Назад

Купить и читать книгу за 130 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Корсары Таврики

   Примавера была совсем малышкой, когда ее похитили у родителей. Из рук работорговца ее спас благородный корсар, он же заменил девочке семью. И теперь она – пиратка, носящая прозвище Грозовая Туча. Но пройдет ли Грозовая Туча испытание любовью и ревностью? Ведь соперница, завладевшая сердцем ее избранника, испанского дворянина Родриго, может оказаться ее родной сестрой…


Александра Девиль Корсары Таврики

   К великому прискорбию всех сотрудников издательства, во время подготовки этого романа к печати пришло трагическое известие – Александры Девиль не стало…
   Пусть ее книги, любимые многими читателями, послужат светлой памяти ее таланта.
   © Кравченко А. П., 2012
   © DepositPhotos.com / Shutterstock@paffy, обложка, 2013
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2013
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2013

Часть первая
Марина и Донато

Глава первая
1385 год

   Примавера заливалась звонким колокольчиком, когда Роман, ее младший братишка, смешно подпрыгивая, пытался дотянуться до игрушечной лошадки, которую девочка нарочно поднимала высоко над головой. Примавере шел пятый год, а Роману не было еще и трех, и сестренке нравилось показывать ему свое старшинство. Впрочем, не только с младшим братом, но и с детьми, которые были старше ее, она во всех играх привыкла командовать. Да и у взрослых Примавера умела добиться своего любыми способами, а если что было не по ней, начинала громко кричать, топать ногами и пару раз даже пыталась убежать из дому.
   Эта девочка родилась на удивление крепкой, здоровой и резвой, несмотря на те страшные потрясения, которые пришлось пережить ее матери во время беременности.
   Наблюдая за игрой своих детей, Марина с материнской гордостью думала о том, что редко кому судьба дарит таких красивых и смышленых детей, как Примавера и Роман.
   А недавно молодая женщина почувствовала, что ждет третьего ребенка. Она хорошо запомнила тот яркий солнечный день, когда, убедившись в своей беременности, сказала об этом мужу. Обрадованный Донато тут же подхватил жену на руки и с возгласами ликования побежал вдоль морского берега, а Марина хохотала совсем как девчонка, а не знатная дама, мать двоих детей и хозяйка поместья Подере ди Романо. Потом, придя в себя после бурного порыва радости, супруги обратили внимание, что находятся вблизи тех мест, где, как следовало из прочитанной Донато древней рукописи, много столетий назад потерпел крушение римский корабль и спаслись только двое – епископ Климент и его овдовевшая в тот же день дочь Аврелия[1], а вместе с ними было спасено христианское сокровище, которое они спрятали в таврийских горах. В Таврике Аврелия родила сына Маритимуса, и он стал, согласно семейной легенде, основателем римского рода Латино, к которому принадлежал и Донато. Пещера, где было спрятано сокровище, оказалась настоящим местом силы и, словно рука провидения, соединила судьбы столь разных людей, как римлянин Донато и славянка Марина, рожденная в Киеве, но с детства живущая в Кафе[2].
   Морская бухта, близ которой в глубокой древности начиналась история, словно предопределившая встречу Марины и Донато, навеяла супругам мысль назвать своего третьего ребенка, если это будет мальчик, Климентом, если девочка – Аврелией.
   – Аврелия… – прошептала Марина, положив руку на живот.
   Почему-то она была уверена, что родится девочка.
   Молодая женщина сидела на скамейке под деревом в саду имения Подере ди Романо, располагавшегося к востоку от Сурожа[3], в живописной долине среди лесистых гор и причудливых скал. Это имение Донато купил, когда нашел древнее сокровище, тайну которого доверил только Марине.
   Дети резвились на садовой лужайке, окруженной деревьями, и солнечные блики, пробиваясь сквозь зеленую и местами пожелтевшую листву, скользили по их маленьким фигуркам и разрумянившимся личикам. Сентябрь был теплым, как тогда, шесть лет назад, когда Марина впервые увидела Донато в аптечной лавке Эрмирио…
   Ясный солнечный день и нежный детский смех располагали молодую женщину к умиротворенному созерцанию, и лишь одно темное пятнышко подспудно всплывало в ее памяти, омрачая тихую радость. Она не сразу поняла причину этой небольшой, но досадной тревоги, а когда разобралась, то сказала сама себе: какие пустяки, не стоит даже думать о подобном!
   И все же неприятное чувство осталось у нее после вчерашнего появления в доме странствующего монаха с угрюмым лицом и колючим взглядом.
   Пользуясь невольным уважением слуг к духовному сану, он беспрепятственно взошел на порог и попросил растерявшуюся служанку Агафью показать комнату хозяев, потому что он-де желает их благословить. Славянка Агафья, хоть и была первой помощницей Марины, да к тому же довольно бойкой женщиной, внезапно смутилась и отступила перед странным пришельцем. Неизвестно, куда бы он направился дальше, если бы Марина в этот момент не вышла из своей комнаты, оказавшись с ним лицом к лицу. Он был одет в рясу монаха-доминиканца, и она, поприветствовав его, спросила на латинском наречии:
   – Что вам нужно, падре?
   – Я странствующий паломник и получил наказ благословлять все гостеприимные дома, какие встретятся мне на пути. Сейчас я хочу прочесть молитву за этот дом и его хозяев.
   Монах говорил с благостной улыбкой, но его глаза при этом оставались колючими и смотрели так, что у Марины сразу появилось желание поскорее избавиться от незваного гостя. Вначале она хотела сказать ему, что исповедует христианство греческого обряда и не нуждается в благословении монаха-католика, но потом передумала. Донато не нравилось, когда кто-то подчеркивал, что у них с женой разная вера. В Кафе нередки были браки между латинянами и православными, но обычно жены после венчания принимали веру мужей. Однако в семье Донато и Марины этого не произошло, каждый остался при своей вере. Только Марине пришлось смириться с тем, что их с Донато дети будут католиками. Так полагалось по законам генуэзской республики, во владения которой входила Кафа.
   Марина промолчала, а монах принялся шептать молитвы и креститься, при этом глаза его беспрестанно бегали по сторонам. Молодая женщина обратила внимание, что лицо у монаха жесткое и обветренное, словно он и вправду провел долгое время в дороге. Едва дождавшись, когда он закончит молитву, она велела Агафье выдать страннику десять аспров[4] и накормить. Монах взял деньги и тут же спросил:
   – А где хозяин этого дома? Я хотел бы благословить и его.
   – Моего мужа сейчас нет в имении, он уехал в Кафу по делам службы, – сухо ответила Марина. – Угодно ли вам пройти в столовую и поесть?
   – Нет, дочь моя, я пока не голоден. Но пусть служанка даст мне в дорогу хлеба и сыра.
   Марина со вздохом облегчения рассталась с неприятным ей гостем, а он напоследок пробуравил ее цепким взглядом своих маленьких, но выразительных глаз.
   Лишь после его ухода она подумала о том, что даже не спросила имени пришельца. Впрочем, это ее совершенно не интересовало. А еще ей вдруг вспомнилось, что Донато рассказывал о булле папы Урбана VI, в которой предписывалось «Магистру ордена доминиканцев назначить специального инквизитора для Руси и Валахии, дабы “искоренять заблуждения”». Марине пришло в голову, что, возможно, этот пришлый монах-доминиканец – один из тех, кого прислали в дальние земли, чтобы переманивать православных в латинскую веру. Она также вспомнила, что отец Панкратий и отец Меркурий, кафинские священники греческого обряда, говорили, что латинянам удалось склонить на свою сторону литовского князя Ягайло и он принял католичество, объединив Литву с Польшей[5]. Ради этого юную польскую королеву Ядвигу заставили стать невестой Ягайло, хотя всем было известно, что она любит своего прежнего жениха – молодого красавца Вильгельма Австрийского.
   Марину не слишком занимали тонкости религиозных интересов, и она вскоре перестала думать о странствующем монахе, но неприятный осадок на душе все-таки остался.
   Отогнав это темное облачко, она снова улыбнулась и шутливо погрозила пальцем Примавере, продолжавшей дразнить братишку, который уже насупился, готовясь удариться в плач.
   И в этот момент Марина вдруг обнаружила, что не она одна наблюдает за игрой малышей: возле садовой ограды стояла женщина и пристально смотрела на Примаверу и Романа. Темный плащ с накинутым на голову капюшоном и посох в руке делал ее похожей на паломницу, и Марина с невольной досадой подумала: «Что за нашествие в наш дом? Вчера – монах, сегодня – эта странница». Но тут женщина откинула капюшон на плечи, и Марина, вглядевшись в ее лицо, воскликнула:
   – Зоя!.. Неужели это ты?
   Да, это была ее давняя кафинская подруга Зоя, дочь грека-судовладельца и сурожской славянки. Последний раз Марина видела Зою более четырех лет тому назад в Суроже, когда возвращалась с Донато из Мангупа в Кафу. Зоя же тогда не увидела свою подругу, потому что пребывала в подавленном состоянии и не замечала никого вокруг, а Марине в тот момент нельзя было обнаруживать себя, поскольку они с Донато хранили в тайне свою поездку. Впоследствии, вернувшись в Кафу, Марина узнала, чем была вызвана столь глубокая печаль обычно веселой девушки. Оказывается, Зоя давно любила кафинского красавца Константина и даже, презрев строгости воспитания, отдалась ему, но он все равно женился не на ней, а на Евлалии, дочери генерального синдика[6] и богатой наследнице. Тогда Зоя решила отомстить ему и в день его венчания явилась к церкви в черном платье и бросила под ноги новобрачным черные бумажные цветы. Она омрачила им свадьбу, но тем самым и себя опозорила, и родители отправили ее к тетке в Сурож. А для Марины в этой истории было обидным то, что Зоя скрывала от нее свои отношения с Константином, хотя завидный кафинский жених нравился и самой Марине, в чем она не раз признавалась подруге, которая даже давала ей советы. Но после встречи с Донато Константин перестал интересовать Марину, а потому ревности к Зое, как и к Евлалии, она не испытывала.
   Что сталось с Зоей после ее отъезда в Сурож, Марина толком не знала, хотя слышала, что девушку вроде бы выдали замуж за какого-то вдового купца.
   И вот теперь Зоя стояла перед ней – усталая, подурневшая, в блеклой одежде. Ее голос, прежде звонкий, прозвучал глухо и уныло:
   – Какие у тебя славные дети, Марина. И ты по-прежнему хороша.
   Подруга не льстила: Марина и вправду была красива, как в юности, только красота ее, прежде похожая на полураскрытый бутон, теперь обрела женственную прелесть пышной розы. Глаза цвета морской волны были такими же лучистыми, как раньше, но во взгляде появилось мудрое спокойствие уверенной в себе женщины. Из-под красиво повязанного шелкового платка выбивалось несколько золотисто-русых локонов, придавая легкую игривость ее нежному лицу с тонким румянцем.
   – А меня, наверное, трудно узнать, – вздохнула Зоя.
   – Ну почему же? Я ведь тебя узнала! – В невольном порыве Марина вскочила и обняла подругу своих юных лет, ощутив запах пыли от ее одежды. – Как же мы давно не виделись! Где ты жила все это время, почему не приезжала в Кафу?
   – Я жила у тетки, а потом в доме мужа… если это можно назвать жизнью, – поморщилась Зоя. – Но быстро обо всем не расскажешь… Можно мне остановиться передохнуть у тебя в имении? Я шла пешком от самого Сурожа…
   – Конечно, зачем спрашивать?
   В этот момент Роман заплакал, топая ногами, и Марина прикрикнула на дочь:
   – Вера, перестань дразнить братика, успокой его!
   Марина и ее мать Таисия часто называли девочку «Вера» – такое звучание для них, славянок, казалось более привычным, да и Примавере было проще произносить свое уменьшительное имя, чем полное. Подошла Агафья, и Марина, утихомирив Романа, поручила ей заняться детьми, а сама повела Зою в дом.
   – Первым делом, подруга, отдохни, поешь, а после обо всем поговорим. Ведь столько разного случилось за пять лет!..
   Зоя не возражала и пошла к дому вслед за Мариной, опираясь на посох, как странница. Было видно, что длинная дорога до крайности ее утомила.
   Дом, когда-то купленный Донато у местного купца, был за эти годы значительно улучшен, дополнен пристройками для слуг и гостей. Обширный сад имения украшали цветники, изящные беседки, фонтан и каменный каскад, по которому стекал ручей. Зоя только успевала смотреть по сторонам, а войдя в дом, была удивлена роскошью внутренней обстановки, непривычной для дочери кафинского купца средней руки. С восхищением и завистью взирая на резную мебель красного дерева, дорогие ковры, ларцы, инкрустированные перламутром, серебряные подсвечники, венецианские вазы и зеркала, она воскликнула:
   – А я думала, что такая красота бывает только в латинских странах! Наверное, твой муж богат?
   – Донато получил неплохое наследство от родичей, – уклончиво ответила Марина. – А еще имение приносит доход, а также служба у консула.
   – А кем он служит? Тоже синдиком, как отец Евлалии? – При воспоминании о сопернице хмурая складка пролегла у Зои между бровями.
   – Нет, Донато никогда бы не стал чиновником-крючкотвором, это не его натура. Он был военным советником еще при консуле Джаноне дель Боско и до сих пор таковым остался. Нынешний консул Бенедетто Гримальди сейчас озабочен строительством городских укреплений и вызвал Донато в Кафу. – Поймав завистливый взгляд подруги, Марина слегка улыбнулась: – Поверь, счастье не в богатстве и не в чинах. Можно в роскоши страдать, а можно и в бедной хижине жить счастливо и в согласии с самим собой.
   – Ну, это так обычно говорят, чтобы утешить неудачников, – пробормотала Зоя. – Вот у тебя-то, кажется, все есть: любимый муж, дети, да еще и богатство в придачу.
   – Поешь, отдохни, и настроение твое сразу поднимется, – посоветовала ей Марина.
   Вошла повариха – гречанка Текла, поставила на стол перед гостьей миску с кашей, блюдо с пирогами и кувшин молока.
   Одновременно с ней в комнату вбежали запыхавшиеся Примавера и Роман. Марина увела их в детскую комнату и принялась в очередной раз мирить. Впрочем, ссоры малышей были несерьезны; на самом деле брат и сестра обожали друг друга и любили вместе играть, несмотря на разницу в возрасте. Прическа девочки растрепалась, и Марина принялась расчесывать и заплетать ее густые пышные волосы такого же темно-каштанового оттенка, как у Донато. А вот глаза дочери были цвета морской волны, как у Марины. В правильных чертах лица девочки уже сейчас угадывалась будущая красота, в которой римская четкость преобладала над славянской мягкостью. А Роман во всем был похож на отца, а не на мать, и черные глаза свои унаследовал от Донато.
   Поправляя детям одежду, Марина убедилась, что медальоны под их рубашечками на месте. Это Донато решил, что его дети должны носить на шее одинаковые золотые медальоны, с внутренней стороны которых будут выгравированы их имена. В нем жила какая-то почти мистическая вера в силу вещей, изготовленных из древнего золота таврийской пещеры.
   После обеда Марина и Зоя уединились в дальней комнате для сокровенного разговора. Вначале Зоя рассказывала о своей опрометчивой любви к Константину и даже покаялась, что скрывала отношения с ним от подруги, которая в то время и сама была влюблена в кафинского красавчика.
   – Я понимаю тебя, Зоя: ты хотела быть умнее и удачливее меня, – слегка улыбнулась Марина. – Все мы в юности бываем самонадеянны и тщеславны. Но сейчас это уже не имеет никакого значения. Моя влюбленность в Константина растаяла, когда пришла любовь к Донато.
   – Я тоже больше не люблю Константина! – с жаром воскликнула Зоя. – Нет, я его ненавижу! Способен ли он кого-нибудь любить, кроме себя? Ведь на Евлалии женился из корысти!
   – Но, по слухам, расчет его оказался не слишком правильным, и они с Евлалией живут совсем не счастливо и не очень богато. К тому же у них нет детей.
   – Значит, жизнь отомстила ему за меня, – горько усмехнулась Зоя. – Но и я наказана за грехи, к которым меня привела моя доверчивость и глупость.
   Марина с грустью посмотрела на подругу. Лицо Зои, когда-то миловидное, теперь казалось увядшим, глаза потускнели, а черные волосы, утратив пышность, слипшимися прядями падали на плечи.
   – Но что с тобой случилось за это время? Ты словно пережила какое-то несчастье.
   – Так оно и есть, – прерывисто вздохнула Зоя. – Более того: я убежала из дому, потому что моя жизнь стала невыносимой. Пока я жила у тетки, мне тоже приходилось несладко от вечных упреков, но это еще можно было перетерпеть. А потом, когда меня выдали замуж за этого человека, за это чудовище…
   – Да, я что-то слышала о твоем замужестве. Будто бы тебя выдали за какого-то вдовца. Наверное, он старик?
   – Он не молод и не стар. Но лучше бы он был глубоким стариком, это бы еще куда ни шло! Но он оказался злым, жестоким, грубым и жадным. Он с первого же дня начал попрекать меня тем, что не берегла свою честь до замужества, говорил, будто я ему обязана по гроб жизни за то, что прикрыл мой стыд, хотя ведь заранее знал мою историю и не постыдился же взять за мной приданое. И потом дня не проходило, чтобы он не придирался ко мне, не бранил, а часто и поднимал на меня руку. Пожаловаться родителям я не могла, потому что он никого не принимал в своем доме и меня никуда не пускал. Через какое-то время он вроде бы утихомирился, но потом начались новые упреки: почему я не беременею? Он кричал, что в бесплодии я сама виновата, что, дескать, на истоптанной тропе трава не растет. Хотя ведь у него и от первой жены не было детей – видно, сам бесплоден. Думаю, что и жену свою первую он довел до могилы. А еще он обзывал меня бездельницей и так скупо выдавал мне деньги на хозяйство, что их едва хватало на еду, а одежда моя за это время совсем прохудилась и истрепалась. Притом же до меня доходили слухи, что он не жалеет денег на подарки гулящим девкам, которые его ублажают. В общем, терпение мое иссякло, и на днях, после очередной безобразной ссоры я решила: все, с меня хватит, я убегу от него! Конечно, мне и раньше приходила мысль о разводе, но он грозился, что не потерпит такого позора и живой меня из дома не выпустит, а если все же убегу, то найдет меня из-под земли.
   – Но ты же могла попросить защиты у своих родителей?
   – Нет, они боятся перечить ему и боятся огласки. Ведь у меня есть еще две младшие сестры, и, если бы я убежала от мужа в родительский дом, это бросило бы тень на их доброе имя. Нет, у родителей я не могу просить пристанища… разве что на несколько дней. Но родительский дом – это первое место, где муж будет меня искать… – Зоя замолчала, опустив голову.
   – А как ты оказалась здесь, в Подере ди Романо? Просто случайно зашла по дороге?
   – Нет, я слышала, что хозяин этого имения женат на Марине Северской из Кафы. – Зоя бросила на подругу быстрый, осторожный взгляд. – Знаешь, Марина… я хочу тебя попросить, чтобы ты разрешила мне пожить немного в вашем имении… если, конечно, твой муж не будет против. Здесь меня уж точно никто не вздумает искать.
   – Пожалуйста, живи сколько нужно. Я все объясню Донато, и, думаю, он не только не будет возражать, но и поможет тебе обратиться к консулу, чтобы призвал к ответу твоего обнаглевшего мужа.
   – Нет, этого не надо!.. – испуганно воскликнула Зоя. – Я не хочу, чтобы в Кафе из-за меня разразился скандал, поползли слухи…
   – Но ведь надо как-то все решить. Ты же не можешь вечно скрываться, рано или поздно твой муж узнает, где ты.
   – Да, я понимаю, что жить в бегах – это не выход. Но лучшим и единственным выходом для меня была бы смерть моего супруга. – Зоя помолчала, искоса поглядывая по сторонам, потом пробормотала словно про себя: – О, если бы у меня были деньги, я, кажется, наняла бы убийцу, чтоб избавиться от этого чудовища…
   – У тебя опасные мысли. – Марина покачала головой. – Смотри, не высказывай их никому, кроме меня. Ведь если твой муж и вправду умрет насильственной смертью, на тебя сразу упадут подозрения.
   – В том-то и дело. Если бы я этого не боялась, то уже давно бы его отравила. Но теперь, когда меня нет в Сугдее, а он вдруг умрет – я ведь буду вне подозрений. Разве не так?
   – Ты все больше меня удивляешь, – развела руками Марина. – Раньше никогда бы не подумала, что ты можешь замыслить убийство.
   – Я и сама этого не знала за собой, – вздохнула Зоя и вдруг, резко повернувшись к Марине, вперила в нее острый взгляд внезапно загоревшихся глаз. – А разве тебе ни разу в жизни не хотелось кого-нибудь убить? Разве не было таких людей, которые мешали тебе, стояли на твоем пути и ты хотела от них избавиться?
   – Нет, пока Бог миловал. Не я, а меня хотели убить, я же только защищала свою жизнь. – Марина встала, не желая продолжать неприятный разговор. – Отдохни, Зоя, помолись, успокой свою душу. Может, уже завтра мы что-нибудь придумаем.
   – Придумать здесь ничего нельзя. Выход только один, но мне он пока недоступен. – Зоя встала вслед за подругой. – Прости, что озаботила тебя. Но я постараюсь, живя в имении, быть тебе полезной. Могу, например, присматривать за твоими малышами. Я люблю детей, а своих у меня нет.
   – Хорошо, твоя помощь будет кстати. Примавера и Роман такие неугомонные, сладу с ними нет. А весной, дай Бог, и третий малыш появится. Пойдем, отведу тебя в комнату для гостей, ты в ней будешь жить. Агафья принесет тебе одежду и все необходимое.
   Пристройка, в которой располагались три комнаты для гостей, была с тыльной стороны дома и выходила окнами в сад. Когда Марина привела подругу в предназначенную ей комнату, Зоя даже всплакнула, растрогавшись:
   – Спасибо тебе, Марина, за твою доброту. Я боялась, что ты обижаешься на меня за прошлое. Так уж получилось, что я твои признания о чувствах к Константину выслушивала, а сама тебе ни в чем не признавалась. Ты уж прости, это я по молодости, по глупости так себя вела.
   – Да я и думать о том забыла, – улыбнулась Марина. – И к Константину у меня не было серьезных чувств, одна лишь полудетская влюбленность. Я это поняла, как только встретила Донато.
   – Ну, слава Богу, что нет между нами никаких обид, – прошептала Зоя, устало опустившись на лежанку в углу. – Спасибо тебе за все.
   – Отдыхай, а завтра с утра подумаем о твоем будущем.
   Когда Марина вышла из пристройки, ей показалось, что между деревьями в глубине сада мелькнула темная фигура в плаще с капюшоном. «Еще один монах?» – с досадой подумала молодая женщина, но, присмотревшись, поняла, что ее взор могли обмануть подвижные тени от деревьев, которые в свете закатных лучей были особенно темными и резкими.
   На мгновение она опять ощутила смутную тревогу, которая, впрочем, быстро сменилась грустными размышлениями о судьбе Зои. Марина даже мысленно укорила себя за то, что копается в своих собственных беспричинных тревогах, в то время как ее давнишняя подружка так несчастна и нуждается в помощи.
   Обойдя вокруг дома, она подозвала к себе верного слугу Энрико и велела ему на всякий случай осмотреть сад и ближайшую рощу – не затаились ли там какие-нибудь подозрительные люди. Также сообщила, что в доме остановилась гостья, о которой никому постороннему не следует знать. Энрико отвечал за охрану имения, и под его началом находилось несколько бывших генуэзских солдат, выполнявших в Подере ди Романо роль сторожей и телохранителей.
   Поговорив с Энрико, Марина уже собиралась идти в дом, но тут вернулся Гермий, управитель имения, который ездил осматривать пастбища и виноградники. Обычно Гермий докладывал обо всех делах Донато, но в отсутствие мужа Марина сама расспросила управителя, все ли спокойно в деревнях и на окрестных дорогах. Степенный Гермий, в отличие от быстрого Энрико, говорил неторопливо, обстоятельно и порой казался Марине немного нудным, но для роли управителя очень подходил. Готолан[7] по происхождению, Гермий был грамотным человеком и, рано оставшись сиротой, жил при монастыре, где научился письму, счету и ведению хозяйства. Лихолетье татарских набегов и распрей лишило его пристанища и крыши над головой, заставило скитаться, но в конце концов деловая смекалка помогла ему устроиться в жизни, и он вел сначала мелкие торговые дела, потом служил в имении сугдейского купца, а после перешел к Донато, быстро оценившего способности и аккуратность нового управителя. Римлянин знал, что любое поручение, данное Гермию, будет исполнено точно и в срок. Ради этих его качеств Донато порой закрывал глаза на излишнюю жесткость Гермия в обращении с работниками.
   Убедившись, что все слуги на месте и за порядок в имении нечего опасаться, Марина могла со спокойной душой отправиться на ночлег.
   Вечерний сумрак постепенно окутывал землю, и в доме служанка-татарка уже зажигала светильники. Войдя в комнату к детям, Марина вместе с Агафьей принялась укладывать Примаверу и Романа в постели, но малыши, разгулявшись вечером, капризничали и долго не засыпали.
   – Ничего, завтра у них уже появится новая няня, она поможет справиться с этими сорванцами, – сообщила Марина.
   – Новая? Это та нищенка, которую ты оставила на ночлег? Знаешь, госпожа, она мне показалась странной…
   – Агафья, запомни: она не нищенка, а моя давняя подруга, девушка из уважаемой кафинской семьи. Просто сейчас она попала в затруднительное положение и должна скрываться от лихих людей. Я дала ей пристанище в своем доме, а она обещала отплатить мне верной службой.
   – Хорошо, если так, – вздохнула Агафья. – Пусть поможет, лишь бы не мешала.
   Пользуясь особым расположением хозяйки, Агафья иногда позволяла себе высказываться с грубоватой прямотой.
   Дети наконец уснули, и, поцеловав их на ночь, Марина оставила с ними Агафью, а сама отправилась ночевать в соседнюю комнату. Это была их с Донато супружеская спальня, которая сейчас, в отсутствие мужа, показалась Марине темной и одинокой. Молодая женщина мысленно упрекнула себя за ночные страхи, словно вернувшиеся из детства, и, поставив на прикроватный столик свечу, подошла к окну. Небо еще не совсем потемнело, даже просматривались вдали очертания гор. Имение Подере ди Романо располагалось в получасе ходьбы от моря, и днем из окна дома открывался красивый вид на прибрежную долину.
   Марина вспомнила тот уже далекий вечер, когда они с Донато, убедившись, что древнее сокровище действительно существует, возвращались в Кафу и заночевали в этом доме, тогда еще пустом и недостроенном. Здесь была их первая ночь любви, любви в то время грешной и запретной, – ведь они не могли стать супругами, потому что в Италии у Донато оставалась жена, с которой его обвенчали обманом и от которой он сбежал наутро после венчания.
   Приоткрыв окно, Марина подставила лицо прохладному вечернему ветерку. Воспоминания наплывали на нее то легкими облачками, то мрачными тучами. Здесь, в этом доме, в этом поместье, когда оно уже стало собственностью Донато, она жила как хозяйка и как невенчанная жена любимого мужчины, не думая о кривотолках, которые могли запятнать ее доброе имя. Здесь Марина почувствовала, что ждет их с Донато первенца. Но именно в тот день, когда она собиралась сообщить любимому эту весть, в дом явилась нежданная гостья. Эта женщина приехала издалека, из самой Генуи, чтобы вернуть себе мужа и отомстить сопернице. Чечилия Одерико и ее брат Уберто попытались хитростью, а потом и силой увезти Марину с собой, чтобы продать в унизительное рабство. Им не удалось это сделать лишь благодаря тому, что вовремя вернулся Донато, но все же Чечилия, даже падая в пропасть, успела нанести сопернице почти смертельный удар. Вряд ли Марине удалось бы выжить, если бы не помог знахарь и горный чародей Симоне. Но и Донато расплатился за помощь Симоне, рискуя жизнью.
   А после всех испытаний, после возвращения Донато из далекого опасного пути, после того, как они наконец обвенчались, поместье Подере ди Романо стало их счастливой гаванью, которая с каждым годом хорошела. Здесь родились Примавера и Роман, здесь Марина собиралась родить и третьего ребенка. А ведь раньше, в пору легкомысленной юности, она думала, что никогда не променяет шумную пеструю Кафу на какое-нибудь тихое загородное поместье.
   Теперь же Марина ездила в Кафу лишь затем, чтобы навестить свою мать и младшего брата, да еще на городские торги и праздники, а Донато бывал в городе несколько чаще, выполняя обязанности советника консула.
   Подумав о Кафе, Марина тут же вспомнила последний городской праздник, после которого произошла их первая с Донато серьезная ссора. Молодая женщина и раньше по некоторым признакам предполагала, что ее муж ревнив, но три месяца назад убедилась в этом слишком чувствительно.
   Случилось так, что во время праздничного гуляния Донато отвлекся на разговор со знакомым купцом из Генуи, а Марину в этот момент пригласил танцевать Константин и во время танца принялся нашептывать ей на ухо какие-то любезности, от которых она со смехом отмахивалась, не слушая. И вдруг смех ее резко оборвался, потому что она увидела перед собой горящие гневом глаза Донато. Он схватил Марину за руку и, оттолкнув от нее Константина, глухим от сдерживаемой ярости голосом произнес:
   – Не смей так вольно вести себя с моей женой! Это никому не позволено, а тем более – тебе!
   Константин явно опешил от такого напора, но, стараясь сохранить свое лицо и не показать себя трусом, задиристо спросил:
   – Почему же мне тем более?
   – Потому что слава у тебя плохая, и я не хочу, чтобы тень этой славы упала на мою жену!
   И, отодвинув плечом растерявшегося Константина, Донато ушел, уводя за собой Марину. Константин не решился связываться с римлянином, который был известен в городе как хороший боец, побывавший в прошлом и корсаром, и кондотьером.
   Дома, едва оставшись с Мариной наедине, Донато набросился на нее с упреками:
   – Что, не смогла удержаться и не полюбезничать с предметом своих девичьих грез? Может, он и свидание тебе назначил? А может, вы уже и встречались тайно, пока я отлучался из Кафы по делам?
   Марина в первое мгновение не поняла всей серьезности его чувств и стала отшучиваться, даже подзадоривать Донато, а он вдруг в порыве ревности отвесил ей пощечину. Она ахнула, схватилась за лицо, потом подскочила к мужу, заколотила кулачками по его груди и сквозь слезы обиды закричала:
   – Да как ты посмел меня ударить?! Как ты посмел заподозрить меня в неверности?! И это после всего, что между нами было, после всех испытаний, через которые мы прошли!.. ненавижу тебя!..
   Она оттолкнула его, убежала в другую комнату, а там заперлась и плакала, не желая его видеть. Но Донато скоро опомнился, раскаялся и стал умолять Марину о прощении. Он клялся, что никогда больше не обидит ее, не поднимет на нее руку, что все случилось лишь по причине его безумной любви и ревности. Марина дулась какое-то время, но потом все-таки простила. А через несколько дней после примирения Донато, не желая даже ненадолго расставаться с Мариной, взял ее с собой в Сугдею, куда направлялся по делам службы. Во время поездки они часто бродили по окрестностям города и побывали в том месте побережья, где, как можно было предположить из древней рукописи, нашли свое спасение Климент и Аврелия. Именно там и тогда Марина почувствовала новую беременность. Тогда же супруги решили дать будущему ребенку имена тех легендарных римлян, которые привезли в Таврику свои духовные и земные сокровища…
   Марина невольно вздохнула, вспомнив свою досадную размолвку с Донато. Впрочем, она знала примету, что если у человека все хорошо, то скоро может произойти несчастье. «Дай Бог, чтоб эта ссора была самым большим нашим несчастьем, – подумала молодая женщина. – Может быть, ангел нарочно послал нам мелкую неприятность, чтобы оградить от крупной». С этой умиротворяющей мыслью, помолившись на ночь, Марина легла в постель.

Глава вторая

   Погружение в царство Морфея было недолгим. Сон лишь слегка коснулся Марины своим мягким крылом, как тут же и улетучился, вспугнутый странным, тревожным звуком.
   Вздрогнув и открыв глаза, молодая женщина увидела над своей постелью лицо мужчины, показавшееся зловещим в отблесках светильника, который он держал перед собой. В первую секунду ей пришло в голову, что это просто кошмарный сон, но потом она узнала монаха, навещавшего поместье накануне. Только теперь капюшон у него с головы был откинут, и в обрамлении всклокоченных волос его жесткое лицо с отросшей щетиной не имело уже ничего монашеского. Мгновенно поднявшись с подушки, Марина хотела закричать, но пришелец зажал ей рот своей шершавой ладонью и сквозь зубы прошипел:
   – Если поднимешь шум – тебе не жить. А еще, я знаю, тут в соседней комнате спят твои щенки, так что ради них лучше поговори со мной спокойно.
   Она кивнула и, отодвинув его руку от своего лица, испуганным шепотом спросила:
   – Кто ты такой? Что тебе нужно?
   – Кто я такой? – криво усмехнулся незнакомец. – Ты наверняка слышала мое имя. Меня зовут Нероне Одерико.
   – Нероне Одерико!.. Брат Чечилии и Уберто… – прошептала Марина, стиснув руки на груди.
   – Да, я их старший брат. Донато, конечно, надеялся, что я сгину в тюрьме или в пиратском плену, но я, как видишь, жив и хочу отомстить за брата и сестру.
   – Отомстить мне?.. Но я их не убивала, а только защищалась, и Донато защищал меня! – Марина отодвинулась на край постели, прижавшись спиной к стене.
   Нероне поставил светильник на стол и, обеими руками схватив Марину за плечи, дернул ее к себе, потом резким движением разорвал рубашку у нее на груди.
   – Ты хочешь меня изнасиловать? – вскрикнула она. – Я позову на помощь, и тебя убьют!
   – Ты мне угрожаешь? – Он повертел у нее перед глазами стилетом. – Не дрожи, я не буду тебя насиловать, хотя мог бы. Но, на твое счастье, я не любитель женщин, у меня другие предпочтения. Просто хочу посмотреть на тот след, который остался тебе от Чечилии. Ведь она успела тебя ударить, правда? – Он провел рукой по шраму, пересекавшему тело Марины от ключицы до плеча. – Наверное, искусный лекарь тебя лечил, если ты выжила после такой раны.
   – Чего ты добиваешься? – сдавленным голосом спросила Марина, тщетно пытаясь отстраниться от Нероне.
   – Не бойся, мне нет резона тебя убивать. Ведь после смерти ты не сможешь со мной расплатиться. А я, пережив немало бедствий, оказался на мели, и мне нужны деньги, много денег. Мой бывший зятек Донато разбогател, уж не знаю, на чем, но разбогател весьма заметно. Так пусть заплатит мне за Чечилию и Уберто, тогда я не буду мстить вашей семейке. Тебе понятно?
   – Но чего ты хочешь от меня? Чтоб я сию минуту дала тебе денег? Но у меня в этой комнате лишь пара сотен аспров…
   – К черту ваши кафинские аспры! Мне нужны тысячи золотых цехинов или дукатов! И я никогда не поверю, что ты не сможешь их достать! Впрочем, вместо монет я могу взять у тебя драгоценности.
   Марина быстро смекнула, что сейчас для нее главное – вырваться из комнаты, и послушно закивала:
   – Хорошо, я принесу тебе шкатулку с драгоценностями, она хранится в тайнике в другом конце дома…
   Но, едва молодая женщина сделала движение в сторону двери, как Нероне тут же схватил ее за руку.
   – Стой! Думаешь меня перехитрить? Надеешься, что по дороге к тайнику кто-то из слуг придет тебе на помощь?
   В этот момент из коридора послышались шаги, затем осторожный стук в дверь и голос Агафьи:
   – Госпожа, ты спишь?
   Нероне тотчас прижал Марину к себе, приставил ей к горлу стилет – как некогда его сестра, и прошипел ей на ухо:
   – Ни звука, иначе прирежу!
   Несколько секунд длилась напряженная тишина, потом послышались удалявшиеся шаги Агафьи.
   – Кажется, в этом доме многовато слуг, – пробормотал Нероне и внезапно толкнул Марину на стул.
   Она еще не поняла, что он собирается делать, как Нероне вытащил из-за пазухи веревку и стал привязывать Марину к стулу.
   – Как же я смогу принести тебе шкатулку, если буду сидеть здесь связанная? – спросила она, пытаясь ослабить путы. – А сам ты не сможешь пройти через дом, в коридоре есть сторожа.
   – Я и не собираюсь рисковать. Ты сама доставишь мне драгоценности, да еще десять тысяч цехинов в придачу. А пока помолчи и не брыкайся.
   С этими словами Нероне крепко перетянул ей рот платком, а потом вдруг сдернул с Марины ее и без того разорванную рубашку, обнажив молодую женщину до пояса. В остановившемся взгляде Марины отобразился ужас, и это не укрылось от Нероне. Он поднял светильник, осматривая беспомощную пленницу, и удовлетворенно хмыкнул:
   – Ага, одна родинка под левой грудью, а другая – возле пупка. Запомним. А еще вот эта штучка мне пригодится. – Нероне сорвал с шеи Марины золотую цепочку с жемчужной подвеской. – Теперь, милашка, ты у меня в руках. Если через три-четыре дня я не получу золота, то расскажу твоему муженьку, что спал с тобой. А в доказательство приведу все приметы твоего обнаженного тела и предъявлю побрякушку, которую ты мне подарила. – Он подбросил на ладони цепочку с жемчужиной. – Мне кажется, он ревнив, этот римлянин. Если узнает, что ты спала с его злейшим врагом, то не знаю, что он сделает с тобой. Наверное, изобьет до полусмерти. Ты ведь этого не хочешь, правда? Поэтому лучше откупись от меня – и живи спокойно. Выкуп должен быть доставлен в таверну «Золотое колесо». Сделай это сама или поручи доверенному человеку. В таверне надо спросить фра Бернардо, я живу под этим именем. – Нероне быстро шагнул к двери и остановился, прислушиваясь к тишине в коридоре. – Ну, все, мне пора. Связал я тебя не очень крепко, так что, если постараешься, то через полчаса сможешь освободиться. А я за это время успею уйти. И не вздумай играть со мной, красотка. Если обманешь – берегись! От Нероне Одерико лучше откупиться, чем быть его врагом.
   Он еще раз пристально охватил Марину своим цепким взглядом, потом погасил светильник и, подойдя к окну, с кошачьей ловкостью перебросил свое тело через подоконник и скрылся в почти непроглядном сумраке ночи.
   Марина осталась в комнате одна – беспомощная, связанная, голая, дрожащая от страха и ночной сырости. Она принялась изо всех сил извиваться, двигать руками и ногами, постепенно ослабляя веревки, впивавшиеся в тело. Она задыхалась, стонала, приходила в отчаяние, но не прекращала работы, и наконец после долгих мучений ей удалось освободить одну руку. Она тотчас сдернула с лица платок, но не стала звать на помощь: ей было стыдно предстать перед слугами в столь унизительном виде. Отдышавшись, она еще раз напряглась, освободила вторую руку и тогда уже смогла полностью отвязать себя от стула.
   Первым делом Марина сбросила свою разорванную в клочья рубашку и надела новую, закуталась в теплую накидку, потом закрыла окно и выбежала в коридор.
   Безотчетный страх гнал ее в детскую комнату, хоть она и знала, что бандит, выскочивший в окно, не мог проникнуть к ее детям.
   Примавера и Роман спокойно спали в своих кроватках, и Марина мысленно возблагодарила Бога за то, что с ними все хорошо.
   Агафья, тотчас вскочив, испуганно спросила:
   – Это ты, госпожа?
   – Это я, не бойся, – шепотом ответила Марина. – Я вдруг проснулась, и мне стало тревожно за детей, вот и пришла проверить.
   – А я к тебе стучалась полчаса назад, но ты не ответила, и я решила, что спишь.
   – Да, я спала, но мне снился кошмар, – вздохнула Марина. – А ты почему приходила?
   – Сама не знаю… как-то вдруг стало не по себе. И дети беспокойно спали, Вера звала тебя.
   – Милые мои сорванцы… – Марина присела перед кроватками, погладила шелковистые волосы малышей. – Я теперь не отойду от них до самого утра, здесь буду спать.
   Но спать в ту ночь Марина уже не могла; до утра она пролежала, не смыкая глаз, прислушиваясь к сонному дыханию малышей и чувствуя гулкие, тревожные удары собственного сердца. Агафья в присутствии хозяйки совсем успокоилась и вскоре крепко уснула, а Марина каждую минуту готова была вскочить и метаться по комнате, как зверь, загнанный в клетку.
   Вначале она мысленно успокаивала себя, убеждала, что ничего страшного не произошло, что она расскажет обо всем Донато, и он уничтожит пришельца из прошлого, задумавшего отравить им жизнь. Но чем больше Марина об этом думала, тем отчетливее понимала, как трудно будет объяснить Донато все происшедшее. Ведь никто из слуг не видел Нероне, с разбойничьей ловкостью проникшего в дом, а сама она не подняла крик, никого не позвала на помощь и никому ни о чем не рассказала из чувства стыда и боязни огласки. Сохранив в тайне свое общение с Нероне, она словно бы невольно становилась его сообщницей. И как теперь доказать мужу, что генуэзец ее не тронул? Ведь этот бандит может привести веские доказательства якобы состоявшейся любовной связи. И если ревность опять ударит в голову Донато – как тогда, на городском празднике, то размолвка между супругами может оказаться непоправимой. Во всяком случае, она оставит такой болезненный след в их жизни, что они уже не смогут до конца доверять друг другу.
   Но еще сильнее, чем грядущая ссора с Донато, Марину пугала вероятность повторного вторжения Нероне в жизнь ее семьи. Ведь неизвестно, насколько он опасен, есть ли у него сообщники. Теперь Марина ни минуты не могла быть спокойна за себя и своих детей. Конечно, надо рассказать обо всем Донато, но как и когда? Ведь он сейчас в Кафе и даже не знает, что из таверны «Золотое колесо» за ним, возможно, следит его злейший враг, переодетый в монаха. Что же делать? Самой поехать в Кафу и объяснить Донато, что ночью ее тайно посетил Нероне и потребовал большой выкуп? Наверное, это было бы правильным, но Марина не могла решиться посеять зерна недоверия в душе Донато.
   «Может быть, и вправду лучше откупиться от разбойника? – мысленно спросила она саму себя. – Откупиться и все сохранить в тайне. А Донато скажу, что драгоценности украли. Легче лишиться драгоценностей, чем его доверия». Но тут же Марина вспомнила рассказы опытных людей о том, что вымогатели никогда не останавливаются на достигнутом и если жертва им поддается, то обирают ее до бесконечности.
   Она металась в лихорадочных поисках выхода, а сквозь бурю ее сомнений пробивалась одна темная и упорная мысль: убить Нероне! Убить негодяя – это будет лучшим и, пожалуй, единственным выходом для нее.
   А ведь еще вчера она осуждала Зою, мечтавшую об убийстве ненавистного ей мужа. Сейчас же Марина сама охотно бы наняла убийц, чтобы устранили с дороги ее врага. Зоя что-то говорила о том, будто могла бы отравить мужа, если бы не боялась, что ее заподозрят. Значит, у нее имеется яд?
   К концу ночи Марина уже почти додумала свой замысел отравить генуэзца, явившись на встречу с ним под густой вуалью, чтобы никто не узнал. Под утро ее даже сморил короткий и тяжелый сон, в котором она видела себя и Нероне.
   А разбудил Марину звонкий смех малышей. Примавера и Роман, проснувшись, кидались подушками и щебетали, как жаворонки.
   Марина взглянула на детей – и вдруг поняла, что сейчас, пока она беременна, не сможет взять на душу такой тяжкий грех, как убийство. Значит, надо искать иной выход… Она снова мысленно заметалась.
   Беспокойное, нервное состояние хозяйки в то утро ощутили на себе и слуги. Марина кричала, что усадьбу плохо охраняют, что ночью она слышала под окнами подозрительные звуки, что сторожа беспробудно спят, хотя должны и по ночам следить за домом. Татарку Файзу она выбранила за пыль на коврах, а повариху Теклу – за пересоленное кушанье. Такая суровость госпожи была непривычна, и даже верная Агафья посматривала на нее с тревогой, но, видимо, посчитала, что Марина просто не выспалась.
   Зоя вышла к завтраку с робким видом, но вскоре осмелела и прямо спросила у подруги:
   – А почему ты сегодня не такая, как вчера? Что-то случилось?
   – Нет, ничего… У беременных женщин бывают перепады в настроении, – нервно передернув плечами, ответила Марина.
   Зоя, умытая, причесанная и одетая в подаренное Мариной платье, выглядела значительно лучше, чем накануне. Теперь она напоминала ту, прежнюю Зою, которой Марина когда-то поверяла свои сердечные тайны как лучшей подруге.
   И вдруг память о прошлом, а может, и привычка юных лет, всколыхнули в Марине желание облегчить душу, поделившись с Зоей своими горестями хотя бы в общих чертах, не сообщая подробностей и не называя имени Нероне.
   Она позвала Зою в уединенный уголок сада, где их точно никто не мог подслушать. Молодые женщины сели на скамью, утопавшую в зарослях можжевельника, и Марина, не мешкая, начала свой разговор:
   – Зоя, вчера я укоряла тебя тем, что ты мечтаешь об убийстве ненавистного тебе человека. Вчера я не решилась тебе признаться, а сегодня скажу, что и сама я не так безгрешна в мыслях, как мне бы того хотелось. Не буду скрывать: я тоже ненавижу одного человека, ненавижу смертельно, и, наверное, убила бы, если б имела такую возможность. Так что я тебя понимаю и не вправе осуждать.
   – В самом деле? – обрадовалась Зоя. – А кто он, тот человек, которого ты ненавидишь? Надеюсь, это не твой муж?
   – Что ты! Донато – самый близкий мне человек, я жить без него не могу! А тот, кого я ненавижу, – враг Донато и мой враг. Я недавно узнала, что он приехал из Генуи, чтобы строить нам козни. Наша жизнь будет в постоянной опасности, если я не избавлюсь от него.
   – Почему это должна сделать ты? Пусть Донато, как мужчина, расправится с ним.
   – Нет, это должна сделать я. Донато пока не знает, что наш враг уже в Кафе, и я не хочу, чтобы узнал. Негодяй может оклеветать меня перед мужем. Не спрашивай, каким образом, но, поверь, он сумел раздобыть оружие против меня.
   – Он вымогает у тебя деньги? – догадалась Зоя.
   – Да. И ты ведь понимаешь, что если я заплачу один раз, то буду вечно в его руках. А потому у меня один выход – избавиться от него. Об этом я и думала всю ночь, потому и проснулась такой взволнованной. Как видишь, у нас с тобой похожие несчастья, и мы можем помочь друг другу хотя бы советом. – Марина сделала паузу и, решившись, произнесла слова, казавшиеся ей роковыми, как прыжок в омут: – Ты говорила о наемных убийцах. Наверное, ты знаешь, где их найти? А я бы дала тебе денег…
   Щеки Зои порозовели не то от волнения, не то от тайной радости, что и у благополучной подруги не все гладко в судьбе. Возможно, в словах Марины она усмотрела надежду для себя отыскать какой-то выход. Подумав лишь пару секунд, Зоя предложила:
   – А если бы нам и вовсе обойтись без наемников? Зачем лишние свидетели, когда мы и сами можем помочь друг другу?
   – Сами? Что ты имеешь в виду?
   Зоя придвинулась ближе, взяла Марину за руку и горячо зашептала:
   – Твой враг не знает меня, а мой муж не знает тебя. И если твой враг умрет в Кафе в то время, когда ты будешь находиться здесь, в поместье, то кто же подумает на тебя? А если мой муж умрет, когда я буду в Кафе, то кто же меня заподозрит? Ты поняла, о чем я говорю? Мы с тобой можем… обменяться убийствами.
   Марина невольно вздрогнула:
   – Ты предлагаешь мне убить моего врага, а я за это должна буду убить твоего мужа? Нет, Зоя, я не могу на такое пойти!
   – Я понимаю, это звучит страшно, но… – Зоя перекрестилась. – Я верю, что Бог простит, ведь покарать злодея – не грех. И потом, ты не будешь видеть ни крови, ни страданий. Мы с тобой уберем их тихо, по-женски. У меня есть яд, который убивает не сразу, а в течение нескольких часов. Никто и не подумает на тебя, если ты, к примеру, отобедаешь с ним днем, а умрет он только вечером.
   – Нет, Зоя, ты не понимаешь… – Марина судорожно сжала руки на груди. – Как я могу пойти на убийство сейчас, когда жду ребенка?
   – А в другое время могла бы? – не без лукавства спросила Зоя.
   – Может быть… ради спасения чьей-то жизни. – Марина опустила глаза, вспомнив тот день, когда ей пришлось, защищаясь, вонзить кинжал в разбойника из шайки Заноби Грассо.
   – Ну что ж, – вздохнула Зоя, искоса поглядывая на подругу, – тогда придется мне искать наемных убийц, а на это уйдет время. Видно, ты не очень спешишь избавиться от своего врага.
   – Напротив, очень спешу! – невольно вырвалось у Марины.
   – Вот как? – Зоя незаметно усмехнулась краем губ. – А я бы могла сделать это уже завтра, как только приеду в Кафу. Я ведь не жду ребенка и не так щепетильна, как ты. Наверное, потому, что больше твоего настрадалась.
   Слова Зои манили возможностью быстрого избавления от Нероне, и Марина, немного поколебавшись, объявила:
   – Хорошо, я принимаю твои условия. Поезжай сегодня или завтра в Кафу и убери с моей дороги одного негодяя. Разумеется, я щедро тебя награжу. А потом, когда мы убедимся, что этот яд действует безотказно и незаметно, я поеду в Сурож. Ты подскажешь мне, как познакомиться с твоим мужем, и я постараюсь… помочь тебе.
   – И ты меня не обманешь? – слегка прищурившись, спросила Зоя. – Не откажешься от своих слов после того, как я сделаю дело?
   Марина, в глубине души понимая, что вряд ли когда-нибудь сама решится отравить незнакомого ей человека, сейчас готова была пообещать Зое все, что угодно, лишь бы поскорее избавиться от опасного генуэзца.
   – Зоя, я никогда не откажусь тебе помочь, – заявила Марина с твердостью в голосе, хотя такой ответ звучал несколько уклончиво. – Только, умоляю, поезжай в Кафу поскорей, мне надо со всем этим покончить до того, как Донато вернется в поместье. Твое же дело может немного подождать, ведь ты не связана сроками и твой муж не знает, где тебя искать.
   – Хорошо, я согласна. Я уже на все согласна, лишь бы изменить свою судьбу. Да ведь и ты меня не оставишь после того, как нас свяжут такие дела, правда?
   Марина понимала, что, решаясь на подобный сговор, попадает в зависимость от подруги, не всегда искренней, но уже не видела для себя иного выхода.
   – Я никогда не оставлю тебя, Зоя, – заверила она. – Если ты выручишь меня в таком страшном деле, то, уж поверь, я до конца дней буду тебе благодарна.
   – Ну, по рукам. – Зоя слегка напряглась и заговорила короткими, отрывистыми фразами: – А теперь перейдем к сути. Кто этот человек? Где его найти? Как к нему подобраться?
   – Подобраться к нему будет нетрудно: он остановился в гостинице при таверне «Золотое колесо». Живет он там под именем некоего монаха фра Бернардо.
   – Он и вправду монах?
   – Нет, конечно. Но его настоящего имени я не могу тебе назвать. Да и зачем? Под тем именем в Кафе его все равно никто не знает.
   – Он опасный человек? Разбойник, вор?
   – Да, но знатного происхождения, из генуэзских дворян.
   – А сколько ему лет?
   – По виду – лет тридцать пять.
   – Это хорошо, что он достаточно молод. Значит, я могу подойти к нему просто как женщина к мужчине? Ведь в «Золотом колесе», кажется, околачивается немало разных красоток. Приду под покрывалом, чтобы случайно не попасться на глаза кафинским знакомым. Хотя, наверное, сейчас меня трудно узнать…
   – Тебя нетрудно узнать, и покрывало тебе, пожалуй, пригодится. Но подойти к нему под видом гулящей девки – нет, не то… Кажется, он не интересуется женщинами. Понимаешь, о чем я говорю? Лучше представься ему богомолкой, которая ищет благословения у странствующего монаха. Он выдает себя за паломника, поэтому расспрашивай его о святых местах. Главное, чтобы он не догадался, что ты имеешь отношение ко мне. И еще. Если увидишь, что нет способа незаметно подсыпать яд в его питье, то лучше отойди, не рискуй. Он очень опасный человек.
   – Не волнуйся, за эти годы я научилась хитрить и быть осторожной. Горькая жизнь делает из простодушных девиц изворотливых лисиц. – Зоя встала со скамьи. – Что ж, я готова ехать в Кафу хоть сегодня. Яд – при мне, а остальное… деньги, одежда, повозка с кучером…
   – Об этом не беспокойся, это моя забота! – Марина поднялась вслед за подругой и взяла ее за плечи, заглядывая в глаза. – Зоя, мы на страшное решаемся! Давай поклянемся, что эта тайна останется между нами!
   – Я готова. Клянусь!
   – И я клянусь!
   Они замолчали, глядя друг на друга – бледные, с горящими глазами и сжатыми губами. В этот миг Марина испытала чувство падения в бездну, которое иногда посещало ее в кошмарных снах.

Глава третья

   Одна из стен внешней крепости Кафы совпадала с защитной линией цитадели, прочие же куртины[8] были включены в состав обширного общего кольца, огибавшего город. Внешнюю крепость начали возводить несколько лет назад по распоряжению генуэзского дожа Антонетто Адорно, и вот сейчас, при нынешнем консуле Кафы Бенедетто Гримальди, ее строительство было почти завершено.
   Донато оглядывал кладку морского фасада крепости и дивился мастерству фортификаторов, сумевших даже при недостатке местных монолитов соорудить надежную защиту от ветра и волн. Устойчивость обеспечивалась особым строением стен, выдвинутых к морю треугольниками, и земляной насыпью, скреплявшей подножия куртин и башен изнутри.
   Бенедетто Гримальди вызвал Донато как одного из своих военных советников, чтобы тот осмотрел новые укрепления на предмет удобства вести с них бой в случае нападения врага. Кафа, надежно защищенная с моря, сильная искусством генуэзских мореходов, не раз подвергалась разрушительным атакам с суши, а потому должна была постоянно заботиться о своих укреплениях.
   По поручению консула Донато привозил для отделки башен особый мелкозернистый камень охристо-серого оттенка, который добывали в предгорьях поблизости дороги на Солхат.
   Обязанности службы, порой обременительные, отнимали время, но зато помогали заводить влиятельных друзей и заключать выгодные договора.
   Однако на этот раз за две недели пребывания в Кафе Донато так соскучился по жене и детям, что не хотел более задерживаться лишнего дня. И потому он был не на шутку раздосадован, когда утром Бенедетто Гримальди заговорил с ним о том, что надо бы поехать к хану Тохтамышу в Солхат и разведать, что он замышляет в отношении генуэзских владений. Тохтамыш значительно усилился и загордился после успешных сражений в Москве и на Кавказе и теперь даже послал к мамлюкскому султану своего крымского бея Хасана ибн Рамазана, которого приняли в Египте с большим почетом. Естественно, консул был обеспокоен усилением непредсказуемого восточного деспота, чья ставка располагалась столь близко от Кафы.
   Но Донато, уже настроившемуся на возвращение в Подере ди Романо, не хотелось ехать в Солхат. Чтобы отделаться от досадного поручения, он заверил консула, что сейчас Тохтамыш для Кафы не опасен, поскольку есть сведения, что он собирается в ближайшее время воевать где-то в Закавказье, а потому поездку в Солхат вполне можно доверить Кристофано – помощнику Донато.
   Договорившись таким образом с Бенедетто Гримальди, Донато наутро собирался отправиться в свое поместье, где только и мог по-настоящему отдыхать душой и телом.
   Поднимаясь от морского фасада крепости наверх, он подошел к мосту, переброшенному через ров, и оглянулся на прибрежную часть города, залитую пурпуром осеннего заката. Сентябрь был теплым, как шесть лет назад, когда он впервые ступил на таврийскую землю и встретил девушку, ставшую его судьбой…
   Не успел Донато перейти мост, как сзади его тронула чья-то рука и раздался знакомый грубоватый голос:
   – Мессер Донато, позвольте вам сказать!
   Неожиданным собеседником оказался трактирщик Фестино из «Золотого колеса». С тех пор как из Кафы в Геную уехал один из совладельцев таверны – Лукино Тариго, бывший корсар, с которым Донато связывали приятельские отношения, единственным хозяином «Золотого колеса» стал пожилой вдовец Гульельмо Ванитози. Он был не то дальним родственником, не то опекуном девицы Бандекки, которая благодаря своей привлекательной наружности и веселому нраву пользовалась успехом у мужчин и сделала таверну весьма известной в Кафе. Но, впрочем, самой Бандекке это не придало доброй славы; как она ни старалась, ей не удалось заполучить в мужья ни Донато, ни Лукино Тариго, ни других молодых благородных дворян. В конце концов она довольствовалась ролью законной хозяйки «Золотого колеса», женив на себе Гульельмо, который в последние годы стал совсем слаб головой и безропотно отдал бразды правления таверной и гостиницей в руки своей новоиспеченной жены. Теперь Бандекка полностью заправляла в «Золотом колесе», а старый верный Фестино был ее главным помощником.
   Остановившись, Донато вопросительно посмотрел на трактирщика, и тот вполголоса затараторил:
   – Синьор, в нашей гостинице сейчас остановился мессер Лукино Тариго, и он хочет с вами встретиться. Но так как мессер Лукино приехал в Кафу тайно, то он просит вас никому об этом не сообщать, а пойти к нему прямо сейчас. Он остановился в той комнате, в которой жил и раньше.
   – Лука приехал тайно? – удивился Донато. – Странно, почему? Он сам тебе об этом сказал?
   – Нет, хозяйка велела передать. Хорошо, что я вас быстро отыскал. Но я ведь знал, что вы где-то возле новой крепости.
   Поскольку хозяйкой трактира была Бандекка, Донато такое приглашение показалось немного подозрительным, ведь он давно знал, что разбитная красотка ищет повода с ним встретиться. Но он был слишком заинтересован возможностью увидеть своего давнего знакомца Лукино Тариго, чтобы отказаться последовать за Фестино.
   Шесть лет назад, когда Донато приехал в Кафу, генуэзский купец и корсар Тариго был одним из первых местных жителей, с которыми он познакомился. Впоследствии именно Лукино помог ему, хоть и небескорыстно, добраться до поля сражения на Руси, чтобы спасти сыновей искусного лекаря Симоне, который лишь один мог исцелить смертельно раненную Марину…
   Воспоминания о прошлом нахлынули на Донато по дороге к «Золотому колесу», заставив невольно ускорить шаг в предчувствии встречи и беседы с веселым проходимцем Лукино.
   Между тем незадолго до этого в таверну робко проскользнула женщина, закутанная в грубое темное покрывало. Она была похожа на нищую странницу-богомолку, и в ней вряд ли кто-то разглядел бы дочь кафинского корабельщика Зою, даже если бы среди посетителей случайно оказались ее знакомые.
   Впрочем, как ни странно, но в этот вечерний час таверна была почти пуста; лишь два-три завсегдатая допивали за столом свое вино, да и тех хозяйка поспешно выталкивала, ссылаясь на какой-то церковный праздник и консульский указ закрывать питейные заведения до темноты.
   Зоя узнала хозяйку «Золотого колеса», небезызвестную Бандекку, которая за прошедшие годы пополнела, однако не утратила своей былой красоты – чуть грубоватой, но броской. Теперь, будучи замужней женщиной, Бандекка прятала волосы под чепец, хотя все же ухитрялась выпустить наружу несколько упругих темно-пепельных локонов, а платье с облегающим лифом и глубоким вырезом соблазнительно приоткрывало ее пышную грудь.
   Когда завсегдатаи были выдворены из таверны, хозяйка недовольно взглянула на нежданную посетительницу, скромно притаившуюся в углу:
   – А тебе, сестрица, что здесь делать? Милостыню пришла просить?
   – Нет, госпожа… хотя и не откажусь, если подадите бедной страннице, – с поклоном ответила Зоя. – Я слышала, что в вашей гостинице остановился один благочестивый монах – фра Бернардо, который совершил паломничество к святым местам. Так я бы хотела его видеть и получить у него благословение.
   – А я и не знала, что этот монах – святой человек, – усмехнулась Бандекка, обращаясь к помогавшему ей слуге. – Слышишь, Ваноццо, а я тебе еще говорила, что он похож на вора, сбежавшего из тюрьмы. Вот ведь как можно ошибиться! Оказывается, фра Бернардо – паломник, знаменитый среди наших богомольцев.
   – Так он здесь, в «Золотом колесе»? – уточнила Зоя, скрывая волнение.
   – Здесь. Должно быть, молится в своей келье, – хихикнула Бандекка. – Ступай, Ваноццо, проводи ее к нашему святому гостю.
   Слуга повел Зою через внутренний двор, по сторонам которого располагались помещения для постояльцев. Комната фра Бернардо находилась в конце двора, там, где жили бедные постояльцы, и оказалась такой маленькой и темной, что и вправду напоминала келью.
   Мужчина в монашеском одеянии как раз зажигал светильник, когда к нему, коротко постучавшись, вошел трактирный слуга и насмешливо объявил:
   – Принимай гостью, святой отец! К тебе паломница-богомолка пришла.
   Ваноццо пропустил вперед Зою и удалился. Нероне цепким взглядом охватил закутанную женскую фигуру. Зоя поежилась, заранее холодея от страха при мысли, что придется вступить в поединок с этим опасным человеком, который одним взглядом был способен внушить страх. На миг она пожалела, что осмелилась на такой риск, но теперь отступать было поздно.
   – Я не привык разговаривать с людьми, которые скрывают свое лицо. – Нероне мрачновато усмехнулся. – Или ты боишься меня, сестрица? Но тогда почему пришла?
   – Нет, святой отец, я скрываюсь не от вас, а от злых людей. – Зоя откинула с лица покрывало. – Бедную монахиню всякий может обидеть.
   Вероятно, выговор Зои, путавшей латинские и греческие слова, насторожил собеседника, и он спросил:
   – Так ты монахиня римской веры? А почему у тебя такой странный выговор?
   Зоя заранее посоветовалась с Мариной, как надо отвечать в случае такого вопроса:
   – Не удивляйтесь, падре. Вы приехали из Италии, а я всю жизнь провела здесь, в Кафе, где у нас перемешались языки и обычаи. Трудно сохранить правильную речь, когда ее почти не слышишь.
   – Слуга сказал, что ты паломница. Зачем же отправилась странствовать одна? Ведь ты достаточно смазлива, тебя в самом деле могут обидеть по дороге. Жила бы себе лучше в обители.
   – Я дала обет, что пройду по всем святым местам Тавриды.
   – Вот как? За какие же грехи тебе велели дать такой обет?
   – О, не спрашивайте, падре…
   Зоя притворно вздохнула и, потупившись, незаметно осмотрела комнату, сразу же заметив на столе кувшин и кружку.
   – А чего ты хочешь от меня? – уточнил лжемонах.
   – Благословения и рассказа о святой земле, – смиренно прошептала Зоя.
   – А как ты вообще узнала обо мне?
   – Я слышала разговор о вас в церкви Святой Агнессы… – Зоя вдруг покачнулась и, схватившись рукой за стену, медленно опустилась на скамью. – Я так устала, святой отец… Простите… можно попросить у вас воды?
   Она с жадностью посмотрела на кувшин, а Нероне, усмехнувшись, заметил:
   – Но в этом кувшине, сестрица, вовсе не вода, а вино. Как видишь, я не такой уж святой человек.
   – Мне все равно, что пить, я умираю от жажды, – пробормотала Зоя с видом полного изнеможения.
   Нероне, досадливо поморщившись, до половины наполнил кружку вином и протянул ее незваной гостье.

   А в это время Донато вошел в таверну и, обнаружив, что она пуста, с удивлением оглянулся на Фестино:
   – Где же Лука?
   – Мессер Тариго ждет вас в своей комнате, – поспешно пояснил трактирщик. – Вы ведь помните, где он жил в былые времена? Там же и сейчас остановился. Пройдите к нему, а мне надо прибраться в таверне.

   Зоя трясущимися руками взяла кружку и отпила, едва не поперхнувшись, а Нероне, словно не желая ее смущать, посмотрел в сторону и затеребил четки.
   Для Зои настал решающий миг; одним глотком она допила вино и быстрым движением всыпала в кружку ядовитый порошок, спрятанный у нее под рукавом.
   – Благодарю вас, падре…
   Она поставила кружку на стол, а Нероне резко повернулся к своей гостье:
   – Напилась, сестрица? А теперь и я попью.
   Он плеснул в кружку вина и поднес ее ко рту, но потом вдруг остановился и вперил в Зою свой колючий взгляд:
   – Нет, пожалуй, ты сперва попей.
   – Но я больше не хочу… – растерянно пролепетала Зоя.
   – Не хочешь? Почему? – Он вдруг схватил ее за шею и приставил кружку к ее губам. – Сделай хотя бы глоток!
   – Нет, не надо!..
   Она обеими руками оттолкнула кружку, и вино пролилось на пол.
   – Не хочешь, потому что успела всыпать отраву? Я сразу догадался, что с тобой дело нечисто! Говори, кто ты такая? Кто тебя подослал? Ну!
   Нероне схватил Зою за плечи и больно встряхнул, а она пронзительно крикнула, пытаясь вырваться. Он тотчас зажал ей рот, потом стиснул руки у нее на горле и приказал:
   – Говори, тварь, кто тебя подослал, или задушу! Мне терять нечего!
   От ужаса глаза Зои готовы были выскочить из орбит, и, чувствуя, как сжимаются на ее горле железные пальцы Нероне, она сдавленно прошептала:
   – Марина Северская… это ей надо тебя убить…
   – Жена Донато Латино? Я подозревал, что эта мерзавка постарается меня обмануть… Ну, ей это даром не пройдет!
   Нероне свирепо засверкал глазами и не убрал рук с горла своей жертвы. Зоя дернулась в отчаянной и тщетной попытке освободиться.
   Но, на ее счастье, крик, который она успела издать, был услышан Донато, направлявшемся через внутренний двор к комнате Лукино Тариго. Вначале римлянин не разобрал, откуда кричат, стал оглядываться по сторонам, но, никого вокруг не обнаружив, понял, что крик исходил из маленькой комнатушки, которую в «Золотом колесе» обычно отводили странствующим монахам. Он тотчас кинулся туда и, услышав сдавленные стоны, распахнул дверь.
   Встретившись взглядами, давние враги непроизвольно и почти одновременно вскричали:
   – Нероне?..
   – Донато!..
   От удивления генуэзец ослабил хватку, и Зоя, тотчас вырвавшись из его рук, кинулась наутек.
   Противники несколько мгновений молча стояли друг против друга, словно мысленно мерялись силами, потом Нероне выхватил из-за пояса стилет, но и Донато, редко ходивший в вечернюю пору без оружия, сделал то же самое.
   – Тебя уже выпустили из тюрьмы или ты сбежал? – презрительно спросил римлянин. – В Кафу ты приехал, конечно, мстить за своих преступных родичей?
   – Конечно, – сквозь зубы процедил Нероне и вдруг рассмеялся. – Но, кажется, я уже отомстил!
   – Ты о чем? – невольно насторожился Донато.
   – Я, наверное, мог бы прирезать тебя и твою женушку из-за угла, но, как видишь, не стал этого делать. Ты теперь слишком богат, чтобы мне убивать тебя просто так, не получив вознаграждения.
   – Надеешься меня ограбить? – усмехнулся Донато. – Руки у тебя коротки, висельник. И, как видишь, сама судьба мне помогла вовремя обнаружить, что ты в Кафе.
   – Нет, ограбить тебя я не рассчитывал, ты стал слишком важным человеком в Кафе. К тому же мне известен твой злой нрав. А вот твоя женушка не очень строга и прониклась ко мне такой симпатией, что готова вознаградить меня за мои страдания…
   – Что?! Что ты сделал с Мариной?.. – вскричал Донато и одной рукой вывернул запястье Нероне, заставив его выронить стилет, а другой схватил противника за горло.
   – Да ничего я с ней не сделал! – Нероне ловким движением высвободился из рук Донато. – Все между нами было добровольно! Ты слишком часто уезжаешь из поместья, бросаешь свою женушку одну, она скучает, а я мужчина сильный и бывалый, вот и сумел доставить ей удовольствие!
   – Что ты врешь, скотина?! – Донато схватился за кинжал. – Еще одно плохое слово о Марине – и я тебя прирежу!
   – Ага, я вижу, что попал в самое больное место! – злорадно рассмеялся Нероне и вытащил из-за пазухи цепочку с жемчужиной. – Узнаешь? Это она мне подарила в ночь любви! И обещала еще подарки!
   – Ты украл это украшение и теперь похваляешься?
   – Как бы я мог украсть то, что она всегда носила на своем теле?
   – Кто-то из слуг предал Марину!
   – Вовсе нет! Клянусь, я получил это из ее собственных ручек!
   – Все ложь от начала до конца! Думаешь, я забыл, что ты содомит, любишь распутных юнцов, а не женщин?
   – О, время порой сильно меняет людей. Когда я был узником, меня полюбила дочь начальника тюрьмы и так нежно обо мне заботилась, что я тоже проникся к ней чувствами. С тех пор меня интересуют не только красивые юноши, но и красивые женщины. Такие, как твоя Марина. – Нероне отступил на шаг и, глядя прищуренными глазами в искаженное гневом лицо Донато, быстро проговорил: – У нее прекрасное тело, нежная белая кожа, а особенно мне запомнились родинки под левой грудью и возле пупка. И даже шрам, который остался у нее на плече после удара Чечилии, меня возбуждает…
   В следующую секунду Донато, зарычав от ярости, бросился на генуэзца и, вцепившись ему в горло, повалил на землю.
   – Хороша моя месть?.. – прохрипел Нероне, пытаясь ослабить хватку противника.
   Донато не заметил, что генуэзец, выворачиваясь, успел подтянуться к своему стилету. Но в ту секунду, когда рука Нероне уже почти коснулась оружия, сверху на нее наступила нога Бандекки, обутая в деревянный башмак. Генуэзец взвыл от боли, потом захрипел от удушья и, дернувшись, замер.
   – Донато, оставь, ты его задушишь! – крикнула Бандекка, оттаскивая римлянина от поверженного противника. – Что между вами произошло? Что тебе сделал этот монах?
   – Он не монах. – Донато поднялся с пола, тяжело переводя дыхание. – Этот разбойник и головорез – мой давний враг. Он приехал в Кафу, чтобы меня убить.
   – Я так и думала, что он притворяется монахом. Гляди, какой ловкий, дьявол: еще б немного – и дотянулся бы до своего стилета, а ты бы и не заметил. Я вовремя придавила его ручищу. Хорошо, что на мне сейчас твердые башмаки.
   Она повертела ногой в деревянном сабо, какие горожане носили поверх кожаной обуви, чтобы защитить ее от уличной грязи.
   – Ты молодец, Бандекка. Получается, что ты спасла мне жизнь…
   – Конечно. – Она улыбнулась и погладила его по щеке. – Ты же знаешь, я на все ради тебя готова. Однако же, – тут она озабоченно глянула в сторону распростертого тела, – боюсь, как бы ты его не убил. Что-то он совсем не шевелится.
   Бандекка присела рядом с Нероне, провела рукой по его лицу, приложила ухо к груди, потом поднялась и сокрушенно пробормотала:
   – Так и есть… бездыханный. Ты его насмерть удавил. И за что ты на него накинулся с такой яростью?
   – Было за что, – стиснув зубы, пробормотал Донато. – Он говорил мерзости о моей жене.
   – О твоей жене? – Бандекка криво усмехнулась. – Да, конечно! Твоя невинная голубка Марина! Никто не смеет сказать о ней дурного слова! А тебе не приходило в голову, что, может быть, она не так уж и невинна?
   – Замолчи… не надо об этом, – глухо сказал Донато и, отвернувшись, ударил кулаком по стене.
   – Ладно, не буду. Однако же из-за твоей ярости в моей гостинице появился покойник. Я не хочу, чтобы о «Золотом колесе» шла дурная слава. Если уж этот генуэзец убит, то пусть его труп найдут не у нас, а в другом месте. – Бандекка озабоченно выглянула за дверь. – Надеюсь, никто не видел и не слышал, что здесь произошло. Хорошо, что слуг я сегодня отослала, а постояльцев сейчас немного. Кстати, к этому фра Бернардо совсем недавно приходила какая-то странствующая монахиня. Ты ее тут не застал?
   – Да, у него была женщина. Я потому сюда и вошел, что услышал ее крик. Он то ли бил ее, то ли душил. Когда я появился, она убежала.
   – Да, нескладный получился вечер… Хорошо, что эта монахиня убежала и не увидела, чем тут дело закончилось. Ну, вот что, Донато, надо побыстрее избавиться от покойника. Сейчас уже темно, мы можем незаметно вынести его со двора и бросить возле моста через ров.
   – Хорошо, так и сделаем. Но я ведь шел сюда, чтобы встретиться с Лукино Тариго. Он ждет меня, наверное. Надо бы его позвать, он нам поможет.
   – Не надо никого звать, – поспешно заявила Бандекка. – Зачем лишние свидетели? Потом, после поговорим о Лукино. А сейчас заверни этого покойничка поплотней и тащи, а я пойду рядом, буду следить, чтобы никто нас не увидел.
   Бандекка сдернула с кровати грубошерстное одеяло и накинула его на генуэзца. Наклонившись, Донато поднял с пола оброненную Нероне цепочку Марины.
   Скоро Донато вышел из каморки, неся на плече завернутое тело, которое издали можно было принять за бесформенный куль. Бандекка шла рядом, зорко поглядывая по сторонам. Было уже темно, но фонарь она не зажигала, чтобы не привлечь внимания случайных прохожих.
   Они вышли через задние ворота постоялого двора на безлюдную в этот час улицу, которая упиралась в один из крепостных рвов. Именно здесь, на небольшом пустыре возле рва, и решено было оставить тело Нероне. Место это было темное, глухое, и никого бы не удивило, если б именно здесь утром нашли какого-нибудь убитого в драке незнакомца – тем более приезжего.
   Когда Донато, сбросив тело генуэзца на землю, брезгливо отряхнул руки, Бандекка еще раз настороженно огляделась по сторонам и удовлетворенно заметила:
   – Ну, кажется, все сошло благополучно, никто нас не видел.
   Ни она, ни Донато даже не догадывались, что из тьмы позднего вечера за ними кто-то неотступно наблюдает.
   Между тем Зоя, убежав из «кельи» лжемонаха, не удалилась от «Золотого колеса» на большое расстояние. Вначале, притаившись у ближайшего городского фонтана, она отдышалась и пришла в себя, а уже через несколько минут стала лихорадочно искать выход из того плачевного положения, в котором оказалась. Ведь, переоценив свои силы в поединке с хитрым противником, она не только не выполнила данное Марине обещание, но еще и выдала подругу ее врагу, и теперь он будет страшен и опасен вдвойне. Стало быть, теперь и ей, Зое, нечего даже рассчитывать на благодарность Марины, а надо еще и самой опасаться злодея, который несколько минут назад чуть ее не придушил. Одно было утешение – что все-таки она осталась жива благодаря чудесному вмешательству провидения, пославшего ей неожиданного спасителя. Зоя перекрестилась и вдруг отчетливо вспомнила лицо мужчины, пришедшего ей на выручку. Конечно, в тот момент, когда он распахнул дверь «кельи», Зоя находилась в полуобморочном состоянии, но все же разглядела его лицо и расслышала, что душитель выкрикнул: «Донато!» Теперь Зоя была почти уверена, что уже где-то видела этого Донато – может быть, в Кафе, а может – в Суроже. У него была слишком видная наружность, чтобы не запомнить. Странно, что имя его – Донато, как и у мужа Марины. И тут Зое пришло в голову, что ее неожиданный спаситель и есть Донато Латино. Ей захотелось немедленно проверить, так ли это, но страх побуждал ее к осторожности, не позволяя действовать напрямик.
   Зоя плотнее закуталась в покрывало, огляделась по сторонам и несколько мгновений стояла неподвижно, обдумывая, куда идти. Возле ворот предместий ее ждала повозка, в которой Зоя приехала из Подере ди Романо в Кафу. С Мариной было договорено, что после встречи с «фра Бернардо» Зоя отправится в загородный дом подруги, там переночует, а наутро вернется в имение. Но теперь, когда встреча с лжемонахом закончилась для нее столь плачевно, Зое непременно захотелось узнать, что же станется с ее душителем, и действительно ли человек, пришедший ей на выручку, – муж Марины. Приняв решение выяснить правду, Зоя не пошла к воротам предместий, а стала осторожно пробираться назад, к таверне. Вечерний сумрак уже почти перешел в ночную тьму, но Зоя все равно опасалась, что ее кто-нибудь увидит, а потому ступала осторожно, прижимаясь к стенам и деревьям.
   Неожиданно она замерла, услышав тихие шаги и приглушенные голоса, а потом и увидев, что с заднего двора гостиницы вышли два человека. Улица слабо освещалась взошедшей луной, но Зоя все-таки разглядела, что эти двое – мужчина и женщина и что мужчина несет, перебросив через плечо, какой-то громоздкий куль. Повинуясь безотчетному любопытству, Зоя подалась вперед и расслышала, как женщина сказала мужчине:
   – Осторожно, Донато: здесь на дороге яма.
   «Донато!.. Да это он!» – промелькнуло у Зои в голове, и она сразу же решила проследить, куда и зачем направляется муж Марины и кто его спутница.
   Именно Зоя и была тем невидимым, но неотступным наблюдателем, который сопроводил Донато и Бандекку до глухого места возле рва. Когда Донато сбросил на землю свою ношу, Зоя без труда догадалась, что это – закутанное в ткань тело, что и подтвердили последующие слова женщины:
   – У этого фра Бернардо были воровские повадки, так что никто не удивится, когда завтра здесь найдут его труп. – Бандекка заглянула вниз, в глубину рва и добавила: – Ров после дождя наполнился водой, так что лучше сбросить покойничка туда: подумают, что он был пьяным, оступился и захлебнулся.
   С этими словами она толкнула ногой завернутое тело вниз, и оно с тихим плеском упало в воду.
   Когда женщина повернулась к Донато, лунный луч осветил ей лицо и Зоя узнала трактирщицу Бандекку.
   – Ну, дело сделано, пойдем. – Бандекка положила руку на плечо Донато. – Теперь, слава Богу, никто не узнает, что этот проходимец был убит в «Золотом колесе». А все из-за твоей горячности, римлянин! Как жаль, что ты достался этой северной ледышке Марине…
   Она тихо рассмеялась и, прижимаясь к Донато, пошла вместе с ним обратно к таверне.
   Зоя осталась стоять, спрятавшись за дерево, дрожа от страха и тревожного возбуждения. Итак, человек, которого она должна была убить и который чуть не убил ее, теперь мертв. А еще она удостоверилась, что его убийца – действительно муж Марины. Донато сделал то, что подруга поручала сделать ей, Зое. И вряд ли Марина узнает, как было на самом деле, – ведь не станет же ей Донато рассказывать, что совершил убийство в компании трактирной девки Бандекки.
   Кстати, именно странная связь Донато и Бандекки заинтриговала Зою более всего. Трактирщица, знаменитая в Кафе своими любовными похождениями, была явно неравнодушна к мужу Марины и пошла с ним к постоялому двору чуть ли не в обнимку.
   Женское любопытство Зои было не на шутку задето, и она, крадучись, последовала за странной парочкой. В голове у Зои невольно промелькнула злорадная мысль о том, что благополучной подруге Марине, скорее всего, изменяет ее горячо любимый муж.
   На расстоянии Зоя не могла слышать, как Донато спрашивает Бандекку о Лукино Тариго, а та, посмеиваясь, увиливает от ответа. Наконец, они подошли к двери той комнаты, где Лукино проживал в бытность свою в Кафе. Бандекка открыла дверь и потянула за собой Донато:
   – Входи, здесь тебя ждут!
   На столе горела свеча, озарявшая таинственным светом нарядно убранную, но совершенно пустую комнату. Донато с удивлением огляделся по сторонам:
   – Где же Лукино? Он сейчас в таверне?
   – Наверное, он сейчас в Генуе, – усмехнулась Бандекка. – Не он, а я тебя жду! И жду уже давно!
   – Бандекка! Что за шутки?
   – Ну, мои шутки невинны по сравнению с твоими! Ты слишком зло пошутил, когда убил в моей гостинице человека!
   Донато был все еще слишком возбужден случившимся, а потому ответил с яростью в голосе:
   – Это не человек, а мерзкая скотина! Он заслужил свою участь!
   – А все потому, что плохо отозвался о твоей Марине? Что он сказал? Наверное, похвастался, что спал с ней?
   – Бандекка!.. – Донато схватил ее за плечи и встряхнул. – Зачем ты меня злишь?
   Она, слегка прищурившись, с насмешливым вызовом бросила ему в лицо:
   – Этот фра Бернардо был не промах по женской части! К нему такие красотки приходили! Иногда закутанные, под видом монашек. А вдруг среди них была и твоя жена?
   – Как ты смеешь?!
   Донато, не сдержавшись, дал пощечину Бандекке, а она, вцепившись обеими руками ему в волосы, горячо и яростно зашептала:
   – И это твоя благодарность за то, что сегодня я спасла тебе жизнь? Ты волнуешься только о Марине? А тебе не приходило в голову, что ты плохо знаешь свою жену? Может, она не такая святая, как ты думаешь, и не так уж сильно любит тебя? Давид говорил мне, что раньше у нее было что-то с красавчиком Константином, а теперь… Да не будь ты таким влюбленным дураком! Она ведь не единственная женщина на свете! Вспомни, как я любила тебя! Люблю и сейчас!
   Злая, безумная ревность ударила в голову Донато; на память пришли слова Нероне, содержавшие столь красноречивые доказательства близости генуэзца с Мариной. Умом и сердцем Донато не хотел и не мог верить в измену Марины, но его мужское естество вдруг охватила нерассуждающая, слепая ярость, которая сию минуту должна была куда-то излиться. Он подхватил Бандекку, бросил на кровать и, срывая с нее одежду, стал тискать, целовать, кусать ее обнаженное тело. Она отвечала на его грубую страсть с не меньшим пылом, и скоро любовники, соединенные отнюдь не нежным чувством, дали выход своему вожделению, похожему скорее на ненависть, чем на любовь.
   Какое-то время они не видели и не слышали ничего вокруг; не заметили даже, как тихонько приоткрылась дверь и в щелочку заглянули любопытные женские глаза. Движения и звуки, наполнявшие комнату, не оставляли никаких сомнений у осторожной наблюдательницы; с одного взгляда Зоя поняла, что муж ее подруги не просто изменяет жене, но изменяет бесстыдно, грубо, да еще не с благородной дамой, а с известной своими похождениями бабенкой из трактира. Зоя невольно ощутила удовлетворение, что не только у нее несчастья в жизни. Она не желала зла подруге, но почему-то ей вдруг очень захотелось сию минуту рассказать обо всем увиденном Марине, чтобы нарушить ее спокойную и, как казалось Зое, самодовольную уверенность в благополучии своей семьи и в супружеской верности Донато.
   Со стороны двора послышался собачий лай, и Зоя, тотчас отпрянув от двери, побежала прочь. Темнота позднего вечера позволила ей незаметно удалиться от «Золотого колеса» и выйти на улицу, которая вела к воротам предместий.
   А Донато, очнувшись после совокупления с Бандеккой, почти сразу ощутил прилив досады и тяжкого, затаенного стыда, граничившего с отвращением. Он лег на спину, закинул руки за голову и какое-то время лежал неподвижно, выравнивая дыхание. Бандекка ластилась к нему, а он оставался безучастным и, закрыв глаза, старался ни о чем не думать. На душе у него были опустошение и горечь. Еще совсем недавно он рвался домой, к Марине, теперь же не знал, как встретиться с женой, как посмотреть ей в глаза. Что-то тяжелое, темное, нечистое встало между ними – и, возможно, он сам был в этом виноват. Но Донато мысленно оправдывал себя тем, что доказательства ее измены были налицо и он в припадке ревности не смог с собою совладать.
   – Милый… – Бандекка склонилась над ним, целуя. – Почему ты так долго ко мне не приходил? Ты ведь знал, что я всегда тебя жду…
   – Я бы и сегодня не пришел, если бы ты меня не заманила. Ведь как ловко придумала, что будто бы Лукино тайно приехал в Кафу! Это меня заинтриговало.
   – Ты нарочно так говоришь, чтобы меня позлить? – Она больно ущипнула его за ухо. – Неужели я сама по себе тебя не привлекаю? Или ты, женившись, решил быть таким уж безгрешным, благоверным супругом? Все мужчины имеют любовниц, почему же такой красавец, как ты, должен отказывать себе в удовольствиях?
   – Ладно, Бандекка, согрешили – и хватит. – Донато отодвинул ее от себя и рывком поднялся с постели. – Считай, что сегодня мы с тобой вспомнили прошлое и на том распрощались.
   Он поспешно натянул штаны, рубашку и уже направился к двери, но тут Бандекка вскочила и, забежав вперед, стала перед ним с гневным видом:
   – Уже уходишь? Попользовался мной, изорвал на мне одежду – и был таков?
   – Не обижайся, Бандекка, – примирительно сказал Донато и, порывшись в карманах, выложил на стол пару золотых. – Вот, купи себе новое платье. – Он пару секунд подумал и протянул ей цепочку с жемчужиной. – Возьми и это. Может, ты сохранишь мой подарок лучше, чем…
   Донато не договорил и отвернулся от Бандекки, намереваясь уйти, но она снова его задержала:
   – И куда ты теперь? Поедешь к ней, к своей женушке?
   А он вдруг понял, что не сможет сейчас вернуться в Подере ди Романо, что ему надо какое-то время переждать, прийти в себя. Память услужливо подсказала, что есть поручение консула, которое Донато, торопясь в поместье, собирался перепоручить своему помощнику Кристофано.
   – Нет, Бандекка, я не встречусь с Мариной в ближайшие дни. Консул велел мне отправиться на переговоры с ханом. Так что прощай, завтра с утра я уезжаю из Кафы.
   – А когда вернешься? – с надеждой спросила она.
   – Не знаю.
   Бандекка хотела обнять его на прощание, но он отстранил ее и быстро покинул комнату.

Глава четвертая

   Осторожно ступая по темной улице, Зоя все время в мыслях прикидывала, какую выгоду может извлечь из создавшегося положения. Вначале она решила сказать Марине, будто сама покончила с ее врагом и теперь вправе требовать от подруги вознаграждения. Ведь главным было то, что злодей уничтожен, а уж чьими руками – Марине знать не обязательно. Но потом Зое пришло в голову, что ее обман может раскрыться, когда Донато вернется в поместье и, вполне вероятно, расскажет жене о своем столкновении с этим фра Бернардо или Нероне, как он его назвал. И ведь еще не известно, знает ли Донато, что Зоя была подослана Мариной. Вдруг Нероне перед смертью сказал об этом своему противнику? В таком случае Зоя будет выглядеть перед подругой чуть ли не предательницей.
   «Я Марине больше не нужна, – мысленно произнесла Зоя и на мгновение остановилась. – Ее враг уничтожен, а мой муж еще долго проживет. Вряд ли Марина теперь выполнит свое обещание».
   Чувствуя досаду и растерянность, Зоя огляделась по сторонам и невольно вздрогнула: она находилась сейчас недалеко от того места, где Донато с Бандеккой бросили тело Нероне. Поежившись, молодая женщина ускорила шаг.
   Но далеко отойти ей не пришлось: за спиной она вдруг услышала странный шорох, а в следующую секунду сзади ее обхватили чьи-то крепкие руки. Она хотела крикнуть, но ей зажали рот, и у самого уха знакомый голос прошипел:
   – Молчи, если хочешь жить.
   В лунном свете перед ней возникло лицо Нероне – бледное, с выпученными, лихорадочно горящими глазами, с прилипшими к щекам мокрыми волосами. Решив, что на нее напал оживший покойник, Зоя мгновенно лишилась чувств.
   Нероне усадил ее на землю, прислонив спиной к стволу дерева, и пару раз ударил по щекам, чтобы очнулась. Но, едва она открыла глаза, как уже снова была готова закричать от ужаса. Нероне с угрожающим жестом произнес:
   – Не ори, глупая баба, я не призрак, а живой человек. И тебя не собираюсь убивать, не бойся.
   Зоя дрожащим голосом пролепетала:
   – Но как ты… как ты выжил? Я же видела, как они сбросили твое тело в ров с водой…
   – Нероне Одерико не так-то просто убить, – мрачно усмехнулся генуэзец. – Я умею притворяться мертвым, когда нужно. Если бы Донато был умней, он бы понял, что не додушил меня до конца.
   – Нероне Одерико… Тебя зовут Нероне Одерико? – невольно переспросила Зоя.
   – Тебе лучше забыть это имя, – нахмурился зловещий собеседник. – Нероне больше нет, как нет и фра Бернардо. Теперь у меня будет новое имя. Но о том никто не должен знать. И меньше всего – Донато и его женушка.
   Все еще дрожа от страха, Зоя удивилась, почему ее недавний душитель говорит с ней миролюбиво и даже как будто откровенно. А он, словно распознав ее мысли, усмехнулся:
   – Что, небось, гадаешь, для чего ты мне нужна? Хочу тебя расспросить, большую ли награду тебе обещала Марина за мою жизнь? Да и вообще, кто ты такая? Ты ведь не монахиня и не латинянка, я это сразу понял. Почему Марина выбрала для такого дела именно тебя?
   Глядя в его страшные, колючие глаза, Зоя не в силах была выдумать какую-нибудь ложь и сразу же призналась:
   – Я давняя подруга Марины, мы жили в Кафе в соседних кварталах. Не знаю, чем ты ей опасен, но она попросила меня сделать то, что я сделала… и дала за это денег.
   – Золотых?
   – Да.
   – Давай их мне.
   Зоя вытащила из-за пояса кошелек и протянула Нероне. Он пересчитал монеты и покачал головой:
   – Мало. Неужели она так дешево оценила мою голову? Или это задаток, а остальное заплатит потом?
   – Мне не столько деньги нужны, сколько нужна ее ответная услуга…
   – Гм… ответной услугой за убийство может быть только другое убийство. Так или нет?
   – Да… – прерывисто выдохнула Зоя.
   – И кто же тебя довел до такого греха?
   – Моя жизнь ужасна, и испортил ее один человек, от которого я хочу избавиться… Это мой муж.
   – И Марина обещала его убить? Неужели ты ей веришь? Эта благочестивая матрона никогда не пойдет на такой риск!
   – Да, вряд ли она сама это сделает, но, может быть, наймет кого-нибудь или мне даст денег, чтобы я наняла…
   – Вот как? Что ж, деньги мне нужны, и как можно больше! Зачем тебе искать наемных убийц, если я сам могу прикончить твоего муженька? Так что поскорей бери у Марины положенную плату и отдавай ее мне, а уж я в этом деле не подведу.
   – Но что она скажет, если узнает, что ее врага убила не я, а другой человек… и, кажется, это был ее муж?
   – Да, это был он. А разве вы с Донато не знакомы?
   – Нет, не знакомы. Меня выдали замуж в Солдайю, и с тех пор мой муж ни разу не отпустил меня в Кафу, и я не видела никого из своих прежних подруг. Но совсем недавно я сбежала от него и нашла приют в поместье у Марины. А Донато в это время уже был в Кафе.
   – Понятно. Это хорошо, что Донато не знает тебя в лицо. Вряд ли он запомнил ту бедную монашку, которую я пытался задушить.
   – Ты ведь не рассказал Донато, что это Марина подослала меня к тебе?
   – Нет, не рассказал, не успел. И вижу, что это к лучшему. Вряд ли и Марина скажет ему, что пошла на убийство. А вот ты теперь можешь держать в руках свою подружку. – Он злорадно усмехнулся. – Эта чертовка вздумала меня перехитрить, а тебя послала на риск, так уж теперь мы заставим ее раскошелиться! Впрочем, за обман я ей уже отомстил. У них с Донато больше не будет мира! Я выпустил между ними черную кошку!
   Зоя, почувствовав, что теперь каким-то образом будет связана с преступником, растерянно пробормотала:
   – Но что я скажу Марине? Как мне обрисовать ей твое… убийство?
   – Расскажешь все, как было: в комнату ворвался какой-то незнакомый тебе человек, ты испугалась, убежала, а потом случайно подсмотрела, как этот человек с Бандеккой сбросили меня в ров. Это ведь была Бандекка? – Глаза Нероне злобно засверкали, и он одной рукой принялся разминать другую. – Так ударила меня своим башмаком, что чуть кость не раздробила. И, кажется, именно она столкнула меня в ров?
   – Да, это сделала Бандекка, я видела.
   – Мерзкая шлюха! Ну, она у меня за все поплатится!
   – Говорят, Бандекка была любовницей Донато, – как бы невзначай обронила Зоя.
   – Наверное, он и сейчас с ней спит. Кстати, не худо бы тебе рассказать о том своей подружке.
   – Но я ведь должна делать вид, что не знаю ее мужа.
   – Ну, ты могла догадаться, кто он такой, когда Бандекка назвала его по имени. Потом, увидев, что они меня… гм, убили, ты поняла, что твоим спасителем был Донато Латино. И тогда ты решила пойти в гостиницу, чтобы его поблагодарить. Но, когда ты его искала, случайно открыла дверь в одну комнату и увидела, что они с Бандеккой там кувыркаются в постели. Вот так ей все и расскажи.
   – Тем более что почти так оно и было, – пробормотала Зоя и бросила быстрый взгляд на Нероне. – А ты ненавидишь Марину не меньше, чем она тебя. Хочешь, чтоб ей было больно?
   – У меня есть причины ненавидеть ее и Донато, – ответил он глухим голосом. – Они виновны в смерти двух самых близких мне людей. И я отомщу им, клянусь своей головой! Еще и заставлю заплатить большой выкуп за мою месть!
   Руки генуэзца непроизвольно сжались в кулаки, глаза сверкнули, и лицо его в призрачном свете луны стало похоже на какую-то зловещую маску. Зоя вся сжалась от страха и нерешительно произнесла:
   – Мне пора идти. Скоро закроются городские ворота, а я ночую в загородном доме…
   – Ты пойдешь туда пешком по темноте?
   – Нет, возле ворот предместий меня ждет повозка.
   – Повозка? Это хорошо. Вывезешь и меня из города, мне здесь ни к чему оставаться. Да не трясись ты, я к тебе в гости не напрашиваюсь, заночую в одной заброшенной хижине. Довезешь меня до окружной дороги, а там я сойду.
   – Но ведь на повозке кучер, он тебя увидит и расскажет Марине, что я кого-то везла…
   – В темноте он не рассмотрит мое лицо, а ты ему скажешь, что подвезла до хижины нищего калеку. Я умею притворяться хромым.
   Зоя подумала, что, раз уж ей придется терпеть столь неприятного спутника, то надо хотя бы извлечь из этого пользу, и осторожно спросила:
   – А ты вправду можешь мне помочь… избавиться от моего мужа?
   – За этим дело не станет. Только уж ты постарайся вытребовать у своей подруги побольше денег на это… – он криво усмехнулся, – на наемного убийцу.
   – А если… если она много не даст? Тогда ты откажешься?
   Нероне искоса взглянул на собеседницу.
   – Если мало будет денег – отплатишь мне другими услугами. Да не бойся, я многого не потребую! А пока главное – молчание. Никто не должен знать, что я жив. Будешь молчать – скоро станешь благополучной вдовой. Но если проболтаешься своей подруге или еще кому – берегись! Ты уже имела случай убедиться, что со мной шутки плохи.
   – Нет, я умею держать язык за зубами! – заверила его Зоя. – Жизнь меня многому научила.
   – Что ж, тогда мы с тобой сговоримся. Только я ведь до сих пор не знаю, как тебя зовут, кто твой муж и где его найти.
   – Меня зовут Зоя, а мой муж – купец Варух Обол из Солдайи. Дом его там находится недалеко от церкви Святой Варвары, найти нетрудно.
   – Найду, не сомневайся. А ты где будешь в ближайшие дни?
   – У Марины в поместье. Я ведь сейчас скрываюсь от своего супостата. Только давай сразу условимся, где мы с тобой встретимся после того, как ты сделаешь дело, а я добуду денег. Надо в таком месте, чтобы никто нас не увидел.
   – Ничего, через неделю-другую я сам тебя найду. Только ты каждый день после обеда выкраивай часок, чтобы пройтись в одиночестве по дороге от поместья к морю. Поняла?
   – Конечно. – Зоя готова была на все согласиться, лишь бы поскорее уехать из города и расстаться с Нероне.
   Но он и сам не хотел задерживаться на улицах Кафы до того времени, когда, согласно Уставу, приставы начинают ловить горожан, оказавшихся дальше восьми домов от своего жилья.
   Через минуту странная пара, связанная теперь опасной и зловещей тайной, заспешила к воротам предместий. Скоро генуэзец стал заметно припадать на одну ногу, и Зоя подивилась его умению изображать хромого. Одежда Нероне, изорванная и перепачканная во время падения в ров, вполне соответствовала образу нищего калеки, за какого Зоя выдала его кучеру, поджидавшему ее на повозке.
   Они выехали из города, когда начал звонить колокол на башне Криско. С последним ударом этого колокола затворялись городские ворота, а в городе повсюду следовало гасить свет и закрывать лавки, таверны и притоны.
   Нероне не обманул и действительно спрыгнул с повозки у окружной дороги. Но перед тем, как расстаться с Зоей, успел прошипеть ей на ухо:
   – Ни слова о том, что я жив, если сама хочешь жить!
   Зоя молча кивнула и, посмотрев вслед генуэзцу, суетливо перекрестилась. Через пару мгновений он исчез во тьме, словно его и не бывало. Но, увы, теперь он был в Зоиной жизни, и она знала, что отныне ей не удастся избежать зависимости от этого человека.

   Марина ждала возвращения подруги со смешанным чувством тревоги и раскаяния. Одумавшись, она успела пожалеть о том, что в минуту отчаяния решилась заключить с Зоей роковую сделку. Теперь она точно знала, что сама никогда не сможет исполнить данное Зое обещание и отплатить убийством за убийство. И даже расправа с Нероне уже не казалась Марине справедливой; молодая женщина раскаивалась в своей опрометчивости и приходила к выводу, что разумней было бы обо всем рассказать Донато, а не брать грех на душу. Однако менять что-либо уже было поздно, оставалось только ждать.
   Зоя вернулась через два дня после отъезда, вечером. Встретив ее возле ворот, Марина взглянула на подругу тревожным, вопрошающим взглядом, и Зоя, кивнув, чуть слышно произнесла:
   – Да. Дело сделано.
   У Марины мороз прошел по коже. С одной стороны, она должна была бы чувствовать облегчение, но с другой вдруг ощутила страх и тяжесть на душе – словно взвалила на себя непомерный груз ответственности.
   – Пойдем со мной, расскажешь подробности.
   Она повела Зою в дом. Разглядев подругу внимательнее, Марина заметила, что та за два дня побледнела и осунулась. А Зоя, сняв косынку, показала синяки на своей шее.
   – Что это?.. Что случилось?.. – испуганно вскрикнула Марина.
   – Он душил меня, он заметил, что я бросила яд в его кружку, – хриплым голосом сообщила Зоя. – Я чудом осталась жива.
   – А он? Он жив? – напряглась Марина.
   – Нет. Его убили. Но это сделала не я.
   – Кто же? Как все получилось?
   – Я успела крикнуть, в комнату вбежал какой-то человек, они взглянули друг на друга и одновременно воскликнули: «Нероне!» – «Донато!»
   Марина вздрогнула:
   – Донато? Он назвал его «Донато»?
   – Да, и это был твой муж. Я потом поняла из подслушанного разговора.
   – Они говорили обо мне? Нероне догадался, что это я тебя подослала?
   – Догадался, но не успел сказать об этом Донато. У них вышла ссора, в пылу которой твой муж его и убил. Потом прибежала Бандекка – ну, знаешь, трактирщица из «Золотого колеса».
   – Знаю, – нахмурилась Марина. Она хорошо помнила те слухи, которые когда-то ходили о связи Донато с Бандеккой.
   – Я подсмотрела, как Донато и Бандекка вынесли труп этого злодея из гостиницы и бросили в ров. Было уже поздно, темно, и их никто не заметил, кроме меня. Так что, Марина, с твоим врагом покончено. Но не моими руками. – Зоя удрученно вздохнула. – Теперь, наверное, ты скажешь, что я не могу рассчитывать на твою ответную помощь…
   – Нет, почему же. Ведь ты действовала, рисковала, и не твоя вина, что Нероне оказался хитрее. Но, знаешь ли, Зоя… Наверное, я не смогу помочь тебе самолично. У меня не хватит сил. Прости, но я не решусь поехать в Сугдею и там найти твоего мужа или… или нанять убийц. – Заметив разочарованный жест подруги, Марина поспешно добавила: – Но я могу дать тебе денег, чтобы ты сама все устроила!
   – Ну, ладно. – Зоя махнула рукой. – Не очень-то я и надеялась на твою прямую помощь. Я, пожалуй, и сама смогу найти нужного человека. Но вряд ли он согласится это сделать меньше чем за триста… нет, пятьсот золотых дукатов.
   Марина немного подумала.
   – Хорошо. Я дам тебе эту сумму.
   Она вышла в соседнюю комнату и вскоре вернулась с увесистым кошельком в руках.
   Зоя мысленно прикинула, что, пожалуй, оставит часть этих денег себе: ведь Нероне все равно не сможет ее проверить. Она быстро спрятала кошелек в свою дорожную сумку и, подняв глаза, встретила вопрошающий взгляд Марины.
   – Итак, Зоя, ты увидела, что тело Нероне бросили в ров. А что было дальше? Надеюсь, ты ничего не рассказала Донато?
   – Нет. Я так растерялась, что не решилась обнаружить себя и заговорить. Но потом подумала, что надо бы как-то поблагодарить своего спасителя… – Зоя немного помолчала, исподлобья поглядывая на Марину и не зная, как сообщить те пикантные подробности, которые могли в одночасье разрушить семейный мир подруги.
   – И что же дальше? – нетерпеливо спросила Марина.
   – Дальше? Ну, понимаешь, может, тебе лучше этого не знать?..
   – Говори!
   Зоя чуть отступила назад и почему-то испугалась. В вечернем сумраке глаза Марины сверкали, как два огонька, голос звучал тревожно и властно. На мгновение Зоя пожалела, что не может открыть подруге всей правды, а вынуждена сообщать лишь полуправду, которая часто бывает хуже, чем ложь.
   – Я незаметно пошла за Донато и Бандеккой… они скрылись в одной из комнат гостиницы… Когда я решилась туда заглянуть, то увидела такое… я тут же выскочила обратно…
   У Марины словно что-то оборвалось внутри. Но она не хотела верить намекам, скрытым в словах подруги, и с деланной усмешкой спросила:
   – Что же такого страшного ты там увидела?
   – Донато и Бандекка… они были в постели. Я не хотела тебе говорить, но, наверное, ты должна знать правду… ты не должна позволять, чтобы он обманывал тебя с этой распутной девкой…
   Марина вспыхнула и, подскочив к подруге, схватила ее за плечи и тряхнула.
   – Ты лжешь! Кто надоумил тебя сказать такое? Может, Бандекка тебе заплатила за то, чтобы ты поссорила меня с Донато? Я никогда не поверю в такую грязь! Это ложь, ложь!..
   – Увы, это правда, – пробормотала Зоя, осторожно отстраняясь от Марины. – Я могу поклясться перед иконой, что видела Донато и Бандекку в постели. Они так неистово предавались похоти, что не заметили, как я приоткрыла дверь.
   – Не может быть… – Марина бессильно рухнула на скамейку у окна. – Как же так? Он не изменял мне даже с благородными дамами, а эта…
   – Увы, дорогая, иногда потаскухи бывают ловчее благородных дам.
   – Нет! Я не поверю, пока он сам мне об этом не скажет!
   – Но разве же мужчины сами признаются в своих изменах?
   – Я заставлю его, я… – Марина резко повернулась к лукавой подруге. – Прошу тебя, Зоя, никому ни о чем не говори. А сейчас выйди, мне надо побыть одной.
   – Да, я тебя понимаю… Не сомневайся, я обо всем буду молчать. А сейчас пойду ночевать к себе в комнату, в пристройку.
   Прижав к груди потяжелевшую сумку, Зоя неслышно выскользнула за дверь.
   Для Марины наступившая ночь была полна душевных мук, перемежавшихся с кошмарными сновидениями. Молодой женщине казалось, что на ее жизнь наползает темная туча страданий, напомнившая ей былые годы, когда их с Донато судьбы висели на волоске. А ведь она думала, что его любовь – это ее вечный оплот, то единственное, в чем нельзя усомниться и без чего в жизни нет ни веры, ни смысла…
   Промаявшись до утра, Марина вышла в сад, подставила лицо прохладному сырому ветерку и сказала сама себе: «Не может быть, чтобы мое счастье оказалось призрачным! Нет, я так просто не сдамся! Зоя ошиблась или обманула меня! Но всю правду я смогу узнать лишь у Донато. Только бы он поскорее вернулся!»
   Задумавшись, Марина не заметила, как прошла в самый конец садовой дорожки – туда, где ветви ивы спускались в зеркало маленького круглого пруда. Внезапно краски природы поблекли, ветер усилился и заморосил дождь – мелкий и грустный осенний дождь, от которого в сердце Марины лишь усилилась тоска.
   Молодая женщина бросилась обратно к дому, подхватив юбку, чтобы не вымазать ее о размокшую землю. Едва она взбежала на крыльцо, как ей навстречу выпорхнула Примавера в белой утренней рубашечке, поверх которой была наброшена теплая накидка.
   – Мамочка, а мне приснился сон, что ты потерялась в лесу! – воскликнула она взволнованно и протянула руки навстречу Марине.
   Молодая женщина подняла дочку, прижала к себе и, глядя в ее раскрасневшееся личико, прошептала:
   – Ну, что ты, маленькая моя, никуда я не потерялась, я здесь, с тобой, с Романом.
   – Мамочка, ты плачешь? – Примавера провела своими нежными пальчиками по щеке Марины. – У тебя слезки текут…
   – Да нет же, Верочка, это дождик! – улыбнулась Марина, а про себя вдруг подумала: «Странно, что я не плакала ни ночью, ни сейчас. Душа болит, а слез нет… Но сон у моей малышки оказался вещий – я действительно потерялась в лесу своих сомнений…»
   Прошло еще три дня; Марина не находила себе места от жгучей потребности узнать правду, а Донато все не возвращался, словно нарочно испытывал ее терпение.
   Эти дни она старательно избегала оставаться наедине с Зоей, боясь, что подруга опять заведет разговор о том постыдном, во что Марина по-прежнему не хотела верить. Впрочем, и со слугами Марина почти не общалась, замыкаясь в себе, в своих тягостных мыслях. Лишь детям она отдавала свое внимание и ласку.
   Ей невольно вспоминались давние предостережения ее матери, Таисии, которая говорила, что любовь этого приезжего латинянина может оказаться недолговечной и непостоянной. Марина боялась, что слова матери начинают сбываться, но все же мысленно спорила и с Таисией, и с самой собой, доказывая, что Донато не способен обмануть и предать, что он все объяснит, когда вернется.
   Наконец, настал вечер его возвращения. Марина увидела из окна спальни, как ее муж подъехал к дому, спешился, отдал поводья слуге, потом о чем-то переговорил с подбежавшим к нему Энрико.
   Закатный луч упал на Донато, четко обрисовав его высокую статную фигуру, придав бронзовый оттенок твердому мужественному лицу, заискрившись в темно-каштановых, почти черных волосах.
   С первой встречи, случившейся шесть лет назад, Донато показался Марине не таким, как прочие итальянцы, которых она видела на улицах Кафы. Глядя на него, она вспоминала статуи античных атлетов, что украшали главные площади города. Он был истинным римлянином по внешности и характеру; не только его стать и римский профиль, но также мужество и гордость несли на себе печать той древней породы, достоинство и величественность которой не исчезают в веках.
   И теперь, едва взглянув на него, Марина почувствовала, как замерло ее сердце от невольного восхищения, замерло – и тут же защемило от тоски, от боязни пережить разочарование.
   Она давно мысленно готовилась к встрече и разговору с Донато, но, когда он вошел в спальню, она позабыла все слова, лишь смотрела на него настороженным взглядом.
   Марина уже переоделась ко сну, была в ночной рубашке, поверх которой накинула легкий халат. Распущенные золотисто-русые волосы струились по ее плечам и груди, огонек свечи отражался в больших глазах цвета морской волны. Донато взглянул на нее – и невольно почувствовал стеснение в груди. Это была все та же Марина – прекрасная, нежная «морская дева», которую он встретил в Кафе шесть лет назад. И вместе с тем она была уже не та, что-то новое, затаенное появилось в ней – а может, причиной этой перемены были тяжкие сомнения, зародившиеся в его душе.
   Несколько мгновений они молчали, неподвижно глядя друг на друга, потом в тишине комнаты прозвучал высокий, ломкий от волнения голос Марины:
   – Что же ты задержался? Я ждала тебя неделю назад.
   – Ездил по поручению консула в Солхат, – угрюмо ответил Донато.
   – В Солхат? А может, в Кафе тебя что-то задержало? – едким тоном спросила Марина. – Может, тебе уже скучно проводить время в поместье, с женой? Конечно, ведь в кафинских тавернах есть женщины повеселее!
   Донато взглянул на нее с недоумением и гневом. Словно искры пробежали между супругами, которые в эту минуту пребывали на грани любви и ненависти. Донато шагнул вперед и глухим, тяжелым голосом произнес:
   – Обвиняешь меня в грехах, чтобы скрыть свои.
   Марина вздрогнула как от удара и, подскочив к мужу, заколотила кулаками по его плечам и груди.
   – Предатель, подлец, грязный распутник! – выкрикивала она сквозь злые слезы. – Я знаю, что ты спишь с Бандеккой, с этой трактирной девкой! Ненавижу тебя, ненавижу!..
   Донато схватил ее за руки и, толкнув на кровать, приказал:
   – Молчи, истеричка! Или ты хочешь, чтобы тебя услышали слуги?
   Он сделал такой жест, словно собирался ее ударить, и Марина, сжавшись в комок, вскрикнула:
   – Не смей меня трогать!
   – Не трону… все-таки ты ждешь ребенка, – хмуро сказал Донато и сел на скамью, тяжело переводя дыхание. – Но, по правде говоря, тебя бы следовало проучить. Хотя бы потому, что ты втайне от меня встречалась с Нероне Одерико.
   – Кто тебе сказал?.. – пробормотала она внезапно охрипшим голосом.
   – Нероне и сказал. Он даже привел доказательства вашей очень близкой встречи. И доказательства неоспоримые. Я-то думал, что этот содомит по-прежнему не интересуется женщинами, но, выходит, он переменился…
   Марина поняла, что все ее усилия скрыть правду от Донато оказались напрасны. Она уже в который раз подумала о том, что совершила ошибку, действуя столь отчаянно и неосмотрительно.
   – Да, Нероне был здесь! – Она тряхнула головой, с вызовом взглянув на Донато. – Но он приходил лишь затем, чтобы запугать меня и потребовать денег! Он разорвал на мне рубашку, забрал украшение, но не более того!
   – Он был здесь, в этой спальне? – Донато наклонился к Марине. – И ты не позвала на помощь, никому ничего не сказала?
   – Да, потому что он связал меня! Но после его ухода мне самой удалось высвободиться. Я никому ничего не сказала, чтобы не предать дело огласке, чтобы не было сплетен!
   – Ты думаешь, я поверю, что все так и было?!
   – Я клянусь! Могу побожиться!
   Марина кинулась к иконе в углу комнаты, стала на колени и три раза перекрестилась. Донато, зная искренность ее веры, почувствовал одновременно и радость, и смущение. Он уже почти не сомневался, что жена ему не изменяла, но вместе с тем теперь не было никакого оправдания его собственному проступку, совершенному в пылу безумной ревности.
   Марина поднялась с колен и, остановившись перед Донато, требовательно спросила:
   – А ты можешь поклясться на распятии, что не был с Бандеккой?
   Но Донато по-прежнему сидел на скамье и молчал, опустив голову.
   – Не можешь? Не можешь!.. Я так и знала!..
   Марина, обессиленная переживаниями, кинулась на кровать и заплакала, уткнувшись в подушку. Внезапно почувствовав прикосновение Донато, она подняла голову и увидела, что он стоит на коленях и прижимается губами к ее руке. Этот жест Донато означал не только просьбу о прощении, но и признание своей вины. Марина справилась со слезами и, немного помолчав, вздохнула:
   – Значит, все-таки было… А я надеялась, что это неправда…
   – Прости… Я ведь думал, что ты… Это была ярость, отчаяние… мне надо было их на кого-то излить.
   – И подвернулась Бандекка. Я знаю, что вы с ней издавна были любовниками.
   – Бандекка для меня ничего не значит, как и другие женщины! Я тебя люблю, только тебя!
   Марина почувствовала, как сквозь горечь и боль проступает что-то похожее на облегчение. Но в то же время она понимала, что теперь их отношения с Донато уже не будут такими чистыми и безоблачными, как раньше.
   – Зачем, зачем ты испачкал нашу любовь?.. – спросила она со стоном.
   – Прости и забудь о моей ошибке. Мы смоем эту грязь. Но ты ведь и сама виновата, что сразу же не сообщила мне о Нероне. Почему ты не написала письмо или не приехала в Кафу?
   – Я боялась…
   – Кстати… – Донато на секунду задумался. – А кто рассказал тебе о Бандекке?
   – Одна моя подруга, – пробормотала Марина, потупившись.
   – Какая подруга? Там никого не было. – Донато взял Марину за плечи и заглянул в ее растерянные глаза. – Ну-ка, рассказывай правду, ничего не таи. Сдается мне, что за всем этим кроется какая-то опасная штука.
   Марине и самой хотелось рассказать Донато всю правду, даже несмотря на еще свежую боль обиды на него. Но молодая женщина тут же вспомнила клятву, которой они обменялись с Зоей, и посчитала себя не вправе выдавать чужую тайну, а потому открыла лишь половину правды:
   – Моя подруга Зоя сейчас живет у нас в поместье. Она попросила приюта, потому что скрывается от своего мужа-тирана. Я послала ее в Кафу под видом паломницы, чтобы она встретилась с Нероне… то есть с фра Бернардо, за которого он себя выдавал. Конечно, я не объясняла ей подробностей, лишь сказала, что это мой враг и он угрозами требует денег, каких я не могу ему дать. А Зоя пообещала заманить его в ловушку.
   – Нероне – в ловушку? Это смешно.
   – Зоя на все была готова, лишь бы я помогла… помогла ей расстаться с ненавистным мужем. Она… она хочет выхлопотать разрешение жить отдельно от него.
   – Вот как… Должно быть, Зоя – та самая монашка, которая убежала от Нероне, когда я вошел?
   – Да. Потом она вернулась в поместье и рассказала мне обо всем. Она следила за тобой и Бандеккой.
   – Что?.. И она видела, как мы избавились от Нероне?
   – Да, видела, что вы бросили его тело в ров.
   Донато нахмурился.
   – И где сейчас эта Зоя? По-прежнему у нас в поместье?
   – Да, я поселила ее в пристройке для гостей. Но нам не стоит ее опасаться. Она бедное бесприютное создание, которое мечтает лишь избавиться от своего тирана. Делай вид, что ты не знаешь об ее участии в кафинских событиях. А Зоя обо всем будет молчать, я уверена.
   – Возможно. Но мне неприятно будет само ее присутствие.
   – Она тебе не помешает. Или, может… – глаза Марины сузились, – может, тебе совестно перед ней за свое распутство с Бандеккой?
   – Но я ведь уже объяснил, как все было, попросил у тебя прощения! – воскликнул Донато. – Не упрекай меня, мне и так горько на душе…
   – Уходи, оставь меня одну.
   Понурив голову, он сделал шаг к двери, но потом оглянулся, окинул взглядом Марину. Она молча сидела на кровати и смотрела в темное окно. Пламя свечи играло на ее распущенных волосах, под тонкой сорочкой обозначались хрупкие плечи и взволнованно дышавшая грудь.
   Донато не удержался и в каком-то безумном порыве кинулся к ней, к этой бесконечно желанной женщине, которую он еще несколько минут назад почти ненавидел, терзаемый ревностью. Марина не успела опомниться, как он опрокинул ее на кровать и, сжимая в объятиях, стал осыпать страстными поцелуями. Она вначале сопротивлялась, но это сопротивление постепенно становилось все слабее. Полетела на пол одежда, которую Донато наскоро сбросил с себя. Пламя свечи трепетало, колеблемое движениями сплетавшихся в любовном порыве тел. Вечер, начавшийся с горячей ссоры, перешел в не менее горячую близость.
   Когда буря любви утихла, Донато привлек Марину себе на грудь привычным и таким дорогим ей покровительственным жестом. А она не знала, смеяться или плакать – так странно было то, что ей пришлось пережить за последние дни.
   – Мы все исправим, любимая, – прошептал он, целуя завитки волос у ее уха.
   Марина вздохнула и, закрыв глаза, стала постепенно погружаться в сон. Боль еще тлела в глубине ее души, но становилась все слабее, и молодая женщина чувствовала, что исцеление уже близко.
   Утром Марина проснулась с ощущением легкого стыда и беспокойства о грядущем дне. Она немного досадовала на себя за проявленную слабость, за то, что так быстро простила Донато. Но, понимая, что надо поскорее пройти и забыть черную полосу в своей жизни, решила даже не подавать виду, что у них с мужем была размолвка.
   Марина и Донато вместе вышли из спальни в зал, и тут распахнулась дверь детской комнаты и на Донато налетели с радостными криками Примавера и Роман. Вчера вечером они уже спали, когда отец вернулся, а потому утренняя встреча с ним была для них приятной новостью. Дети прыгали вокруг Донато, хохотали, визжали, когда он их подбрасывал вверх или катал на спине. Марина наблюдала за этой умилительной сценой со стороны и невольно улыбалась, готовая забыть все плохое ради добра и согласия в доме.
   Услышав шаги за спиной, она оглянулась и встретилась глазами с Зоей. Подруга тихо вошла в зал и не без любопытства посматривала на хозяина дома, который был так увлечен игрой с детьми, что не заметил появления гостьи. Марина заранее договорилась с Донато, что он ничего не скажет Зое о событиях в Кафе, но теперь надо было и подругу удержать от лишних разговоров. Взяв Зою под руку, Марина быстро увела ее на веранду.
   – А что случилось? – Зоя была явно удивлена такой поспешностью.
   – Хочу тебя предупредить: не говори Донато о том, что видела в Кафе. Кстати, как я и думала, в постели с Бандеккой был не он, тебе показалось. Да и как бы ты могла что-то разглядеть в темноте?
   – Но я слышала разговор, они называли имена! Это точно был он!
   – Нет, ты ошиблась, и не будем больше об этом говорить! – холодно отрезала Марина и сейчас же перешла на другую тему: – А что у тебя с твоими делами? Нашла нужного человека?
   – Пока нет, но скоро найду, – слегка замялась Зоя.
   – Об этом тоже не говори Донато. Пусть все останется между нами.
   – Ну, разумеется, – согласно закивала Зоя. – А твой муж, наверное, добрый человек, если дети к нему так льнут. Кстати, меня даже немного удивляет, что у вас в семье совсем нестрогие порядки и детям позволяется озорничать, ходить по головам. Во многих знатных семьях с этим очень строго.
   – Мы тоже проявляем строгость там, где надо. Но при этом не хотим, чтобы наши дети выросли запуганными и неуверенными в себе.
   Зоя хотела что-то возразить, но тут на веранду вышел Донато, и Марина сразу же познакомила его с подругой. Она заметила, что в глазах мужа отразилось недовольство, а Зоя, напротив, посмотрела на Донато с нескрываемым интересом, который мог бы граничить с кокетством, если бы не подчеркнутая скромность и смиренность Зоиной манеры держаться, которая, безусловно, была следствием ее теперешнего зависимого положения.
   Скоро Марина поняла, каким тягостным было для Донато присутствие в доме свидетельницы тех событий, о которых он хотел бы поскорее забыть. Очевидно, Зоя и сама это чувствовала, потому что старалась не попадаться на глаза Донато; она помогала Агафье, присматривала за детьми, а иногда уходила куда-то на одинокие прогулки. И все-таки, желая поскорее избавиться от неприятной ему гостьи, Донато уже через три дня послал в Сурож своего управляющего Гермия, чтобы тот передал письмо купцу Варуху Оболу. В письме Донато предлагал купцу встретиться для важного разговора. Поверив словам Марины о том, что Зоя хочет каким-то образом развестись с мужем, Донато решил, пользуясь своим влиянием, ускорить это событие.
   Зоя не знала о намерениях Донато, зато хорошо помнила свою договоренность с Нероне, и потому каждый день после обеда шла из имения по дороге к морю, стараясь быть незаметной и постоянно поглядывая во все стороны.
   Тропа петляла между прибрежных гор и холмов, поросших густой хвойной зеленью, в которой нетрудно было спрятаться тому, кого Зоя поджидала со страхом и надеждой.
   Она прошла всю тропу до конца, постояла у нависающей над морем скалы, прозванной за желтый цвет Медовой, полюбовалась видом морского простора и, вздохнув, повернула обратно. С одной стороны, Зоя чувствовала даже облегчение оттого, что Нероне в очередной раз не появился, но, с другой, это означало продолжение кошмарной неопределенности ее судьбы.
   Она стала подниматься по тропе обратно к имению, как вдруг из-за толстого ствола старой сосны, росшей на склоне холма, прямо навстречу Зое выпрыгнула темная фигура, по самые глаза закутанная в плащ. От неожиданности молодая женщина вздрогнула, а Нероне, тут же открыв лицо, усмехнулся:
   – Неужели испугалась? А разве ты не меня хотела видеть?
   – Я… я просто растерялась, ведь ты выскочил так внезапно…
   – Я все делаю внезапно, это надежней. Мои противники не успевают подготовиться.
   – Но я-то тебе не противник…
   – Да, потому что ты теперь зависишь от меня, – осклабился Нероне. – Однако ближе к делу. Надеюсь, ты пришла не с пустыми руками? Деньги при тебе?
   – А ты сделал то… ту работу, за которую хочешь денег?
   – Неужели ты думаешь, что я тебя обманул? Нет, милашка, мне это невыгодно, мне надо, чтобы ты была со мной повязана кровью. Гм, ведь ты мне еще понадобишься.
   – Значит, мой муж…
   – На том свете твой муженек, не сомневайся. – Он протянул руку. – Давай мои золотые.
   Зоя вытащила спрятанный под плащом кошель и отдала Нероне.
   – И это все? – он недовольно поморщился.
   – Марина не смогла дать больше, – поспешно ответила Зоя. – Она ведь скрывает от Донато, для чего ей нужны деньги.
   – Скрывает? Гм, им обоим есть что скрывать. А ты рассказала ей о Бандекке?
   – Рассказала. Но она не поверила. Видно, муж сумел ее убедить.
   – Так они не поссорились? – Нероне был явно разочарован.
   – Судя по всему, нет. Живут в мире и согласии.
   – Вот как?.. Выходит, простили друг друга, – с хмурым видом пробормотал генуэзец и, немного помолчав, обратился к Зое: – Значит, говоришь, у них дружное семейство? Кажется, двое детей?
   – Да. И весной будет третий.
   – И что же, Донато – хороший отец?
   – По-моему, очень хороший. Я редко видела мужчин, которые так любят и балуют своих детей.
   – Странно. Не думал, что этот римлянин способен быть таким чувствительным. Но это даже хорошо. – Нероне криво усмехнулся. – Что ж, милашка, больших денег ты мне не принесла, поэтому, как договорились, остальное отплатишь услугами.
   – Какими услугами? Когда? – испугалась Зоя.
   – Еще не знаю, время покажет. Не бойся, для тебя самой в этом опасности не будет. Но помни: ты у меня на крючке, так что не вздумай своевольничать и распускать язык. Иначе всем станет известно, что именно ты наняла убийц для своего муженька.
   У Зои все похолодело внутри: она поняла, что за освобождение от домашнего рабства ей теперь придется расплачиваться ежедневным страхом, и зависимость от преступника будет висеть над ней, как дамоклов меч.
   В этот момент где-то недалеко раздался голос Агафьи, окликавшей Зою, и Нероне, быстро оглянувшись по сторонам, прошептал:
   – Не забывай меня. Когда будет надо, я тебя найду.
   Он исчез так же молниеносно, как и появился. Зоя кинулась по каменным ступеням вверх и почти столкнулась с Агафьей, которая тут же сообщила:
   – Госпожа, иди в дом, тебя хозяева зовут.
   – А в чем дело? – слегка запыхавшись от волнения, спросила Зоя.
   – Не знаю. Мне велено было тебя найти.
   Немногословность Агафьи лишний раз подтверждала, что Зоя не пользуется доверием и симпатией этой близкой к Марине служанки. Возможно, Агафья чутьем угадывала опасность, которую могла навлечь на их дом незваная гостья.
   К удивлению Зои, Марина и Донато встречали ее в большой комнате стоя и с каким-то странным выражением лиц. В углу маячила сухопарая фигура управителя Гермия, которого Зоя за худобу и красноватый цвет волос мысленно прозвала «рыжей жердью».
   – Что-то случилось? – спросила она настороженно, переводя взгляд с Марины на Донато.
   Она ожидала, что ей ответит Марина, но ответ прозвучал из уст Донато, который до сих пор избегал разговаривать с Зоей:
   – Да, синьора, случилось печальное событие, которое касается вас. Сегодня мой управитель, – он кивнул на Гермия, – вернулся из Солдайи и сообщил, что ваш муж, купец Варух Обол, умер.
   – Умер?.. – Зоя придала своему лицу выражение крайней растерянности. – Но ведь он был совершенно здоров… Когда и как это случилось?
   – Расскажи, Гермий, – велел Донато.
   Управитель сделал шаг вперед и бесстрастным голосом сообщил:
   – Вчера вечером купец возвращался из таверны, по дороге к нему пристал какой-то пьяница, между ними вышла драка, и купец скончался от удара ножом.
   – А того пьяницу поймали? – спросила Зоя. – Его кто-нибудь опознал?
   – Нет, убийца сбежал и остался неизвестным.
   Несколько секунд длилось молчание, потом Марина со вздохом произнесла:
   – Ну, что ж, Зоя, ты теперь вдова.
   – Да… как все неожиданно… – пролепетала Зоя, потупившись.
   Женщины подошли друг к дружке, обнялись, и Марина прошептала на ухо Зое:
   – Значит, ты все-таки довела дело до конца?
   Зоя вначале хотела сделать вид, что все обошлось без ее участия, но потом вспомнила о деньгах, отданных Нероне, и промолчала.
   Голос Донато прозвучал с суховатой вежливостью:
   – Примите наши соболезнования, синьора. Наверное, вам следует немедленно вернуться в Солдайю на похороны вашего супруга. Дорожная повозка для вас уже готова.
   – Да… благодарю. – Зоя присела в легком поклоне и, не поднимая глаз, удалилась из комнаты.
   Когда вышел и Гермий, Донато насмешливым тоном заметил:
   – Какое странное совпадение! Твоя подруга захотела избавиться от мужа – и вот, пожалуйста, его нет!
   – Что ж, бывают совпадения, – пожала плечами Марина. – Купец любил ходить по притонам, вот и погиб в пьяной драке.
   – Удачно все сложилось для твоей Зои. Теперь и моя помощь ей не нужна.
   – Ты так стремился поскорее выпроводить Зою из нашего дома, что это бросалось в глаза, – с упреком заметила Марина.
   – Да, потому что она невольно напоминает мне о Нероне Одерико. А я хочу, чтобы этот осколок прошлого навсегда исчез из нашей жизни и даже стерся из памяти.

Глава пятая

   В октябре по Кафе разнеслась новость о несчастье, постигшем таверну «Золотое колесо». Это злачное место, давно имевшее худую славу у добропорядочных горожан, теперь само оказалось жертвой жестокого нападения. Неизвестные грабители, вломившись ночью, не только забрали деньги, которые им удалось найти, но перебили посуду, порезали мешки и корзины с продовольствием и, что самое страшное – убили хозяйку «Золотого колеса», Бандекку, молодую бойкую красотку, заправлявшую всеми делами от имени своего престарелого слабоумного мужа. Ее нашли заколотой кинжалом; и на лице у несчастной застыло такое выражение ужаса, словно она увидела перед собой призрак.
   Никто не мог описать внешности преступников и даже назвать их числа. Трактирный слуга Фестино, которого в начале нападения оглушили ударом по голове и связали, очнувшись, утверждал, что бандитов было человек пять. А постоялец гостиницы, не спавший в ту ночь, говорил, что видел только одну подозрительную фигуру, выбегавшую из таверны. Впрочем, в темноте он мог просто не рассмотреть остальных.
   Город полнился слухами, приставы осматривали местность вокруг таверны, проверяли приезжих, опрашивали рыночных торговцев. Но никто из горожан не верил, что преступники будут найдены, – уж слишком отчаянными и ловкими они были, если решились напасть на такое известное заведение, как «Золотое колесо», издавна находившееся под негласным покровительством местных корсаров.
   И лишь один человек в Кафе догадывался, кто мог стоять за дерзким преступлением…
   Зоя вернулась из Сурожа в Кафу и поселилась у родных, которые приняли ее весьма приветливо, – ведь теперь она была не заблудшей овцой, а пристойной и даже довольно состоятельной вдовой. Едва оправившись от всех своих несчастий и потрясений, Зоя уже начала подумывать о том, что может начать новую жизнь и, когда истечет срок траура, благополучно выйти замуж.
   Но преступление, вдруг прогремевшее в Кафе, заставило молодую женщину внутренне содрогнуться и вновь ощутить угрозу дамоклова меча, нависшего над ее судьбой. Она еще раз убедилась, что Нероне не шутит ни в чем: он отомстил Бандекке и точно так же не пощадит ее, Зою, если она пойдет ему наперекор. Он каждую минуту мог появиться в ее жизни и потребовать исполнения того рокового договора, который она невольно с ним заключила. Мысль об этом темным пятном омрачала ее надежды и виды на будущее.
   Впрочем, преступления, подобные разгрому в «Золотом колесе», были не столь уж редки в шумном приморском городе, а потому слухи мало-помалу стали утихать и к концу октября сошли на нет.
   Именно в это время близ кафинской пристани появился мужчина лет тридцати пяти в длинном темном плаще и круглой шляпе, низко надвинутой на лоб. В нем не было ничего примечательного, кроме разве что густой бороды, закрывавшей пол-лица. Этим он отличался от большинства латинян, обычно бривших бороды, но зато такой заросший вид делал Нероне Одерико почти неузнаваемым.
   Прохаживаясь вдоль берега и вроде бы рассеянно оглядывая стоявшие в гавани суда, генуэзец был незаметен среди снующих по пристани грузчиков, моряков, торговцев, любопытных зевак и жуликоватых бродяг. Но сам Нероне замечал каждую мелочь и с особым вниманием скользил по лицам корабельщиков, недавно прибывших в порт или, наоборот, готовившихся к отплытию.
   Впрочем, сейчас, в разгаре осени, когда уже дули холодные ветра, а море часто штормило, в кафинском порту было не так оживленно и многолюдно, как летом. Далеко не все судовладельцы решались отправить в плавание свои корабли, зная, как переменчив и опасен бывает в это время года Понт Эвксинский. Хотя все же находились смельчаки, готовые презреть опасность ради тех выгод, которые сулил морской торговый путь, соединявший порты Запада и Востока. Кафа находилась в центре этого пути, и какие только товары не переправлялись через нее во все концы Европы и Азии! Это были не только жизненно необходимые зерно и соль, но также предметы роскоши и драгоценные камни, шелка и бархат, стеклянная и фарфоровая посуда, пряности и благовония, металл и оружие.
   Но одним из самых доходных промыслов была работорговля, и в ней кафинские купцы весьма поднаторели. Живой товар с Кавказа и славянских земель им поставляли татары, а уж дальше морем генуэзцы развозили пленников по всей Европе. И даже сейчас, на пороге зимы, в припортовом квартале не утихал невольничий рынок, где отчаянные генуэзские мореходы могли купить по дешевке рабов, чтобы везти их по бурному морю в Константинополь и Италию.
   Но не торговые и транспортные корабли интересовали Нероне; его наметанный глаз искал среди моряков и судовладельцев тех, кто был связан не столько с купеческими делами, сколько с корсарским промыслом. Впрочем, такой источник доходов, как пиратство, признавался в Кафе почти официально, – только захваченной добычей надо было, согласно Уставу, делиться с общиной. Консул мог даже оказывать покровительство тем корсарам, которые приумножали доходы кафинской казны «честным образом» – то есть отдавая половину своих трофеев.
   Скоро опытному генуэзцу повезло: он увидел человека не просто подходящего, но еще и знакомого. С первого взгляда Нероне узнал своего случайного товарища по несчастью, с которым год назад бежал из пизанской тюрьмы. Генуэзец помнил его имя – Яунисио Тетро – и род занятий, коим было пиратство, едва прикрытое сверху вывеской честного торговца. Нероне подошел поближе. Яунисио его не заметил, потому что в это время на пирсе отдавал распоряжения каким-то оборванцам, загружавшим тюками вместительную лодку.
   – Яунисио Тетро, лихой бродяга, тебя ли я вижу? – негромко произнес Нероне, остановившись за спиной у старого знакомца.
   Тот резко обернулся и, вглядевшись в бородатое лицо, удивленно присвистнул:
   – Нероне Одерико?.. Неужели это ты?
   – Тсс, приятель… – генуэзец приложил палец к губам. – Запомни: Нероне Одерико больше нет. Он умер. Я теперь корсар Элизео Вакка.
   Элизео Вакка был третьим компаньоном, с которым Яунисио и Нероне бежали из тюрьмы и который погиб в нелепой трактирной драке.
   – Ты теперь живешь под именем Элизео? – Яунисио в недоумении пожал плечами. – Но почему? Его имя ничем не лучше твоего. Ты от кого-то скрываешься? Как тебя вообще занесло в Кафу?
   – А тебя?
   – Я – другое дело, я мореход, знаю все побережье от Кадиса до Трапезунда, – не без гордости заявил Яунисио. – А ты, насколько я помню, сухопутный разбойник и картежник.
   – Ну, ты потише, – недовольно поморщился Нероне. – Нам с тобой кое-что известно друг о друге, но лучше об этом молчать. Знаешь, Яунисио, я рад, что тебя встретил.
   – А я не знаю, рад ли видеть тебя, Нероне… то есть Элизео.
   – Вот именно – Элизео! Мое прежнее имя забудь. Так вот, приятель, я рад тебя видеть, потому что ты мне можешь помочь.
   – Гм… а захочу ли я тебе помочь?
   – Думаю, захочешь, если я дам тебе несколько золотых дукатов.
   – О! Ты снова стал богат? Когда же успел?
   – Пока не стал, но надеюсь разбогатеть, если займусь полезным промыслом.
   – Чем же ты займешься, позволь полюбопытствовать?
   – Тем же, чем и ты, – корсарством. – Нероне выразительно усмехнулся. – То есть я хочу сказать – честным корсарством.
   – О-о! И ты думаешь, что Кафа для этого подходящее место?
   – Я не шучу. – Нероне внезапно стал очень серьезным. – У меня есть немного денег, чтобы для начала купить лодку и присмотреть гнездо для ночлега. А дальше – дальше буду ловить удачу, которую мне пошлет бог или дьявол, уж не знаю кто.
   Яунисио понял по глазам собеседника, что тот и вправду намерен вести серьезный разговор, и отвел старого знакомого в сторону, за стену вблизи малых морских ворот, где было не так ветрено и людно, как на причале.
   – Ну, ладно, слушаю тебя… Элизео, – сказал он не слишком приветливым голосом, и на его смуглом, обветренном лице морского волка отобразилась насмешка. – Чего ты хочешь от меня?
   – О, совсем немногого. Хочу, чтобы ты показал мне побережье Таврики. Хотелось бы изучить здешние места, знать все бухты, бухточки, гроты и щели, где можно укрыться от бури и спрятаться от преследователей. Для начала возьми меня в плавание на своей галере, я же видел, что ты готовишь ее в путь.
   – Да, «Лоба» сегодня отплывает в Константинополь.
   – «Лоба»? Это в память о твоей неверной подружке, да?
   – А тебе какое дело? – недовольно пошевелил густыми бровями Яунисио. – Меньше всего нуждаюсь в замечаниях такого содомита, как ты.
   – Ну, ну, не сердись, я же пошутил, – примирительно сказал Нероне. – Мне все равно, как называется твоя галера, лишь бы она плыла вдоль таврийского побережья и останавливалась в тех местах, где обитают честные корсары… я хочу сказать, такие, которые не предают друг друга и нападают только на язычников, мусульман, а также разжиревших купцов, не желающих делиться с ближними. Если возьмешь меня на борт своей галеры, внакладе не останешься.
   – Хорошо, я согласен, – кивнул Яунисио после некоторого раздумья. – Только плыть ты будешь не со мной, я остаюсь в Кафе. «Лобу» поведет один из моих помощников. Но ты не сомневайся: он не хуже меня знает все побережье Таврики, а по пути в Константинополь зайдет еще в Монкастро[9].
   – Галера плывет в Константинополь? – слегка нахмурился Нероне. – Не опасно ли плыть так далеко, когда на носу зима?
   – А что, ты боишься? – усмехнулся Яунисио. – Тогда жди весны. Или высаживайся где-то по дороге. Скажем, в Джалите. Но только как ты потом оттуда доберешься обратно в Кафу?
   – Пожалуй, мне полезно будет проделать весь этот путь до Константинополя, – кивнул генуэзец. – Пойдем, познакомишь меня со своими людьми.
   У причала ждала лодка, которая должна была доставить нескольких матросов к «Лобе», стоявшей на якоре в полумиле от берега. Среди этих матросов выделялся высокий стройный юноша лет девятнадцати-двадцати, в камзоле, перехваченном на талии кожаным поясом с пряжкой, и в плотном темном плаще, небрежно откинутом за спину. Из-под шляпы с узкими полями и высокой тульей выбивались непокорные каштановые волосы, почти закрывавшие уши и затылок. Этот молодой человек по виду казался благородней своего окружения, но, когда Нероне заметил, как он ругается и награждает тумаками нерадивых помощников, то сделал вывод, что юноша ничем не лучше других корсаров.
   – Вот этот парень и поведет «Лобу», – указал на него Яунисио.
   – Этот? Да он же совсем еще юнец! – возмутился Нероне. – И ты ему доверяешь вести корабль в такую неспокойную погоду?
   – Именно потому и доверяю, – усмехнулся Яунисио. – Не каждый за это возьмется. Я и сам предпочитаю в холодное время сидеть на месте, а не носиться по волнам. Но можешь не беспокоиться: Ринальдо хоть и молод, но уже достаточно опытен, к тому же смел и силен. Среди моих людей он единственный, кому я могу доверить корабль. Ну что? Ты не передумал пускаться в путь?
   – Нет, не передумал. Я даже уплачу тебе все деньги вперед, только прикажи этому Ринальдо, чтобы останавливался в тех бухтах, которые меня заинтересуют.
   Яунисио подозвал молодого человека и представил ему своего знакомца:
   – Вот, Ринальдо, это мессер Элизео Вакка, он поплывет с вами на «Лобе».
   – Воля ваша, вы хозяин корабля, – пожал плечами юноша. – Но знает ли этот синьор, что…
   Светло-карие глаза Ринальдо вопросительно глянули на Яунисио, а потом на Нероне.
   – Да, он знает, что мы… гм, не совсем купцы, – усмехнулся владелец галеры. – Но он и сам такой. Элизео в Таврике недавно, здешние места не изучил, а потому хочет, чтобы ты по дороге показывал ему побережье и объяснял, где есть удобные укрытия. Ты все понял?
   – Он поплывет с нами до Константинополя и обратно? – уточнил Ринальдо, и Нероне показалось, что во взгляде юноши мелькнуло недовольство.
   – Это уж как ему будет угодно, – усмехнулся Яунисио. – Он заплатил мне за то, чтобы мы его взяли на борт, а дальше – не мое дело.
   Оказавшись на корабле, Нероне скоро убедился, что молодой капитан «Лобы» смотрит на него не только с оттенком недовольства, но даже с плохо скрываемым презрением. Да и Нероне испытывал к Ринальдо невольную неприязнь, с самого начала посчитав его самоуверенным и надменным юнцом.
   Галера была небольшой, но быстроходной и маневренной – как раз такой, чтобы догнать тяжелый купеческий корабль или уйти от погони, нарвавшись на парусники турецких пиратов. О боевом предназначении «Лобы» свидетельствовало наличие платформы для воинов, размещенной на носу корабля, и заостренного, выступающего вперед тарана. Также на палубе были установлены большие дальнобойные арбалеты, тетива на которых натягивалась воротом.
   Впрочем, Нероне изучал не столько судно, сколько его обитателей, стараясь найти себе среди них временных союзников. Скоро он обратил внимание на некоего Гоффо – неповоротливого увальня, чье прозвище вполне соответствовало его характеру[10]. На корабле он выполнял обязанности не матроса, а кока и при малейшей опасности спешил спрятаться в камбуз. Над ним подсмеивались, но Гоффо не обижался и, отличаясь болтливостью, был рад любому собеседнику. Нероне быстро смекнул, что даже этому трусоватому толстяку хочется, чтобы его уважали, и принялся заговаривать с Гоффо, называя его бывалым моряком и самым необходимым на судне человеком. Результат не заставил себя ждать: скоро странный пассажир «Лобы» стал пользоваться особым расположением кока, от которого узнал много подробностей об экипаже галеры. Больше всего Нероне интересовал капитан Ринальдо, по-прежнему вызывавший у генуэзца скрытую неприязнь. Однажды, оставшись наедине с Гоффо, Нероне прямо у него спросил:
   – Интересно, почему Яунисио доверил командование кораблем этому юнцу Ринальдо, когда есть моряки старые и опытные?
   – Не все согласятся командовать кораблем, идущим по Черному морю в осеннюю непогоду, – поежился Гоффо. – Я вот сел на эту посудину только потому, что нет у меня другого выхода: крупно задолжал хозяину, господину Яунисио. А Ринальдо – он отчаянный, ничего не боится. Иногда так себя ведет, будто сам ищет своей погибели.
   – Странный человек этот Ринальдо, – осторожно заметил Нероне. – С виду не похож на простого моряка.
   – А он не простой! – охотно пояснил Гоффо. – Знаете, синьор, говорят, что Ринальдо – из семьи флорентийских нобилей[11].
   – Да? И как же он оказался здесь?
   – О, неисповедимы пути Господни, – вздохнул Гоффо. – Несколько лет назад, когда он плыл из Италии в Константинополь, на корабль напали турецкие пираты, захватили в плен всех пассажиров, среди которых были Ринальдо и его родичи. Уж не знаю каким образом, но Ринальдо удалось бежать, и он нашел пристанище в Галате[12]. С тех пор он сделался корсаром и старается, где только может, нападать на турецких разбойников.
   – Он не любит мусульман? Мстит им за свой плен?
   – Не знаю. По-моему, в вопросах веры он довольно терпим.
   – Да, я заметил, что в вашей команде не все христиане. Вот, например, этот смуглый, курчавый, горбоносый… как его…
   – А, Исмаил! Да, он зих или, иначе говоря, черкес. А в приморской Черкесии много лихих пиратов. И сколько бы консулы Кафы ни заключали соглашений с князьями Черкесии, горцы все равно их нарушают. Особенно часто перехватывают галеры кафинских купцов возле пролива, на пути в Копу и Батияр[13]. Но у нашего капитана Яунисио и его друзей есть твердый договор с зихскими пиратами: они ловят свою добычу к востоку от Кафы и Амастриды, а мы – к западу. Что же до Исмаила, так он еще мальчиком попал в Кафу, знает здешние обычаи и всегда помогает в переговорах генуэзцев с черкесами.
   – Еще я тут приметил двух парней явно не латинской веры – не то греков, не то албанцев.
   – А, это Мирча и Стефан, они валашского рода. Их имение возле Монкастро. С ними нам полезно дружить, они знают все морское побережье от Дуная до Днепра.
   – А кто из моряков у Ринальдо первый помощник?
   – Карло.
   – Карло? Это такой невысокий бойкий крепыш?
   – Да. Говорят, они вместе бежали из плена.
   – Понятно. А скажи, Гоффо, почему Яунисио так доверяет этому юнцу Ринальдо? Может, он ему чем-то обязан?
   – Да, синьор, обязан. И не чем-нибудь, а жизнью. Однажды Ринальдо спас его во время морского боя с турками.
   Больше Нероне не расспрашивал Гоффо об экипаже «Лобы». Теперь генуэзца интересовали прибрежные бухты, мимо которых проплывала галера. В одной из таких бухт к востоку от большого мыса, ограждавшего путь к Солдайе, корабль сделал остановку. Береговая линия здесь была причудливой: крутые обрывы чередовались с пологими участками и каменными гривами, спускавшимися к морю, словно хвосты гигантских ящеров. Выше поднималась горная гряда, частично покрытая лесом. Место вокруг было совершенно безлюдное, но моряки его хорошо знали: здесь, укрытый среди прибрежных гор и остатков древней стены, сложенной, вероятно, еще таврами или эллинами, находился дом из дикого камня, служивший пристанищем для морских искателей удачи. В доме можно было развести очаг и даже найти запас сухарей, оставленный моряками для тех, кто потерпит бедствие близ этих берегов. Источником пресной воды являлся родник на горном склоне.
   В доме не было постоянных обитателей, а ближайшее к нему селение находилось довольно далеко, и вряд ли кто-то из поселян рискнул бы заглянуть сюда, в пиратское гнездо. К тому же, как объяснил генуэзцу Гоффо, дом был известен лишь тем таврийским морякам, которые входили в компанию посвященных – то есть «честных» корсаров, и это место они называли Рифуджио[14]. Здесь была их перевалочная база, здесь они также могли укрыться от бурь и преследователей. Никто не имел права грабить, разрушать или выдавать властям сие укромное строение.
   Довольный, что узнал о тайной гавани таврийских корсаров, Нероне уже мысленно довел до конца задуманный план и даже готов был сойти с корабля, – но надо было следовать дальше, чтобы пополнить сведения о побережье и не вызвать подозрений у попутчиков. «Ничего, у меня еще много времени до весны», – бормотал он, улыбаясь своим мыслям.
   Последующие две остановки не вызвали у Нероне интереса, поскольку были гораздо дальше от нужных ему мест, да к тому же бухты там казались опасными и неудобными – особенно та, что находилась западнее скалистого города-крепости Горзувиума.
   Нероне уже начинало тяготить плавание на галере, капитан которой, как и некоторые моряки, смотрел на него косо. Впрочем, скоро наблюдательный генуэзец заметил, что и у Ринальдо были недоброжелатели на корабле. Один из матросов, рябой здоровяк лет сорока по имени Бетто, явно не испытывал особой симпатии к молодому капитану, никогда не спешил выполнять его приказы и не раз бормотал ругательства, поглядывая в сторону Ринальдо. Улучив минуту, Нероне разговорился с Бетто и, вызвав его на откровенность, узнал, что тот считает несправедливым, когда опытные моряки вынуждены подчиняться «чванливому юнцу», каким он считал Ринальдо. Нероне решил про себя, что со временем такой человек, как Бетто, может ему пригодиться.
   Погода, на удивление, была почти спокойной для этого времени года, да и плавание вдоль таврийского побережья казалось безопасным – ведь в случае шторма корабль всегда мог причалить к берегу. Но затем путь лежал в Монкастро, а это означало выход в открытое море, чего генуэзцу совсем не хотелось. Он уже начал подумывать о том, как бы поскорее оказаться на суше, но тут события его опередили.
   В этот день с утра светило неяркое осеннее солнце, но уже к полудню моряки заметили на восточном горизонте низкие облака, которые могли быть предвестником бури. Впрочем, опасений это у них не вызвало, потому что корабль уже приближался к удобной бухте возле селения Мелос.
   И тут вдали появился парусник, который, поймав ветер, стремительно шел к таврийским берегам. С мачты раздался голос впередсмотрящего:
   – Турецкая галера!
   Ринальдо тотчас подбежал к левому борту и, напряженно вглядываясь вдаль, позвал своего помощника:
   – Карло! Разрази меня гром, если это не галера Ихсана!
   – Почему ты думаешь, что это Ихсан? – пожал плечами Карло. – Я не уверен.
   – Это он, он, я узнаю его галеру!
   – Она такая же, как многие другие турецкие корабли, – возразил Карло.
   – Говорю тебе, это Ихсан! Я заметил хвостатую тряпку, которая служит ему флагом! – с ненавистью сказал Ринальдо и тут же решительно вскинул голову: – Мы должны догнать этого душегуба! Наверняка везет полные трюмы христианских пленников!
   – Нет, он еще не успел загрузиться. Ты же видишь: плывет не отсюда, а сюда, в Таврику.
   – Все равно! Я поклялся, что расправлюсь с ним!
   Ринальдо взбежал на капитанский мостик и отдал команду идти навстречу турецкой галере. Но турок явно не спешил принимать бой, потому что, развернувшись, поплыл в обратную сторону. Тем временем и ветер поменял направление, помогая турецкому паруснику стремительно удаляться от таврийских берегов.
   Порывы ветра все усиливались, вызывая тревогу у моряков, но «Лоба» не прекращала упорной погони, хотя Карло кричал своему капитану, что это вовсе не корабль Ихсана и не стоит так безрассудно удаляться от берега. Ринальдо никого не слушал и с горящими глазами продолжал преследование, не замечая, как тучи заволокли небо, а на волнах вздымаются пенные гребешки.
   А турецкая галера, словно дразня противника, уходила все дальше, но при этом оставалась на виду. Казалось, еще одно усилие – и «Лоба» ее догонит.
   Ветер уже свистел в парусах, и штормовые волны с угрожающим треском бились о борт корабля, но капитан, одержимый погоней, этого не замечал.
   Внезапно вокруг потемнело, горизонт заволокло густым туманом, и в этой непроницаемой мгле турецкий парусник исчез, будто растворился без следа. Кто-то из матросов даже предположил, что тот корабль не настоящий, а призрак, заманивавший встречные суда на погибель.
   Но, как бы там ни было, теперь «Лоба» оказалась в опасном отдалении от берега, а шторм все усиливался, и в поисках спасительной гавани корабль мог налететь на подводные скалы.
   Опомнившись, Ринальдо наконец осознал всю серьезность положения и стал громко отдавать команды:
   – Убрать грот и кливер! Шевелитесь, бездельники! Фабио, лево руля! Бетто, болван, а ты чего ждешь? Убавляй паруса, ну!
   Нероне заметил, как скривился Бетто, выполняя команду молодого капитана.
   Ветер усиливался, волны становились все выше, и по кораблю теперь можно было передвигаться, лишь хватаясь за мачты и цепляясь за борта. В зловещем тумане уже не было видно берега, и Нероне мысленно выругал себя за то, что не сошел с галеры днем раньше. Он заметил Гоффо, ползком пробиравшегося к укрытию, и, решив разыграть перед моряками трусоватого пассажира, последовал за коком.
   – Ну, теперь капитану достанется от Яунисио за такое неосторожное своеволие, – пробормотал Гоффо, когда они с Нероне скрылись в камбузе. – Ведь чуть не погубил корабль!..
   – Дай Бог, чтобы и в самом деле не погубил, иначе все тут пропадем, – хмуро заметил Нероне.
   – Ничего, до берега недалеко, Ринальдо справится, – сказал кок, подбадривая сам себя.
   Корабль сильно качнуло, и Нероне с Гоффо попадали на пол, хватаясь за ножки стола.
   – Ничего, здесь все-таки лучше, чем на палубе, – прошептал кок, крестясь, и через какое-то время добавил: – Кажется, удалось причалить… только неизвестно куда.
   Нероне и Гоффо несколько минут сидели молча, не решаясь выйти, потом в камбуз заглянул кто-то из матросов и крикнул:
   – Эй, вы, трусы, выходите, мы у берега!
   – И куда нас занесло, в какую бухту? – дрожащим голосом спросил Гоффо.
   – До Чембало[15] недотянули, пришлось бросить якорь возле Брозони, – ответил матрос.
   Нероне и Гоффо нехотя вышли на палубу. Лил дождь, и в его туманной пелене терялись очертания берега.
   – А что это за место такое – Брозони? – поинтересовался генуэзец.
   – Так называется крепостенка на прибрежном холме, – пояснил Гоффо. – В этом месте мы, слава Богу, будем в ветровой тени, образуемой мысом, так что переждем шторм. Надеюсь, хозяину Брозони не придет в голову грабить нашу галеру, ведь у нас в команде бывалые бойцы, а не какие-нибудь трусоватые торгаши.
   – А что, в крепости Брозони живет береговой пират?
   – Да, вроде того. Уже лет десять, как обосновался тут один разбойник с кучкой головорезов. Место здесь небезопасное, часто меняются ветра и прибрежные течения, так что купеческие корабли и рыбацкие барки иной раз могут и на скалы налететь. А владелец крепостцы как увидит сверху, что есть добыча, так и забирает ее себе. Небось, никогда не поможет тем, кто терпит бедствие. Скорей сундук спасет, нежели человека.
   – И кто же этот пират? Наверное, татарин?
   – Нет! То-то и возмутительно, что он знатного генуэзского рода!
   – Да неужели? – заинтересовался Нероне. – Я хорошо знаю многих генуэзских дворян. Не помнишь, из какой он фамилии?
   – Кажется, Грилло, если мне не изменяет память.
   – Грилло! – довольно воскликнул Нероне. – Так это же наверняка Джованни Грилло!
   Нероне хорошо помнил историю знатной генуэзской семьи, в которой много лет назад разразился скандал с одним из младших отпрысков, оказавшимся паршивой овцой среди уважаемых и почтенных родичей. Джованни смолоду пристрастился к разгульной и развратной жизни, пьянству, карточной игре и, в конце концов, проворовавшись, пошел на убийство, а после, спасаясь от тюрьмы и виселицы, сбежал из Генуи в неизвестном направлении. Теперь Нероне был уверен, что в таврийской крепости, пользующейся дурной славой, живет именно Джованни из рода Грилло. По опыту Нероне знал, что в таких людях, как Джованни, жестокость и дурные наклонности часто сочетаются с сентиментальностью при воспоминаниях о детстве и родных. Нероне тут же припомнил все, что ему было известно о семействе Грилло, и решил пожаловать в гости к береговому пирату, пробудить в нем чувствительные воспоминания и, вызвав его доверие, пожить у него некоторое время, а потом сухопутной дорогой отправиться на восток, переезжая из города в город, чтобы к весне добраться до нужного места. Путешествовать морем в компании отчаянного капитана Ринальдо генуэзец больше не хотел. Немного подумав, он решил завербовать себе в попутчики Бетто, посулив ему денег за службу и подогревая язвительными замечаниями его нелюбовь к Ринальдо.
   Итак, наметив план действий, Нероне объявил Карло и Ринальдо, что болен, а потому вынужден сойти на берег. Поскольку все его денежные расчеты велись через Яунисио, никто не стал удерживать Нероне на корабле. Когда шторм утих и «Лоба» продолжила свое плавание, обнаружилось, что вместе с пассажиром исчез и один из матросов – а именно Бетто, который находился у капитана не на лучшем счету. Отсутствие на корабле и того и другого отнюдь не огорчило Ринальдо. Он с самого начала ощущал инстинктивную неприязнь к «мессеру Элизео», как представил генуэзца Яунисио. И теперь, избавившись и от неприятного пассажира, и от угрюмого, нерадивого матроса, капитан почувствовал только облегчение.
   После шторма установилась почти спокойная погода, и корабль при попутном ветре продвигался на северо-запад, направляясь к гавани Монкастро, где должны были высадиться валашские купцы Мирча и Стефан.

   Ринальдо, остановившись у борта, задумчиво смотрел в бескрайнюю морскую даль, и перед его мысленным взором вновь и вновь проплывали картины прошлого…
   Он не мог представить себя вдали от моря, никогда бы не отказался от судьбы моряка – а между тем именно на море начались несчастья его жизни.
   Ринальдо был сыном знатной флорентийки Клары ди Ландо и генуэзского купца-судовладельца Джино Сантони. Мессер Джино уступал родовитостью своей невесте, но донна Клара оценила его храбрость, честность, а главное – искреннюю любовь. Да и ее родители, которые были немолоды и слабы здоровьем, не возражали против брака дочери с человеком умным и состоятельным, способным ее защитить. И они не ошиблись: после их смерти Джино стал для Клары надежной и верной опорой. Несколько лет семья Сантони жила благополучно, а потом случилась беда.
   Один из кораблей купца потерпел крушение, разбившись у скал, а другой, которым командовал сам Джино, был захвачен турецкими пиратами, и во время морского боя отец Ринальдо погиб, а мать, не сумевшая вынести такого горя, умерла через год, оставив двух детей – шестнадцатилетнюю Леонору и семилетнего Ринальдо. Положение их было бедственным, и родичи настойчиво советовали Леоноре выйти замуж за одного богатого старика, что она вскоре и сделала. Подрастая, Ринальдо понял, что сестра поступила так во многом ради него, чтобы младший брат не чувствовал унижений нищеты. Леонора почти заменила ему мать, и Ринальдо привык видеть в ней самого близкого и родного человека. Спустя пять лет сестра овдовела и после этого уже смогла найти мужа себе по сердцу. Им оказался Феличе ди Торелло, генуэзец родом из Галаты. Через год Леонора, не имевшая детей от первого брака, родила девочку, названную Вероникой. Феличе не смог прижиться в Генуе и найти себе там надежных друзей, а потому решил вернуться в Галату, где его покойный отец когда-то был подестой[16]. Он купил там дом, обставил его надлежащим образом и теперь мог перевезти туда семью. Веронике к тому времени исполнилось четыре года, и она уже вполне могла перенести морское путешествие. Разумеется, Ринальдо тоже последовал за сестрой и зятем. Семнадцатилетний юноша души не чаял в племяннице, и бойкая маленькая щебетунья могла из него веревки вить – впрочем, как и из остальных домочадцев. Эта девочка с огромными синими глазами и прелестным личиком в обрамлении кудрявого облака каштановых волос была всеобщей любимицей, несущей в себе какой-то ангельский свет. Для Ринальдо она была почти как дочь.
   Плавание из Генуи в Константинополь, исполненное тревожно-радостных надежд на будущее, начиналось вполне благополучно, но закончилось плачевно. На подходе к Дарданеллам корабль был атакован двумя галерами турецких пиратов, которые пошли на абордаж. Феличе погиб в бою, а раненого Ринальдо вместе с другими пленниками бросили в трюм одной из турецких галер. На другую галеру пираты погрузили женщин и детей. Последнее, что видел Ринальдо, еще находясь на палубе, было искаженное болью и ужасом лицо Леоноры, из рук которой вырывали дочь. Крик малышки Вероники еще долго звучал в ушах Ринальдо, когда он, раненый, метался в горячке и думал, что видит страшный сон. Чудом ему удалось выжить: рядом оказался молодой монах по имени Карло, обладавший навыками врачевания и имевший при себе лекарства. Когда Ринальдо очнулся, Карло и другие пленники рассказали ему, что пирата, который захватил генуэзский корабль, зовут Ихсан, и даже среди соплеменников он славится жестокостью. Вначале Ринальдо еще питал слабую надежду, что ему удастся найти сестру и племянницу, но потом узнал, что на галере, где были женщины и дети, разразилась чума и пираты, боясь заразиться, сожгли корабль вместе с пленниками.
   А дальше был невольничий рынок. Ринальдо, изможденный после болезни, и Карло в монашеском одеянии не были куплены сразу, и это помогло им обдумать и осуществить побег.
   После долгих мытарств они наконец оказались на генуэзском корабле, и Ринальдо дал себе зарок, что посвятит жизнь отмщению турецким пиратам, и в первую очередь – Ихсану. Услышав его клятву, капитан генуэзского корабля сказал: «Но для этого тебе самому надо стать пиратом! И не просто пиратом-одиночкой, а войти в компанию «честных таврийских корсаров», которые живут по определенным правилам и делятся своей добычей с властями Кафы, за что те считают их промысел почти купеческим». Капитана звали Яунисио. Так Ринальдо и оказался среди таврийских корсаров. Впрочем, ничего иного судьба ему и не сулила – ведь у юноши все равно не осталось близких людей, которые могли бы дать ему приют. Такое же решение принял и Карло – тем более что он тоже был сиротой и к тому же не чувствовал призвания к монашеству. На теологическое поприще юношу направил его единственный родственник – дядя, бывший аббатом в генуэзском монастыре. Возможно, Карло и дальше продолжал бы духовную карьеру под покровительством родича, но этому помешало несчастье. Дядя-аббат оказался среди тех сердобольных жителей Генуи, что протестовали против жестокости папы Урбана VI, подвергшего страшным пыткам кардиналов, которых считал своими противниками. Недовольный таким заступничеством генуэзцев, Урбан покинул город, по дороге велев слугам зашить в мешки пятерых кардиналов и выбросить в море. После его отъезда дядя-аббат заболел и вскоре скончался. Он был уверен, что его отравили сторонники Урбана, и перед смертью посоветовал племяннику уезжать из Генуи в Галату, а там и в Тавриду – подальше от зловещих распрей вокруг папского престола.
   Оказавшись на корабле, живой и деятельный Карло без особых сожалений отказался от монашеской рясы и стал вести жизнь, полную опасностей и приключений, надеясь, что когда-нибудь удача ему улыбнется.
   А у Ринальдо Сантони не было особых надежд на помощь слепой фортуны: для него в корсарской жизни существовала одна лишь цель – отомстить за близких, единственно любимых и навеки утраченных людей. Потому он, в отличие от других корсаров, не стремился к накоплению добычи и не берег себя, порой удивляя моряков своей отчаянной смелостью.
   Так было до недавнего времени. Но прошедшей весной в Галате Ринальдо встретил девушку, пленившую его не только внешней красотой, но и приветливым обхождением, в котором, как ему казалось, сквозила доброта и чистота души. Гайа – так звали красавицу – была дочерью купца, не очень богатого, но и не бедного, и родители, конечно, хотели выдать ее замуж за человека состоятельного и знатного. Чтобы войти к ним в доверие, Ринальдо скрыл, чем занимается на самом деле, и представился купцом из Кафы, да еще и подчеркнул свое происхождение от благородных итальянских нобилей. Он был принят в доме довольно благосклонно, но ему намекнули, что отдадут за него дочь лишь в том случае, если он представит доказательства того, что способен обеспечить Гайе достойную жизнь.
   Ринальдо уезжал из Константинополя с твердым намерением добиться благополучия, стать уважаемым человеком, чтобы иметь право претендовать на любовь Гайи. Но перед отъездом он не выдержал и рассказал ей всю правду о себе. Он просто не мог допустить, чтобы между ним и любимой девушкой был обман. И Гайа его поняла и уверяла, что любит Ринальдо таким, каков он есть. Ринальдо не имел большого опыта в общении с женщинами, но, глядя в глаза Гайе, обнимая ее, не сомневался, что именно такая девушка может составить счастье его жизни. Никто из матросов и не догадывался, что этот юноша, такой же грубоватый с виду, как все другие корсары, глубоко в душе таит чистую и возвышенную мечту.
   После встречи с Гайей Ринальдо уже не был столь бескорыстен в дележе добычи. И, когда в конце августа «Лоба» под его командованием захватила мусульманский корабль с востока, груженный пряностями и индийскими самоцветами, он даже припрятал несколько особо ценных камней, которые и вез теперь в Константинополь, рассчитывая с выгодой продать, чтобы купить дом в Галате и начать свое дело. Ради Гайи он готов был бросить ту морскую вольницу, к которой уже привык за три года.
   Именно мысль о будущей невесте остановила его в этот раз от опасной погони за турецким парусником. Ведь его жизнь теперь обретала новый смысл и новую цель.
   Опершись о поручень, Ринальдо мечтательно посмотрел вдаль, словно за туманным горизонтом видел влекущий мираж своей сокровенной мечты…

Глава шестая

   За полгода своего вдовства Зоя успела вполне оправиться от потрясений прошедшей осени и даже начала подумывать о новом замужестве – тем более что наметился и претендент – корабельный мастер Орест Форнери, наполовину генуэзец, наполовину грек. Ее отец был хорошо знаком с Орестом и отзывался о нем как о человеке благочестивом и надежном. Нельзя сказать, чтобы Зоя испытывала к будущему жениху особые чувства, но ей хотелось поскорее устроить свою судьбу.
   

notes

Примечания

1

   См. роман «Королева Таврики».

2

   Кафа – ныне Феодосия.

3

   Сурож (Сугдея – у греков, Солдайя – у итальянцев) – ныне Судак.

4

   Аспр – серебряная монета Кафы.

5

   Польско-Литовская (Кревская) Уния была заключена в 1385 году.

6

   Синдик – чиновник по судебным делам.

7

   Готоланы – потомки крымских готов (готы – народ германской группы) и аланов (аланы – одно из сарматских племен), исповедовавшие, как правило, христианство греческого обряда.

8

   Куртина – в старину: часть крепостного вала между бастионами.

9

   Монкастро – ныне Белгород-Днестровский (Одесская обл.).

10

   Гоффо – неуклюжий (итал.).

11

   Нобили – дворяне, патрициат в средневековых итальянских городах-государствах.

12

   Галата – генуэзская колония в Константинополе.

13

   Копа – ныне Славянск-на-Кубани, Батияр – ныне Новороссийск.

14

   Rifugio – убежище (итал.).

15

   Чембало – ныне Балаклава.

16

   Глава администрации в средневековых итальянских городах-государствах.
Купить и читать книгу за 130 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать