил под лёд лучших рыцарей ордена. Поистине славный витязь, и небеса покровительствовали ему, поскольку сам он был глубоко верующим человеком. И не случайно впоследствии, при благочестивом царе Иоанне Грозном, его причислили к лику святых.
   

notes

Примечания

1

   Гляди, как эти дикари моются! (нем.)

2

   Ладно, ребята, пошли! Таинство… (нем.)

3

   О, да ты бравый солдат! (нем.)

4

   Фаррад – велосипед (нем.).

5

   Ну и чёрт с вами! Скоты! (нем.)

6

   Ах ты маленькая сволочь! Нука иди сюда! (нем.)
Купить и читать книгу за 54 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать