Назад

Купить и читать книгу за 89 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Уругуру

   Странная гибель случайного знакомого. Путешествие в самое сердце Африки, череда головоломных загадок, мистические легенды о летающих людях, смертельный риск и неожиданный роман с чернокожей красавицей – даже в самом страшном сне не могло всё это присниться преуспевающему московскому топ-менеджеру Алексею Санаеву. Он с головой бросается в водоворот приключений, которые взорвут его узкий корпоративный мир...


Алексей Санаев Уругуру I корпоративный кошмар! ...или необыкновенные приключения в центре Африки

   Продолжение приключений героев книги читайте на сайте http://www.sanaev.net

ПРЕДИСЛОВИЕ ПУБЛИКАТОРА

   Я публикую эту историю, выполняя обещание моему доброму другу Алексею Санаеву, данное мной после нашего возвращения из удивительного путешествия в Страну догонов. Тогда Алексей, едва оправившись после всех наших приключений, связанных с раскрытием тайны летающих людей – теллемов, взялся за дело с присущей этому человеку неутомимой энергией и в течение всего лишь нескольких месяцев подготовил объемное описание этой потрясающей экспедиции. Закончив свой труд, он взял с меня торжественное обещание, что его книга будет отправлена в печать только в случае его гибели.
   Между тем вот уже более трех месяцев я не получаю вестей от группы ученых, с которой он в мае этого года отправился исследовать очередную мистическую загадку на Андаманские острова. Более того, две недели назад в нескольких газетах Калькутты появились сведения о якобы полном истреблении его небольшого отряда исследователей жителями труднодоступного острова Сентинель в Индийском океане.
   Спутниковые телефоны, которыми была снабжена экспедиция, молчат, и это притом что мне трудно поверить, будто Алексей Санаев может обходиться без телефонных разговоров больше двух-трех часов подряд, не говоря уже о месяце. Поэтому я вынужден сделать для себя неутешительный вывод, что Санаев и его коллеги, по всей видимости, погибли или затерялись в тропических лесах. И прежде, чем отправиться на поиски экспедиции или ее останков, а именно такое решение я для себя принял, я считаю себя обязанным обеспечить издание рукописи Алексея Санаева о загадке летающих существ.
   Сразу поясню, что, так как данная рукопись предназначена для русскоязычного читателя, я, в силу своего слабого владения русским языком, лишен возможности в полной мере оценить ее художественные и научные достоинства. Могу лишь подчеркнуть после весьма поверхностного прочтения, что основная последовательность фактов наших удивительных похождений отражена совершенно верно, хотя и сдобрена, вполне в духе автора, сверх всякой меры разного рода юмористическими комментариями. Сам я, возможно, предпочел бы более научно-методическое изложение результатов экспедиции, но в данном случае мне остается лишь склониться перед волей искренне уважаемого мной автора и предложить его труд на более беспристрастный суд читателя.
   Жан-Мари Брезе Париж – Москва, август 2009 г.

БЕЗ ПРИКЛЮЧЕНИЙ
Заседание правления. – Кризис в компании и моей жизни. – Мои мечты и невозможность их осуществления. – Улет «Шмелла». – Радикальные антикризисные реформы в «Омеге». – Мечты моей супруги о «реальном мире». – Что такое
дауншифтинг? – Я принимаюсь за новый проект.

   Заседание правления начиналось хмуро. Как всегда бывает с утра по понедельникам, мы кисло улыбались друг другу, рассматривали помятые лица коллег и обменивались вялыми впечатлениями о том, кто и где провел уик-энд. В последнем и вовсе не было никакой необходимости, так как в эти выходные все семеро присутствующих имели возможность лицезреть друг друга на подъемниках и в барах лыжных курортов Сент-Морица или Куршевеля.
   Там, в мировых столицах российской элиты, настроение тоже было весьма подавленным. Кризис на финансовых рынках принес головную боль как раз тем, кто считал, что заработал достаточно денег, чтобы навеки от этой головной боли избавиться. Но распоряжением своими деньгами приходится заниматься ровно столько же времени и с таким же усердием, с каким когда-то эти деньги добывались. И теперь именно мы, топ-менеджеры «Омеги», одной из крупнейших российских финансово-промышленных групп, стали первыми и самыми главными жертвами глобального экономического кризиса.
   Выражение лица нашего руководителя, президента компании Евгения Смольского, уверенно демонстрировало ход мыслей приблизительно в том же направлении. С тех пор как индекс «голубых фишек» биржи РТС опустился ниже тысячи пунктов, он никогда не надевал галстука и никогда не улыбался, хотя раньше с ним такое хотя бы раз в квартал, но случалось. Однако в прошлую пятницу индекс скакнул вниз до 600 пунк тов, что грозило существенными неприятностями прежде всего всем нам, ибо все мы подозревали, что именно на фондовом рынке была сосредоточена основная часть многомиллионных личных сбережений нашего президента.
   Смольский нервно посмотрел на часы и отпил из бутылки холодного чая.
   – Вчера я получил отчет Департамента управления активами, – не здороваясь, сообщил он нам траурным голосом, при этом лица присутствующих выразили вселенскую скорбь. – И увидел там вот такую фразу... – Он порылся в бумагах. – На рынках в течение недели сохранялась высокая волатильность.
   Он оглядел нас с таким видом, будто именно мы приняли особенно деятельное участие в создании этой волатильности.
   – Это что такое? Да ведь рынки рухнули! От рынков уже вообще ничего не осталось. Наш основной актив стоил восемьдесят долларов за акцию, сейчас стоит четыре! Четыре рваных доллара! И вы мне это называете «высокой волатильностью»? Кто тут сошел с ума?
   Я несколько расслабился. Начиналось обычное еженедельное заседание правления в кризисном режиме, и ничего нового сегодня я уже не услышу.
   Я работал в «Омеге» уже почти пять лет, и за это время дослужился до должности начальника департамента и вице-президента. Сказать, что мне это принесло какую-то особенную радость, я не могу, потому что в юности я мечтал совсем не о карьере офисного работника. Нет уж! Мне, как и многим романтически настроенным юношам, мерещились географические открытия, соленые брызги волн, падающие на мое загорелое, заросшее мужественной щетиной лицо в тот самый момент, когда яхта огибает мыс Бурь, и всемирная слава покорителя неприступной и коварной вершины Тангьиндзо, расположенной на китайско-бутанской границе и снискавшей славу губительницы альпинистов.
   Я, разумеется, собирался в кратчайшие сроки стать миллионером, но вовсе не по результатам выплаты годовых проектных бонусов группы компаний «Омега», а после обнаружения сокровищ Атауальпы глубоко в перуанской сельве... Ну, тех самых, известных на весь мир сокровищ, за обладание которыми до меня уже успела погибнуть сотня-другая испанских конкистадоров и американских авантюристов, не считая гигантского количества местных индейцев.
   Я нашел бы себе девушку своей мечты не на вечеринке в московской квартире, а в плену абсолютно нецивилизованного, а потому свирепого на весь мир племени лпукхая в верховьях одноименной реки в районе Новогвинейского хребта. И сам хребет этот я перешел бы с единственным оставшимся в живых проводником-папуасом, получив предварительно отравленную стрелу в свое мускулистое плечо, откуда застенчивая дочь местного вождя извлекла бы ее своими дрожащими от волнения пальчиками.
   Но жизнь моя почему-то сложилась совершенно по-другому. Вместо всех этих приключений, для которых я был создан и к которым готов, судьба преподнесла мне студенческий билет престижного московского вуза, диплом магистра со знанием множества иностранных языков и жухло-серый рабочий стол в общей комнате офиса одной из олигархических компаний России. В течение восьми долгих лет я расписывал бизнес-планы, готовил презентации из сотен буллет-пойнтов различного диаметра и организовывал производственные планерки. За эти годы я съел тонны салата «Руккола с креветками» и наблюдал, как люди вокруг меня пожирали его сотнями тонн, запивая все это тоннами же фрэша «Сельдерей плюс яблоко» и минеральной воды без газа.
   Я рос в должности, покупал новые автомобили, сменял один за другим одинаковые на вид, но удивительно разные по стоимости черные костюмы в полоску, – и все это время ждал, что вот уже совсем скоро – ну, очень скоро – я накоплю денег достаточно, чтобы заняться делом всей своей жизни. Спуститься в жерло вулкана Кракатау, к примеру, или раскопать могилу Чингисхана в монгольской степи, или на худой конец обнаружить (наконец-то) загадочную Атлантиду и дать по итогам экспедиции прогремевшую на весь мир пресс-конференцию. У Конан Дойла все путешественники проводят пресс-конференции после сенсационных географических открытий, и все они заполнены до отказа народом, приветственно бросающим шапки в воздух в честь благополучно вернувшихся (хоть и не в полном составе) удачливых первооткрывателей.
   Мои же пресс-конференции перед журналистами деловых изданий содержали максимум отчеты о квартальных результатах или о новых назначениях, и если кто-нибудь на них не засыпал, то только ваш покорный слуга, выступавший в роли докладчика. И когда в возрасте двадцати четырех лет я впервые попал на заседание правления, никакой радости от такого карьерного взлета моя душа не ощутила. Наоборот, я почувствовал какую-то грандиозную усталость и тоску, потому что к тому времени уже точно знал, что всех денег мира мне никогда не заработать, а тех, что есть, вечно будет хронически не хватать.
   К моему тридцатилетию ничего не изменилось, разве что надпись на визитной карточке, отражающая мое положение в обществе, стала убийственно многозначительной. А еще добавилось головной боли оттого, что мои сбережения размещены совсем не там, где следует, не так и под неправильную процентную ставку.
   Единственное, что придавало мне сил и заставляло чувствовать пульс жизни, – это путешествия. Короткие, как захватывающий кинофильм, и яркие, как тропические цветы. Провожаемый хроническим непониманием всех без исключения коллег и родственников, я уезжал вместо Куршевеля в Боливию, а вместо Сардинии в Исландию. Из каждой зарубежной командировки я выкраивал день, чтобы забраться на какую-нибудь окрестную гору или доехать до покинутого храма в джунглях в сотне километров от ближайшей асфальтированной дороги. Я ни разу не побывал в Анталье, но зато чуть не утонул однажды в болотах Калимантана, два раза сваливался с подвесного моста в бушующий поток во Вьетнаме, трижды блуждал по Сахаре без всякого представления о собственном местонахождении и лечился от укусов горного орла в Эфиопии (самому орлу лечение уже не понадобилось).
   Во всех перечисленных случаях у меня звонил мобильный телефон, и мне приходилось организовывать проекты и участвовать в конференц-звонках, даже пересекая Ливийскую пустыню на полупомешанном верблюде. Мне доводилось искать GPRS-доступ в тайге, чтобы срочно прочесть e-мейл от акционеров или репорт{ Репорт (англ. report) – отчет.} от подчиненных об очередном корпоративном бедствии и мгновенно на него реагировать.
   И уж конечно, я никогда не мог себе позволить отпуск больше, чем на две недели. А между тем жажда странствий не отпускала меня. Она поразила меня еще в советском детстве, когда я, будучи абсолютно уверен, что за всю предстоящую жизнь судьба не забросит меня дальше Ленинграда, все же бредил далекими путешествиями по всему миру.
   Я уже тогда мучительно долго, часами, мог рассматривать географические карты каких угодно регионов планеты и читал запоем сотни романов и воспоминаний знаменитых путешественников.
   У этих ребят, с моей точки зрения, слишком уж просто все получалось. Им совершенно не нужны были загранпаспорта, визы, выписки о состоянии банковского счета и прочие вожделенные билеты в мир, необходимые российскому гражданину. Ни в одном романе Жюля Верна не нашел я упоминаний о таможенном контроле и предполетном досмотре детей капитана Гранта, о портовом декларировании подводного судна капитаном Немо... И доктору Фергюсону в его пятинедельном путешествии на воздушном шаре не нужны были пластиковые пакеты для провоза жидкостей объемом до ста миллилитров.
   Экспедиции Магеллана и Беллинсгаузена огибали земной шар без всякого предварительного бронирования отелей с помощью кредитной карты. А Пржевальский, по его собственным словам, вообще не всегда представлял, на территории какого государства он находился и куда забрел в поисках своей знаменитой лошади. Мунго Парк, Рене Кайе, Ливингстон и Стэнли бродили по Африке, как у себя дома, и ни разу, насколько мне известно, никто не спросил у них въездных виз или справок о доходах с места работы.
   Те золотые времена давно миновали. В детстве мне оставалось только мечтать о путешествиях вокруг света за восемьдесят дней – теперь этого времени едва ли хватило бы на то, чтобы отстоять очередь на получение заграничного паспорта в районном ОВИРе. Мечтать открыть очередную запись в судовом журнале словами: «Восьмой день шхуна находится во власти бушующего океана». Мечтать о неведомых полуоткрытых островах, кровожадных туземных племенах и, конечно, о загадках и приключениях, которые неизбежно сваливаются на голову любому уважающему себя путешественнику, стоит ему выбраться из дома.
   Вместо этого мне приходилось выполнять задачи акционеров, начисто лишенных романтических переживаний. Подписывать меморандумы о взаимопонимании с людьми, которых совершенно не волновали мои представления о смысле жизни. Решать проблемы вложения денег в ПИФы и другие хитроумные финансовые фонды, которые в будущем не могут принести ничего, кроме хронических убытков.
   Наконец, в прошлом году меня окончательно добил кризис. Он просто неимоверно стал давить на психику.
   Не будь у меня столько денег, мне бы и в голову не пришло следить за новостями. Я беспокоился бы из-за всего этого не больше, чем моя бабушка, которая в ответ на все разговоры о кризисе только смотрит на меня невидящим взором и продолжает разглагольствовать о том, как плохо поднялось у нее тесто по сравнению с 1913 годом.
   Биржевые котировки снижались ежедневно, и все вокруг меня говорили только об этом. Один за другим передо мной возникали мои друзья и знакомые, и каждый считал своим долгом оповестить, как мудро он извлек свои сбережения из акций буквально накануне обвала. С хитрой миной все они являлись ко мне в офис, пили зеленый чай и мудро улыбались, радуясь собственной прозорливости и делая безошибочные прогнозы разной степени срочности. А потом с легким надрывом в голосе просили зайти в Интернет и узнать последние новости с рынка, однако сообщения о новых рекордах падения почему-то повергали их в уныние.
   Под конец, само собой, мне стало казаться, что на фондовом рынке остался я один, поэтому и принялся обзванивать тех, кого еще не слышал с момента начала рецессии, убеждая их, что уж я-то свои деньги вытащил из финансовой пропасти давным-давно.
   На работе тоже все пошло вкривь и вкось. Проблемы компании, страдающей от бесконечных маржинколлов{ Маржин-колл – от англ. margin call – требование возврата долга кредитору, обусловленное определенным уровнем цены акций компании-заемщика. Если акция упала до предусмотренного кредитным договором уровня, заемщик обязан вернуть кредит (или часть его) досрочно.} и хитроумных требований кредиторов, немедленно стали проблемами всех ее сотрудников.
   Мои любимые международные проекты начали сжиматься, как шагреневая кожа, и с такой же скоростью а трудностей, наоборот, прибавилось. Неудачи приходилось объяснять представителям зарубежной прессы и органов власти, и с каждым днем делать на лице благостную мину в ответ на вопрос о финансовой состоятельности «Омеги» было все сложнее.
   В довершение бед снова начались корпоративные войны, и активы «Омеги» обросли судебными исками злоупорных конкурентов по всему земному шару. Юристы ликовали – их роль в компании росла с каждой апелляционной жалобой, а самый безумный участок работы, как обычно, доставался мне. И на каждом заседании правления я вынужден был констатировать, что мировая пресса клеймит «Омегу» без зазрения совести, а затем и отвечать на вопросы о том, чем, собственно, занят вверенный мне департамент...

   – Я не понимаю – а чем, собственно, занят твой департамент, Алексей? – ехидно поинтересовался Смольский, переключившись на меня после того, как закончил распекать юристов, безопасников и маркетологов. – По-моему, мы проигрываем «Триреме» вчистую. Я уже пятый месяц читаю в газетах чернуху о нашем «Шмелле», и это в ситуации накануне его продажи! Теперь они натравили на «Шмелл» налоговиков с их бесконечными проверками, каких-то недоумков из службы финансового оздоровления, на нас поступают идиотские жалобы в антимонопольный орган!
   – Женя, – примирительно заметил я, – ну ты же знаешь, что они работают сами, без нашей помощи. Мы не занимаемся проектами «Шмелла».
   – Так вот, если ты хочешь знать мое мнение, пора бы нам уже заняться этими проектами! – заявил, сверля меня взглядом, Смольский, нервно посмотрел на часы и отпил из бутылки холодного чая.
   У принадлежащей «Омеге» компании, второго по величине в России интернет-провайдера «Шмелл», действительно назревали крупные проблемы, за которыми со скрытым злорадством следили все сотрудники моего подразделения. Корпорация «Трирема», первый по величине интернет-провайдер, полгода назад начала в прессе, Интернете и органах власти успешную кампанию по дискредитации своего основного конкурента. В прессе засветилась информация, что «Шмелл» задрал тарифы для населения – как будто «Трирема» их не задирала. Возбудились какие-то рудиментарные общественные организации, вечно греющие руки на корпоративных войнах. И посыпались жалобы в регулирующие органы с просьбой проверить, соответствует ли Закону о защите прав потребителей размер шрифта в рекламных объявлениях «Шмелла». Налоговые проверки посыпались как из рога изобилия, и шмелловцы уже несколько раз жаловались нам, что работа региональных отделений оператора парализована налоговиками, изъявшими какие-то важные бумаги.

   Я доложил Смольскому, что на «Шмелл» осуществляется наезд международного масштаба. Скоро, по всей видимости, пойдут в ход депутатские запросы, предписания о защите конкуренции, штрафы за доминирующее положение на рынке, а за ними недалеко и до уголовных дел и пикетов тысяч обманутых абонентов возле центрального офиса «Шмелла». А «Трирема» все это с удовольствием сольет куда-нибудь в Financial Times, и котировки «Шмелла» на лондонской бирже, которые и так уже пребывают на уровне ниже плинтуса, просядут до абсолютного нуля.
   – А ведь скоро, – напомнил я, – пройдет тендер на новую лицензию в Марокко, в котором участвуем и мы, и «Трирема», и если «Шмелл» не подсуетится там с местными властями – а суетиться это мохнатое животное не умеет, – то не видать им перспективного марокканского рынка как своих ушей.
   Смольский сначала махнул было рукой, но когда на следующей неделе я принес ему целых три депутатских запроса, написанных так, как будто все депутаты Госдумы пользуются услугами единой и неделимой секретарши, он позвонил акционерам. Акционеры потребовали справку. Я сделал им справку. Потом приехал директор «Шмелла», сомнамбулическое создание без признаков шеи, и попросил составить план, который потом согласовывался две недели в недрах компании. Все это время продолжался сбор урожая депутатских жалоб, а в Интернете было торжественно открыто блоговое сообщество fuckshmell.livejournal.com, мгновенно завоевавшее популярность у отраслевых журналистов, индивидуальный стиль которых я безошибочно распознавал в едких постах этого нового блога.
   Потом бесшейное существо приехало снова и попросило подготовить бюджет проекта по разгрому «Триремы». Я составил бюджет, умножил его по привычке на три в предвкушении привычной реакции типа «это слишком много, давайте поделим на три для начала», и получил именно эту реакцию. После чего бюджет был утвержден, а бесшейный человек ушел, и не возвращался целый месяц.
   Я-то чувствовал себя вполне спокойно: у меня была уверенность, что дело пойдет и проект будет поручен именно мне, потому что импотентный, тотально заросший бюрократической щетиной «Шмелл» не сможет сам не только договориться с налоговой, он даже с безвредными журналистами какой-нибудь «Газеты.ру» не договорится. О контактах в Марокко говорить и вовсе не приходилось. Но я ждал, пока все сами приползут ко мне на коленях. Поэтому упреки генерального директора были мне, мягко говоря, неприятны.
   Между тем сразу же после заседания правления, на котором за излишне высокую «волатильность рынка» попало всем по очереди, в кабинет Смольского был вызван именно я.
   За пять лет моей работы в «Омеге» Евгений Смольский менялся несильно – он изменился самым драматичным образом только в результате глобального кризиса. В компании поговаривали, что многие сбережения Смольского сгинули вместе с американским банком Lehmann Brothers и что он теперь любого готов удушить за сотню долларов. И действительно, антикризисные меры, принятые им в первые месяцы бедствия, не могли не удивить своим реформаторским размахом.
   Во-первых, решено было отказаться от подписки всех топ-менеджеров на газеты «Коммерсант» и «Ведомости», и теперь всякий желающий вице-президент мог подойти на ресепшн, чтобы стоя ознакомиться с единственным доступным в компании экземпляром. На этом «Омега» сэкономила целую тысячу долларов в год.
   Другую тысячу удалось спасти благодаря запрету на корпоративную оплату СМС-сообщений, посылаемых со служебных мобильников. Люди снисходительно улыбались, крутили пальцем у виска, проходя мимо приемной Смольского, но перестали отвечать «ok» на сообщения типа «Call asap :)))».
   Наконец, все решили, что президент окончательно выжил из ума, когда членов правления заставили самих платить по сто двадцать долларов в месяц за парковку автомобилей во дворе здания! Это требование настолько взбаламутило общественность, что прошла незамеченой даже отмена новогодней корпоративной вечеринки-2009.

   – Мне на эту вечеринку плевать! – горячился Земцов, вице-президент по маркетингу. – Ты читал книгу «Сто советов: как стать CEO»? Вот почитай. Первый совет – никогда не посещайте корпоративных вечеринок! А вот парковку отнимать – это натуральное свинство!
   Мы оба стояли у огромного окна и смотрели, как директор нашего департамента стратегического развития паркует свой Cayenne.
   – Я демотивирован! – продолжил бушевать Земцов, у которого в наличии был пока только Mercedes ML500. – У меня нет стимула работать на эту компанию, Алексей, если она не может мне предоставить даже парковочное место! Ну так я найду тех, кто его мне с удовольствием предоставит!

   Действительно, мысли об увольнении посещали уже не только одного Земцова. Сразу несколько ведущих менеджеров объявили мне, что в случае невыплаты им бонусов за провальный 2008 год они, по общепринятому выражению, «выйдут на рынок». На практике это означало, что они отправят свои резюме в пять-шесть крупных хедхантинговых контор{ Хедхантинг – от англ. headhunting – охота за головами, то есть квалифицированными кадрами.} и будут встречаться с их директорами, набивая себе цену и оперируя семизначными цифрами годовых доходов.
   Со своей стороны, я тоже стал чаще задумываться об уходе из «Омеги». Но вовсе не потому, что из моей зарплаты теперь ежемесячно вычитали эти несчастные сто двадцать долларов на парковку. Я устал. Устал от образа жизни, к которому за все эти восемь лет, если честно, так и не приспособился. Я ужасно устал от плохих новостей с фондовых рынков, от корпоративных войн, стафф-митингов и московских пробок. Мне казалось, что в тридцать лет жизнь подошла к трагическому завершению, а я так и не увидел мира, и самым большим моим подвигом навеки останется победа в конкурсе на лицензию «Шмелла» в Лаосе. И если сейчас, именно сейчас, мне не удастся вырваться из этого заколдованного круга корпоративного бытия, то мне суждено засохнуть и остаться здесь навеки. Устал.

   – Устал? Ну, вот и хорошо, – сказал Смольский, набивая очередной e-mail и одновременно общаясь со мной в своем кабинете. – Сейчас проведешь быстренько проект против «Триремы», победишь на тендере в Марокко – и можешь на пару недель съездить в отпуск, отдохнуть. На острове Палау бывал?
   – Две недели мне мало, – с кислым видом возразил я, пробегая глазами заголовки лежавшей на столе газеты Wall Street Journal, которую ежедневно по утрам скачивали из Интернета и распечатывали для Смольского на специальном принтере.
   Он оторвался от экрана и с шумом открыл бутылку своего холодного чая.
   – Мало? Алексей, ну ты же знаешь, какая у нас ситуация! Кредиторы давят нас со всех сторон. «Внутрэкономбанк» прикопался со своими закидонами, которые они называют государственными интересами. Это тебе не тучный 2007 год, Алексей! Я ломаю голову над сокращениями, редукцией зарплат, а ты смеешь мне говоришь, что устал!
   – Что надо делать по «Шмеллу»? – спросил я, устремив на него самый ненавидящий взгляд, какой только мог изобразить.
   – Очень просто. Простой, короткий проект. Бюджет они утвердили, завтра тебе выдадут первую часть. Разберись с госорганами, заблокируй негативные публикации в газетах и размести на их месте компромат на «Трирему». Разработай вместе с юристами стратегию судебных действий – и можешь отправляться в Марокко. И тогда в апреле мы подумаем о твоем бонусе. И не говори мне, пожалуйста, что ты устал.
   Смольский выразительно посмотрел на меня, отпил из бутылки холодного чая и посмотрел на часы. Аудиенция закончена...

   – Ну, вот видишь, две недели отпуска дает, прекрасно, – заявила в ответ на мой эмоциональный рассказ моя жена Юлия, механически перебирая наволочки в стенном шкафу, и добавила: – Эту на выброс.
   Моя жена удивительно прагматичная женщина. С такой удобно жить, но мечтать совершенно невозможно: всякий раз наталкиваешься на бытовые препоны, мешающие осуществлению любой мечты. Вот и сейчас так: кризис в моей жизни она воспринимала с точки зрения двухнедельного отпуска.
   – Юль, почему люди не летают? – спросил я, глядя с балкона на серый, занесенный мелким снегом московский парк.
   Из глубин шкафа до меня доносились шелест и шепот:
   – Раз, два, три, четыре... – Она вдруг начала считать в полный голос: – Пять, шесть, семь... Почему люди не летают, говоришь? Это что, фраза из Чехова? Или Горький?
   – Островский, «Гроза», – ответил я. – «Почему люди не летают, как птицы?» Но я серьезно: насколько бы облегчилась наша жизнь, если бы мы могли перемещаться по воздуху!
   – Ерунда. Не может человек научиться летать. Да и на фиг надо, в машине быстрее, да и удобнее: ветер в морду не бьет. Восемь, девять, десять... Странно, наволочек десять штук, а пододеяльников к ним всего три.
   – Зато сейчас бы мы могли быть где-нибудь в Мешхеде, – продолжал я, – там какая-то гробница, храм с золотым куполом на фоне синего неба. Мы бы съели фесенджан, выпили бы мятного чаю. А завтра к утру вернулись бы на эту идиотскую работу.
   – Меня, к примеру, такая перспектива не впечатляет, – заметила Юля, перекладывая белье с полки на полку. – Иранцы сплошь полоумные. Ты что, забыл, как нас чуть не забрали в кутузку в Ширазе из-за того, что у меня с головы сполз хиджаб? Или как ты, будто буйнопомешанный, бегал по центральному базару Тегерана и искал свой бумажник, который они вытащили у тебя в магазине с очаровательным названием «Кумские ковры – это лучшие ковры из Кума»?
   Мы одновременно обернулись, чтобы взглянуть на прекрасный, отливающий голубым шелковый ковер, висевший на стене в холле как напоминание о том драматичном событии на тегеранском базаре.
   – Прелесть все-таки, – не удержался я.
   – Опять пылесосить надо, – отчеканила супруга.
   – Юль, – я повернулся к ней лицом, – я больше не хочу работать в «Омеге». Я хочу уйти оттуда к черту и отправиться в кругосветное путешествие.
   Жена тихо прикрыла шкаф, чтобы открыть соседний. Мы жили вместе уже девять лет, и за это время она ни разу не хлопнула дверью – берегла косяк, по ее собственному выражению.
   – Ты мне говоришь это уже несколько лет подряд, – заметила она с легким раздражением, потому что никогда не любила эту тему.
   – Ну да, потому что все эти несколько лет я остаюсь там по твоей просьбе.
   – Да ни при чем тут моя просьба. Просто всякий раз, когда ты им сообщаешь о своем уходе, они увеличивают тебе зарплату.
   – Мне на зарплату плевать.
   – И это тоже я слышу несколько лет подряд.
   Я сел на стул, неотрывно глядя, как методично складывает она свои многочисленные прозрачные одежды и отправляет их обратно на полку.
   – Послушай, Юля. Неужели тебе не противно чувствовать, что мы вынуждены терпеть это отсутствие человеческой свободы только ради какой-то зарплаты? Не обрыдло существовать как растение, так толком и не увидев ничего в жизни, кроме офисных перегородок?
   – Нет, мне не противно! – в запале воскликнула она. – Зарплаты у нас с тобой не какие-то, а вполне даже приличные! И жизнью этой я довольна! Хотя, если честно, я уверена, что если бы ты не мечтал неизвестно о каких достижениях целыми днями, то реальных достижений в твоей жизни было бы в два раза больше. Вот Ксения с мужем купили дом на Сардинии, хотя денег у них меньше, чем у нас! А теперь я вынуждена сидеть у нее и восторгаться дебильными фотографиями бассайна, джакузи, мусорного контейнера, которые она мне злорадно демонстрирует. А ты вместо этого потратил кучу денег на коллекцию национальных шапок аборигенов со всей планеты, которые только наполняют этот дом пылью и странными запахами. Когда я рассказываю Ксении про эти несчастные шапки, она мне только сочувствующе улыбается, считая нас обоих в лучшем случае душевнобольными! А что было с моим пуделем, когда он разодрал уникальный тюрбан из Бангладеша, помнишь? И теперь ты говоришь мне, что хочешь уйти с работы? А что, позволь тебя спросить, ты намерен делать? Как ты жить собираешься?
   – Наукой займусь, путешествиями. Открытие совершу какое-нибудь. В конце концов, книжку напишу, – в очередной раз поделился я своими мечтами, которые она и так прекрасно знала еще с тех пор, как мы учились в школе.
   – Не могу я больше слышать о твоей книжке, надоело! – отрезала Юля. – И путешествия твои в поисках самой заброшенной мировой клоаки надоели. Я хочу жить в реальном мире. А у тебя ко всему еще и мания величия, и думаешь ты только о себе. А обо мне ты подумал? Я, я. А я?

   Ну что с ней спорить? Я очень хорошо знаю ее реальный мир. Работа – дом – работа. Новое платье – вечеринка – фитнес – вечеринка у нас – чья-то свадьба и снова новое платье, к которому как воздух необходимы новые сапоги. В этом мире я мог совершенно точно предсказать, что произойдет с нами через неделю, месяц или пять лет. Ничего не произойдет, все останется точно так же. Ну, заработаем мы еще такую же кучу денег, ну купим дом на Сардинии, от одного вида которого Ксения лопнет от злости вместе со своим мужем. Поменяем машину на другую, раза в четыре дороже. Накупим новых сапог и выкинем старые, не соответствующие веяниям эпохи. Разве в этом смысл жизни?
   Да нет, смысл жизни в том, чтобы познать мир! Познакомиться с новыми людьми, которые воспитаны в неведомой нам культуре. Прочесть побольше диковинных книг. Выучить дюжину иностранных языков и найти ответ на вопрос, почему же все они такие разные. Попробовать все виды спорта и узнать наконец на собственной шкуре, чем параплан отличается от дельтаплана и оба они – от параглайдера. Увидеть другой мир, сделать открытие, создать музей и осчастливить какую-нибудь нищую деревню в Туве, построив им там новую школу с компьютерным классом на собственные деньги.
   Но разве смогу я когда-нибудь рассказать об этом ей? Я совершенно точно знаю, что услышу в ответ: «Осчастливь сначала меня!» И она будет права – где-то в чем-то. Но чтобы сделать ее счастливой, мне придется всю свою жизнь прожить в качестве офисного животного, так и не использовав своего единственного шанса узнать, какой он, мир вокруг нас, мой реальный мир.
   Я бы мог, конечно, бросить все и стать дауншифтером – человеком, сознательно и в корне меняющим свою полную стрессов жизнь в большом городе на веселое существование в странах третьего мира. В последние месяцы движение дауншифтинга приобрело в России невиданный размах. Успешные менеджеры и уволенные менеджеры, богатые и не очень, старые и молодые, бросают свои насиженные офисные каморки и, сдав московскую квартиру приезжим, улетают на год, а то и на всю оставшуюся жизнь в индийское Гоа, таиландский Пхукет или эквадорский Гуаякиль, чтобы наслаждаться там морем, солнцем и пальмовым вином, идейно предаваясь лени. В начале кризиса об этом много стали писать в модных журналах, потому что все большему числу людей надоедает думать о собственных сбережениях, о биржевых котировках и фьючерсах на коммодитис. Они предпочитают отсидеться под пальмами вместо того, чтобы бороться с ветряными мельницами глобальной депрессии. Говорят, в районе индийского Гоа даже появилась целая русская колония, насчитывающая тысячи наших соотечественников, с русскими барами, клубами, кинотеатрами и магазинами. И вот даже местные жители, даром что индусы, начали удивляться такому количеству русскоязычных мигрантов в этом райском уголке планеты.
   Но я не могу так. Во-первых, потому, что слишком активен и не представляю себе жизни без сумасшедших проектов и новых свершений – растительное существование под пальмами точно не для меня. Во-вто рых, судьба дауншифтеров всегда вызывала у меня смутное презрение, ощущение того, что эти люди – неудачники, что им не удалось справиться с вызовами нашего мира и они сбежали из него в поисках более легкой, не обремененной заботами и амбициями жизни.
   Ощущать себя неудачником я, конечно, не мог себе позволить. А потому остался в компании «Омега», так и не ответив себе на вопрос, почему не летают люди. Как стало вскоре понятно, ненадолго. Проект, предусматривающий наше участие в корпоративной войне между «Шмеллом» и «Триремой», оказался на редкость динамичным. Уже в первые минуты после того, как я открыл первое смешанное совещание своих сотрудников с представителями нашего интернет-провайдера стало ясно, что «Трирема» достигла внушительных успехов в деле создания грандиозных проблем нашему «Шмеллу».
   Во-первых, последние несколько месяцев компания буквально стонала под тяжестью атак разнообразных государственных органов на местах. Деятельностью «Шмелла» как-то мгновенно и одновременно заинтересовались налоговые службы, правоохранительные органы, потребительский надзор и так далее вплоть до пожарной охраны. Все они проявляли невиданные до той поры внимание и любознательность, граничащие с настырностью. В многочисленных офисах «Шмелла» по всей стране происходили проверки, выемки, туда пачками приходили уведомления о просроченных штрафах и запросы на оплату новых. И конечно, новости о проблемах компании оперативно попадали в средства массовой информации, с небывалым усердием распространявшие комментарии о системном кризисе в корпорации «Омега».
   Газетные публикации с успехом дополнялись пиар-атакой в Интернете, где сообщество блогеров принялось почем зря костерить «Шмелл» за его повышенные тарифы, причем на всех сайтах появлялись одни и те же посты, как будто писал их один и тот же человек. Возможно, так оно и было в действительности, а все остальные «участники» скандальных блогов на самом деле являлись «ботами» – искусственно созданными посетителями, существующими только в виртуальном пространстве.
   В довершение всего, по мнению сотрудников «Шмелла», «Трирема» готовила мощную юридическую кампанию с подачей исков в арбитражные суды по всей стране под каким-нибудь надуманным предлогом. И даже если бы эти иски удалось отбить, репутация «Шмелла» в глазах простого потребителя была бы испорчена надолго репортажами судебной хроники в газетах и по телевидению.
   Юридическая служба «Шмелла» при этом смущенно жалась к дверям.
   – Хорошо, – сказал я, когда картина бедствия представилась уже относительно четко. – Давайте начнем с наших лоббистских усилий. Кто ответственный и что сделано?
   Присутствующие обратили взгляды на заспанного вида женщину в глубине комнаты – начальника отдела по работе с госорганами. После пяти минут допроса выяснилось, что не сделано ровным счетом ничего, потому что она толком и не знала, как и за что приниматься. Для нее было открытием то, что в органах потребительского надзора скопилось до десятка жалоб различных общественных организаций, ругающих (обвиняющих во всех смертных грехах?) «Шмелл» почем зря за различные нарушения прав потребителя.
   – Я никакой информации не получала, – уверяла она.
   Еще около двух минут потребовалось на то, чтобы пресс-служба организовала систему тотального мониторинга всей прессы с доставкой ее на рабочие адреса электронной почты всех присутствующих. Спустя десять минут передо мной на столе лежал список тех самых «общественных организаций», которые работали против нас.
   Ясно было, что это по большей части «помойки» – некоммерческие фонды, созданные специально для ведения одной-единственной корпоративной войны, после окончания которой они исчезают с лица земли. Такие названия, как «Союз обществ борьбы за права абонентов» и «ОЗПП „Общественный контроль“» красноречиво свидетельствовали о стремлении их основателей к легкому обогащению на корпоративных конфликтах.
   – Прекрасно, – сказал я и повернулся к одному из своих сотрудников: – Саша, узнай их адреса, выйди на учредителей и перекупи тех, кого сможешь. Скорее всего, это недорого. У тебя двое суток.
   – Чего мы от них хотим? – деловито поинтересовался Александр.
   – Чтобы они отозвали свои жалобы, дали в прессе опровержение и признались в том, что именно «Трирема» втянула их в грязную провокацию против «Шмелла».
   Саша беззаботно кивнул и вышел. Вслед за ним отправилась еще одна моя сотрудница – на переговоры с чиновниками Роспотребнадзора, результатом которых должны были стать полное оправдание «Шмелла» этим ведомством и букет расследований правовых нарушений «Триремы».
   – Теперь пресса, – обратился я к присутствующим. – Здесь ситуация просто катастрофическая. За последнюю неделю – шестнадцать негативных статей в федеральных изданиях, четыре телевизионных репортажа. «Улет Шмелла» – это еще что за заголовки? Как вы это допустили?
   Пресс-служба «Шмелла» в полном составе хранила гробовое молчание.
   – Отправляйтесь по редакциям, – посоветовал я им максимально доброжелательным тоном. – Намекните им, что «Шмелл» – их крупный рекламодатель, и если заказные публикации еще раз появятся, рекламный контракт будет разорван. Возьмите с собой цифры, пусть они прикинут доходы и расходы. Заодно пообещайте хороший пиар-бюджет, в ближайшее время у нас будет много хороших новостей, и мы планируем разместить их на страницах газет. Завтра утром мне отчет.
   – Но у нас нет хороших новостей, – раздался изумленный голос главного юриста «Шмелла». – У нас со дня на день ожидаются новые судебные иски со стороны «Триремы», и наша юридическая позиция по авансовым платежам...
   – Простите, – перебил его я. – Наша юридическая позиция будет обсуждаться в пункте пять повестки дня, он идет сразу же после пункта четыре. А сейчас мы обсуждаем второй пункт. Продолжим. Газеты...

   Но горе-юрист был прав. В тот день негативные новости катились на меня одна за другой. Ближе к вечеру, когда совещание было уже закончено и воспрявший духом «Шмелл» загудел как улей работящих пчел, «Трирема» действительно подала четыре иска в несколько региональных судов. В этой ситуации в голову мне могла прийти только одна идея. Я позвонил своим приятелям, журналистам крупнейших изданий и информационных агентств.
   – «Шмелл» подает в суд на «Трирему». Общая сумма трех исков – 1,34 миллиарда рублей, – заявил я. – Это новость дня, и меня удивляет, что вы о ней еще не слышали.
   – Вот как? – удивились газетчики. – Но вроде было слышно, что, наоборот, это на вас должны были подать в суд за невыплату авансов!
   – Ничего не знаю. Мы подали иски и уверены в своей юридической правоте. Основание – невыплата комиссии за авансы.
   «Шмелл» конечно же никаких исков не подавал. Но мне необходимо было сыграть на опережение, сделать так, чтобы завтрашние газеты вышли с моей новостью в заголовке, а не с новостью «Триремы». И когда в восемь вечера на ленте Рейтера появилось сообщение с пометкой молния «Шмелл атакует», я понял, что по крайней мере эту задачу мы решили.

   Юристы нашего интернет-провайдера пришли в ужас.
   – Но у нас нет никаких исков! – надрывалась от их воплей моя телефонная трубка, когда я уже ехал домой по темной заснеженной Москве.
   – Ну, так напишите им, что мы подадим на них в суд завтра, какая разница?
   – О чем писать?
   – О невыплате «Триремой» комиссий за авансы.
   – Да они все выплатили в срок!
   – Послушайте, – взмолился я, так как был уже вымотан до последней степени. – Это совершенно безразлично. Никакой судебный иск не имеет отношения к реальной жизни. Меня не очень-то интересует, что должно быть написано в исковом заявлении. Я не юрист. Это вы юристы. Вот вы и посидите, подумайте. Но иски должны быть завтра поданы, и общая сумма исковых требований должна быть не больше и не меньше, чем 1,34 миллиарда рублей. Иначе пострадает доброе имя нашего с вами «Шмелла»...

   Через несколько дней мы окончательно перехватили инициативу у «Триремы». Нам удалось договориться с налоговой службой, потребительские общества стали нашими лучшими друзьями, а в газетах и на телевидении воцарилась тишь и гладь. Все заказные публикации были задушены на корню, а сайт fuckshmell не смог выдержать конкуренции с сайтом ruletrirema, на котором деятельность нашего конкурента преподносилась с таким самодовольно-тупым восторгом, что с обоих сайтов начался отток возмущенных блогеров, наконец-то осознавших, что они участвовали в провокации.
   Смольский был доволен, моя жена была в восторге оттого, что я хоть немного отвлекся от своих человеконенавистнических планов обогнуть земной шар. Один только я еле волочил ноги от усталости. У меня, пожалуй, оставалось только одно важное задание: решить вопрос с Марокко, где «Трирема» и «Шмелл» одновременно участвовали в конкурсе на национальную лицензию.
   И я был даже рад этой поездке. Я уже настолько устал от тупости сотрудников «Шмелла», от вечно хмурой физиономии Смольского, да и отношения с Юлькой в последнее время явно оставляли желать лучшего, так что небольшой отдых от любимого города мне бы явно не повредил. «Даже, быть может, – подумал я, – стоит захватить выходные, чтобы просто побродить в одиночестве по какому-нибудь восточному городу и почувствовать наконец, пусть даже мимоходом, запах странствий».
   Именно так я и оказался в Марракеше – городе, где меня подхватил и завертел вихрь самых удивительных в моей жизни приключений.

ЧЕЛОВЕЧКИ С ПОДНЯТЫМИ РУКАМИ
Первое знакомство с догонами. – Чезаре. – Ночной разговор на площади Джемаа-эль-Фна. – Рассказ о летающих людях. – Недоступные пещеры на утесе. – Чезаре возвращается в Страну догонов. – Ночной огонь на плато.

   Вскочив в ночной поезд, я отправился сюда из Касабланки, чтобы провести свой выходной день и насладиться видом «ворот в Африку», как по праву называют этот город из красной глины. Около трех часов я бродил по медине – старому району Марракеша в поисках никому не нужных, но обязательных сувениров для своих коллег по работе. Владелец сувенирного магазинчика на Джемаа-эль-Фна, площади, напоминающей своей активностью сцены из Апокалипсиса, обратил мое внимание на любопытную статуэтку, которую я тут же взял в руки.
   – Догоны, – сказал он, ставя на пол свою тарелку с дымящимся бараньим таджином, и поднялся с низенькой табуретки, стоявшей в глубине магазина.
   – Что? – спросил я, как будто услышав имя забытого знакомого.
   – Это работа догонов, – пояснил торговец. – Ну, знаете? Пещерных людей, дикарей. У меня поставщик в Мали, он привозит мне много такого добра. Интересная вещь, правда?
   Еще бы! Разве можно забыть это слово – догоны! Это слово как будто ворвалось в мое сознание из далекого детства и сразу же надолго засело в моей голове.

   Когда-то, лет двадцать назад, попалась мне на глаза статья, вернее отчет какой-то очередной энциклопедии, повествующая о догонах, диком африканском племени, обособленно живущем, подобно птицам, в гнездах на высоких труднодоступных скалах, расположенных на юго-востоке Республики Мали. Эти люди изолированы от всего мира и не пускают к себе чужаков. Они практикуют красочные и сложные танцевальные обряды с использованием десятков видов искусно сделанных масок. Специально для того, чтобы раззадорить читателя, к статье был приложен рисунок жуткой на вид (и тем более притягательной для меня) огромной деревянной маски. В статье довольно туманно описывались «обычаи жертвоприношений и других сакральных ритуалов». А заканчивалось повествование оптимистичным утверждением, что, по большому счету, о догонах мало что известно и «лишь дальнейшие исследования могут пролить свет» на многочисленные тайны этого загадочного народа.
   С тех пор прошло чуть меньше двух десятилетий, изменивших до неузнаваемости жизнь как моей страны, так и мою собственную. Я получил несколько высших образований, накупил движимого и недвижимого имущества, защитил диссертацию по языкознанию и сделал карьеру добропорядочного топ-менеджера крупной российской корпорации. Теперь путешествия по миру стали для меня всего лишь видом отдыха, и сердце уже давно перестало взволнованно биться, как раньше, когда я оказывался один на улице незнакомого города.
   У меня теперь было целых два загранпаспорта, с удивительной скоростью заполнявшихся визами и штампами, а проблемы догонов оставались нерешенными, хотя уже по другой причине – из-за отсутствия у меня времени на «дальнейшие исследования» их тайн. Я даже почти забыл о них; всего-то и осталось у меня что память о каких-то мистических ритуалах жителей скал и запрятанный где-то в глубинах письменного стола рисунок деревянной маски, скопированный нетвердой детской рукой и потому еще более устрашающий, чем оригинал.

   Статуэтка действительно выглядела необычно. На узкой дощечке длиной сантиметров тридцать, будто специально выстроившись в шеренгу, застыли одинаковые фигурки восьми странных существ. Не то люди, не то животные, они были вырезаны из темного дерева в неестественных позах – на полусогнутых ногах и с поднятыми вверх длинными руками. С первого взгляда непонятно было, сидят эти существа или стоят. И хотя все физические атрибуты человека у каждого из них вроде бы присутствовали, в чертах лица и строении тела было что-то и впрямь нечеловеческое, отталкивающее и одновременно притягательное.
   – А что она означает? – поинтересовался я у марокканца, не особенно надеясь на вменяемый ответ.
   В Марокко, как и во всем арабском Магрибе, принято довольно пренебрежительно относиться к тропической Африке и ее обитателям. Берберы, мавры, туареги – представители белой, европейской расы Северной Африки – уже много столетий смотрят свысока на своих чернокожих соседей, которых они еще сто лет назад запросто обменивали на каменную соль – по два пласта соли за одного черного раба, по одному за рабыню.
   – Да кто их разберет, – пожал плечами торговец. – Боги, видимо, какие-то. У них там у всех свои боги.
   – Это не боги, – раздался голос у меня за спиной, и я обернулся: позади меня стоял высокий итальянец.
   – Здравствуйте, – едва заметно поклонился он и добавил: – Это теллемы.
   Трудно было представить себе, глядя на него, более очевидную демонстрацию всех фенотипических черт, присущих жителям Италии. Черные курчавые волосы отросли сверх всякой меры и были убраны сзади в хвост, глубоко посаженные черные глаза, крючковатый нос, лиловая небритость щек и, главное, характерный акцент, с которым этот человек изъяснялся по-французски.
   – Добрый день, – ответил я сдержанно, потому что всегда, честно говоря, сторонился так называемых бэкпэкеров, путешественников с рюкзаком.

   Эта распространенная на Западе мода еще не прижилась у нас в России, но нашим соотечественникам, бывающим за рубежом, бэкпэкер хорошо знаком. Он довольно резко выделяется на фоне остальных туристов, и, прежде всего, своим огромным рюкзаком, который свисает у него с обеих сторон, а размерами и весом не уступает владельцу. Рюкзак является для бэкпэкера домом, холодильником, путеводителем и нередко единственным другом в странствиях. Так как денег на проживание в отеле у такого путешественника, как правило, не имеется, он, как улитка, постоянно таскает свой чудовищный дом-рюкзак за собой.
   Это самое разумное объяснение данного явления, которое я могу предложить. Иначе сложно понять, зачем для прогулки по городу могут понадобиться: сложенная в сто двадцать восемь раз портативная палатка, электрофонарь размером с бейсбольную биту и такой же убойной силы, два-три пледа и спальных мешка, двухлитровая бутыль помутневшей от времени минеральной воды, трехметровый раздвижной фотоштатив и другие диковинные вещи, из-под которых бэкпэкер взирает на мир. Все это ему просто негде оставить.
   В ясную погоду он ночует на крыше или веранде самого экономичного отеля в городе, задрапировавшись москитной сеткой, подложив под голову свою библию – путеводитель «Lonely Planet» и выставив в качестве эффективной охраны свои мощные, не по погоде теплые ботинки на ребристой подошве. В дождливый сезон бэкпэкер набивается со своими коллегами в общежитие «Ассоциации молодых христиан», оборудованное дюжиной матрацев. И не будет спасения тем из молодых христиан, кто хотел бы провести эту ночь в тишине и покое.
   Бэкпэкер равнодушен к благам цивилизации и редко общается с душем. Гораздо чаще он сталкивается с такими же, как он, одинокими сердцами, и встречи эти очень часто оборачиваются полной сменой маршрутов обоих участников движения. Через некоторое время, наскучив друг другу, бэкпэкеры обмениваются адресами электронной почты и расходятся в разные стороны, чтобы больше никогда не встретиться.
   Маршрут такого путешественника зависит обычно от его настроения в данное конкретное утро, а еще чаще вообще ни от чего не зависит. Он свободен во времени и пространстве. Для него путешествие – это не двухнедельный отпуск, вырываемый зубами у работодателя два раза в год, под Новый год и на майские праздники. Бэкпэкерами становятся выпускники западных вузов, решившие после получения высшего образования посмотреть мир в течение года-двух, или измученные бременем карьеры менеджеры банков, а еще – просто все те, у кого страсть к приключениям абсолютно перевешивает тягу к комфорту. Несмотря на весь свой романтизм, я никогда не был сторонником такого способа путешествий, возможно, потому, что никто еще не взялся толком объяснить мне, в чем же, в конце концов, заключается вся прелесть жизни бэкпэкера.

   Итальянец же, стоявший позади меня и сверкавший белозубой улыбкой, явно относился к этому типу странников. Ему было, наверное, за сорок, но его запястья украшали бесчисленные тинейджерские фенечки из всевозможных видов ткани. На загорелой шее у него болталось подобие креста, которое святые отцы в Ватикане, не сомневаюсь, сочли бы оскорблением христианской церкви. Футболка полиняла от времени настолько, что навсегда утратила тот неведомый цвет, в котором была задумана производителем, на шортах читалась история трапез их владельца за последнюю неделю, а ботинки порыжели от красной пыли настолько же, насколько и его лицо. Как мне было известно по опыту, такие люди не прочь выпить пива в компании людей, которым есть чем за это пиво платить, а также весьма свободны в своем расписании, что обычно еще более углубляет пропасть непонимания между нами.
   – Добрый день, – сказал я по-итальянски. – Давно из Неаполя?
   – Я из Перуджи. Всю Африку объехал, а в Неаполе и не бывал никогда, стыдно сказать, – рассмеялся итальянец. – Вы говорите по-итальянски?
   – Не очень хорошо, – скромно, но вполне корректно ответил я и снова перешел на французский, показав на статуэтку: – Вы говорите, что это не божества?
   – Нет, это теллемы, – с удовольствием повторил незнакомое мне слово итальянец. – Теллемы, древние летающие люди. Не слышали никогда?
   Мы с марокканцем переглянулись, уловив в циничных взглядах друг друга недоверие к любого рода летающим людям, древним или современным.
   – Ничего не знаю о теллемах, – сообщил нам обоим продавец. – Мне привезли эту вещь из Страны догонов, ей четыреста лет, и стоит она пятьдесят дирхемов.
   Итальянец продолжал улыбаться, теперь уже оставшись в гордом одиночестве.
   – Пятьдесят дирхемов? – простонал я, одновременно доставая бумажник. – Это невозможно. За пятьдесят дирхемов я куплю у тебя тут полмагазина. Да и о каких столетиях идет речь? Ей на вид не больше года, еще и не обсохла. Давай сойдемся на десяти дирхемах и таким образом останемся добрыми друзьями.
   – Что ты, такая вещь, – вкрадчивым голосом проговорил марокканец, любовно проведя рукой по всем восьми человечкам. – Четыреста лет... Теллемы, летающие люди... Давай двадцать пять.
   Я выдал ему двадцатку. Итальянец с большим интересом и даже радостью в глазах следил сначала за нашим торгом, а затем как восемь фигурок на одной дощечке упаковываются в газету и отправляются ко мне в сумку. Его реакция показалась мне неадекватной. Я даже подумал, что долгие странствия по черному континенту не слишком благоприятно отразились на его психическом состоянии. Неожиданно он посмотрел на меня совершенно серьезно и показал на мою сумку:
   – Знаете, я уже некоторое время занимаюсь теллемами. Поверьте, это одна из самых загадочных тайн Африки.
   Я посмотрел на часы. Ну, в самом деле, что такого, если я потрачу двадцать минут на этого чудака? Заодно выясню, в чем состоит одна из самых таинственных загадок всей Африки, а то и, глядишь, разгадаю ее с ходу.
   – Стакан пива? – сухо осведомился я.
   – Отлично придумано.
   Я купил ему какого-то местного пива, а себе взял свежего апельсинового соку, который продается на главной площади Марракеша в ста двадцати двух киосках, каждый из которых имеет свой порядковый номер. Мы пристроились в ближайшей харчевне наподобие шатра, в которой и без нас стоял дым коромыслом. Здесь без передыха жарились бараньи мозги, которые ловкие берберы извлекали руками из голов забитых животных прямо у нас глазах. У меня мелькнула паническая мысль, что итальянец потребует себе бутерброд с бараньими мозгами, и в этом случае мне точно придется откланяться, но он устоял перед соблазном.
   – Меня зовут Чезаре Пагано, – сообщил итальянец, рассматривая на свет высокий бокал с холодным светлым пивом. – И по своей профессии я никакого отношения к Африке не имею. Я архитектор, работаю на севере Италии. А ты?
   Больше всего в жизни я не люблю, когда ко мне обращаются на ты незнакомые люди. При общении на английском языке этой проблемы не возникает, но французский четко разделяет ты и вы, поэтому я с горестным видом отпил свой апельсиновый сок и явственно поморщился.
   – Алексей из Москвы, – представился я, и мы пожали друг другу руки. – Занимаюсь инвестициями в интернет-технологии, в Марокко приехал на пару дней, в командировку.
   – Интернет-технологии? – переспросил Чезаре. – Неплохо. А почему заинтересовался догонами?
   – Да нет, я просто покупаю дешевые сувениры для своих коллег по работе...
   – Это правильно, – охотно согласился Чезаре, отхлебнув еще пива, – ты купил копию, современную копию, ей красная цена два-три евро. Но сделана она действительно догонами по древним образцам. Такие статуэтки в оригинале относятся к четырнадцатому или пятнадцатому веку. Я только что вернулся оттуда, ходил по Стране догонов почти три месяца и почти все выяснил. Только вот деньги кончились... Заметив непроницаемое выражение моего лица, Чезаре усмехнулся: – Да нет, я не собираюсь у тебя просить денег. Я приехал сюда получить денежный перевод с родины – соберу еще пару тысяч евро, вернусь и раскручу этот клубок. И знаешь что? Они говорят, что там орудуют духи, а я убежден, что это люди. Люди! Летающие люди!
   – Давай-ка с начала, а то я не очень понимаю, о чем идет речь, – предложил я ему, чтобы он несколько успокоился. А то с места в карьер – духи какие-то...
   Чезаре полминуты молчал, сделал еще несколько глотков (я жестом попросил хозяина подать ему вторую порцию) и начал свой рассказ, который, как мне сейчас кажется, я помню практически дословно.

   Догоны – изолированное африканское племя, живущее на юго-востоке Мали, у подножия огромного каменистого плато Бандиагара, названного так по имени ближайшего к нему городка. Местность, получившая имя Страны догонов, уникальна сама по себе: после сотен километров Сахеля, полупустынной степи, тянущейся от Сахары на юг, скудные почвы совсем сходят на нет, и на поверхность земли выходят пласты каменной породы.
   Это и есть плато – километры бесплодных, гладких, отшлифованных ветром каменных пластов. Если следовать по этому плато далее к югу, то высота над уровнем моря становится постепенно чуть выше, а количество растений стремительно уменьшается. Наконец плато завершается уступом – резким, абсолютно вертикальным обрывом высотой в 200—300 метров. Ручьи, стекающие с него, кормят небольшую полоску земли у подножия обрыва, за которой следует обширная песчаная пустыня.
   Догоны выбрали для жизни эту самую полоску земли у подножия скального уступа. Их деревни расположены в одну линию, как жемчужины, нанизанные на нитку плодородной земли шириной в тысячу шагов, а длиной почти в двести километров. Такое местоположение дает их обитателям стратегическую независимость – ведь с обеих сторон от Страны догонов лежат километры непригодной для обитания земли.
   Каменная пустыня к северу простирается более чем на двадцать километров от деревень догонов до городка Бандиагара, а песчаные дюны к югу заканчиваются лишь у города Коро, в пятидесяти километрах от обрыва. На западе ближайшие подступы к Стране догонов защищает городок Дуэнца, расположенный в пятнадцати километрах от первых отрогов плато.
   Жители Страны догонов, таким образом, всегда могут узнавать заранее о любых пришельцах и предупреждать любые нашествия. Все дороги, ведущие с «большой земли», хорошо просматриваются жителями пограничных деревень. Роль дозорного вестового наверху исполняет деревня Санга, одна из немногих стоящая не под обрывом, а на краю плато. Отсюда вниз, к остальным деревням, ведут по головокружительным кручам тропинка меж скал, выдолбленная многовековыми потоками водопадов, а также построенная в последние годы дорога без признаков покрытия, которая, по моим наблюдениям, только увеличивает опасности, встающие перед теми, кто желает попасть в Страну догонов.
   Неудивительно, что жизнь в условиях географической изоляции сильно повлияла на образ мысли и глубинную сущность культуры догонов. Приветливыми или гостеприимными их назвать можно только с большой натяжкой. Они мало общаются с соседями и уж точно никогда не смешиваются с ними. Даже между жителями соседних деревень существуют глубокие разногласия, мешающие бракам между их жителями и усугубляемые наличием десятка диалектов местного языка, в результате чего, к примеру, догон из Джигибамбо на одном конце плато понимает догона из Бонго на другом конце с тем же успехом, с каким он поймет русского или француза. В пустынях к югу от плато по соседству с догонами кочуют скотоводы фульбе, которых объединяет с догонами лишь история взаимных завоеваний, постоянных конфликтов и упорного непонимания, обусловленного различием религий, культур и методов сельского хозяйства.
   Догоны в своем большинстве земледельцы – на узкой полоске земли, орошаемой ручьями и водопадами, сходящими с плато, они выращивают просо, рис и лук. В сухой сезон земля застывает и по твердости не уступает каменным полям плато, и большинство огородов и пашен превращается в пастбища для фульбе. Только обильное орошение позволяет догонам получать урожай лука в зимние месяцы. Зато летом и осенью, в сезон дождей, подножие плато накрывают бурлящие потоки воды, вслед за которыми на поля устремляются потоки местных жителей, сеющих просо. На это время кочевники фульбе уходят в пустыню, освобождая пахотные земли от своих тощих стад.
   Но самое интересное в Стране догонов, как сообщил мне итальянец после всех этих географических подробностей, – это их загадочная история и удивительная, уникальная культура.
   Согласно традиции и мифам самих догонов, их предки жили когда-то к северу от Нигера, но потом они были изгнаны со своих земель и ушли на юг, к плато. И вот здесь, по словам моего итальянца, и началось самое интересное, потому что на краю обрыва, где решили поселиться догоны, уже существовала и активно развивалась своеобразная культура таинственных людей, которых в догонских мифах принято называть теллемами.
   – Банальная история, – пожал я плечами, подставляя лицо последним лучам заходящего солнца и наблюдая вечернее пробуждение города Марракеш. – Легенда о народе-предшественнике, от которого не осталось никаких следов, кроме мифологии, поэтому происхождение выявить невозможно.
   – Да нет, не такая уж она банальная, – улыбнулся в ответ на мой скепсис Чезаре. – Все дело в том, что теллемы были не совсем обычными людьми. Они умели летать.
   – В каком смысле?
   – В прямом. – Итальянец принялся лихорадочно рыться в своем рюкзаке, прямоугольной глыбой возвышавшемся над нашим столиком, и вытащил несколько небольших фотографий, сделанных поляроидом.
   – Как, по-твоему, были построены эти дома? – медленно, с расстановкой произнес Чезаре, указывая мне на снимок.
   На фотографии была изображена высокая стена плато, снятая снизу вверх, а потому показавшаяся мне зловеще нависающей над фотографом. Стена обрыва была абсолютно вертикальной и ровной, без единой зазубрины, пересеченная лишь многовековыми горизонтальными, красно-коричневыми слоями песчаника. На самой середине подъема, метрах в ста от земли и на таком же расстоянии от вершины горной породы, в нишах были отчетливо видны похожие на ульи строения цилиндрической формы, с круглыми отверстиями вместо дверей. Сделанные из желтой глины, эти хижины стояли рядком, как будто гнезда, прилепленные гигантской ласточкой к отвесному обрыву.
   – Что за ерунда? – вырвалось у меня. Я поднес фотографию поближе к свету – хозяин харчевни как раз включил над потолком «лампочку Ильича».
   – Вот видите, я же говорю вам! – От волнения итальянец снова перешел на «вы», на какое-то время повысив тем самым свой статус в моих глазах. – Смотрите!
   В моих руках оказалось еще несколько снимков, на которых с разной степенью фокусировки можно было рассмотреть все новые группы домов-гнезд, висящих над обрывом без намека на возможность их достижения человеком.
   – Это дома теллемов, прежних обитателей Страны догонов, – продолжал Чезаре. – И они видны почти повсюду на плато. Вопрос не только в том, как они туда добирались, – строили-то как? Дома сделаны добротно, из хорошего банко{ Банко – строительный материал из смеси глины с соломой, распространенный во многих районах тропической Африки.} или даже из сырцовых кирпичей, и стоят вот уже тысячу лет, но возникает вопрос: каким образом из долины на такую высоту было поднято столько кирпичей?
   – Веревки? – предположил я. – Они спускались сверху на веревках, как монахи в греческих монастырях Метеоры.
   – Невозможно. Представляешь, какой длины и прочности нужны веревки, чтобы доставить на такую высоту бригаду строителей вместе с материалами?
   Видя мою растерянность, итальянец торжествующе улыбнулся. Он окинул ласковым взглядом свою коллекцию фотографий и продолжил рассказ.
   Мистические дома на отвесных скалах – главное подтверждение того, что теллемы существовали в действительности. Мифология догонов содержит и множество других удивительных сведений. Теллемам приписывалась масса сверхъестественных качеств. Эти люди небольшого роста с красным цветом кожи понимали языки зверей и птиц, в которых они периодически и превращались. Они могли приказывать вещам перемещаться по воздуху, будь то корзина с зерном или глиняные кирпичи. Наконец, боги теллемов по своему могуществу значительно превосходили богов догонов. Говорят, что и многие элементы своего необычного искусства – в частности, многочисленные и изощренные маски, достигающие десяти метров в высоту, – догоны позаимствовали у теллемов.
   При этом взаимодействие аборигенов и пришельцев нельзя было назвать гладким. Конфликты между догонами и теллемами начались практически сразу. Земледельцы-догоны начали вырубать леса у подножия плато, освобождая место для посевов, в то время как теллемы, по-видимому, жили в основном за счет охоты и сбора плодов в этих самых лесах. Постепенно деревни догонов освоили всю полосу земли у подножия плато, и первые обитатели скал, лишенные возможности вести привычный образ жизни, исчезли. Куда они делись, почему и при каких обстоятельствах – догонская традиция в этих вопросах разноречива. То ли теллемы смешались со своими завоевателями и были ассимилированы ими, то ли были все до единого перебиты. А быть может, и ушли (или улетели?) куда-то на юг. И жизнь, и смерть теллемов покрыты в мифах догонов туманом мистики.
   Именно эта загадка, как я теперь понял, и не давала покоя итальянскому архитектору из Перуджи Чезаре Пагано. Отправившись в Мали в двухнедельный отпуск в составе туристической группы, он был настолько поражен строениями теллемов и невразумительными объяснениями их происхождения, что остался жить в одной из деревень Страны догонов. Причем, несколько невнятно объяснил он, это не вызвало никакой радости у местных жителей. За три месяца они сумели вытянуть из него все имевшиеся у него деньги, однако время это не прошло впустую: как намекнул мне Чезаре, глаза которого после трех бокалов пива загорелись не свойственным человеку оранжевым светом, ему довольно много удалось узнать.
   В частности, он сумел довольно детально сфотографировать одну из пещер, где стояло несколько домов догонов, и разработать пути проникновения в нее. За этой пещерой он наблюдал в свой макрообъектив, установленный на штативе возле окна его хижины.
   – А в чем сложность? – поинтересовался я. – Нужно исследовать эти дома с помощью профессиональных специалистов, да и все тут.
   – А! Так в этом и состоит основная проблема! – воскликнул Чезаре. – Табу! Догоны не дают ничего исследовать, немедленно начинают орать. Все строения теллемов, включая те, которые находятся в относительной доступности, являются священными, и даже самим жителям деревень запрещено посещать их под страхом смерти. За это убивают! В таких вещах жрецы догонов чрезвычайно пунктуальны. Белого человека не подпускают к разгадке проблемы даже на пушечный выстрел.
   Именно поэтому, как объяснил мне итальянец, научные сведения о теллемах продолжают оставаться крайне скудными. В шестидесятые годы двадцатого века немцы, французы и испанцы организовали несколько экспедиций в Страну догонов, но каждая из них сталкивалась чуть ли не с революцией аборигенов. Самостоятельные исследователи и вовсе не могли ничего добиться, и многие из них либо сорвались со скал в попытках проникнуть в дома теллемов, либо нашли свою смерть в Стране догонов, погибнув при странных обстоятельствах. Французский ученый Марсель Гриоль, благодаря которому Европа впервые узнала в подробностях об этой удивительной и загадочной культуре, за двадцать лет своей жизни среди догонов так и не смог систематизировать фактический материал и в книгах своих поставил больше новых вопросов, нежели дал ответов.
   Все это крайне печалило Чезаре Пагано. Поедая жирные и острые бараньи мозги с огромным ломтем хлеба (мне все-таки пришлось купить ему это кушанье), он бесконечно и с надрывом жаловался на тупость догонских жрецов и старейшин, которым невозможно ничего втолковать, на дороговизну и низкое качество местных продуктов питания, на недоверчивость местных жителей и, главное, на религиозные запреты, которыми, если верить его словам, он был со всех сторон обложен, пока жил в деревне догонов.
   Итальянцу не давали даже сделать фотографии остатков цивилизации теллемов, запрещали близко подходить к плато, а под конец старейшины и вовсе приставили к нему двух здоровенных негров, которые караулили каждый его шаг и своим свирепым видом резко сужали возможность контакта с аборигенами. У меня сложилось убеждение, что туземцы всей Страны догонов облегченно вздохнули, когда у Чезаре наконец закончились деньги и он вынужден был на попутных грузовиках, через Мали и Мавританию, возвращаться в Марокко, куда ему должен был прийти денежный перевод из Италии.
   В промежутках между констатацией своих финансовых затруднений синьор Пагано осыпал меня названиями догонских деревень, забрасывал фотографиями хижин с остроконечными соломенными крышами на склонах плато и все новыми устрашающими легендами различных народов Африки, в которых он видел вездесущих теллемов. Каждая из таких легенд порождала у него новую дикую теорию генезиса теллемов, от которой вздрогнул бы любой здравомыслящий догон. Когда же Чезаре выложил мне в качестве очередного плода своего ночного вдохновения теорию общего прошлого теллемов и краснокожих южноамериканских индейцев, я счел своим долгом безапелляционно предупредить его, что если речь зайдет об инопланетянах как прародителях теллемов, то наше общение будет прервано, чтобы больше никогда не возобновиться. Чезаре благоразумно пообещал держать себя в руках.
   Я посоветовал ему не ездить никуда одному. Во-первых, за три месяца пребывания в Стране догонов он успел фантастически надоесть жителям деревни и окрестных населенных пунктов своими приставаниями, и они рады будут увидеть хотя бы несколько новых лиц. Прибытие же одного Чезаре могло, по моему мнению, пробудить у них дурные намерения. Во-вторых, одна голова хороша, а две лучше. Если бы ему, Чезаре, удалось найти себе в попутчики какого-нибудь мало-мальски опытного специалиста, особенно с научными навыками, дело бы точно пошло быстрее.
   – Ну и поехали вместе! – сразу же заявил он.
   Но я вынужден был горько вздохнуть и сообщить, что, конечно, мог бы оказать свою посильную помощь экспедиции как лингвист и сравнительно опытный путешественник, но среднесрочные дела в Москве заставляют меня отложить эти планы на более поздний период.
   В-третьих, я был убежден, и Чезаре согласился со мной, что ему понадобится, какой-нибудь «профессиональный догон», то есть хороший гид или проводник из местных жителей, знающий местный язык, обычаи, умеющий грамотно обходить причудливые запреты жрецов и налаживать контакт с населением. Желательно при этом, чтобы он хоть чуть-чуть вязал слова и по-французски.
   Я спросил у Пагано, есть ли у него на примете такой персонаж, и, к моему удивлению, он ответил положительно. Французское посольство в Мали, с которым Чезаре удалось сдружиться, порекомендовало ему опытного искусствоведа из Парижа по имени Амани Коро. По национальности Амани сам догон, но много лет живет во Франции и специализируется в Сорбонне на искусстве тропической Африки. Вот если бы притащить с собой в Мали такого человека! Но насколько я понял, отношения между Чезаре Пагано и Амани Коро не сложились достаточно позитивно для участия последнего в экспедиции. Искусствовед довольно решительно возражал против вмешательства непрофессионалов в такого рода исследования и просил Чезаре не будить лиха, пока оно тихо. Так что от помощи господина Коро моему итальянскому приятелю пришлось отказаться.
   – Но я ему докажу! И очень скоро! – не столько мне, сколько в адрес воображаемого искусствоведа грозил кулаком Чезаре, когда в три часа ночи я уводил его с площади Джемаа эль-Фна.
   Здесь как раз началось натуральное светопреставление. В десятках палаток, установленных на площади, зажглись жаровни, чей смрад тут же заполнил почти всю медину, и началась бойкая торговля потрохами, бараньими головами, речными моллюсками и традиционным кислым йогуртом. Под фонарями, висевшими, подобно елочным гирляндам, на проводах над всей площадью, демонстрировали свое искусство рассказчики историй. В Марокко, как и по всей Африке, это отдельная, уважаемая профессия уличных артистов. С ними конкурировали жонглеры, музыканты в пятнистых одеждах со своими сумасшедшими тамтамами и художники – специалисты по татуировке, наносимой хной. То здесь, то там разложили на земле свой товар торговцы традиционными медикаментами, польза которых для организма, очевидно, была прямо пропорциональна силе их ужасающего запаха. Среди такого рода лекарств виднелись засушенные ежи, головы змей и гиен, маринованные яйца крокодила и прочие прелести живой природы. Укротители змей резкими тычками пытались приободрить своих флегматичных, спящих на ходу питомцев. В самом центре площади двое живописных подростков затеяли между собой показательную драку, предварительно положив на землю шапку, куда зеваки кидали мелкие монетки в награду за это красочное представление. В промежутках между всеми этими кудесниками рынка сновали европейские туристы и приезжие берберы из окрестных деревень с одинаково оторопелым выражением на лицах. Я в очередной раз порадовался, что выбрал гостиницу подальше от центральной площади Марракеша, всегда напоминавшей в это ночное время последний день Помпеи.
   Чезаре же никакой гостиницы не выбирал, а остановился, по его словам, на крыше пансиона Али, возле самой площади. Я довел его до этих адовых ворот, где концентрировались такие же, как он, рюкзачники.
   – Спасибо, Алексис, – искренне сказал мне итальянец. – Я буду рад встретиться с тобой еще раз!
   – Конечно, Цезарь. – Я похлопал его по спине уже без той антипатии, которую он вызывал у меня несколько часов назад, когда мы только познакомились. – Вот тебе моя визитка, давай сюда свою электронную почту и держи меня в курсе своих исследований, ладно? Мне и вправду будет интересно узнать, в чем там дело с этими теллемами.
   – Да-да, – кивал итальянец, выписывая нетвердой рукой на листке бумаги свои координаты. – Завтра же я возвращаюсь туда... Деньги есть, да и погода позволяет – начался сухой сезон... Возможно, понадобятся длинные веревки... Должен же я добраться до этой пещеры!
   Я выразил свою уверенность, что, если Чезаре Пагано удастся проникнуть в пещеру, он найдет там больше, чем пару глиняных черепков. Ведь насколько я понял, вот уже пятьсот или шестьсот лет никто не входил в дома теллемов.
   – Не входил? – переспросил Чезаре и вдруг, снова приблизившись, посмотрел мне в глаза абсолютно трезвым взглядом. – Дружище, я наблюдал за этой пещерой две недели. Добраться до нее без подъемного крана невозможно, не в силах человека! А в последнюю ночь, в ту самую, последнюю ночь, я проснулся в три часа и почему-то решил еще раз взглянуть на нее в свой объектив. И знаешь, что я там увидел?
   Он молча смотрел на меня, и я увидел на его лице смесь изумления и страха.
   – В пещере горел огонь.

ПЕРВАЯ ЖЕРТВА
Мои ночные переживания. – Что говорит наука о теллемах. – Я выпадаю из графика. – Мой Париж. – Кто ты, Амани Коро? – Рассказ о трех Сириусах. – Попытки отговорить меня. – Возвращение в Москву. – Чезаре найден...

   Той ночью мне так и не удалось заснуть. Во-первых, я опрометчиво распаковал в гостинице свою покупку, и в течение нескольких часов мне казалось, что с письменного стола на меня смотрят восемь пар оживших глаз загадочных человечков с лысыми черепами и поднятыми вверх руками. В середине ночи, когда они принялись разводить огонь в пещере и говорить со мной голосами самых разных моих знакомых, как мужчин, так и женщин, пришлось подняться с постели и упаковать странный сувенир обратно в сумку.
   Во-вторых, чем больше я вспоминал рассказ итальянца, тем интереснее становилась для меня загадка происхождения и исчезновения теллемов. Иногда мне казалось, что Чезаре, будучи натурой романтической, без всякой необходимости раздувает проблему, которая на самом деле не стоит и выеденного яйца. Ну, в самом деле, разве можно поверить, что не существует разумного научного объяснения этой истории с возникновением загадочных наскальных домов? Возможно, итальянец напрасно бился там три месяца как рыба об лед со своим несчастным макрообъективом, тогда как наука давно уже дала свой ответ на все его вопросы и сдала загадку в архив?
   С другой стороны, мне было обидно, что какой-то итальянский архитектор-неудачник, который даже Пизанскую башню не смог бы толком сконструировать, посвящает свое свободное время исследованиям такой интересной и захватывающей проблемы, в то время как я тут, видите ли, пашу как лошадь, зарабатываю неплохие в общем-то деньги, но вырваться даже на месяц в Страну догонов не имею ровно никакой возможности. Да я бы, может, в два счета разобрался с этими летающими теллемами! В конце концов, я профессиональный лингвист, опытный путешественник и квалифицированный менеджер! Сел бы да и занялся вопросом системно, изучил бы язык, религию и культуру догонов, а там, глядишь, и пришел бы к какому-нибудь выводу.
   Впрочем, к пяти часам утра я пришел к определенному выводу и без изучения языка догонов. Как и любое научное исследование, решение загадки теллемов должно включать несколько последовательных стадий.
   1. Изучение имеющейся научной литературы по вопросу.
   2. Поиск и рекрутирование профессиональных специалистов, в данном случае, как мне представлялось, археолога, историка, этнолога и лингвиста.
   2. Сбор полевых данных в ходе научной экспедиции.
   3. Анализ данных и подготовка научных выводов. Вот так. Все встало на свои места, и я с удовлетворенным видом прошелся по комнате. Ни загадочные люди на корточках, ни мифический огонь в пещере здесь совершенно ни при чем, как и священные табу догонов. Это все глупости, бред воспаленного сознания Чезаре Пагано.
   Я открыл свой ноутбук, подключился к Интернету и принялся искать информацию о Стране догонов. Раздобыл немало, но сведения, почерпнутые из научных трудов, не только не дали ответов на загадки, но и усилили мой интерес к теллемам.
   Выяснилось, что тайна происхождения и исчезновения теллемов действительно не раскрыта. Языковых свидетельств не сохранилось, упоминаний в письменных источниках мусульманской Африки очень мало, а начать археологические раскопки в Стране догонов никто еще не осмеливался.
   Да, до сих пор не получено и толкового ответа на вопрос о способах передвижения и транспортировки грузов теллемами в свои жилища. Американские исследователи супруги Макинтош, проведшие несколько месяцев в Стране догонов с научной экспедицией, обнаружили, что часть строений служила не жилищами, а складами продовольствия. Они же выдвинули и остроумную теорию о том, что теллемы могли проникать в свои убежища по высоким деревьям, покрывавшим в начале второго тысячелетия земли у подножия плато Бандиагара. Впоследствии климат в этом районе сильно изменился, и буйная тропическая растительность исчезла, вынудив людей переселиться вниз, к подножию скалы. Впрочем, эта гипотеза дружно опровергается теми, кто указывает на полное отсутствие такого рода сведений в мифологической традиции догонов, а также на недостаток убедительных доказательств заметного климатического сдвига в этом регионе.
   Тем не менее отдельным ученым удалось проникнуть в некоторые дома теллемов. К своему удивлению, они действительно нашли там остатки предметов быта девятого – двенадцатого веков, причем пришли к выводу, что теллемы обладали столь же высоким уровнем материальной культуры, что и догоны. Они шили одежду из аккуратно выкрашенных полосатых и клетчатых тканей, расписывали керамику и вырезали из дерева элегантные статуэтки, в том числе и подобные той, которую я купил в Марракеше. Сидящий на корточках маленький человечек с поднятыми руками – это и по сей день один из наиболее распространенных мотивов догонской скульптуры.
   И наконец, я был чрезвычайно удивлен свидетельством француза Гриоля, жившего в тридцатые и сороковые годы двадцатого века в догонской деревне Санга, о тех самых таинственных ночных огнях, которые местные жители будто бы иногда наблюдают в домах теллемов, расположенных высоко на стенах плато, и которые видел Чезаре в свою последнюю ночь перед возвращением.
   Для догонов это, впрочем, никакая не загадка. По их мнению, в пещерах живут ньяма, духи умерших людей и животных, которые после смерти не смогли никуда переселиться. Но как бы там ни было, сами догоны в дома теллемов не заглядывают и вообще панически боятся всего связанного с ними. Наследие теллемов доступно только жрецам и некоторым старейшинам, хранителям их сокровенных знаний.
   Эти огни, похоже, свели с ума моего приятеля Чезаре, решившего вернуться в Мали, чтобы окончательно, раз и навсегда решить проблему летающих людей. И сейчас, сидя с раскрытым ртом перед монитором своего ноутбука в отеле Марракеша, больше всего на свете я желал быть вместе с ним. Ветер странствий повеял мне прямо в лицо, и мне показалось, что у меня появился шанс, один шанс из миллиона сделать настоящее открытие, и я нахожусь на расстоянии вытянутой руки от удачи.
   Ну так что же? Все равно я не смогу воспользоваться им. Чезаре счастливый человек, потому что он беден и, следовательно, свободен. А на моей шее висят годовой бонус, Смольский, лицензия «Шмелла», которую вроде бы обещали выдать марокканские чиновники, корпоративная война с «Триремой» и жена со своими бесчисленными сапогами. Зов приключений был силен, как никогда, но, как обычно, его заглушил голос Москвы.

   Выходные я потратил на прогулки по Марракешу и окрестным глиняным крепостям, которые в этих местах сохранились еще со времен набегов туарегских банд из Сахары. Вечером в воскресенье, когда я уже укладывал чемодан, готовясь к ночному перелету через Париж в Москву, мне позвонил Чезаре. Он с оптимизмом заявил, что уже почти добрался до места и потому вскоре выйдет из зоны действия мобильной связи. Его план конечно же очень прост – сегодня же ночью он отправится на плато. Он также заявил, что если меня заинтересовала проблема теллемов, то я могу в любое время присоединиться к его экспедиции. Как выяснилось, в Бамако его догнало письмо от парижского искусствоведа Амани Коро, который весьма неожиданно проявил горячий интерес к экспедиции и выразил желание, если уж Чезаре твердо решил поселиться в Стране догонов, присоединиться к нему.
   – Меня не будет на связи! Я бросил ему твой номер телефона и твой е-мейл и, если он меня не найдет он будет связываться с тобой! – крикнул в трубку Пагано и отключился...

   Но на самом деле профессор Коро связался со мной значительно быстрее, чем я думал. Самолет марокканских авиалиний приземлился в аэропорту Charles de Gaulle в пять утра, и первое же сообщение, которое я прочел после того, как включил в самолете свой мобильник, было крайне лаконичным: «Это Амани Коро. Нам нужно немедленно встретиться».
   Так, впервые в своей размеренной и запланированной жизни, совершенно неожиданно для себя самого, я пропустил свой рейс на Москву и свернул с дороги, по которой шел все последние восемь лет своей жизни.
   Господин Коро предложил встретиться в библиотеке Сорбонны, но я решительно отказался. Важные переговоры нужно проводить на своей территории. Погода стояла солнечная и теплая, несмотря на начало зимы, поэтому я написал ему СМС с просьбой об одолжении – увидеться в саду Тюильри. Здесь, усевшись на один из стульев, в беспорядке расставленных кем-то вокруг одного из прудов, я и ожидал его с кульком в руке, наслаждаясь купленными у уличного торговца жареными каштанами.
   Я позвонил в Москву и предупредил свою помощницу, что не попадаю на заседание правления «Омеги». Черт с ним, со Смольским. Я был счастлив уже потому, что снова очутился в Париже, городе, который всегда вызывает у меня неослабевающее воодушевление. Пусть Париж не такой дорогой и космополитичный город, как Лондон, он не отличается роскошным лоском Вены и не поражает величием своей тысячелетней истории, как Рим, но все же это один из самых живых и элегантных городов мира. Я редко хожу к Эйфелевой башне, притягивающей к себе тысячи туристов, а в Лувре был всего дважды. Но зато я знаю в этом городе места, где прячется от туристов настоящий Париж, город для парижан.
   Это и блошиный рынок, где коллекционер старинного фарфора обстоятельно, за чашкой кофе, торгуется со старьевщиком из-за очередной безделушки с изображением амурчиков. И мой любимый сельский рынок, куда жители окрестных деревень рано утром свозят большими жирными кусками свежую гусиную печень, ароматные сыры с длинными названиями и душистые батоны мягкого хлеба, покрытые хрустящей корочкой и обильно присыпанные мукой. Это мой любимый ресторанчик с улитками возле Hôtel de Ville, где пожилой официант всегда имеет в запасе пару новых каламбуров, которых я еще не слышал. Он знает, что, с кем бы я ни явился в его ресторан, я обязательно возьму порцию бургундских улиток в расплавленном сыре дор-блю и столь же обязательно откажусь от шампанского, нарушив тем самым французский ритуал поедания эскарго{ Эскарго – франц. escargots – виноградные улитки.}.
   Но он не будет в обиде – в Париже любят русских, особенно тех, кто никуда не спешит и может поговорить по-французски, чтобы выслушать обязательную историю любого парижанина о том, что´ его связывает с Россией. Его бабушка, как правило, бежала от зверств коммунистов, а ее дедушка, в свою очередь, работал в царской России гувернером, потому что его отец был попавшим в русский плен наполеоновским драгуном, выбитым из седла дубиной народной войны... Есть что-то общее между Парижем и Москвой, и самое приятное, что это ощущают здесь даже те, кто и в России-то не бывал никогда.
   Я вообще-то не был оптимистично настроен по отношению к своей встрече с Коро. Все, что я ожидал увидеть, – престарелого негра в очках, который с невозмутимым видом прочтет мне лекцию о догонских таинствах и посоветует не лезть не в свое дело. В крайнем случае, согласится за вознаграждение дать мне консультацию о догонах, но рассчитывать на сопровождение в экспедиции было бы с моей стороны слишком наивным. К тому же памятуя, как он обошелся с моим несчастным приятелем Чезаре, который, честно говоря, был прав, когда говорил, что этот спесивый негр...
   – Алексей? – послышалось сзади, и я немедленно вскочил с места, потому что голос и акцент Амани Коро никак не соответствовали моим ожиданиям.
   Если кто-то и рассчитывал на сюрприз, то сюрприз явно удался. Наверное, мне не стоило удивляться так откровенно. Я много раз представлял себе разговор с этим пресловутым искусствоведом, заранее готовился к возможным поворотам и нюансам нашей беседы. А теперь стоял, держась рукой за спинку железного стула, и вспоминал, как будет по-французски bonjour. И выглядел, как это ни прискорбно, по меньшей мере глупо.
   Эти несколько секунд моего изумления нисколько не смутили Амани Коро. Она стояла передо мной, улыбаясь и покачивая зажатой в руке кожаной сумочкой, и щурилась от солнца за стеклами очков в тонкой золотой оправе.
   Конечно, не было ничего удивительного в том, что Амани Коро оказалась женщиной. Собственно, никто мне и не говорил, что это мужчина. Но почему-то я был в этом уверен, и уж точно никак не был готов к разговору о догонах и Чезаре с элегантной и красивой молодой женщиной.
   Да, Амани была из тех негритянок, которых любой белый человек без тени сомнений назвал бы красивой. Такие лица попадаются в Африке редко, и большинство из них точно соответствуют критериям европейской красоты, потому, видимо, и нравятся европейцам. Ровный прямой нос, тонкие губы, узкий овал лица и довольно пышные волосы, миниатюрная изящная фигура – такой внешности могла бы позавидовать какая-нибудь «Мисс Мали», если она вообще существует на свете. А французская косметика и тонкая оправа очков придавали внешности Амани ту европейскую интеллигентность, которая, скорее всего, редко встречается у догонов.
   Ей было, наверно, лет двадцать восемь, но очки и строгий юбочный костюм делали ее немного старше. И я, если честно, был очень рад видеть веселую, беззаботную, молодую улыбку на ее лице. Иначе, думаю, я не знал бы, что и сказать. А так я лишь улыбнулся ей в ответ и перевел взгляд на серо-голубое парижское небо, чтобы скрыть смущение.
   – Да, здорово это у вас получилось, мадемуазель Амани!
   – А то, – рассмеялась она, удобно усаживаясь на мой стул и закидывая ногу на ногу. – Так вам и надо. Небось предполагали увидеть здесь «негра преклонных годов»?
   Второй удивительной новостью был русский язык Амани Коро, на котором она произнесла последние три слова. Мое имя, произнесенное с явным русским акцентом, уже недвусмысленно говорило о недюжинном владении русским языком.
   – Где это вы так выучили Маяковского? – спросил я по-русски.
   – В Москве, – ответила она мне и снова перешла на французский. – Я получила первое образование в Москве, в РГГУ. По профессии историк. Но это было шесть лет назад, я сейчас уже плохо помню язык... Чуть-чуть! – произнесла она снова по-русски, и вот тут я окончательно расслабился и опустился на стул рядом с ней, повернувшись лицом к пруду.
   – Но вы ведь искусствовед? – осторожно осведомился я, все еще не веря собственным глазам. – Специалист по культуре догонов, не так ли?
   – Еще какой, – деловым тоном ответила Амани, без колебаний вынимая из моего газетного кулька самый прожаренный каштан. – В прошлом году я получила степень доктора искусств по африканской живописи. И не потому, что я сама из догонов, не думайте. Большинство моих соплеменников не умеют даже писать, а многие знают о культуре нашего народа только то, что можно узнать в родной деревне, не более.
   – А из какой вы сами части Страны догонов? – спросил я.
   – Послушайте, Алексей Владимирович, – снова с улыбкой по-русски произнесла Амани. – Скажите, вам это и в самом деле интересно? Вы ведь топ-менеджер, работаете в крупной финансовой группе, у вас налаженная, устроенная жизнь, зачем вы занялись этим неблагодарным делом? Видите, я о вас уже достаточно информации нашерстила в Сети.
   Разговор и так уже был скомкан и двигался по незапланированной мною траектории, поэтому я решил рискнуть и выведать все сразу, как на исповеди, пока у Амани было хорошее настроение.
   – Нет уж, Амани. Расскажите-ка сначала вы мне, что вас на самом деле так заинтересовало во мне и в Чезаре Пагано.
   Она снова прищурилась, глядя на меня, но теперь уже без улыбки, серьезно.
   – Что вам рассказал Чезаре?
   – Думаю, все, что знал о догонах. А вам?
   – Вы знаете, куда он поехал?
   – Да, он поехал обратно в Мали. Вы хотели по ехать с ним?
   – А вы?
   Я был удивлен:
   – Что я?
   – Собираетесь последовать за ним?
   Честно говоря, я никуда следовать не планировал, но тут почему-то у меня возникло нестерпимое желание сделать именно так.
   – Пока не решил, – ответил я. – Хотя искушение разгадать загадку летающих людей я, безусловно, испытываю.
   – Вот оно что? – протянула Амани удивленно. – Загадку теллемов?
   Откинувшись на спинку стула, она некоторое время сидела молча, бросая крошки каштана уткам, плававшим возле самого берега пруда. Я молчал, пытаясь определить, что же все-таки нужно ей от меня. Наконец она пожала плечами:
   – Не нужно туда ехать, Алексей. Вы целеустремленный человек, но не представляете себе, с какими сложностями может быть связана такая поездка. Я говорю даже не об отсутствии комфорта, не о климате и языковом барьере – все это будет, но с этим вы справитесь. Я говорю о мистике и опасности, которые будут сопровождать вас с первой минуты. Они вам голову заморочат. Вы столкнетесь с силами, которые не сможете победить. Чтобы победить, нужно их понять, а вы не сможете их понять, потому что вы не верите. Поверить не позволите себе, а не поверив, сойдете с ума от необъяснимого...
   – Я попрошу их объяснить.
   – Вы не поймете.
   – Почему вы так уверены?
   – Потому что вы прагматик и полагаете, что любое явление можно истолковать с помощью научных методов.
   – А разве не так?
   – Ну, вот видите, – снова улыбнулась она мне, будто маленькому ребенку. – Не стоит вам ехать.
   – А Чезаре?
   – Чезаре тоже не следовало ехать... Одному... Она помолчала еще немного, а потом предложила пройтись. И во время этой небольшой прогулки, легонько вороша ботинками опавшие листья на аллеях сада Тюильри, я еще раз услышал рассказ про загадочных летающих людей – теллемов и про сверхъестественные силы, охраняющие вот уже много веков их странную тайну.
ПЕРВЫЙ РАССКАЗ АМАНИ
   Это было очень давно, когда народы догонов и малинке были родными братьями, женились на дочерях друг друга и жили в мире и согласии под властью могущественной империи Мали. Они тогда говорили на одном языке и поклонялись богу-крокодилу, вместе ловили рыбу в протоках внутренней дельты Нигера и раз в год сходились вместе с другими племенами – бозо, малинке, сонгаи, мосси – на ярмарку на остров Дженне, находившийся посреди реки. Там они обменивали свои изделия из черного дерева и слоновой кости на гигантские пластины соли, привезенные с севера неулыбчивыми белыми людьми, закутанными с ног до головы в синие балахоны. Это были туареги, хозяева Великой Пустыни. Именно они, на горе местным жителям, привели с севера бойких марокканских торговцев, проповедовавших единого бога-вседержителя Аллаха и высокомерно смеявшихся над жертвоприношениями из проса и пива, которые догоны приносили священному крокодилу.
   В начале четырнадцатого века великий император Манса Муса принял марокканских гостей и был очарован их подарками: тончайшими парчовыми тканями, дорогим оружием в серебряных ножнах, грациозными арабскими скакунами. Мавры убедили его совершить хадж в Мекку и познать там единого бога. Наконец император отправился в дорогу. Его свита насчитывала шестьдесят тысяч аристократов, воинов и слуг, а количество золота, которое он щедро бросал людям на улицах городов, надолго обрушило цену этого металла на рынках Каира.
   Муса вернулся из Мекки правоверным мусульманином. По всей империи, от песчаного Тимбукту до тропических холмов Фута Джалон, на месте древних капищ и священных деревьев началось строительство новых глиняных храмов, посвященных Аллаху. В каждом городе, который Муса посещал в пятницу, должна была быть возведена большая мечеть. Повсюду войска императора разрушали древние места поклонения и сурово наказывали за веру в старых богов.
   Слабые покорились, склонили головы перед новой государственной религией. Сильные сражались за свою независимость с оружием в руках и были уничтожены молотом единобожия. Только мудрые старейшины догонов решили сохранить и свой народ, и свою веру. Под их началом люди погрузили на телеги, запряженные волами, все самое дорогое и ушли на юг, чтобы, перебравшись через полноводный Нигер, обрести новую родину там, где никто не посмеет мешать догонам в поклонении великому богу Амме и его восьмерым сыновьям.
   Это был нелегкий путь, но в конце концов небесные знамения указали людям на плато Бандиагара. Здесь, укрывшись от всех соблазнов цивилизации, с незапамятных времен жили теллемы, которых боялись и уважали во всей Западной Африке. Никто не знал, откуда они пришли сюда, казалось, будто маленькие летающие люди жили здесь всегда. Никто даже не пытался проникнуть на их земли – победить летающих людей было невозможно, да и мало кому из великих завоевателей приглянулось бы безводное каменистое плато, в кручах которого теллемы построили свои скальные жилища. Зато все знали, что теллемам – и только им одним во всем мире – доступно Сокровенное Знание, которое бережно хранили уже многие и многие поколения этого народа.
   Они знали, как произошли люди. Понимали языки зверей. Они передвигались быстрее, чем самый быстрый человек, и видели в темноте. Они сохраняли не только веру в богов, но и непосредственную связь с ними, которую все прочие люди уже давно потеряли.
   Теллемы приняли догонов и помогли беженцам обустроиться у подножия плато. Они научили пришельцев тому, что знали, и старейшины догонов были столь мудры, что даже смогли проникнуть в глубины Сокровенного Знания. Впрочем, период мирного сосуществования догонов и теллемов был недолгим. Вскоре после своего прихода догоны принялись вырубать леса, раскинувшиеся под пологом скалистого уступа, засевать землю просом и сажать батат. Теллемы, жившие исключительно охотой и собирательством, были вынуждены теперь покупать пищу у своих гостей, ставших постепенно хозяевами. Так не могло продолжаться долго, и теллемы исчезли столь же неожиданно, как и пришли.
   Ушло ли с ними их Знание? Кто знает? Жрецы догонов никогда не рассказывают об этом. Известно, что даже женщины теллемов, которых догоны иногда брали себе в жены, молчали о своих секретах. Молчат об этом и жрецы, передавая традиции только узкому кругу посвященных.
   Только тот, кто достиг шестидесяти лет и прошел все ритуалы посвящения, может быть избран для передачи Сокровенного Знания, а молодым присоединяться к избранным запрещается под страхом смерти. Именно поэтому наложено табу на посещение домов теллемов, именно поэтому ритуалы, проводимые жрецами, осуществляются в глубокой тайне, и даже священные реликвии, которые, как говорят, достались догонам от теллемов, а тем – от самих богов, хранятся жрецами в одном им известном месте высоко на скалах.
   Не удалось проникнуть в тайны теллемов и последующим завоевателям этих мест. Империи Мали, Сонгаи, завоеватели бамбара и фульбе могли победить лишь оружие догонов, но им не дано было покорить дух избранного народа. В конце девятнадцатого века в Мали пришли французы, и в 1891 году последний оплот сопротивления догонов – деревня Санга – была взята штурмом. Но лишь в 1921 году старейшины основных племен подножия плато согласились признать французское господство – при условии, что новые властители не станут вмешиваться в сакральную кухню догонов.
   Марсель Гриоль, прибывший в Страну догонов спустя десять лет после этих событий, прожил здесь с перерывами почти двадцать лет и стал единственным европейцем, которому удалось вплотную приблизиться к таинствам горного народа. Это стало возможным благодаря жителю деревни Санга, слепому старцу Оготеммели, с которым Гриолю удалось завязать что-то вроде человеческой дружбы. Оготеммели был посвященным и в течение нескольких лет рассказывал Гриолю, причем далеко не полностью, легенды догонов, которые француз издал в Европе в 1948 году в книге «Бог Воды».
   Издание наделало в Европе много шуму, прежде всего – среди астрономов. Казалось бы, легенды небольшого, примитивного, изолированного от мира народа в центре Африки могут быть интересны разве что этнологам, специалистам по Черному континенту. Однако выяснилось, что при всей своей примитивности догоны хранят детальное и системное знание о том, к чему цивилизованная Европа пришла лишь совсем недавно.
   Например, о звездном небе. Так возникла «проблема Сириуса», не сходящая с тех пор вот уже более полувека со страниц научных журналов и служащая неиссякаемым источником фантастических гипотез.
   Дело в том, что, как и многие народы Африки и Ближнего Востока, догоны с давних пор поклоняются Сириусу, одной из самых ярких звезд тропического неба из созвездия Большого Пса. Но представления догонов о Сириусе весьма расходятся с теми, что традиционно исповедовала европейская наука, – прежде всего потому, что догоны испокон веков считали Сириус не одной звездой, а тремя. Главный компонент этого звездного триумвирата именуется на их языке «Сиги толо»; он имеет два спутника – «По толо» (звезда цвета белого проса) и «Эмме йа толо». Слово «толо» означает любую звезду.
   Поразительно, но в 1913 году точные телескопы установили, что у Сириуса действительно существует спутник, который был назван Сириусом Б. Но еще более поразительно, что характеристики звезды «белого проса» ничем существенным не отличаются от характеристик Сириуса Б, определенных в наше время с помощью весьма совершенных телескопов. Прежде всего, звезда «По» в представлении догонов белого цвета. В святилищах догонов эта звезда символизируется очень белым камнем. Период обращения «По толо» вокруг «Сиги толо» – большого Сириуса – составляет 50 лет (современные астрономические данные дают цифру 49,9 года). Эта звезда, по мнению догонов, имеет небольшие размеры при огромном весе и плотности.
   Марсель Гриоль цитирует слова местных жителей: «Она самая маленькая и самая тяжелая из всех звезд». Все вещи в мире состоят из четырех основных элементов – земли, воды, воздуха и огня. Но «По толо» состоит из совсем иного элемента – металла, и металл этот более блестящий, чем железо, и такой тяжелый, что все земные существа, объединившись, не смогли бы поднять и частицы...
   Тождество «По толо» догонов и европейского Сириуса Б невозможно подвергнуть сомнению. С момента открытия европейскими учеными этого небольшого небесного тела и до записи легенды догонов Гриолем прошло двадцать лет. Скептики пытаются объяснить это поразительное совпадение «теорией миссионера» – якобы информацию о Сириусе Б мог заронить в доверчивые души догонов какой-нибудь странствующий миссионер, подозрительно подробно искушенный в последних открытиях в астрономии. Правда, в этом случае науке придется признать, что догоны, которые хранят свои легенды в глубокой тайне и крайне неприязненно относятся к любым чужакам, не только с радостью раскрыли свои сокровенные секреты белому человеку другой веры, но и поверили его рассказу про то, что их любимая звезда имеет сверхтяжелый спутник, и успели интегрировать его рассказы в свою мифологию настолько органично, что уже спустя двадцать лет смогли выдать ее в модернизированном виде Гриолю.
   Теоретически все это возможно. Но остается одна вещь, которая невозможна даже с теоретической точки зрения, а именно мнение догонов о существовании третьего Сириуса, «Эмме йа толо». Этот второй спутник большого Сириуса, как считают догоны, вращается вокруг него по более длинной траектории, чем звезда «По», хотя период обращения составляет те же пятьдесят лет. Звезда «Эмме йа» несколько больше, чем «По толо», но в четыре раза легче. Именно на нее в течение нескольких десятилетий кивали скептики, называвшие мифы догонов вымыслом, а легенды о Сириусе Б – простым совпадением или рассказом мисси онера-астронома. И именно она вызвала эффект ра зорвавшейся бомбы, когда в 1995 году новейшие цифровые телескопы зафиксировали третий сгусток звездной материи вблизи Сириуса.
   Остается признать, что теллемы, кем бы ни были эти люди, как минимум обладали довольно острым зрением. Помимо уникальных сведений о Сириусе, они сообщили догонам и много других астрономических деталей, которые можно обнаружить только с помощью добротного телескопа. Догоны знают, что звезды «удалены от Земли, близко к которой находится только Солнце». Галактик, или «звездных миров», во Вселенной бесконечно много, а сама Вселенная «бесконечна, но измерима». Более того, она населена различными живыми существами. На «других землях», по мнению догонов, есть «рогатые, хвостатые, крылатые, ползающие люди».
   О строении Солнечной системы догонам также кое-что известно. Правда, для них она состоит лишь из пяти планет – Венеры, Земли, Марса, Юпитера и Сатурна. Вместе с тем догоны знают, что Солнце вращается вокруг своей оси, а Земля вертится вокруг себя и пробегает, кроме того, большой «круг мира» как волчок, вращение которого сопровождается еще и перемещением. Луна – «Ие пилу» – для догонов «сухая и мертвая», и она вертится вокруг Земли. У Юпитера – «Дана толо» – есть четыре спутника, а у Сатурна – «постоянное кольцо». Все эти планеты, как утверждают догоны, вращаются вокруг Солнца.
   Эти сведения – только малая толика того, что оказалось доступным европейскому читателю в результате откровений Оготеммели его другу Марселю Гриолю. А сколько всего не рассказал Оготеммели? Сколько вопросов Гриоля осталось без ответа? И есть ли вообще возможность открыть эти ответы?
   В Стране догонов говорят, что после опубликования книги Гриоля жрецы догонов прокляли Оготеммели за предательство, и его потомки до сих пор подвергаются остракизму в своей собственной деревне. И пока во всем мире столетия сменяют друг друга, рождаются и погибают цивилизации, а великие войны проносятся будто смерчи, Сокровенное Знание теллемов продолжает храниться в тайне, скрытое где-то в недоступных скалах на плато Бандиагара.
   В течение последних пятидесяти лет разные люди пытались проникнуть еще на один шаг в глубину философии догонов, заинтригованные книгами Гриоля и его последователей. Их ждало либо разочарование, либо странная смерть. В самые неподходящие моменты они неудачно прыгали со скалы, заболевали странным недугом или наступали в пустыне на ядовитую кобру. В лучшем случае – бежали из Страны догонов, напуганные до полусмерти, до истерики. А жрецы невозмутимо смотрели вслед очередному пришельцу и приносили жертвы богу Амма и священному Крокодилу, сохраняя для следующих поколений в неприкосновенности свои многовековые странные тайны.

   Мы с Амани молча шли по улице Риволи. Уже стемнело, но я не помнил, когда же именно это произошло. Мы оба выдохлись, потому что говорили уже несколько часов. Я устал спорить с ней о существовании высшего разума и придумывать каверзные вопросы, пытаясь развеять ту мистику, поверить в которую не заставит меня никто и никогда. На некоторые вопросы она не знала ответов и только пожимала плечами, с беззащитной улыбкой глядя на меня сквозь стекла очков и вынуждая злиться оттого, что разумного, рационального ответа на все эти загадки я дать не могу.
   И тогда я задал Амани свой последний вопрос:
   – Вы хотите отговорить меня ехать? И вся эта африканская мистика нужна для того, чтобы отговорить меня, верно?
   – Правильно.
   – А почему я должен вам верить? Почему меня должно напугать какое-нибудь средневековое предубеждение?
   Она снова передернула плечами, и снова блеснули за позолоченной оправой ее черные глаза.
   – Потому что люди, которые не верят в эти, как вы говорите, предрассудки, эти люди умирают, Алексей...

   Я поменял билет и улетел в Москву той же ночью, хотя после разговора с Амани у меня осталось больше вопросов, чем ответов. Она было явно права, когда говорила, что догоны умеют морочить голову. По крайней мере, в самолете я так и не смог заснуть, и мысли, роившиеся в голове, были какими-то тревожными, непонятно почему.
   Я устал от тайн, и мне все больше хотелось оказаться наконец там, на поле боя со сверхъестественными силами, чтобы доказать себе и всему человечеству, что этим миром правит наука.
   Ни во что, кроме нее, я никогда не верил. Если существует загадка, значит, наука обязательно предоставит на нее ответ – рано или поздно, но обязательно, дайте только время. Откуда берется молния? Почему ночь сменяет день? Могут ли люди летать со скоростью звука и ходить по морскому дну? Куда падают звезды в августовскую ночь?
   Все эти вопросы кажутся нам смешными, но наши далекие предки не знали на них ответов и приписывали все сверхъестественное чудесам богов, а тех, кто пытался найти вменяемые ответы на эти вопросы, предусмотрительно сжигали на кострах. Сегодня потусторонним силам стало тесно в мире, где власть все больше захватывает наука, где у природы все меньше остается нераскрытых тайн. Но людям скучно так жить, они хотят чудес, и получают их из рук священников, астрологов, предсказателей судеб, армии профессиональных борцов с порчей и сглазом, зарабатывающих деньги на вере человека в высшие силы и готовых разжигать новые костры борьбы с неверующими.
   Но среди людей всегда останутся те, кому костер не страшен. Они двигают человечество вперед. Это они создали великие пирамиды и доказали, что не только Бог, но и человек может строить горы. Они шаг за шагом открыли самые сокровенные уголки этой планеты. Они повторяют знаменитое: «А все-таки она вертится!» Они конструируют приборы для предсказания землетрясений и извержений вулканов. Они собственным опытом опровергают рассказы священных книг про «небесную твердь» и, крикнув «Поехали!», с хрустом ломают тысячелетние мифы. Просто задайся целью найти научное объяснение любому явлению природы, любой загадке цивилизации, и ты найдешь его.
   Я понял, что поеду в Страну догонов. Как только разберусь с делами в Москве, поеду! Не из скуки и не ради поиска острых ощущений. Нет, я должен доказать самому себе, что никакой мистики не существует, что мир рационален и чудес не бывает, а есть только еще одна загадка науки, раскрыть которую – очередная задача для моего интеллекта, не более.
   Причина моего смутного беспокойства стала мне ясна лишь в Шереметьево. Все последнее время я по нескольку раз в день набирал на всякий случай номер Чезаре Пагано, и мы общались на скорую руку. И вдруг его телефон ответил длинными гудками. Сердце у меня ухнуло. Я не знал с какой стати, но мне пришлось остановиться и, замерев, слушать эти бесконечно долгие гудки, прежде чем мне ответил по-французски чей-то резкий голос:
   – Слушаю вас.
   – С кем я говорю? – выпалил я, предчувствуя худшее.
   – Меня зовут Огюст Морисмо, я вице-консул Франции в Бамако. С кем имею честь?
   Я назвал себя.
   – Мне нужно поговорить с Чезаре Пагано. Это ведь его телефонный номер?
   – Да, его. Но с господином Пагано вы уже не поговорите. Господин Пагано был найден вчера на рассвете мертвым.

БЕГСТВО В ИНОЙ МИР
Жена меня не поняла. – Мои планы. – Меня считают ненормальным. – Сборы и приготовления. – Мы собираем экспедицию. – Профессор Оливье Лабесс. – Его многочисленные друзья. – Профессор Жан-Мари Брезе. – Отправление в путь. – Привет с того света. – Уругуру.

   – Ты что, с ума сошел? – Юля даже вскочила со стула, и в ее светлых глазах заиграли недобрые искорки.
   Я только что объявил ей, что на «Омегу» и свою зарплату мне плевать и я беру двухмесячный отпуск, чтобы отправиться в Страну догонов. А она, Юля, остается в Москве.
   После смерти Чезаре я немедленно связался с Амани, и больше всего меня поразило в разговоре с ней то, что она совершенно не удивилась его гибели. Как будто ждала ее с самого начала.
   – Да-да... Вот видите. Я ведь говорила...
   На мой вопрос, что она теперь намерена делать, она ответить не смогла. И с беспокойством задала тот же вопрос мне самому. А я как раз был вполне уверен в своих планах. Оставить эту историю в прошлом, пожать плечами и продолжать жить своей растительной жизнью, так и не узнав, какой страшной смерть погиб мой приятель Чезаре, не было никакой возможности. Я твердо решил ехать в Мали.
   Юля, конечно, ничего не поняла. Будучи насквозь реалистичным человеком, она не могла согласиться с тем, что смерть Чезаре обязательно вызвана магией:
   – Он был расхлябанным человеком, ты сам же говорил. Возможно, опять выпил лишнего, пошел в темноте искать очередную пещеру и сломал себе шею в темноте. С кем не бывает?
   Но я не разделял ее оптимизма по поводу подобных случаев. Что-то подсказывало мне, что никаких случайных событий в Стране догонов не происходит. Но когда я заявил о своем желании поехать и разобраться во всем самому, ее реакция была более чем бурной.
   Удивительно то отношение, которое начинают испытывать к тебе близкие люди, друзья и коллеги по работе, когда узнают, что ты собираешься уехать на неопределенный срок в глубь Африки, чтобы разбираться в обстоятельствах загадочной смерти малознакомого человека. Когда это делали герои романов Фенимора Купера и Жюля Верна, общественность несла их на руках к пароходу, а симпатичные девушки падали в обморок от любви. Они давали слово дождаться своего героя, чего бы это ни стоило. Ныне люди в лучшем случае покрутят пальцем у виска и выразят сомнение в душевном здоровье путешественника, а в худшем – закатят истерику под девизом «Ты меня хочешь в гроб вогнать?». Я в полной мере испил эту горькую чашу. Вполне убедительно и с большим жаром я рассказывал в свое оправдание историю о летающих людях, но повсюду натыкался на глухую стену непонимания.
   Особенно печально было обнаружить отсутствие всякого сочувствия со стороны собственных родителей.
   – Тебе что, жить надоело? – с театральным надрывом в голосе воскликнула моя мама, когда я робко признался ей, что мне предстоит небольшая развлекательная экскурсия на плато Бандиагара. И, не дожидаясь моего риторического ответа на этот ритуальный вопрос, выдала мне свою коронную фразу, которую мне доводилось услышать перед каждым моим отправлением в очередное путешествие: – А о нас ты подумал?
   – Действительно, Алексей, – энергично поддержал ее отец, – что это за страна нагонов, зачем это тебе надо?
   Не заметив в моих глазах немедленного раскаяния, он переключился на мою жену как на человека, имеющего на меня, несомненно, определяющее влияние:
   – А, Юль? Не надо ему этого делать... Приезжайте лучше к нам в воскресенье, посидим, я сделаю тарталетки с грибной икрой...
   Мои родители всегда были уверены, что мои путешествия в различные экзотические уголки земного шара приводят к фатальным катаклизмам. Гражданская война в Ливане вспыхнула буквально спустя неделю после моего счастливого возвращения из турне по этой стране, и в течение месяца это милое совпадение было предметом семейных шуток вокруг меня.
   Шутки прекратились, когда на следующий день после моего прилета из Камбоджи российское телевидение сообщило о боестолкновениях на севере страны. Потом были еще военный переворот в Таиланде, сокрушительное землетрясение на индонезийском острове Ява и эпохальное наводнение в Центральной Европе! По убеждению моих родных, ничего бы этого не случилось, не вздумай я посетить эти страны. Мою маму не покидает уверенность, что недавние грандиозные лесные пожары в Греции – моих рук дело. А папа выдвинул теорию, что мне следовало бы ездить в горячие точки планеты: там, по закону логики, под воздействием моего появления прекращались бы боевые действия и успокаивалась стихия.
   – Зачем ты едешь в эту Финляндию? – приставал он ко мне всякий раз. – Поезжай в Ирак, Сомали, Афганистан! Под Кандагаром, говорят, есть хорошие места...
   Я не сомневался, что в предстоящем путешествии у меня будет более чем достаточно моментов, когда мне страстно захочется оказаться в компании родителей и тарталеток с грибной икрой, а не на крутых и неуютных скалах Страны догонов. Но еще лучше я знал другое: если я не поеду, весь остаток своей жизни я буду жалеть и мучиться, что не разгадал этой тайны. Пусть даже Чезаре Пагано не был для меня ни родственником, ни другом.
   – Я не сошел с ума, – твердо ответил я жене. – И я уезжаю.

   Через день весь наш офис муссировал слухи о моем отправлении в Африку. Евгений Смольский, компании которого я отдал лучшие годы своей жизни, сидел передо мной за своим необъятным столом и всем видом выражал искреннюю досаду по поводу того, что мой отпуск ставит под угрозу целый ряд важных коммерческих проектов компании. Я же с невинным выражением лица заверял его, что мой департамент будет работать как часы, а я буду постоянно находиться на связи.
   – С лицензией в Марокко дело на мази, – энергично перечислял я. – «Трирема» заткнулась: за последнюю неделю ни одной чернушной статьи в газетах все заблокировано. Мы решили вопрос и с налоговыми, и с потребительскими службами. Все остальное легко решается в рабочем режиме, и мое присутствие здесь совсем не обязательно. Вполне могу на пару месяцев выпасть. Тем более что я буду постоянно на связи, – с отчаянным видом соврал я.
   Смольский отпил из бутылки холодного чая и нервно посмотрел на часы:
   – На сколько? На два месяца? Так... – Он открыл свой карманный ежедневник и зашуршал страничками. – Это у нас что будет, февраль? Алексей, ну постарайся вернуться хотя бы к февральскому заседанию Наблюдательного совета, ты же знаешь нашу ситуацию не хуже меня... Надеюсь хотя бы, что ты сделаешь там какой-нибудь хороший бизнес... Может быть, купим там местного сотового оператора, в Мали?
   Узнав, однако, что как раз хорошего-то бизнеса в Стране догонов, скорее всего, сделать не удастся, мне бы в живых остаться, он покивал мне головой с видом человека, неожиданно очутившегося лицом к лицу с опаснейшим недоумком.
   Примерно ту же реакцию демонстрировали в разговорах со мной мои коллеги – члены правления и непосредственные подчиненные. Довольно много времени ушло, чтобы растолковать им всю бесплодность попыток «сбрасывать мне апдейты по проектам на корпоративное мыло». А из всего рассказа о жизнедеятельности и нравах догонского племени они больше всего искренне поражались тому, что на плато Бандиагара отсутствует доступ к услугам связи стандарта GPRS.
   При обсуждении моих путешествий с горячо любимыми коллегами, московскими яппи, я никогда не находил с ними общего языка. Они хорошо представляли себе отдых на Лазурном берегу с редкими выездами на распродажи аксессуаров в Монтре, Милан или Невшатель. Наизусть помнили расписание регулярных вылетов белоснежных лайнеров из Москвы в столицу Мальдивской Республики. С точностью до десяти евро знали расценки на аренду вилл на восточном берегу Сардинии, но никогда не могли найти на карте большинство тех мест, куда меня влекло в редкие недели отпуска. И с налетом отчуждения на лице выслушивали мои рассказы о ночевках в лагере бедуинов посреди Сахары или о пешем походе по туземным деревням Северного Лаоса.
   На заседаниях правления неизменным успехом пользовались мои рассказы о том, что верхом на верблюде сильно укачивает, что черный носорог бегает гораздо быстрее человека (хотя по виду и не скажешь) и по какому маршруту легче всего осмотреть древние храмы Бирмы. В глубине души они довольно давно и совершенно искренне считали меня вполне состоявшимся шизофреником, что в нынешней ситуации облегчило мне работу. Как только я сообщил колегам, что собираюсь на два месяца бросить все и поехать в Мали, многие из них начали с деланым сочувствием качать головой, трясти мне руку и желать счастливого пути, сочтя за лучшее не раздражать меня дополнительными вопросами типа «что такое Мали?» и прочими в том же роде.
   Пара человек, впрочем, как это выяснилось впоследствии, не расслышали тонкостей и вынесли из моего сбивчивого рассказа убеждение, что я отправляюсь не в Мали, а на Бали, прожигать жизнь на пляжах этого курортного индонезийского острова, в результате чего Смольскому пришлось пережить несколько неприятных моментов, выслушивая по этому поводу претензии моих завистливых сослуживцев. Их пыл несколько охладевал, когда им объясняли суть дела и показывали на карте мира цель моего путешествия. Но многие коллеги мне так до конца и не поверили. Они полагали, что неожиданный отпуск вызван появлением у меня молодой любовницы.
   
Купить и читать книгу за 89 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать