Назад

Купить и читать книгу за 109 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

1905 год. Прелюдия катастрофы

   История революции 1905 года – лучшая прививка против модных нынче конспирологических теорий. Проще всего все случившееся тогда в России в очередной раз объявить результатом заговоров западных разведок и масонов… Но при ближайшем рассмотрении картина складывается совершенно иная.
   В России конца XIX – начала XX века власть плодила недовольных с каким-то патологическим упорством. Беспрерывно бунтовали рабочие и крестьяне; беспредельничали революционеры; разномастные террористы, черносотенцы и откровенные уголовники стремились любыми способами свергнуть царя. Ничего толкового для защиты монархии не смогли предпринять и многочисленные «истинно русские люди», а власть перед лицом этого великого потрясения оказалась совершенно беспомощной…
   В задачу этой книги не входит разбирательство, кто «хороший», а кто «плохой». Слишком уж всё было неоднозначно. Алексей Щербаков только пытается выяснить, могла ли эта революция не произойти и что стало бы с Россией в случае ее победы?


Алексей Щербаков 1905 год. Прелюдия катастрофы

Еще спутан и свеж первопуток,
Еще чуток и жуток, как весть,
В неземной новизне этих суток,
Революция, вся ты, как есть.
Жанна д’Арк из сибирских колодниц,
Каторжанка в вождях, ты из тех,
Что бросались в житейский колодец,
Не успев соразмерить разбег.

Борис Пастернак

Вступление
Революция, вся ты, как есть

   События 1905–1907 годов на первый взгляд очень отличаются от того, что происходило в России с февраля по октябрь 1917 года. Во втором случае всё вертелось вокруг двух главных вопросов – о земле и о прекращении войны. Во время первой русской революции дело обстояло куда как заковыристее. Множество разных сил, стремясь свалить власть, блюли совершенно разные интересы, которые не сочетались никоим образом. Но это были те же люди. К примеру, во Временном правительстве мы видим те же самые имена, которые были в составе Государственной Думы в 1906 году. Во втором составе Временного правительства заседал идеолог эсеровского терроризма Гучков. Знаменитый террорист Борис Савинков тоже занимал высокие посты. Другие? А вот они. Ленин – пожалуйста. Троцкий – тоже. Сталин? И он в те времена отличился. Разница только в том, что одни сделали выводы, другие – нет.
   Ленин назвал революцию 1905–1907 годов «генеральной репетицией». Так оно и было. О ней говорить не любят, что и понятно: проигравшая революция и победившая – это, как говорится, две большие разницы. Но между тем понять события 1917 года без знания того, что произошло в 1905-м, невозможно. Всё началось оттуда.
   Тем более, история той революции – очень хорошая прививка против модных нынче конспирологических теорий. Дескать, все случившееся в России – результат чьих-то заговоров. Западных разведок, масонов… (впишите по желанию). Но ведь сразу возникает вопрос: если государство проморгало первый такой заговор, то почему оно не смогло предупредить второй? Что ж это тогда было за государство, которое до такой степени не умело себя защищать?
   На самом-то деле, присмотревшись, мы получим несколько иную картину. Каждый эпизод той революции, если его выдернуть из контекста, можно объяснить влиянием и масонов, и сионистов, и разных разведок. Но если вместе… Получается, «враги народа» резвились на нашей земле, как хотели? Тогда за что получали деньги все обвешанные орденами генералы?
   С другой стороны, никакое протестное движение невозможно поднять там, где все довольны. Попробуйте-ка поднять на забастовку завод, где люди получают хорошую зарплату и не имеют претензий к начальству. Я буду долго смеяться. Автор работал профсоюзным журналистом в «лихие девяностые», так что знает, как и почему начинаются забастовки.
   То же самое и с возмущенными народными массами. Тут нельзя пройти мимо недавних «цветных» революций. Где-то они удались – так ведь там власть была такая, что приличных словнет. Её никто не хотел защищать. А вот в Беларуси все эти действия жестко пресекли. И что? В Минске или в других белорусских городах люди пошли строить баррикады? На заводах начались забастовки? В государственных чиновников стали стрелять? Такого мы не видали. А вот в 1905 году всё это было. Значит – дело еще и в количестве недовольных.
   В России конца XIX – начала XX века власть плодила недовольных с каким-то патологическим упорством. Рабочие бастовали, протестуя против нарушения предпринимателями существующих законов. За это власти сажали рабочих. Куда им было идти, кроме как в революционеры? Крестьяне бунтовали, требуя то, что они считали справедливым. Их слушать не хотели, а потом и вовсе стали навязывать абсолютно не нужную им реформу.
   К этому подверстываются игры имперской верхушки. Кто еще мог стоять за очень странными интригами тогдашних спецслужб, которые временами фактически давали зеленый свет террористам, позволяя им убивать «VIP-персон»? Не говоря уже о совершенно запредельной подлости и продажности тогдашней элиты.
   Разумеется, всем этим не могли не воспользоваться революционеры, в среде которых соседствовали высокий героизм и мерзейшая подлость. Можно сколько угодно возмущаться революционерами – но ведь факт, что к ним шло множество сильных, умных и мужественных людей из всех слоев общества – от рабочих до высшего дворянства. Почему они не служили государству, а буквально осаждали террористические организации, желая в них вступить, – то есть охотно шли на гарантированную смерть? А с другой стороны – гнусные игры Азефа, за которым, повторюсь, явно стояли люди с «верхов» (как и за иными террористами помельче). Но все это были люди крупные, как в мерзости, так и в героизме.
   А вот в дружинах защитников монархии, черносотенцев, собиралась какая-то мелкоуголовная сволочь, которой даже работники охранки брезгливо сторонились. Факт есть факт – ничего толкового для защиты монархии многочисленные «истинно русские люди» сделать не сумели, сводя все к болтовне и проеданию правительственных субсидий. А почему?
   Власти оказались совершенно не готовы к навалившимся событиям. Причин тут много, но главная – существовавшая до последнего момента убежденность в том, что все беспорядки – дело рук кучки революционеров, которых надо только отловить. Их ловили, не покладая рук – а на смену буквально тут же приходили другие. Это в корне отличалось от семидесятых-восьмидесятых годов XIX века, когда действительно стоило отловить несколько десятков человек – и все успокоились. Разницу понимали немногие, а когда поняли остальные, было поздно – телега уже пошла вразнос.
   Власти вообще, похоже, не только ничего не понимали, но и не хотели понимать. Именно этим объясняется, например, трагедия «кровавого воскресенья». На высшем уровне что-то начал соображать лишь Столыпин – а Николай II оставался в неведении до самого конца…
   Правительство так ничего не поняло и ничему не научилось. Зато «внизу» все было с точностью до наоборот. Советы стали создаваться с самого начала Февральского переворота – автоматически, благо опыт 1905 года имелся. Крестьяне очень хорошо научились бунтовать, да еще накопили неплохой счет за столыпинские усмирения. Рабочие привыкли бастовать.
   Перед 1917 годом власть наблюдала за надвигающейся революцией с апатией обреченных, не предпринимая фактически ничего, чтобы изменить ход событий. Почему? Да потому, что все средства были уже испробованы во время первой серии. Ведь переломить события пытались не только «столыпинскими галстуками» и прочими репрессиями. Пробовали создавать альтернативное рабочее движение («зубатовщина», «гапоновщина»), мобилизовать консервативную часть народа («черная сотня»), выпустить пар в думской говорильне… Да и столыпинские реформы можно отнести сюда же. И от всего получалось только хуже.
   В конце концов, первую революцию удалось задавить. Но «успокоения» хватило всего на пять лет. Уже в 1912 году всё стало закручиваться по новой. 1905 год был «точкой невозврата»[1], и теперь катастрофа неотвратимо поднималась на горизонте.
   Конечно, можно фантазировать на тему: а вот был бы иной император, посильнее. А вот не ввязалась бы Россия в Первую мировую войну (вариант – воевала бы на стороне Германии)…Но ведь и Александр III, которого трудно упрекнуть в отсутствии воли, на самом-то деле не сумел остановить медленное, но неуклонное сползание страны к революции. А вступление в войну на стороне Антанты явилось следствием непродуманных попыток свернуть с дороги, ведущей в тупик.
   В задачу этой книги не входит разбирательство, кто «хороший», а кто «плохой». Хотя бы потому, что слишком уж всё было неоднозначно. Да и то сказать: революция – это стихийное бедствие. Никто не любит стихийных бедствий – но они случаются…
   Итак, мы начинаем рассказ о времени, когда в силу сцепления совершенно разных причин великие потрясения становятся неизбежными…

Глава 1
Новые времена

Барабанную дробь
Заглушают сигналы чугунки.
Гром позорных телег —
Громыхание первых платформ.
Крепостная Россия
Выходит
С короткой приструнки
На пустырь
И зовется
Россиею после реформ.

Борис Пастернак
   В 1861 году в России началась новая эпоха. Освобождение крестьян и последовавшие за ним реформы привели к тому, что страна стала стремительно меняться. Впрочем, «крестьянский вопрос» аукнулся гораздо позже, а пока что в деревне все прошло, вобщем и целом, тихо. Крестьянского бунта, которым пугали Александра II противники освобождения и на который надеялись первые революционеры, не произошло, зато довольно быстро проявились некоторые другие последствия произошедших перемен. Как часто бывает, их отрицательные стороны прямо вытекали из положительных.

Элита второй свежести

   «Свежесть бывает только одна – первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая!»
М. Булгаков
   Одним из последствий освобождения крестьян явилось то, что в России начала стремительно развиваться промышленность. До этого развитие сдерживалось банальной нехваткой людей. Мужички сидели по своим деревням, работали на барина и без его разрешения с места сдвинуться не могли. А тут пришла «воля» – и какое-то количество крестьян двинулись искать лучшей жизни за пределами родной деревни. С тех пор в Российской империи дефицита рабочих рук не было.
   В общем, начался промышленный подъем и связанное с ним общее оживление деловой жизни. Фактически, Россия за десять лет смогла пройти путь, на который другие страны потратили столетия. Что в общем и целом было хорошо для страны, но, разумеется, не обходилось без издержек. «Период первоначального накопления капитала» проявился во всей своей красе. Например, были моменты, хорошо знакомые нам по девяностым годам прошлого века – когда невесть откуда появилось огромное количество разнообразных и разнокалиберных темных личностей, которые начали крутить всякие аферы.
   Как известно, любая мало-мальски крупная афера не может осуществиться без содействия чиновников. И чем крупнее масштаб темных делишек, тем более высокопоставленных требуется привлекать, чтобы эти делишки покрыть. О них-то, о представителях государственной управленческой элиты, и пойдет речь.
   …Чиновников в Империи было много. Еще Николай I в конце своего царствования сказал с горечью: «Россией управляют столоначальники!» После реформ бюрократия еще более разрослась.
   Разумеется, чиновники воровали. Это, видимо, такая у них вечная профессиональная болезнь, от которой чиновную братию не смог вылечить даже товарищ Сталин. Однако в шестидесятые годы XIX века, в связи с промышленным подъемом, возможности для коррупции выросли на два порядка. Появилось множество новых вариантов того, чтобы брать взятки, получать «откаты» и так далее, и тому подобное. Да и масштабы этих побочных доходов неимоверно возросли. И господа чиновники ринулись хапать, позабыв про честь, совесть и интересы страны. (Что-то знакомое, не правда ли?)В это увлекательное дело включились все, вплоть до самых высших руководителей и даже членов императорской фамилии.
   Я не зря упомянул про честь. Дело в том, что некоторые особо национал-патриотичные авторы, описывая то время, любят находить среди коммерсантов-гешефтмахеров «лиц еврейской национальности». Дескать, вот кто разворовывал Россию! Оно так, были среди аферистов евреи, и немало. Но высшие-то чиновники являлись поголовно дворянами! Представители высшей бюрократии, первых четырех классов, до начала XX века были, за редким исключением, представлены дворянскими фамилиями. Впрочем, согласно Табели о рангах, любой, достигший чина IV класса (действительный статский советник) автоматически получал потомственное дворянство. Это я к тому, что сегодня любят рассуждать о дворянах как о «людях чести», которые, дескать, только и думали, как бы послужить России… Ага, конечно! Их превосходительства думали в основном, как бы украсть побольше. Причем дело не сводилось к вульгарным взяткам и «откатам» – этим баловались те, кто помельче. Их превосходительства и высокопревосходительства[2] действовали серьезнее. Они входили в состав правлений акционерных обществ, а потому пробивали собственные кровные интересы. Причем, вполне в духе нынешних хапуг, абсолютно не задумывались о последствиях своей деятельности. А последствия бывали всякие…

   Вот несколько примеров. С шестидесятых годов начало бурно развиваться железнодорожное строительство. Магистрали строились буквально бешеными темпами, а вокруг них столь же интенсивно вертелись разные дела. Фишка в том, что перед руководством страны стоял вопрос: кто будет строить эти дороги и как строить? Появились «группы влияния», лоббисты, которые пробивали те или иные решения. «Военные», которых возглавлял военный министр Д. Милютин, а также инженеры, сторонники активной роли государства в экономике во главе со ставшим в 1862 году министром путей сообщения П. Мельниковым, полагали: железные дороги должно строить государство. Хотя бы потому, что первым делом надо прокладывать пути на стратегических направлениях – чтобы, «если завтра война», было бы на чем подвозить войска и боеприпасы.
   Им противостояли «экономисты», которых возглавлял министр финансов М. Х. Рейтерн. Они выступали за то, чтобы дороги строили частные фирмы. Разумеется, те стали бы прокладывать их прежде всего на коммерчески выгодных направлениях. Какое дело частникам до военной стратегии? Аргументы у «экономистов» были такие: «частники» построят быстрее и дешевле.
   Победа осталась за «экономистами». Дороги в 60–70-х годах строились по двум вариантам. Либо частники делали, как считали нужным, либо дороги прокладывались под гарантию государства – то есть работы вели частные фирмы, а государство обязывалось это дело оплатить. И началось такое…
   «Российскую империю потряс скандал с приватизацией государственной Николаевской железной дороги "Москва – Петербург". Принадлежа казне, дорога была вполне прибыльной, давала отличный доход. И потому ее решили приватизировать, отдав Главному обществу российских железных дорог, созданному крупнейшими еврейскими банкирами и финансистами Парижа, Лондона и Петербурга еще в 1857 году. Когда сие общество только создавалось, оно хвастливо обещало всю Россию покрыть сетью чугунных магистралей без всякой помощи государства. В правлении общества вместе с еврейскими финансистами заседали и русские высшие сановники.
   Однако к 1867 году Главное общество РЖД оказалось фактически банкротом. Взявшись построить четыре дороги, оно ни одну трассу не закончило – и стало брать у русского правительства ссуды на достройку. Долги общества доросли до 135 миллионов рублей (92 млн – долг перед государством), тогда как уставной капитал сей компашки составлял всего 75 миллионов рублей. Положение свое общество оное решило поправить, прибрав к рукам самую прибыльную из государственных дорог – московско-петербуржскую. Причем денег на выкуп дороги у государства у этой банды мошенников не имелось. Она предложила: заплатим казне не рублями, а… облигациями общества, выпущенными под гарантии государства.
   Так вот: предложенная Главным обществом РЖД в 1867 г. схема приватизации Николаевской дороги была настолько мошеннической и наглой, что на дыбы поднялись многие министры русского правительства и члены семьи Романовых. Но… на стороне мерзавцев выступили и царское Министерство финансов, и великий князь Константин Павлович. Более того, на сторону сомнительных дельцов стал и сам царь Александр II! Так сказать, славный представитель династии Романовых, православный самодержец – хозяин и блюститель земли Русской. Альтернативное предложение группы русских промышленников (товарищества Кокорева, Мамонтова и Рукавишникова), обещавших платежи настоящими деньгами, было безжалостно отброшено. В июне 1868 года на решающее совещание в Совете министров приехал Александр Второй и объявил о передаче дороги в руки Главного общества».
   (Максим Калашников, историк)

   Конечно, императора трудно упрекнуть в коррумпированности. Но… значит, такие у него были советники. А ведь что такое дорога в руках иностранцев? В случае чего можно легко парализовать движение, так что и диверсанты не потребуются. Чиновники в Министерстве финансов этого не понимали? Тогда что они на своем месте делали? Зарплату получали?
   Дальше – больше. К середине 1870-х годов почти все железные пути Российской империи перешли в частные руки.
   Вот что там творилось:
   3 июля 1880 года «Московские ведомости» писали:
   «…Вся Оренбургская дорога принадлежит фактически господам Левенсону и Варшавскому. Так вот, наш корреспондент выяснил, что все предметы, нужные для дороги, не выписываются из Москвы или Петербурга, а покупаются из магазина того же Левенсона по ценам гораздо высшим против действительных. Так, например, подшипник к паровозу, стоящий 15 руб. поставляется из этого магазина на Оренбургскую железную дорогу по 41 руб., поршень, стоящий 40 руб., – по 138 руб., шкворень для сцепления паровоза с тендером, стоящий 3 руб. 50 коп., поставляется по 41 руб., рессорные хомуты к товарным вагонам, стоящие 1 руб.50 коп., – по 13 руб., инжекторы к паровозу по 102 руб. поставляются по 504 руб. и т. д. При всем этом, надо прибавить, Оренбургская железная дорога платит магазину 20 % комиссионных с суммы стоимости купленных в магазине материалов.
   Злоупотребления вроде выдачи бесплатных билетов 1-го класса различным артистам не только по своей дороге, но и по другим вплоть до Петербурга, совершаются правлением Оренбургской ж/д открыто. Для самих высших служащих дороги назначаются экстренные поезда с министерским вагоном. Все родственники и знакомые, и даже прислуга членов правления пользуются также бесплатными билетами.
   Сама же их прислуга числится по спискам в мастерских дороги, и на нее получается жалованье из кассы ж/д.
   В следующих публикациях мы приведем однородные факты, совершающиеся на других наших железных дорогах».
   Железными дорогами дело не ограничилось. Вот что писал обер-прокурор Священного синода К. П. Победоносцев (дело было уже при Александре III).
   «Несколько лиц, под видом учредителей, обратились к правительству с просьбой о разрешении учредить в Америке общество для устройства в России элеваторов, с правом устраивать склады и принимать хлеб в залог под закладные листы, или варранты.
   К сожалению, в числе сих просителей на первом месте русские имена: ген. – лейт. Дурново и кн. Демидов[3]. За ними стоят настоящие заводчики дела: разорившийся герцог де Морни и двое, называющие себя американцами, никому не известные факторы Мартин и Фишер. Очевидно, что у всех этих лиц, и всего менее у Дурново и Демидова (не умеющих управить своим хозяйством), нет серьезной цели предпринять и вести дело элеваторов.
   Цель у них явная: получив от правительства концессию, продать ее, конечно, за дорогую цену в Америке, где, без сомнения, найдутся на нее покупатели. Да и теперь, по всей вероятности, уже обещана им значительная цена».
   Пробивали эту идею князь Павел Демидов, и генерал-лейтенант Павел Дурново, директор Департамента уделов Министерства императорского двора[4].
   А суть вот в чем. Кампания мало того что намеревалась фактически скупать хлеб на корню, эти господа планировали завести и собственную флотилию для его вывоза за рубеж. Всё понятно? Это называется – утрата продовольственной безопасности. В случае войны чем армию кормить?
   Данную сделку, во многом благодаря активной позиции Победоносцева, царь завернул. Но я вот не верю, что господа, лоббировавшие ее, делали это за просто так. Ну не бывает такого…
   …В те времена существовали и финансовые пирамиды, ничем не отличавшиеся от «МММ» и прочих «Тибетов». Государственные деятели тоже не оставались в стороне.
   «Когда в 1882-м рухнул Скопинский банк, пирамида Рыкова (а его потом отправили за решетку), выяснилось: из банка испарились 13 миллионов рублей, но сам Рыков лично с этого поимел всего один миллион. Все остальное разошлось на взятки должностным лицам – ну, той самой "православной элите". Оказались подкупленными и городской голова Рязани, и предводитель тамошнего дворянства, и прокурор, и губернатор Болдырев. Так что именно они выступили главным грабителем доверчивых. А чтобы привлечь деньги рядовых вкладчиков, Рыков печатал хвалебные (фальшивые) отчеты своего банка в официальном "Правительственном Вестнике", естественно – проплачивая эту "джинсу"».
   (Максим Калашников)

   Ну, и наконец, полный апофеоз.
   «В 1881-м после убийства Александра Второго террористами-народовольцами на месте его гибели решили воздвигнуть храм Спаса на Крови. Пожертвования собирали со всей страны, а распоряжался ими председатель строительного комитета, великий князь Владимир Николаевич[5]. Так вот, воровал он денежки из фонда на пару с супругой, превратив возведение храма в долгострой. Воровали и все чиновники рангом пониже. Одного даже за руку поймали и к суду привлекли. А он, не будь дурак, предъявил ворох записок от великой княгини, что в каждой бумажке требовала все новых и новых денег».
   (Максим Калашников)

   Уж если воруют на таком деле… О чем вообще можно говорить?
   …Александр III попытался приструнить зарвавшихся воров. Так, когда вскрылись серьезные злоупотребления бывшего министра внутренних дел Л. С. Макова, царь приказал предать суду и его, и ряд высокопоставленных чиновников. Решение показалось настолько страшным, что некоторые из обвиняемых не захотели дожидаться суда. Маков застрелился, С. С. Перфильев (правитель канцелярии министра внутренних дел) покушался на самоубийство.
   В конце 80-х годов минский губернатор В. С. Токарев незаконно, как казенную, приобрел за бесценок землю крестьян села Логишина в Пинском уезде. Через генерала Лошкарева – своего покровителя в Министерстве внутренних дел – Токарев добился, чтобы искавших правды крестьян подвергли массовой порке. По воле императора Токарев и Лошкарев были отданы под суд. Дело закончилось рассмотрением в Государственном совете, подсудимые были уволены со своих должностей, с запрещением впредь заниматься государственной службой.
   При Александре III были постепенно национализированы и железные дороги. Однако по большому счету ничего не изменилось. Серьезной борьбы с коррупцией, как и попыток что-нибудь сделать с бюрократическим аппаратом, власть не предпринимала. Вот, к примеру, дело о злоупотреблениях на Петербургской таможне. Необычность его в том, что в него вляпался А. А. Энгельгардт – тесть самого Победоносцева, являвшегося, по сути, официальным «идеологом» царствования Александра III. Нечистый на руку родственничек наряду с другими чиновниками был уличен в незаконных махинациях, нанесших убыток казне. Повелению императора Энгельгардт был отдан на поруки Победоносцеву (под залог в 50 тыс. рублей, которые тот так и не заплатил), а само дело прекратили.

Крушение царского поезда

   Бывают события, которые словно ярким прожектором высвечивают положение дел в государстве. Таким событием стало крушение царского поезда, везшего императора и его семьюиз Крыма. Происшествие случилось 17 октября 1888 года у железнодорожной станции Борки Курско-Харьково-Азовской железной дороги, в нескольких десятках километров южнее Харькова. Несколько вагонов буквально разнесло на части. Погиб 21 человек и 37 были ранены, в том числе великая княжна Ксения Александровна, которая получила тяжелую травму и осталась на всю жизнь горбатой. Остальные высокопоставленные пассажиры уцелели.
   При рассказе об этой истории обычно упирают на мужественное поведение царя, который поддерживал рухнувшую крышу вагона, пока выходили остальные. Может, это было, а может, и нет. Что Александр III был мужественным и очень сильным человеком, мы и так знаем. Куда меньше говорят о причинах катастрофы…
   Между тем они отлично известны. Естественно, сразу после катастрофы возникла версия теракта. Это понятно: в 1879 году народовольцы пытались взорвать поезд с Александром II. За расследование крушения царского поезда взялся видный юрист А. Ф. Кони, известный своей честностью и принципиальностью, и довольно быстро выяснилось: ни о каком террористическом акте речь не идет. Зато всплыли такие факты… Никаких террористов и не нужно было!
   Для начала выяснилось, что всё железнодорожное начальство являлось совершенно некомпетентным, начиная с министра путей сообщения, Константина Николаевича Посьета. Это был старик адмирал, который мало того что в железнодорожном транспорте решительно не разбирался, так еще и искренне не понимал, зачем вообще министру что-то знать… Кто и с какой целью пропихнул его на этот пост – неизвестно. Но вообще-то при некомпетентном министре куда удобнее крутить разные дела…
   Но это бы еще ладно. Куда хуже было другое: примерно такой же квалификацией обладали лица, непосредственно отвечавшие за безопасность движения поезда – главный инспектор железных дорог инженер барон Шернваль и его помощник, технический инспектор движения императорских поездов инженер барон Таубе. Они вообще ничего не знали о том, чем занимались. Дело в том, что царский поезд являлся, говоря современным языком, сверхтяжелым составом – его длина составляла 300 метров, тянули его аж два паровоза. Такие составы имеют очень четкие ограничения по скорости движения – иначе они рискуют сойти с рельсов. Так вот, скорость превысили почти вдвое! Почему? Потому что выбились из графика, не хотели получать втык от начальства. Это примерно то же самое, что сегодня самолет Президента отправить в полет в нелетную погоду.
   Мало того: вагон, находившийся в составе непосредственно перед царским, являлся технически неисправным! Причем это был личный вагон министра путей сообщения. Это уже что-то вообще запредельное.
   Зато господа железнодорожники обладали ярко выраженной лакейской психологией. Например, на двух царских вагонах не было ручных тормозов. Жертвовали безопасностью, чтобы не беспокоить пассажиров тряской. Заметьте – дело-то шло о безопасности главы государства!
   Но это была только одна сторона дела. С самой железной дорогой тоже все оказалось очень плохо. Строили ее частники, акционерная компания, пайщиками которой состояли и многие высокопоставленные харьковские чиновники.
   «Строили дорогу по концессии. Принадлежала она акционерам и была сдана в эксплуатацию раньше запланированных сроков, поскольку правлению это было выгодно. Еще в конце 1870-х годов вокруг нее было столько злоупотреблений, что ее инспектировало несколько правительственных комиссий. Они порекомендовали правительству выкупить дорогу в казну. Предполагалось, что акционеры будут шестьдесят лет получать плату, соответствующую средней годичной прибыли дороги за самые доходные пять лет из последних семи перед выкупом. Понятно, что правление стремилось всячески завысить доходность и делало это, разумеется, за счет урезания расходов на эксплуатацию и ремонт. В 1885 году на дорогу был прислан правительственный инспектор. Поначалу он попытался бороться со злоупотреблениями, временами его отношения с правлением дороги обострялись настолько, что на заседания он ходил с револьвером. Но министерство путей сообщения его почти не поддерживало, и Кронеберг сдался».
   (О. Эдельман, историк)

   Вывод Кони был однозначен: причина катастрофы – «преступное неисполнение всеми своего долга». Он потребовал привлечь к суду не только «стрелочников» (точнее, машинистов), но и высокопоставленных чиновников, и владельцев дороги.
   Высшее общество было в шоке. Как-то не привыкли представители элиты отвечать за свои действия. (Описанная выше история с Маковым произошла позже.) Тоже знакомая ситуация? Однако тут был случай исключительный, так что император согласился и потребовал осудить виновных. Но оказалось, что в российском законодательстве… не разработана процедура привлечения министров к суду. Дело было передано в Государственный совет, который попросту наплевал на волю Александра, спустив все на тормозах. Посьет, правда, вылетел с министерского поста, но вскоре оказался на тихой и хлебной должности – в Государственном совете. И Александр III ничего не сделал! Это, кстати, к вопросу о власти монарха. Против касты высшей бюрократии не мог идти даже император, а что из себя представляла эта каста – мы уже видели. Это стоит помнить, когда далее пойдет речь о попытках энтузиастов что-то изменить или исправить.
   И еще одна характерная черта. Посьета и других виновников катастрофы в свете… жалели! Как же – пострадали, бедные. А Кони получил стойкую репутацию «красного». Ничего себе – получить репутацию «революционера» за то, что пытался привлечь к ответу людей, чуть было не угробивших царскую семью. Как видим, представителям элиты было решительно на всё наплевать, кроме собственного благополучия.
   А вот в сталинские времена за такое исполнение своих обязанностей товарищей обвиняли во «вредительстве» и отправляли осваивать Колыму. Скажете – Сталин был не прав?
   …Так дальше всё и продолжалось. А уж когда на трон взошел Николай II, началось вообще черт те что.
   И ведь беда была не только в том, что воровали и ничего не понимали в порученном деле. Об этом все знали, на той же железной дороге работало множество инженеров, которые видели, что к чему. А в то время и по Европе, и по России бродили разные революционные призраки. Что ж удивительного, что у многих зарождалась мысль: не пора ли всю власть менять? До основанья, а затем…
   Стоит еще добавить вот что. Примерно в те же самые времена то же самое происходило во Французской империи (именно так называлась страна в период правления императора Наполеона III[6]). Тоже воровали и предавали все, кому не лень. Кончилось это дело в 1870 году позорнейшим разгромом во франко-прусской войне и первой в мире социалистической революцией – Парижской коммуной…

Глава 2
«Перемен требуют наши сердца»

Тогда уйди – уйди в побег,
А хочешь – ломи ту дверь.
Не можешь? Что теперь?
Давай, реви как зверь

А. Дворин
   Теперь подойдем к эпохе с другой стороны. Со стороны тех, кто желал радикальных перемен.
   Движение недовольных зародилось задолго до 1861 года. Однако именно после реформ оно приобрело размах, а впоследствии его участники перешли от разговоров к практической деятельности.

Революционная субкультура

   Идеологией антиправительственно настроенных граждан было так называемое народничество. У его истоков стояли А. И. Герцен и знаменитый бунтарь-анархист М. А. Бакунин. Это было социалистическое течение, порожденное европейскими революциями 1848 года. В тот год полыхнуло во Франции, Германии, Италии и Австро-Венгрии. Однако широкие массы трудящихся от этих революций не получили ровным счетом ничего. Поэтому Герцен и Бакунин были глубоко разочарованы в Европе. Им стало казаться, что ничего хорошего (с их точки зрения) там произойти не может. Оставалась Россия.
   Идеология народничества сводилась к следующему. У России де собственный путь, она сможет в своем развитии проскочить мимо капитализма, поскольку подавляющее число населения в ней составляют крестьяне и существует крестьянская община – коллективное землевладение. Народники полагали общину ячейкой будущего социалистического общества. Надо только убрать чуждую народу власть – а дальше всё будет хорошо.
   Эти идеи начали распространяться перед 1861 годом. В те времена радикально настроенная молодежь ожидала, что освобождение крестьян вызовет революцию. Самое смешное, возникновению этих настроений активно способствовали представители противоположного лагеря – «крепостники», противники освобождения крестьян. Они всячески запугивали Александра II перспективой бунта в момент объявления «воли» – и запугали достаточно серьезно. Манифест об освобождении крестьян был подписан 19 февраля. Однако…
   «Его держали в секрете две недели только потому, что через неделю, 26 февраля, начиналась масленица. Боялись, что в деревнях пьянство в эти дни вызовет бунты. Даже масленичные балаганы перевели в этом году с Дворцовой площади на Марсово поле, подальше от дворца, из опасения народного восстания. Войскам были даны самые строгие инструкции, каким образом усмирять беспорядки».
   (П. А. Кропоткин, революционер)

   Однако все прошло, в общем, тихо.
   «Если что-нибудь могло вызвать мятежи, то именно запутанная неопределенность условий, созданная законом. А между тем, кроме двух мест, где были возмущения, да небольших беспорядков, кое-где созданных главным образом непониманием, вся Россия оставалась спокойной – более спокойной, чем когда-либо. С обычным здравым смыслом крестьяне поняли, что крепостному праву положен конец, что пришла воля».
   (П. А. Кропоткин)

   Я не зря привел высказывания анархиста Кропоткина. Если уж он, жаждавший бури, пишет так, значит, так и было.
   …Однако радикалы, ожидавшие революции, полагали, что невсе потеряно. Дело в том, что в 1863 году должны были быть подписаны так называемые уставные грамоты, определявшие размеры отведенной крестьянам земли и взимавшихся за пользование ею повинностей. Полагали, что когда крестьяне осознают условия освобождения (а они на самом деле были очень тяжелыми), то все-таки взбунтуются.
   В 1861 году была создана организация «Земля и воля», которая объединяла кружки в 14 городах (всего около 300 человек). Однако ничего сделать землевольцы не сумели.
   П. Г. Зайчневский (кстати, сын генерала) в прокламации «Молодая Россия» писал:
   «Когда будет призыв «в топоры», тогда бей императорскую партию, не жалея, как не жалеет она нас теперь, бей на площадях, если эта подлая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках городов, бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам! Помни, что тогда, кто не с нами, тот будет против; кто против, тот наш враг, а врагов следует истреблять всеми способами».
   В 1862 году жандармы повязали лидеров – писателя Н. Г. Чернышевского и критика и публициста Д. И. Писарева. Но что самое главное – и в 1863 году бунта не случилось.
   Кроме того, большое разочарование вызвало поднявшееся в тот же год очередное восстание в Польше. К полякам российские радикалы относились с большим пиететом, как же – «борцы за свободу»… Однако выяснилось, что основную движущую силу восстания составляют польские дворяне, которые прежде всего мечтают восстановить свои прежние вольности – то есть безграничную власть над «хлопами»[7]. Кстати, царское правительство, осознав это, освободило тамошних крестьян на куда более льготных условиях, нежели в России. После этого ловить повстанцам было нечего.
   В общем, «Земля и воля» в 1864 году сама собой тихо сошла на нет.
   Тем не менее народническая идеология продолжала распространяться. Александр II, кроме освобождения крестьян, провел некоторые либеральные реформы. Земского и городского самоуправления (именно тогда появились городские думы). Судебную – был отменен суд по сословиям, введен суд присяжных. Реформу образования – Университетский устав 1863 года вводил для высших учебных заведений частичную автономию университетов, а также выборность ректоров и деканов. И кое-что еще.
   Однако радикалам хотелось большего, а точнее – всего и сразу. Правда, некоторое время не было ответа на главный вопрос: «Что делать?» Так что шестидесятые годы – это множество кружков, в которых шли бесконечные споры на тему «как нам обустроить Россию». Некоторое оживление вносили только многочисленные «студенческие истории»: ребята в вузах бузили по любому поводу и без оного.
   Постепенно в добавление к прежним идеологам стали появляться новые. К примеру, Петр Ткачев, который называл свои взгляды «якобинством». Он вполне разделял основной постулат Бакунина, что народ – «коммунист[8] в душе», но полагал, что ему надо подмогнуть с помощью государственного переворота, осуществленного небольшой кучкой заговорщиков. Куда большую роль сыграл Петр Лавров, который полагал, что надо идти в народ и нести туда светлые идеи социализма.
   При этом народнические кружки не делились по «измам». Сторонники всех идеологий уживались на одних и тех же тусовках. Не то чтобы мирно, но все же… Н. А. Морозов, впоследствии видный революционер, оценивал эту среду «как студенческое движение протеста».
   К концу шестидесятых народники более всего стали похожина… молодежную субкультуру. Только, в отличие от хиппи или панков, эта субкультура была резко политизирована. Хотя и теперь такие есть – например, антиглобалисты или скинхеды и антифа.
   Сходство между тем поразительное. Имелся даже такой важный признак современных субкультур, как собственная мода. Тогдашние бунтари носили длинные волосы, щеголяли в косоворотках и шароварах, в грубых сапогах. Наибольшим шиком считалось иметь дырявые сапоги. Плюс – широкополая шляпа. Откуда взялся последний атрибут, понять сложно, наверное – от итальянских революционеров Гарибальди, которые были очень популярны. В холодную погоду к этому добавлялся наброшенный на плечи шотландский плед. Таков был облик «нигилиста». Видок ничего себе – в «Сайгоне[9]» бы оценили.
   Кстати, чаще всего этот термин – «нигилист» – употреблялите, кому субкультура не нравилась. Сами же народники его насмешливо адресовали тем своим товарищам, которые слишком увлекались «прикидом» и громкими речами на публику. А таких, разумеется, было много.
   Имелись у народнической субкультуры и свои «культовые произведения». Самым главным был роман Чернышевского «Что делать?» При всех своих весьма сомнительных литературных достоинствах, книга продержалась в разряде «культовых» более четверти века! Так, она произвела огромное впечатление на семнадцатилетнего В. И. Ульянова, человека совершенно иного поколения[10]. А в шестидесятых-семидесятых годах книгой не просто зачитывались – многие пытались претворить изложенные там идеи в жизнь. К Чернышевскому подверстывался Писарев, который покорял своим отрицанием всяческих авторитетов. А остальные авторы – по вкусу.
   Впечатление народническая литература производила сильное.
   «Места тогдашних социально-революционных изданий, где возвеличивался серый простой народ, как чаша, полная совершенства, как скрытый от всех непосвященных идеал разумности, простоты и справедливости, к которому мы все должны стремиться, казались мне чем-то вроде волшебной сказки»
   (Н. А. Морозов)

   Главное разделение в этих кружках было на «радикалов» и «либералов». Правда, под вторым словом понималось не то, что впоследствии. Тогда уже имелись либералы в классическом понимании – сторонники демократии западного типа, но их было немного. В среде народников либералами называли тех, кто высказывался против резких движений. Их считали болтунами. Радикалам же хотелось действовать.

Процесс пошел

   В 1866 году прозвучали первые выстрелы – Д. В. Каракозов возле Летнего сада стрелял в Александра II – правда, не попал. Точнее, ему помешал находившийся поблизости крестьянин Осип Комиссаров.
   Каракозов был членом московского кружка Н. А. Ишутина. Кружковцы как раз и пытались претворять в жизнь идеи Чернышевского по созданию кооперативов как островков социализма, однако это сочеталось у них и с идеями «заговора по Ткачеву», а также терроризма. Историки по-разному оценивают серьезность всего этого. В созданных Ишутиным структурах под названием «Организация» и «Ад» слишком уж много «игры в солдатики». Но, как бы то ни было, а слова у Каракозова перешли в дело.
   С этим покушением далеко не все ясно.
   Вот фрагмент из допроса Каракозова:
   «– Когда и при каких обстоятельствах родилась у вас мысль покуситься на жизнь государя императора? Кто руководил вас совершить это преступление и какие для сего принимались средства?
   – Эта мысль родилась во мне в то время, когда я узнал о существовании партии, желающей произвести переворот в пользу великого князя Константина Николаевича. Обстоятельства, предшествовавшие совершению этого умысла и бывшие одною из главных побудительных причин для совершения преступления, были моя болезнь, тяжело подействовавшая на мое нравственное состояние. Она повела сначала меня к мысли о самоубийстве, а потом, когда представилась цель не умереть даром, а принести этим пользу народу, то придала мне энергии к совершению моего замысла. Что касается до личностей, руководивших мною в совершении этого преступления и употребивших для этого какие-либо средства, то я объявляю, что таких личностей не было: ни Кобылин[11], ни другие какие-либо личности не делали мне подобных предложений. Кобылин только сообщил мне о существовании этой партии и мысль, что эта партия опирается на такой авторитет и имеет в своих рядах многих влиятельных личностей из числа придворных. Что эта партия имеет прочную организацию в составляющих ее кружках, что партия эта желает блага рабочему народу, так что в этом смысле может назваться народною партиею. Эта мысль была главным руководителем в совершении моего преступления. С достижением политического переворота являлась возможность к улучшению материального благосостояния простого народа, его умственного развития, а чрез то и самой главной моей цели – экономического переворота. О Константиновской партии я узнал во время моего знакомства с Кобылиным от него лично. Об этой партии я писал в письме, которое найдено при мне, моему брату Николаю Андреевичу Ишутину в Москву. Письмо не было отправлено потому, что я боялся, чтобы каким-либо образом не помешали мне в совершении моего замысла. Оставалось же это письмо при мне потому, что я находился в беспокойном состоянии духа и письмо было писано перед совершением преступления. Буква К в письме означает именно ту партию Константиновскую, о которой я сообщал брату. По приезде в Москву я сообщил об этом брату словесно, но брат высказал ту мысль, что это – чистая нелепость, потому что ничего об этом нигде не слышно, и вообще высказал недоверие к существованию подобной партии».
   Теперь пояснения. Константин Николаевич – это брат Александра II, по взглядам куда более последовательный либерал. Именно он осуществлял всю техническую работу по подготовке освобождения крестьян. Во время польского восстания он был наместником царства Польского, где пытался решить вопрос мягкими методами, за что и был отстранен. (На смену ему прислали М. Н. Муравьева, который стал действовать круто.) А Константин Николаевич в 1866 году составил конституционный проект. Считается, что это и породило слухи о готовящемся дворцовом перевороте.
   Что касается болезни, то Каракозов заразился сифилисом, который тогда лечить не умели. Считается, что его слегка переклинило на этой почве. Однако историк Владимир Брюханов полагает, что ишутинцы ненавязчиво подтолкнули Каракозова, в порядке эксперимента. Решили поглядеть, что получится. Кстати, попасть куда-то навскидку из тогдашнего пистолета являлось делом почти безнадежным.
   Как бы то ни было, ишутинцам выстрел Каракозова обошелся дорого. Сам террорист был казнен, его участь разделили и Ишутин «как зачинщик замыслов о цареубийстве и как основатель обществ, действия коих клонились к экономическому перевороту с нарушением прав собственности и ниспровержением государственного устройства». Еще 32 человека были приговорены к разным срокам.
   Но история ишутинцев на этом не закончилась. На обломках его организации появился один из самых известных революционеров – Сергей Нечаев. Прославился он прежде всего «Катехизисом революционера» и тем, что именно его вывел Достоевский в качестве одного из героев в романе «Бесы».
   Начнем с романа. На самом-то деле произведение имеет очень отдаленное отношение к реальности. Если бы революционеры были такими, какими они описаны у Достоевского, то жандармы могли бы спать спокойно. На самом-то деле это были люди покрупнее и куда опасней. Что же касается «Катехизиса», то это интересный документ. Раньше считали, что Нечаев написал его совместно с Бакуниным или что вообще его сочинил один Бакунин. Но теперь авторство Нечаева установлено.
   «1. Революционер – человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью – революцией.
   2. Он в глубине своего существа не на словах только, а на деле разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром и со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями, нравственностью этого мира. Он для него – враг беспощадный, и если он продолжает жить в нем, то только для того, чтобы его вернее разрушить.
   3. Революционер презирает всякое доктринерство и отказывается от мирной науки, предоставляя ее будущим поколениям. Он знает только одну науку, науку разрушения. Для этого, и только для этого, он изучает теперь механику, физику, химию, пожалуй, медицину. Для этого изучает он денно и нощно живую науку людей, характеров, положений и всех условий настоящего общественного строя, во всех возможных слоях. Цель же одна – наискорейшее и наивернейшее разрушение этого поганого строя.
   4. Он презирает общественное мнение. Он презирает и ненавидит во всех ее побуждениях и проявлениях нынешнюю общественную нравственность. Нравственно для него всё, что способствует торжеству революции.
   5. Революционер – человек обреченный. Беспощадный для государства и вообще для всего сословно-образованного общества, он и от них не должен ждать для себя никакой пощады. Между ними и им существует или тайная, или явная, но непрерывная и непримиримая война не на жизнь, а на смерть. Он каждый день должен быть готов к смерти. Он должен приучить себя выдерживать пытки».
   И так далее в том же духе (полностью «Катехизис революционера» приведен в приложении).
   Сегодняшнему человеку этот текст может показаться жутковатым, но тогдашние радикалы находили в нем мрачную романтику. Собственно, все последующие террористы придерживались именно таких взглядов на жизнь.
   Правда, у революционеров существовал определенный кодекс чести – хотя бы по отношению к своим. Но только не у Нечаева. Свою революционную карьеру он начал, как и многие, со «студенческих историй». Причем всем рассказывал, что якобы был арестован и бежал из Петропавловской крепости.
   «Выбравшись, благодаря счастливой удаче, из промерзлых стен Петропавловской крепости, на зло темной силе, которая меня туда бросила, шлю вам, мои дорогие товарищи, эти строки из чужой земли, на которой не перестану работать во имя великого, связывающего нас дела…»
   (С. Нечаев, воззвание к петербургским студентам)

   Но ему не слишком верили. (Вообще-то за все время существования в крепости тюрьмы оттуда не удалось убежать никому.) Так что выбиться в лидеры Нечаев не сумел. И тогда он двинул за границу.
   В 1869 году он объявился в Швейцарии, где тогда околачивался Бакунин, посетил в Лондоне и Герцена. Нечаев выдал себя за представителя мощной революционной организации и под это дело сумел получить часть так называемого «бахметьевского фонда».
   История этого фонда интересна сама по себе. Помещик Павел Александрович Бахметьев увлекся социалистическими идеями. Именно он послужил прототипом Рахметова из «Что делать?» Чернышевского, причем таким был и по жизни. Бахметьев спал на гвоздях, занимался прочими экстремальными вариантами самоподготовки. Потом он продал свое поместье и уехал на острова Тихого океана устраивать коммуну, где и пропал (может, его съели?). Но будучи проездом в Европе, он передал Герцену иН. П. Огареву (еще одному революционеру-теоретику) 20 тысяч франков на революционное движение в России. На тот момент это были приличные деньги. Вот из них Нечаев часть и отхватил. За границей же он написал и издал свой «Катехизис», а также получил от Бакунина мандат от имени мифического «Всемирного революционного союза».
   С деньгами и документом Нечаев вернулся в Москву, где из студентов Петровской сельскохозяйственной академии стал сколачивать организацию «Народная расправа». Общество строилось по принципу, который совсем в другую эпоху применит Борис Савинков – из «пятерок». Организация была типично «вождистской», никаких дискуссий не допускалось. Сам Нечаев писал:
   «Да, конечно, да, иезуиты были самые умные и ловкие люди, подобного общества никогда не существовало. Надобно просто взять и все их правила с начала до конца, да по ним и действовать – переменив цель, конечно».
   Что касается предполагаемой конкретной тактики борьбы, то она так и осталась неизвестной. Против Нечаева выступил студент И. И. Иванов, главный «расправщик» решил воспользоваться случаем и в лучших мафиозных традициях повязатьвсех кровью – что и было сделано. После чего Нечаев снова исчез за кордоном, а остальных участников убийства повязали. Потом арестовали и других – уже за политику. Всего было привлечено 87 человек – правда, посадили не всех.
   За границей Нечаев умудрился поссориться со всеми эмигрантами. Он упорно стремился стать самым главным, но неизменно нарывался на вопрос: «А ты кто такой?»
   В 1872 году Швейцария выдала Нечаева России как уголовника. Он получил 20 лет каторги, однако остался сидеть в Петропавловской крепости, где сумел через распропагандированных солдат связаться с «Народной волей» – что вообще-то было непросто. Но тем не менее… Влияние на людей Нечаев имел неслабое.
   «Там же, в Тюмени, догнали нас солдаты петропавловского гарнизона, так называемые нечаевцы, осужденные на поселение за сношения, которые через них вел Нечаев с народовольцами. Помню двоих из них: средних лет, добродушные, они с удивительной любовью говорили о Нечаеве. Он точно околдовал их, так беззаветно преданы были они ему. Ни один из них не горевал о своей участи, напротив, они говорили, что и сейчас готовы за него идти в огонь и воду».
   (О. К. Буланова, революционерка)

   Умер Нечаев в крепости в 1882 году, в возрасте 35 лет.
   В итоге он стал символом. Противники революционеров – как консерваторы, так и либералы – тыкали пальцами: видите, до чего доводят революционные увлечения?!
   А вот с радикалами получилось сложнее. Бакунин от Нечаева тоже отмежевался, но вот что касается русских народников-радикалов… По большому счету, их позиция была такая: конечно, Нечаева слегка заносило, но вообще-то это крутой парень. Вот выдержка из переписки двух народников. М. Ф. Мирский пишет П. Е. Щеголеву:
   «…Фактически Нечаев был выдающимся революционером, и русское правительство решило уничтожить его во что бы то ни стало. Он обладал каким-то почти магическим даром влиять на окружающих и подчинять своей воле нужных ему лиц. Говорят, что даже Карл Маркс поддался его мистификации и поверил, что Нечаев располагал миллионами революционеров, готовых восстать в нужную минуту. Он не стеснялся в средствах и приемах для достижения своих целей, и за это его даже собирались судить в эмигрантских кругах. Но он попал в равелин и там использовал свои таланты: четырех жандармов он приучил и заставил смотреть на вещи своими глазами, а через жандармов действовать и на караульных солдат, составляя для них популярные брошюры известного направления. Одним словом, Нечаев стал авторитетом в тюрьмах: смотритель его боялся, жандармы и солдаты обожали его и готовы были сделать для него все, чего бы он ни потребовал. Только сношения с внешним миром были невозможны. Нечаев долго жил за границей, затем его выдали, судили и законопатили в секретную тюрьму. За это время все переменилось, прежние связи порвались, а через солдат и жандармов их нельзя было восстановить».
   Тем не менее, ишутинская организация и «Народная расправа» Нечаева оказались отдельными выплесками. До поры до времени народники предпочитали иные методы.

Походы в народ и обратно

   В начале семидесятых снова стали популярны идеи Петра Лаврова. Радикалы массово двинулись «в народ». Это движение никто не организовывал и никто им не управлял. Многочисленные народнические кружки в лучшем случае снабжали литературой тех, кто двинул в сельскую местность. Поэтому точное количество участвовавших в этом поветрии неизвестно. Полиция впоследствии привлекла более 2500 человек, а ведь поймали далеко не всех. По официальным данным, процессом было охвачено 37 губерний.
   Что же касается целей, то они были весьма туманными.
   «…Летом 1874 г. сотни человек двинулись "в народ" с котомками и книгами… "Планы" и "мечтания" были крайне неопределенны. Массу молодежи потянуло в народ именно то, что в сущности тут не было никаких окончательных решений: "посмотреть", "осмотреться", "ощупать почву", вот зачем шли, а дальше? Может быть, делать бунт, может быть, пропагандировать. Между тем, хождение было нечто столь новое, заманчивое, интересное, требовало столько мелких занятий, не утруждающих головы (вроде изучения костюмов, манер мужиков, подделки паспортов и т. д.), требовало стольких лишений физических (которые удовлетворяли нравственно, заставляя думать каждого, что он совершает акт самопожертвования), что наполняло все время, все существо человека».
   (Л. А. Тихомиров, революционер, впоследствии раскаявшийся)

   Тихомиров очень точно выделяет одну из сторон этого хождения – романтику. Большинство народнической молодежи были выходцами из обеспеченных семей. Как говорится, жить было хорошо, но скучно. В советский период «застоя» такие ребята ходили в горы или ездили автостопом по СССР (я вот сам и ходил, и ездил). А тогда к романтике подверстывалась еще и красивая идея… Интересно, что многие их тех ребят, кто пошел в народ, были уверены, что вскоре им предстоит партизанить – потому что революция вот-вот настанет. Что такое партизанская война, они, разумеется, понятия не имели.
   Подготовлены народники к своему хождению были очень плохо. Точнее, большинство из них было не подготовлено никак. Некоторые, самые умные, пытались изучать какое-нибудь ремесло – правда, особого толка из этого не вышло. Но в основном ребята полагали, что достаточно нацепить крестьянскую одежду и прихватить кое-какую литературу, и всё будет отлично.
   С литературой тоже обстояло не очень. Порой просто тащили агитационные брошюры на социалистической «фене», по этой причине крестьянам непонятные. Иногда прихватывали с собой издания, написанные псевдонародным языком в виде «агитационных сказок». Уровень всего этого был донельзя убогим.
   В редких случаях действовали серьезнее. Н. А. Морозов[12], будущий идеолог терроризма, в своих воспоминаниях описывает некоего Иванчина-Писарева, мелкого помещика, который в своем имении создал своеобразную народническую «базу». Этот товарищ хоть имел некоторое представление о народе. Большинство же просто перло напролом в белый свет.
   Результатом стал, естественно, полный пшик. Понятно ведь, что надеть крестьянскую одежду не значит замаскироваться под представителя народа. Но даже если удавалось «закосить под пейзанина»… Оказалось, что народа-то товарищи народники и не знают! Выяснилось, к примеру, что в крестьянской среде молодого неженатого парня никто попросту и слушать не станет. Яйца курицу не учат. Кстати, молодым и неженатым в деревне не было слова и на мирском сходе – тогдашнем аналоге общего собрания. А вот к мастеровым, то есть рабочим, отношение было иное.
   Между тем народники мало того что сами к рабочим относились подозрительно – полагали их «испорченными городом», – но с чего-то решили, что и крестьяне их тоже не уважают. Между тем дело обстояло с точностью до наоборот.
   Были и другие «открытия». Так, народники полагали, что ни в коем случае нельзя затрагивать вопросов веры – дескать, крестьяне религиозны, это их оскорбит. А выяснилось, что мужички очень любят потолковать о вере, причем проявляют при этом большую терпимость. К примеру, Морозов был совершенно огорошен, когда старообрядцы, с которыми он познакомился, ему сказали: дескать, на станции телеграфист работает, он говорит, что Бога нет, вот ведь как интересно. А человек он хороший. Морозов-то считал старообрядцев упертыми фанатиками…
   С царем же получилось наоборот. Народники полагали, что на селе царя не любят, а оказалось – крестьяне не любили помещиков, ненавидели местное начальство, а вот к царю относились хорошо. Да и вообще, народников слушали по принципу: «не любо – не слушай, а врать не мешай», что пламенную молодежь изрядно раздражало. Во многих воспоминаниях (а написали их народники огромное количество) встречаются сетования: дескать, необразованный человек не способен логически воспринимать идеи. Хотя дело-то было в том, что идеи являлись бредом собачьим… Тем более, пришлым невесть откуда людям в деревне и сейчас не слишком-то доверяют, а уж тогда…
   В общем, с враждебностью крестьян народники не сталкивались. Они столкнулись с полнейшим равнодушием, и это их задевало куда больше.
   На данные факты стоит обратить внимание сторонникам теории заговоров. Сколько нужно иметь подготовленных агентов – то есть умеющих войти в доверие, знающих, что и как говорить – чтобы поднять «с нуля» хотя бы один уезд? Тут никакие масоны не справятся, не говоря уже об иностранных разведках…
   Тем более что полиция неплохо отслеживала ситуацию – благо в сельской местности это сделать гораздо проще, чем в большом городе. В деревне каждый новый человек на виду. За народниками началась охота, и ходоки в народ обычно заканчивали так, как это изображено на картине Репина «Арест пропагандиста».
   Рассматривая события из сегодняшнего времени, понятно, что полиции вообще не стоило бы вмешиваться в эти турпоходы. А еще было бы лучше – изымать наиболее упертых «буревестников» и не трогать остальных. Но тогдашние жандармы играть в такие игры просто не умели…

   А народники оказались упертыми ребятами. Неудача с хождением в народ их не обескуражила. Они решили, что просто надо делать все более организованно и грамотно. Уже в 1874 году возникла «Всероссийская социально-революционная организация», которая в 1876 году переродилась во вторую серию «Земли и воли».
   Тут уже начались игры в конспирацию, а соответственно вводилась дисциплина. До этого-то ни о какой дисциплине у народников речь не шла, каждый делал, что хотел – а тут пошли иные дела. Так что Нечаев просто немного опередил время.
   Организация уже имела свои регулярные печатные издания – «Земля и воля» и «Листок "Земли и воли"». С народническими изданиями связан любопытный эпизод. Как землевольцы, так и впоследствии террористы-народовольцы строго соблюдали закон об обязательном экземпляре[13] – несмотря на то, что их издания были нелегальными. Они кидали свои листки в почтовый ящик возле входа в Публичную библиотеку или присылали по почте. Поэтому все издания землевольцев и народовольцев сохранились, на радость историкам, в отличие от творчества более поздних революционных групп.
   …Первоначально ребята из «Земли и воли» выступали за «второе хождение в народ». С учетом ошибок, предполагалось осесть на конкретном месте, занявшись каким-нибудь подходящим делом – став учителями, врачами, фельдшерами, кузнецами (знали бы они, сколько надо учиться на кузнеца!) – кем получится. Словом, ассимилироваться. Кое-кто даже начал это осуществлять – но ничего особо путного тоже не вышло. Слишком уж ребята торопились. Это вам не большевики, которые годы терпеливо ждали своего часа. Снова пошли аресты, итогом которых стал знаменитый «процесс 193-х» (1877 год), названный так по количеству обвиняемых. Процесс наделал много шуму, однако 90 обвиняемых были оправданы и лишь 28 приговорены к каторге. Правда, 80 человек из оправданных были высланы в административном порядке. У каждого губернатора имелось такое право.
   Но еще раньше началось расхождение между «пропагандистами» и «бунтарями». Вот как излагает это В. Н. Фигнер, активная участница событий:
   «…До конца 76 года русская революционная партия разделялась на две большие ветви: пропагандистов и бунтарей. Первые преобладали на севере, вторые – на юге. В то время как одни придерживались и большей или меньшей степени взглядов журнала «Вперед»[14], другие исповедывали революционный катехизис Бакунина. И те, и другие сходились в одном: в признании единственной деятельностью – деятельность в народе. Но характер этой деятельности понимался обеими фракциями различно. Пропагандисты смотрели на народ, как на белый лист бумаги, на котором они должны начертать социалистические письмена; они хотели поднять массу нравственно и умственно до уровня своих собственных понятий и образовать из среды народа такое сплоченное и сознательное меньшинство, которое вполне обеспечивало бы, в случае стихийного или подготовленного организацией движения, проведение в жизнь социалистических принципов и идеалов. Для этого требовалось, конечно, немало труда и усилий, а также и собственной подготовки. Бунтари, напротив, не только не думали учить народ, но находили, что нам самим у него надо поучиться; они утверждали, что народ – социалист по своему положению и вполне готов к социальной революции; он ненавидит существующий строй, и, собственно говоря, никогда не перестает протестовать против него; сопротивляясь то пассивно, то активно, он постоянно бунтует. Объединить и слить в один общий поток все эти отдельные протесты и мелкие возмущения – вот задача интеллигенции. Агитация, всевозможные тенденциозные слухи, разбойничество и самозванщина – вот средства, пригодные для революционера. Никому не известен час народного возмездия, но когда в народе скопилось много горючего материала, маленькая искра легко превращается в пламя, а это последнее – в необъятный пожар. Современное положение крестьянина таково, что недостает только искры; этой искрой будет интеллигенция. Когда народ восстанет, движение будет беспорядочно и хаотично, но народный разум выведет народ из хаоса, и он сумеет устроиться на новых и справедливых началах».
   В 1877 году бунтари попытались поднять в Чигиринском уезде Киевской губернии крестьянское восстание. Ребята разобрались в ситуации и поняли, что социалистическими лозунгами крестьян не проймешь. В ход пошла легенда – дескать, царь-батюшка не в состоянии справиться с дворянами и чиновниками, а потому составил «Высочайшую тайную грамоту», в которой призывал крестьян создавать тайные общества («Тайную дружину») – с целью последующего восстания и отъема всей земли у помещиков.
   Вот такая постановка вопроса была крестьянам очень даже понятна. В принципе, это развитие идей Пугачева, разве что без самозванства. Так или иначе, «Тайная дружина» насчитывала 2000 членов!
   Разумеется, заговорщики «спалились» – иначе и быть не могло. Впрочем, совершенно не обязательно, что записавшиеся в «дружину» на самом деле выступили бы. Говорить о восстании и восставать – это, знаете ли, две большие разницы. Но впечатление на власти они произвели. Сажать стали больше, сажать стали веселей.
   Часть землевольцев, в основном, группировавшихся на юге страны, пришли к выводу, что все эти затеи с хождением в народ бессмысленны. К этому подверстывалась обида на власти: нас сажают, гады такие! Это типичная двойная мораль революционеров всех времен и народов: дескать, мы боремся за правое дело, поэтому нам все позволено. А вот власти, которые нас за это гнобят, – злодеи и вообще гады.
   «Безрезультатна была при существующих политических условиях жизнь революционера в деревне. Какой угодно ценой надо добиваться изменения этих условий в деревне, а равно для того, чтобы изменить дух деревенской обстановки и действительно повлиять на жизнь всего российского крестьянства, нужна именно масса сил, а не усилия единичных личностей, какими являлись мы.
   …То недовольство, которое теперь выражается глухим ропотом народа, вспыхнет в местностях, где оно наиболее остро чувствуется, и затем широко разольется повсеместно. Нужен лишь толчок, чтобы все поднялось…».
   (А. Соловьев, впоследствии террорист)

   Странно, не правда ли? Романтики вдруг превращаются в убийц. Но это не такой уж редкий случай. К примеру, лидеры ультралевой западногерманской террористической организации RAF («Фракция Красной армии»), хорошо пострелявшей и повзрывавшей в 70–80 годы XX века, вышли вообще из пацифистского движения!
   Так или иначе, на юге решили перейти к другим методам. Впрочем, стрельба уже началась…

Глава 3
Огонь на поражение

   Революционеры начали стрелять и бросать бомбы. Жандармы стали их активно вылавливать. А между террористами и спецслужбами появились уже совершенно запредельные персонажи…

«Хватит трепаться, наш козырь – террор![15]»

   «Первые кровавые дела начались за год или за два до наступления настоящего террора. То были пока отдельные факты, без всякого серьезного политического значения; но они ясно доказывали, что усилия правительства начали уже приносить свои плоды и что "млеко любви" социалистов прошлого поколения превращалось мало-помалу в желчь ненависти. Вытекая из чувства мести, нападения направлялись вначале на ближайших врагов – шпионов, и в разных частях России их было убито около полудюжины».
С. М. Кравчинский, литератор и террорист
   Землевольцы не сразу перешли к терроризму. Для начала они потренировались на «внутренних врагах» – внедренных агентах жандармов. Первой такой «ликвидацией» явилось убийство полицейского агента Тавлеева, произошедшее 5 сентября 1876 года в Одессе.
   После дела имела место такая вот мирная супружеская беседа:
   «Прийдя однажды домой очень поздно ночью, Юрковский сказал мне: "Ну, Галя, я убийца. Я только что убил шпиона Тавлеева и это мне было легче сделать, чем убить собаку.
   О Тавлееве знаю лишь, что убийство было совершено в саду близ ресторана "Мартена", в котором группа молодежи пела в это время "Дубинушку", и этим отвлекала внимание властей, чем и воспользовались террористы. Сад находился тогда на углу улиц Бассейной и Водопроводной, против теперешней станции "Чумка". Кроме Юрковского в этом деле участвовал еще Попко».
   Это пишет революционерка А. А. Алексеева. Видный террорист Ф. Н. Юрковский был ее мужем. Семейный подряд, так сказать.
   И пошло-поехало. За доказательствами того, что заподозренный человек – «шпион» (так тогда называли жандармских агентов), революционеры особо не гонялись. Могли шлепнуть по одному подозрению. Но самое главное – ребята перешагнули через кровь. Дальше уже было проще.
   24 января 1878 года случилось покушение, имевшее далекоидущие последствия. Террористка Вера Засулич тяжело ранила петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова. Причиной было то, что Трепов приказал высечь революционера Боголюбова, сидевшего в тот момент в «предварилке» на Шпалерной улице. Вообще-то телесные наказания были запрещены законом, вот Засулич и решила, так сказать, отомстить.
   Но более всего интересно здесь то, что суд присяжных Засулич оправдал! Хотя доказательства были несомненны, а за такие развлечения по российским законам светило 15–20 лет каторги. Однако адвокат П. А. Александров сумел в своей речи разжалобить присяжных, поведав историю в стиле мелодраматического сериала о бедной Верочке Засулич.
   Публика была в восторге. Военный министр Д. А. Милютин свидетельствовал: «…Весьма многие… даже большинство, и в том числе многие дамы высшего общества и сановники… пришли в восторг от оправдательного решения суда».
   Последствия этого дела были двойными. Террористы ощутили, что «общество» – за них. Что, разумеется, грело душу после всех провалов с хождением в народ. С другой стороны, именно после дела Засулич власть стала понимать, что с обществом творится что-то не то и с либерализмом пора кончать.
   Интересно, что сама Вера Засулич в терроре и в народничестве вообще очень скоро разочаровалась и впоследствии примкнула к марксистам.
   Дальше пошло уже легко. Были убиты агент полиции А. Г. Никонов, жандармский полковник Г. Э. Гейкин. Степняк-Кравчинский (тот, чьи слова стоят в эпиграфе) убил кинжалом петербургского шефа жандармов Н. А. Мезенцева. 9 февраля 1879 г. в Харькове был убит генерал-губернатор Д. Н. Кропоткин… В общем, землевольцы не скучали.
   По пути была выработана и идеология терроризма.
   «Политическое убийство – это прежде всего акт мести. Только отомстив за погубленных товарищей, революционная организация может прямо взглянуть в глаза своим врагам; только тогда она становится цельной, нераздельной силой; только тогда она поднимается на ту нравственную высоту, которая необходима деятелю свободы для того, чтобы увлечь за собою массы. Политическое убийство – это единственное средство самозащиты при настоящих условиях и один из лучших агитационных приемов.
   Нанося удар в самый центр правительственной организации, оно со страшной силой заставляет содрогаться всю систему. Как электрическим током, мгновенно разносится этот удар по всему государству и производит неурядицу во всех его функциях. Когда приверженцев свободы было мало, они всегда замыкались в тайные общества. Эта тайна давала им громадную силу. Она давала горсти смелых людей возможность бороться с миллионами организованных, но явных врагов. «В подземных ходах пещер сплачивались они в те несокрушимые общины "святых безумцев", с которыми не могли совладать ни дикое варварство этого мира, ни маститая цивилизация другого». Но когда к этой тайне присоединяется политическое убийство как систематический прием борьбы, – такие люди делаются действительно страшными для врагов. Последние должны будут каждую минуту дрожать за свою жизнь, не зная, откуда и когда придет к ним месть. Политическое убийство – это осуществление революции в настоящем. "Неведомая никому" подпольная сила вызывает на свой суд высокопоставленных преступников, постановляет им смертные приговоры – и сильные мира чувствуют, что почва теряется под ними, как они с высоты своего могущества валятся в какую-то мрачную, неведомую пропасть… С кем бороться? Против кого защищаться? На ком выместить свою бешеную ярость? Миллионы штыков, миллионы рабов ждут одного приказания, одного движения руки… По одному жесту они готовы задушить, уничтожить целые тысячи своих собственных собратьев… Но на кого направить эту страшную своей дисциплиной, созданную веками все развращающих усилий государства силу? Кругом никого. Неизвестно, откуда явилась карающая рука и, совершив казнь, исчезла туда же, откуда пришла – в никому неведомую область. Кругом снова тихо и спокойно. Только порою труп убитого свидетельствует о недавней катастрофе. Враги чувствуют, как самое существование их становится невозможным, они чувствуют свое бессилие среди своего всемогущества. Политическое убийство – это самое страшное оружие для наших врагов, оружие, против которого не помогают им ни грозные армии, ни легионы шпионов. Вот почему враги так боятся его. Вот почему 3–4 удачных политических убийства заставили наше правительство вводить военные законы, увеличивать жандармские дивизионы, расставлять казаков по улицам, назначать урядников по деревням – одним словом, выкидывать такие salto mortale самодержавия, к каким не принудили его ни годы пропаганды, ни века недовольства во всей России, ни волнения молодежи, ни проклятия тысяч жертв, замученных и на каторге и в ссылке… Вот почему мы признаем политическое убийство за одно из главных средств борьбы с деспотизмом».
   (Листок «Земли и воли» № 2–3. 22 марта 1879 г.)

   Но этот цирк нравился не всем. К примеру, против террористических методов выступал будущий видный марксист Г.В.Плеханов.
   «Положение дел был таково, что надо было отказаться или от террора, или от агитации в народе. Террористы поняли это и потому отказались от агитации».
   Особенно резко он выступал против идеи убийства императора.
   «Единственная перемена, которую можно с достоверностью предвидеть после удачи вашей самой главной акции, это вставка трех палочек вместо двух при имени "Александр"».
   Впрочем, скорее всего, Плеханов просто не очень хотел в Сибирь, а еще меньше – на эшафот. Он, кстати, за всю свою долгую и весьма насыщенную жизнь так ни разу и не попался в лапы властей.
   Так или иначе, но в 1879 году «Земля и воля» перестала существовать. Она раскололась на террористическую «Народную волю» и пропагандистский «Черный передел». Последний ничем себя не проявил. В следующем году Плеханов уехал за границу, где увлекся марксизмом. А народовольцы занялись увлекательным делом – охотой на Александра II.

Охота на императора

   26 августа 1879 г. на очередном заседании Исполнительный комитет «Народной воли» официально вынес смертный приговор Александру II. Хотя два покушения имели место еще до этого, да и до создания «Народной воли».
   О Каракозове я уже упоминал. А 2 апреля 1878 г. Александр Соловьев открыл огонь по Александру II, когда тот прогуливался по Дворцовой площади. Соловьев готовился к убийству серьезнее, чем Каракозов, – долгое время ходил в тир. Тем не менее, он выпустил шесть пуль из револьвера и не попал. Правда, император тоже не растерялся – бросился бежать зигзагами, так что террористу постоянно приходилось менять прицел.
   Кстати, о тогдашних револьверах. Мне кажется, что расцвет терроризма в начале века связан, кроме прочего, и с тем, что появились пистолеты и револьверы, из которых можно вообще куда-то попасть. Как после появления штурмовых винтовок (так называются современные автоматы) по всему миру расцвело партизанское движение.
   «Земле и воле» Соловьев сочувствовал, хотя членом организации не являлся. Он работал кузнецом в одном из «долговременных» поселений народников (а вообще-то по профессии был учителем). О его планах никто из товарищей ничего не знал.
   Но это были спонтанные акты. После «приговора» же дело пошло всерьез. На смену револьверам пришел нитроглицерин.
   Возникает вопрос: а чего все-таки народовольцы хотели добиться?
   Вообще-то терроризм преследует одну из двух целей или их сочетание.
   Первая вытекает непосредственно из названия метода («террор» в переводе с древнегреческого – «страх»). Противника стараются запугать, рассчитывая, что он, сильно испугавшись, предпримет некие действия, выгодные террористам.
   Вторая цель гораздо позже получила название «теории приводного моторчика». Часто большой мощный мотор запускают с помощью маленького, задача которого – дать первоначальный импульс. Вот и террористы полагали (да и полагают): мы начнем, покажем пример, а дальше уж дело пойдет само собой. Идея не такая наивная, как кажется. Как мы увидим дальше, эсерам это вполне удалось…
   Что касается «Народной воли», то в их действиях прослеживаются оба мотива. В листовке Исполнительного комитета «Народной воли» за ноябрь 1879 года приговор царю обосновывается так:
   «Александр II – главный представитель узурпации народного самодержавия, главный столп реакции, главный виновник судебных убийств. 14 казней тяготеют на его совести, сотни замученных и тысячи страдальцев вопиют об отмщении… Если б Александр II… отказавшись от власти, передал ее всенародному Учредительному собранию… тогда только мы оставили бы в покое Александра II и простили бы ему все его преступления».
   По сути, это обыкновенный шантаж: дескать, уходи от власти и останешься жив. Другое дело, что Александр II был отнюдь не трусом (он в одиночку ходил на медведя). Да и кто бы ему позволил передать власть Учредительному собранию? На дворе стоял 1879 год, а не 1917-й. Монархисты были в большой силе. Они бы, пожалуй, выскажи император такое намерение, первыми бы его шлепнули…
   Но все-таки народовольцы больше рассчитывали стать «приводным моторчиком». Ведь убийство императора первоначально не являлось единственной целью «Народной воли», одновременно они пытались вести и революционную агитацию. Революционеры уже шли напрямую к крестьянам, теперь они решили действовать через рабочих. По их мнению, рабочие являлись всего лишь теми же крестьянами, пошедшими в город на подработку(в этом на тот момент была доля истины). Так вот, народовольцы полагали: мы разагитируем рабочих, а они уже понесут наши светлые идеи в деревни.
   С этим ничего не вышло, если не считать того, что небольшое количество рабочих удалось привлечь к «работе». Среди них был и будущая «звезда», Степан Халтурин – по происхождению крестьянин, по профессии столяр-краснодеревщик (заметим, специальность очень денежная).
   Сил у народовольцев было мало, и они в конце концов сосредоточились на убийстве императора. И, как часто бывает, средство превратилось в цель. Царя надо убить. И всё тут. А что дальше – разберемся.
   Кстати, кроме охоты за императором, народовольцы провели «экспроприацию» (хотя этот термин был тогда не в ходу). Они сделали подкоп под Херсонский банк и увели оттуда два миллиона рублей. Правда, полиция быстро нашла деньги.
   Вообще народовольцы очень увлекались земляными работами. Они произвели три попытки подорвать царский поезд, для чего рыли подкопы под пути и закладывали туда динамит. Взрывчатка тогда была так себе, да и по квалификации террористы уступали Илье Старинову[16]. Один раз взрыв таки сумели устроить – 19 ноября 1879 года. Правда, подорвался не царский поезд, а состав с придворными, который шел первым. Погибших и особо пострадавших не было – что, кстати, продемонстрировало авантюрность подобных затей. Даже крушение поезда отнюдь не гарантирует, что нужный человек погибнет. Все-таки поезд – не самолет.
   Позже устроили и подкоп под Малой Садовой, по которой Александр II ездил в Михайловский манеж. Все это требовало огромных трудовых затрат (да и денежных тоже) с минимальными шансами на успех.
   Особняком стоит покушение Степана Халтурина, пытавшегося взорвать императора прямо в Зимнем дворце. Тут что интересно? А то, что охрана царя была ниже всякой критики. Халтурин устроился столяром во дворец, хотя в это время находился в розыске! (Он уже достаточно потрудился на ниве революции.)Мало того: он умудрился протащить во дворец около 8 пудов(128 кг) нитроглицерина (разумеется, частями). Это обстоятельство позволяет некоторым историкам выдвигать различные конспирологические версии. Называют имена тех, кто будто бы направлял террористов, в том числе и наследника – будущего Александра III или чиновников, которые стояли за ним. Какой в этом смысл? Александр II был женат вторым браком на графине Екатерине Михайловне Долгоруковой и собирался ее короновать. После этого их сын Георгий Александрович являлся бы наследником престола. Но ведь имелся цесаревич Александр Александрович, который в этой ситуации оказывался ни при чем. То есть, имелся повод для гражданской войны. Такой расклад очень многим не нравился. Можно рассматривать и подобную экстравагантную версию.
   Но на самом-то деле всё обстояло куда проще. В Зимнем дворце творился форменный бардак, особенно в отсутствие царя. Многочисленный персонал устраивал в служебных помещениях дворца пьянки с приятелями и девицами «со стороны». Дело доходило до того, что иные подгулявшие товарищи просто шли во дворец к знакомым переночевать, чтобы не тащиться домой! Куда уж дальше…
   Взрыв прогремел 5 февраля 1880 года. Комната Халтурина находилась под царской столовой, что облегчило ему задачу. Принц Александр Гессенский так вспоминал об этом террористическом акте: «Пол поднялся, словно под влиянием землетрясения, газ в галерее погас, наступила совершенная темнота, а в воздухе распространился невыносимый запах пороха и динамита. В обеденном зале прямо на накрытый стол рухнула люстра».
   Описывая эти события, обычно заостряют внимание на том, что Александр II задержался и взрыв застал его в коридоре, на подходе к столовой. Но это не слишком важно. Дело в том, что мастерская (она же жилая комната) Халтурина находилась в подвале, а столовая – на втором этаже. Так что силы взрыва все равно не хватило – в полу образовалась всего лишь трещина. Зато убило 11 человек солдат Лейб-гвардии Финляндского полка, которые находились в караулке на первом этаже, под столовой. Кстати, после этого теракта все перекрытия между первым и вторым[17] этажом блиндировали – положили стальные листы.
   Развязка наступила 1 марта 1881 года. Готовя это покушение, террористы предпочли более простой вариант – поставили метателей бомб. Это, конечно, тоже требовало подготовки – надо было отследить маршруты и время передвижения царя. Тем временем жандармы начали наступать народовольцам на пятки – так, был арестован один из лидеров «Народной воли», Андрей Желябов. Но террористы все-таки успели.
   На этот раз все получилось. Во многом опять же оказалась виновата бездарная организация охраны.
   К. П. Победоносцев так прокомментировал события:
   «Желябов был уже арестован; на Малой Садовой сильно подозревался подкоп… Раздался первый взрыв… Что же делают охранители? Один хватает и тащит злодея, другой подбегает к государю сказать, что злодей пойман. Им не пришло в голову, что подобные покушения не ограничиваются одним метательным снарядом и что поэтому первым делом надобно удалить от государя всех посторонних. Так поступил агент, сопровождавший Наполеона, после взрыва орсиньевской[18] бомбы».
   Именно таким образом поступают теперь все телохранители. А ведь опыт имелся и тогда – Победносцев, никогда не служивший ни в армии, ни в полиции, оценил всё правильно. А то, что на Александра II идет охота, знали все. Но тогдашним чинам так и не пришло в голову проработать с охранниками действия в случае попытки покушения. Ну не было тогда среди жандармов профессионалов!
   Итак, своей цели народовольцы добились.

Отступление. Миф о конституции

   Существует стойкий миф, что террористы помешали Александру II дать народу конституцию. Он, дескать, чуть ли не в тот же день собирался подписать соответствующий Указ. Это стало общим местом. Только вот почему-то никто и нигде не приводит положений этой несостоявшейся конституции. Почему бы это? Да потому, что никакой конституции не было!
   Вообще-то речь идет о так называемом «проекте Лорис-Меликова». Граф М. Т. Лорис-Меликов, министр внутренних дел, был сторонником проведения некоторых либеральных реформ. В чем же заключался этот проект?
   Да всего лишь в том, что при обсуждении некоторых законопроектов допускалось участие небольшого числа выборных от земств и крупных городов. При этом как принятие законов, так и законодательная инициатива оставались монополией правительства. Да и к каким законопроектам привлекать «общественность», а к каким – нет, решал царь. К конституции, то есть к основному закону, которому должен подчиняться и император, это не имеет никакого отношения!
   Другое дело, что вокруг этого проекта поднялся невероятный шум. Романтично настроенные либералы называли его «первым шагом к конституции». Ну хотелось людям в это верить! Либералам вторили сторонники абсолютной царской власти – им проект как раз сильно не нравился, а слово «конституция» в их устах было ругательным. Хотя, повторяю, никаких оснований для таких заявлений не было. Проект Лорис-Меликова – это обычная политическая игра, попытка немного «выпустить пар».
   Как водится, в результате поднявшегося шума уже никто ничего не понимал. А совсем в иные времена умеренные либералы, во время полемики с революционерами, раскрутили этот миф: дескать, если бы не бомбисты, мы жили бы при конституционной монархии…

Заговор жандарма

   После убийства Александра II соответствующие службы бросились отлавливать народовольцев, благо те при подготовке теракта очень наследили. Практически все причастные к акции вскоре оказались за решеткой. Тем не менее, «Народная воля» отнюдь не была разгромлена.
   Исполнительный комитет смог осуществить в марте 1882 года убийство военного прокурора генерала В. С. Стрельникова, имевшего особые полномочия для борьбы с революционным движением в южнороссийских губерниях. Особого смысла в этом не было, кроме демонстрации: мы живы!
   Хотя на самом деле организация находилась в очень странном положении. Она была в значительной степени обескровлена многочисленными арестами и к тому же оказалась в изоляции. Многие из тех, кто сочувствовал революционерам, отвернулись от них после убийства императора. Не очень понятно, о чем они думали раньше – своих планов террористы не скрывали. Еще интереснее вышло с «народными массами». Мало того, что никакого всплеска революционной активности не произошло (да и не могло произойти) – в народе стали ходить упорные слухи, что Александра убили «баре», потому что, дескать, царь-батюшка хотел отобрать у них всю землю и раздать крестьянам. На улицах студентам могли элементарно набить морду…
   …Тем не менее, «Народная воля» внушала страх. Она стала своего рода «черным мифом».
   Надо сказать, что полицейский сыск в 70–80-е годы работал в России отвратительно. О политической полиции будет отдельная глава, пока же стоит отметить, что кроме общего непрофессионализма добавились еще и инициативы Лорис-Меликова, который различными реорганизациями развалил и то, что имелось. Поэтому никто не знал, сколько всего имеется народовольцев и что они еще могут устроить. Дело дошло до того, что коронация Александра III в Москве откладывалась более двух лет из-за боязни нового покушения. А ведь некоронованный монарх является, так сказать, не совсем законным…
   Директор Департамента полиции В. К. Плеве через арестованных народовольцев зондировал почву: на каких условиях исполнительный комитет согласился бы не возобновлять террор на время коронации? То есть кое-каких успехов народовольцы добились. С террористами собирались вести переговоры! Но тут всё пошло прахом…
   Главную роль в крахе «Народной воли» сыграл один из революционеров, Сергей Дегаев.
   Этот человек был артиллерийским офицером в чине штабс-капитана. Из полка его вытурили за неблагонадежность, то есть за увлечение революционными идеями. Некоторое время он являлся студентом Института путей сообщения. (Интересно, что этот институт практически не был затронут революционными настроениями.) Уже тогда Дегаев вступил в организацию «Народная воля», в 1882 году он попал в «святая святых» – в исполнительный комитет, а туда кого попало не брали. Дегаев не имел непосредственного отношения к террору, но занимался устройством типографий, на чем и погорел – в 1882 году его арестовали в Одессе.
   Дегаев тут же сдал всех, кого знал, – а знал он много и многих. Товарищи по борьбе описывали его как человека трусоватого, но тогда непонятно, зачем он вообще играл в подобные игры, потому как был очень способным человеком (что и доказал впоследствии). Выпускник Института путей сообщения мог рассчитывать на очень хорошую карьеру и солидный заработок. Но чужая душа – потемки.
   Показания Дегаева сыграли очень важную роль, и не только потому, что он выдал множество людей. Стало понятно, что «Народная воля» совсем не так страшна, как кажется. Жандармский подполковник Г. П. Судейкин предлагает Дегаеву стать тайным агентом. Тот соглашается.
   С. П. Дегаев, прошение, 10 февраля 1883 г.:
   «Начальнику Санкт-Петербургского охранного отделения, его благородию господину Г. П. Судейкину от потомственного дворянина, штабс-капитана в отставке Дегаева Сергея Петровича,1857 года рождения, прошение. Покорнейше прошу, Ваше благородие, дать распоряжение о зачислении меня на службу в Санкт-Петербургское охранное отделение с окладом 300 рублей в месяц».
   Народовольцу устраивают фиктивный побег. И вот тут начинается самое интересное. Дело в том, что Судейкин не просто хотел внедрить своего человека в среду террористов. У него были куда более обширные планы – такие, что оторопь берет даже современного человека.
   Но для начала стоит остановиться на личности подполковника Георгия Порфирьевича Судейкина.
   В жандармы он подался сразу же после окончания кадетского корпуса – что было совершенно нетипично. Эта служба в России, в том числе и в офицерской среде, не пользовалась особой популярностью. Но Судейкин был сыскарь по призванию.
   «Судейкин был выдающаяся из общего уровня личность, он нес жандармскую службу не по обязанности, а по убеждению, по охоте. Война с нигилистами была для него нечто вроде охоты со всеми сопровождающими ее впечатлениями. Борьба в искусстве и ловкости, риск, удовольствие от удачи – все это имело большое значение в поисках Судейкина и поисках, сопровождающихся за последнее время чрезмерным успехом».
   (А. А. Половцев, член Государственного совета)
   Судейкин работал очень эффективно. Служа в жандармском управлении Киева, в 1879 году он раскрыл местную организацию «Народной воли». Именно раскрыл, а не арестовал отдельных членов, как это тогда обычно делали. Неудивительно, что в 1881 году он оказался в столице, возглавив Санкт-Петербургское охранное отделение, а кроме того, стал доверенным лицом министра внутренних дел Д. А. Толстого и директора департамента государственной полиции В. К. Плеве. В 1882 году он занял постинспектора тайной полиции. Эту должность создали специально под него – Судейкин оказался первым и последним инспектором.
   Методы у начальника спецслужбы были очень своеобразные. Вот его мнение об обязанностях тайного агента:
   «Полицейский агент должен быть готов выполнять две главные функции. Первая – информационная: проникать на все собрания революционеров, выявлять их конспиративные квартиры, стремиться быть полностью в курсе деятельности революционных организаций и отдельных революционеров и систематически правдиво информировать обо всем этом охранное отделение. Вторая – активная: проникнув в революционные организации, подстрекать к осуществлению крайних мер, желательно откровенно анархистского порядка, как-то бунт, когда бы разбивались и разграблялись магазины и торговые склады, поджигались дома жителей, открывалась беспорядочная стрельба по представителям полиции, бросались бомбы, и т. п».
   С точки зрения эффективности – всё верно. Пусть революционеры сами нарываются на серьезные статьи, а заодно и возбуждают ненависть населения. Другой вопрос: способствует ли такая деятельность искоренению терроризма или его росту? Однако Судейкину было на столь тонкие материи глубоко наплевать. Его интересовали две вещи: сам процесс охоты и личная карьера.
   Народоволец М. Р. Попов вспоминал слова Судейкина: «Я, господа, не идеалист и на все смотрю с точки зрения выгоды. Располагай русская революционная партия такими же средствами для вознаграждения, я так же верно служил бы ей».
   А вот с карьерой у подполковника было как-то не очень. Точнее, даже не так: ведь должность, которую он занимал в 32 года, в государстве с устоявшейся бюрократической системой – это очень даже неплохо. Но вот ему казалось мало.
   «Нужно заметить, что отношения выскочки-сыщика к верхним правительственным сферам вообще не отличались особенным дружелюбием. Он и пугал их, и внушал им отвращение. Судейкин – плебей; он происхождения дворянского, но из семьи бедной, совершенно захудалой. Образование получил самое скудное, а воспитание и того хуже. Его невежество, не прикрытое никаким светским лоском, его казарменные манеры, самый, наконец, род службы, на которой он прославился, все шокировало верхние сферы и заставляло их с отвращением отталкивать от себя мысль, что этот человек может когда-нибудь сделаться "особой". А, между тем, перспектива казалась неизбежной. В сравнении с массой наших государственных людей, Судейкин производил впечатление блестящего таланта».
   (Л. А. Тихомиров)

   В чем-то Тихомиров – народоволец, а после консервативный журналист – прав. В Российской империи аристократическая кастовость была очень сильна. К началу XX столетия стало полегче, но в 80-е годы XIX века она цвела и пахла. Так, должность, начальника столичного охранного отделения была полковничья – а Судейкин полковника так и не получил. В стране, где Табель о рангах определяла[19] чуть ли не всё, это было очень обидно. В любом случае, у Судейкина мог развиться на эту тему комплекс – ведь он был о себе чрезвычайно высокого мнения, полагая себя не только сыскарем, но и государственным деятелем.
   «Ему, которого не хотели выпустить из роли сыщика, постоянно мерещился портфель министра внутренних дел, роль всероссийского диктатора, державшего в своих ежовых рукавицах бездарного и слабого царя».
   (Л. А. Тихомиров)

   Александр III был совсем не бездарным, и тем более – не слабым человеком. Но Судейкин мог так считать…
   …И вот на этой почве Судейкин стал строить очень интересные планы. Он рассчитывал с помощью Дегаева создать подконтрольную себе группу террористов. А дальше…
   «Он думал поручить Дегаеву под рукой сформировать отряд террористов, совершенно законспирированный от тайной полиции; сам же хотел затем к чему-нибудь придраться и выйти в отставку. В одном из моментов, когда он уже почти решался начать свою фантастическую игру, Судейкин думал мотивировать отставку прямо бестолковостью начальства, при которой он де не в состоянии добросовестно исполнять свой долг; в другой такой момент Судейкин хотел устроить фиктивное покушение на свою жизнь, причем должен был получить рану и выйти в отставку по болезни. Как бы то ни было, немедленно по удалении Судейкина Дегаев должен был начать решительные действия: убить гр. Толстого, великого князя Владимира и совершить еще несколько более мелких террористических актов. При таком возрождении террора – понятно, ужас должен был охватить царя; необходимость Судейкина, при удалении которого революционеры немедленно подняли голову – должна была стать очевидной, и к нему обязательно должны были обратиться, как к единственному спасителю. И тут уже Судейкин мог запросить, чего душе угодно, тем более что со смертью Толстого – сходит со сцены единственный способный человек, а место министра внутренних дел остается вакантным».
   (Л. А. Тихомиров)

   О том же свидетельствует и Н. П. Маклецова (Дегаева), сестра революционера-агента:
   «Сергей начал рассказывать. Оказалось, что он еще раньше был знаком с Судейкиным в Петербурге… Но в Одессе, после своего ареста, Сергей немало был удивлен, увидев во время допроса своего старого жандармского знакомца. Потом оказалось, что Судейкин нарочно приехал из Петербурга для допроса Сергея. Он остался с Сергеем наедине и начал убеждать его не губить себя понапрасну, а лучше переменить тактику и к той же цели идти другими, более верными путями. Сергей говорил мне тогда, что Судейкин показался ему скорее революционером, чем жандармом, так как откровенно признавал полную негодность существующего строя и необходимость его коренной ломки; но при этом он добавлял, что "революционная партия борется негодными средствами и только понапрасну истощает свои силы". "Вы сами знаете, – прибавил Судейкин, – как слаба теперь партия: с каждым днем она теряет все более и более своих талантливых членов; вот и вы погибнете, а с вашим умом и способностями до чего вы могли бы дойти, если бы решились – действовать не против правительства, а с ним заодно!" Сергей рассказал, что Судейкин развил ему подробный план захвата власти соединенными силами революционной партии и его, Судейкина. "Правительство, с одной стороны, будет запугано удачными покушениями, которые я помогу вам устроить, а с другой – я сумею кого следует убедить в своей необходимости и представлю вас, как своего помощника, Государю, там уже вы сами будете действовать».
   Если кого-то не убедили эти цитаты, вот вполне официальный документ.
   Из обвинительного акта: «По плану Судейкина, Дегаев должен был выстрелить Судейкину в левую руку во время прогулки его в Петровском парке и скрыться на лошади, приготовленной заранее самим же Судейкиным; а во время болезни последнего от этой раны должно было последовать, согласно замыслу Судейкина и Дегаева, убийство министра внутренних дел, графа Толстого».
   Но из этого ничего не вышло. Революционеры вычислили, что Дегаев – стукачок… Некоторые историки полагают, что им в этом кто-то помог. Ведь Плеве мог иметь и собственных людишек – и прознать про наполеоновские планы Судейкина. В общем, Дегаеву революционеры сделали предложение, от которого невозможно отказаться, – либо он сам порешит Судейкина, либо порешат его.
   Пришлось Дегаеву идти на дело. В результате 16 декабря 1883 года Судейкин был убит Дегаевым и еще двумя народовольцами.
   Н. П. Маклецова (Дегаева):
   «Решив заманить Судейкина для того, чтобы убить его, Сергей сообщил ему, что в такой-то день ожидает к себе на квартиру барыню из провинции с очень важными документами. Судейкини раньше бывал у Сергея, поэтому не было ничего странного в том, что Сергей просил его присутствовать лично при свидании с приезжей из провинции. Между тем, Сергей спрятал у себя на квартире двух террористов, а сам должен был встретить Судейкина и подать знак к нападению выстрелом. Судейкин явился с племянником. "А где же ваша барыня, Сергей Петрович?" спросил он Сергея. Сергей что-то отвечал ему и повел в заднюю комнату. Когда они сели у стола, Сергей выхватил револьвер и выстрелом ранил Судейкина. "Дегаев! Что вы делаете?!" – закричал тот и бросился в переднюю, где в то время уже убивали его племянника. Сергей вместе с другими участниками бил Судейкина во время борьбы в ватерклозете… Затем, так как дело было кончено, он надел пальто и медленно спустился по лестнице. В ушах у него все время стоял страшный крик Судейкина, но на лице, вероятно, не отражались ни ужас, ни растерянность, так как, когда ему пришлось проходить мимо швейцара, тот, по обыкновению, встал, поклонился ему и пропустил мимо, не заметив в нем ничего особенного».
   Что касается Дегаева, народовольцы сдержали слово. Он был изгнан из партии, причем ему сообщили: если он попытается снова лезть в политику, может сразу заказывать гроб. Но Дегаев в политику больше не рвался. Он уехал в Северо-Американские Соединенные Штаты (так тогда называлась эта страна), где, начав с чернорабочего, в итоге выбился в профессоры математики. Конечно, тогдашние САСШ – это не нынешние США, да и профессор там означает всего лишь «преподаватель». Но все же… Кстати, за океаном Дегаев даже дома никогда не говорил по-русски и не вспоминал о России.
   Как видим, Азеф не был первым. За двадцать лет до него у полицейских чинов уже был опыт разных странных игр…

Продолжение следует

   К 1884 году «Народная воля» была ликвидирована. Одной из причин ее гибели стало то, что стремясь пополнить ряды, революционеры вербовали кого попало. Особо усердствовала Вера Фигнер, которая абсолютно не разбиралась в людях.
   «Затем наступил, конечно, поголовный арест деятелей, и вся эта дрянь, навербованная Фигнер, перетрусила, начала выдавать друг друга. Позорнее всех вел себя Коган, так что за чистосердечным раскаянием выпущен даже на поруки. Тогда он удрал за границу и, очутившись в безопасности, немедленно написал в Одессу прокурору крайне дерзкое письмо, полное выражения возвышенных революционных чувств. Говорят, оно очень позабавило прокурора: «Вишь, мерзавец, какой храбрый стал…»
   (Л. А. Тихомиров)

   Кстати, судил народовольцев – как, впрочем, и народников на «процессе 193-х», – такой орган как Особое присутствие Правительствующего сената. Состояло оно из шести сенаторов (председателя – первоприсутствующего и пяти членов), а также трех сословных представителей (предводителя дворянства, городского головы и волостного старшины). И никаких присяжных. А теперь угадайте с трех раз, откуда большевики взяли идею «особых троек»?
   Тем временем среди либеральной части народников стала популярна «теория малых дел». Предполагалось идти во врачи, учителя, создавать народные библиотеки, бороться с недобросовестным земским начальством… Словом, каждому делать, что он может, чтобы «облегчить участь народа». Ничего опасного для власти.
   Но в том-то и беда, что разнокалиберное начальство очень подозрительно относилась ко всем подобным инициативам и всячески им мешало. Между тем, хоть террористы и были ликвидированы, но субкультуру, на которой они выросли, ликвидировать не удалось. Да это и невозможно сделать полицейскими методами.
   Приведу пример из иной эпохи и иной страны. В 70–80-х годах прошлого века в Западной Германии существовала леворадикальная террористическая организация RAF («Фракция Красной армии»). Так вот: ее деятелей немецкие спецслужбы вычищали четыре раза! Но на месте арестованных появлялись новые борцы. Последний террористический акт группа совершила аж в 1991 году.
   Хотя ликвидировать эту субкультуру добросовестно пытались. Но Судейкина уже не было, а систему политического сыска так и не сумели создать. Так что народнические кружки продолжали функционировать – они просуществовали до нового подъема революционного движения в девяностых годах.
   Жандармы же, в основном, вели «огонь по площадям». К примеру, все знали, что студенты склонны к бунтарству. Вот у самых активных и проводили время от времени профилактические обыски. (Отсюда, кстати, и миф о «вездесущей охранке».) Иногда что-то и находили, кого-то отправляли в ссылку, еще чаще вышибали из университетов, а порой и из гимназий. Но, как известно, самые горластые – далеко не всегда самые опасные…
   Именно с начала 80-х годов любой лоботряс, которого выгнали из университета или гимназии, намекал, что вышибли его «за политику».
   Время от времени эта среда снова давала выплеск…
   Самым ярким примером является дело «Террористической фракции Народной воли». Оно известно прежде всего благодаря тому, что одним из организаторов «фракции» был старший брат будущего «вождя мирового пролетариата» Александр Ульянов.
   Самое интересное, что студент третьего курса факультета естественных наук Петербургского университета Александр Ульянов к народникам не принадлежал. Он не являлся даже сторонником «теории малых дел». Скорее, он относился к появившейся еще в конце семидесятых категории молодых людей, которые полагали, что каждый должен честно делать свое дело на своем месте. Ульянов хотел быть ученым-естественником[20] – хотя, как тогда было принято, осуждал «деспотизм» и все такое прочее. Но это было обычной вещью, вроде того, как в семидесятые годы XX века рассказывать в курилке анекдоты про Брежнева. Правда, Ульянов добросовестно штудировал Карла Маркса – однако в восьмидесятые годы это был не путь к революции, а, скорее, путь от нее. Тем более, народники данного автора люто не любили.
   Но все изменила в общем-то дурацкая история, так называемая «добролюбовская демонстрация», очень похожая на недавние «марши несогласных». 17 ноября 1886 года около полутора тысяч студентов подошли к Волкову кладбищу. Поводом было 25-летие смерти критика и публициста Н. А. Добролюбова, еще одной культовой фигуры народников. Среди студентов был и Александр Ульянов. Полиция блокировала подходы, потому как все понимали, что говорить станут совсем не о литературе.
   Демонстранты были настроены агрессивно, и полиция решила не обострять ситуацию. Группе студентов разрешили пройти к могиле и возложить венок. Но собравшимся такой исход событий показался скучным. Слегка помитинговав, они с песнями двинулись к Казанскому собору – то есть через половину города (Волковское кладбище тогда было глухой окраиной).
   Далеко студенты не ушли. На Лиговке дорогу перегородили казаки, которые окружили толпу. В те времена у полиции не было транспорта, в который можно «упаковать» большое количество задержанных, так что «фильтрацию» начали на месте. А тут еще пошел дождь… В общем, было неприятно. В итоге около 40 человек выслали из столицы.
   На следующий день в университете появилась выполненная на гектографе листовка:
   «У нас на памяти немало других таких же фактов, где правительство ясно показывало свою враждебность самым общекультурным стремлениям общества… Грубой силе, на которую опирается правительство, мы противопоставим тоже силу, но силу организованную и объединенную сознанием своей духовной солидарности».
   После этого случая что-то в мозгу Александра Ульянова перемкнуло. В самом конце 1886 года по инициативе студентов Петра Шевырева и Ореста Говорухина начинает складываться ядро «Террористической фракции партии "Народная воля"» – и Ульянов к ней присоединяется. То есть для того чтобы перейти от аполитичности к крайним революционным взглядам, ему хватило двух месяцев. Так тоже бывает.
   Неизвестно, чем эта террористическая затея кончилась бы без него. Попыток реанимировать «Народную волю» было много, но обычно всё завершалось, не начавшись. Но, видимо, выдающиеся организаторские способности являлись в семье Ульяновых фамильной чертой, так что Александр быстро выбился в лидеры. Интересно, что среди людей, причастных к организации, был будущий диктатор Польши Юзеф Пилсудский, а его старший брат Бронислав играл очень активную роль.
   Именно Ульянов написал программу – в которой, кстати, очень хорошо заметно, что автор читал Маркса (программа приводится в Приложении). О терроре же сказано так:
   «Признавая главное значение террора как средства вынуждения у правительства уступок[21] путем систематической его дезорганизации, мы нисколько не умаляем и других его полезных сторон. Он поднимает революционный дух народа; дает непрерывное доказательство возможности борьбы, подрывая обаяние правительственной силы; он действует сильно пропагандистским образом на массы. Поэтому мы считаем полезной не только террористическую борьбу с центральным правительством, но и местные террористические протесты против административного гнета.
   Кроме того, именно Ульянов изготовил нитроглицерин для бомб – благо естественник (то есть и химик тоже).
   Зря Александр Ульянов связался с народниками. Конспирация у них была просто аховая. Вот как охранное отделение вышло на новую группу.
   Из обзора деятельности департамента полиции с 1 марта 1881 по 20 октября 1894 года:
   «В конце января 1887 года в Департаменте Полиции была получена агентурным путем копия письма из Петербурга от неизвестного лица в Харьков студенту Университета Ивану Никитину. В этом письме автор сообщал свой взгляд на значение террора в революционной деятельности и выражался настолько решительно, что установление его личности стало особым делом. С этой целью от студента Никитина было потребовано объяснение об авторе письма, и Никитин назвал студента С. Петербургского университета Пахомия Андреюшкина. По получении этих сведений в конце февраля за Андреюшкиным, уже ранее замеченным в сношениях с политически неблагонадежными лицами, было установлено непрерывное наблюдение».
   Ну, а дальнейшее уже было делом техники.
   Теракт собирались совершить 1 марта 1887 года на Невском проспекте, когда Александр III поедет в Петропавловскую крепость на панихиду по отцу. Там троих бомбистов – В. Осипанова, П. Андреюшкина и В. Генералова – уже ждали и тут же повязали. Разумеется, выйти на остальных оказалось нетрудно. В результате были повешены непосредственные исполнители, а также Александр Ульянов и Петр Шевырев. Остальные поехали на каторгу.
   А субкультура осталась. Бороться с ней продолжали без ума. На бездарность полиции жаловался даже товарищ (заместитель) обер-прокурора Сената Н. А. Хвостов, которого уж точно нельзя назвать либералом: «Аресты делаются зря, забирает, кто хочет. Если бы кто захотел нарочно избрать такой способ действий, который может создать и для будущего запас горючего материала, то лучше трудно придумать».

Глава 4
Подморозка без разморозки

   После разгрома «Народной воли» российские власти оказались в очень странной ситуации. С одной стороны, требовалось модернизировать страну. Это было нужно хотя бы затем, чтобы наладить выпуск современного оружия. С другой – не хотелось ничего менять, потому как попытки перемен привели к страшноватым результатам. В итоге Александр III решил «подморозить» страну – то есть остановить на время реформы, чтобы вытравить революционный дух. Беда оказалось в том, что «подморозить» державу можно только на время. А выхода из ситуации так и не нашли.

«Совиные крыла» Победоносцева

«Победоносцев над Россией
Простер совиные крыла».

Александр Блок
   «Народ ищет наверху, у власти, защиты от неправды и насилий и стремится там найти нравственный авторитет в лице лучших людей, представителей правды, разума и нравственности. Благо народу, когда есть у него такие люди в числе его правителей, судей, духовных пастырей и учителей возрастающего поколения. Горе народу, когда в верхних, властных слоях общества, не находит он нравственного примера и руководства: тогда и народ поникает духом и развращается».
   (К. П. Победоносцев)

   Прежде чем рассказывать о «контрреформах» Александра III, нельзя пройти мимо человека, который считается чуть ли не «серым кардиналом» той эпохи.
   Начнем с начала. Победоносцев Константин Петрович. По образованию – правовед, то есть юрист. Профессор Московского университета. Участвовал в подготовке реформ Александра II, но впоследствии перешел на консервативные позиции. В апреле 1880 года был назначен обер-прокурором Святейшего синода, 28 октября того же года – членом Комитета министров. Последнееявлялось повышением статуса не только Победоносцева, но и органа, который он возглавлял.
   Итак, Константин Петрович стал очень большим человеком. Особенно его роль усилилась при Александре III. Он оказал огромное влияние на императора, да и на его преемника, Николая II – тоже.
   Так кто он был и в чем заключались его взгляды?
   Интеллигенция Победоносцева ненавидела – и не только либеральная. Вот что писал о нем Константин Леонтьев, совсем не революционер:
   «Человек он очень полезный: но как? Он, как мороз, препятствует дальнейшему гниению, но расти при нем ничего не будет. Он не только не творец, но даже не реакционер, не восстановитель, не реставратор, он только консерватор в самом тесном смысле слова: мороз, я говорю, сторож, бездушная гробница, старая "невинная" девушка и больше ничего!!»
   Победоносцев не оставался в долгу.
   «Невежественный журнальный писака вдруг становится известным литератором и публицистом; посредственный стряпчий получает значение пресловутого оратора; шарлатан науки является ученым профессором; недоучившийся, неопытный юноша становится прокурором, судьею, правителем, составителем законодательных проектов; былинка, вчера только поднявшаяся из земли, становится на место крепкого дерева… Все это мнимые, дутые ценности, а они возникают у нас ежедневно во множестве на житейском рынке, и владельцы их носятся с ними точь-в-точь как биржевики со своими раздутыми акциями».
   Но давайте посмотрим, кто был на самом деле Победоносцев. Он отнюдь не являлся эдаким представителем либеральной мифологии, «тупым консерватором» – то есть тем, кто полагает, что в стране всё отлично и разве только надо побольше сажать. На самом-то деле Победоносцев видел кризис власти. К примеру, он очень резко протестовал простив того, что представители элиты внедрялись в разные коммерческие предприятия. Именно благодаря ему развалилось дело с уже упоминавшимися элеваторами.
   Но, по большому счету, поделать-то ничего Победоносцев не мог. Его всесилие несколько преувеличено. К примеру, весь период своей государственной деятельности Константин Петрович яростно протестовал против того, чтобы в воскресенье работали кабаки. Он, будучи сторонником народной нравственности, справедливо полагал, что в воскресенье очень много людей идет не в церковь, а в упомянутые заведения. И что? А ничего он сделать не смог! «Пьяный рубль» был нужен государству. Дело доходило до того, что созданные Победоносцевым «Общества трезвости» Министерство финансов загнало чуть ли не в подполье бюрократическими рогатками.
   Так чего все-таки хотел Победоносцев? Какие у него были идеи?
   Его называли «консервативным народником». То есть он тоже полагал, что у России особая судьба. И тоже, как и народники, верил в крестьянство. Но если революционеры полагали, что крестьяне готовы чуть ли не завтра перейти к социализму, то Победоносцев считал, что они преданы царю-батюшке, живут эдакой патриархальной семьей и что самое главное – не допускать туда растленных идей. Вот Победоносцев и старался их не допустить. Так, он был сторонником церковно-приходских школ, в противовес светским школам.
   «Для блага народного необходимо, чтобы повсюду, поблизости от него и именно около приходской церкви, была первоначальная школа грамотности, в неразрывной связи с учением Закона Божия и церковного пения, облагораживающего всякую простую душу. Православный русский человек мечтает о том времени, когда вся Россия по приходам покроется сетью таких школ, когда каждый приход будет считать такую школу своею и заботиться об ней посредством приходского попечительства и повсюду образуются при церквах хоры церковного пения».
   (Письмо Александру III от 28 марта 1883 г.)
   Заметим, кстати, это выражение – «простая душа». Все эти народолюбцы, как справа, так и слева, не могли никак научиться видеть представителей народа равными себе. Они упорно считали народ эдакими детьми.
   Позиция Победоносцева была такая: светское образование – бессистемное, а в церковно-приходских школах дается не только образование, но и нравственное воспитание. Беда была в том, что Победоносцев не видел, как это на деле происходит. А происходило плохо. У Церкви просто-напросто не имелось достаточного количества подготовленных учителей.
   Чтобы понять, о чем речь идет, стоит отвлечься и вспомнить недавние события. Когда в телеэфире и Интернет-сообществе стоял дикий шум про введение в школах основ православной культуры, за истошными воплями не заметили главного. Как признались сами деятели Церкви, они не в состоянии подготовить столько учителей. Тогда кто должен преподавать? Те, кто раньше преподавал марксизм-ленинизм? Лучший способ плодить сатанистов…
   В описываемые времена с учителями церковно-приходских школ дело обстояло ничуть не лучше.
   Что еще? Победоносцев протестовал против высшего женского образования – ему казалось, что это разрушает традиционную семью. Но в те времена этот предрассудок разделяли многие, так что ничего особо «реакционного» в этих взглядах не было.
   И, наконец, стоит упомянуть о его борьбе со Львом Толстым. Победоносцев потребовал запретить книги Толстого «Крейцерова соната» и «Воскресение» как безнравственные. Их запретили – что было, конечно, полной глупостью. Обер-прокурор Синода не понимал простой вещи: запрещенные книги известного автора по определению становятся бестселлерами.
   По поводу Толстого стоит слегка отвлечься и рассказать интересную историю. Правда, она случилась позже – но все равно интересно, тем более, что когда она произошла, заправлял идеологией тот же Победоносцев. Это было первое дело жандармского офицера, впоследствии генерала, начальника охраны императора А. Спиридовича. Оно касалось тогдашних «самиздатчиков» – группа господ развлекалась нелегальным изданием запрещенных книг Льва Толстого. Они выпустили «Крейцерову сонату» и кое-что еще из толстовской публицистики. Напомню, что философские взгляды позднего Толстого являются анархо-коммунизмом. Правда, в отличие от большинства анархистов, он был сторонником исключительно мирных методов, но… Тогда уже отлично знали своеобразную психологию революционеров, которые из написанного воспринимают только то, что им близко. А что не близко – пропускают мимо. В общем, ребятам конкретно корячился срок. По тогдашним законам за нелегальное издание книг можно было получить года три, а то и пять.
   Все было просто и понятно. Но Спиридович, по причине молодого энтузиазма, решил раскопать дело до конца. И всплыло чень интересный факт: «самиздатчики» ездили в Ясную Поляну к его сиятельству графу и именно от него получали рукописи. Лев Толстой прекрасно знал, что передает свои произведения для нелегального издания. То есть, по логике, следовало привлекать к ответственности и его. Но! Существовало негласное распоряжение – Толстого не трогать!
   Чтобы понять ситуацию, давайте переведем ее «на советские деньги». Представим – семидесятые годы XX века. Александр Солженицын сидит не в Вермонте, а в Переделкино. Там он пишет «Архипелаг ГУЛАГ» и передает главы диссидентам для опубликования. Те печатают, КГБ их сажает по 70-й[22] статье – а Солженицын продолжает писать дальше…
   Диковатая ситуация, правильно? Вот и в случае с Толстым Спиридович решил: надо или сажать всех, или не сажать никого. Как говорится: или туда или сюда. Но дотянуться до Толстого у него руки были коротки. Так что он спустил дело на тормозах, и «самиздатчиков» отпустили с Богом.
   …Но вернемся к Победоносцеву. Читая его статьи (а он был очень неплохим публицистом), обнаруживаешь поразительное сходство Константина Петровича с его полными антиподами – анархистами. И ведь что интересно – порой они критиковали одни и те же явления.
   К примеру, западную демократию.
   «В день окончательного выбора лишь немногие подают голоса свои сознательно: это отдельные влиятельные избиратели, коих стоило уговаривать поодиночке. Большинство, т. е. масса избирателей дает свой голос стадным обычаем, за одного из кандидатов, выставленных комитетом. На билетах пишется то имя, которое всего громче натвержено и звенело в ушах у всех в последнее время. Никто почти не знает человека, не дает себе отчета ни о характере его, ни о способностях, ни о направлении: выбирают потому, что много наслышаны об его имени.
   Энтузиасты демократии уверяют себя, что народ может проявлять свою волю в делах государственных: это пустая теория, – на деле же мы видим, что народное собрание способно только принимать – по увлечению – мнение, выраженное одним человеком или некоторым числом людей; например, мнение известного предводителя партии, известного местного деятеля, или организованной ассоциации, или, наконец, – безразличное мнение того или другого влиятельного органа печати. Таким образом, процедура решения превращается в игру, совершающуюся на громадной арене множества голов и голосов; чем их более принимается
   в счет, тем более эта игра запутывается, тем более зависит от случайных и беспорядочных побуждений.
   В экономической сфере преобладает система кредита. Кредит в наше время стал могущественным орудием для создания новых ценностей; но это средство сделалось доступно каждому, и при относительной легкости его употребления далеко не все создаваемые ценности получают действительное значение и служат для производительных целей: большею частью создаются ценности мнимые, дутые, для удовлетворения случайных и временных интересов, с расчетом на внезапное обогащение. Вследствие того успех каждого предприятия не в той мере, как бывало прежде, зависит от личной деятельности, от способности, энергии и знания предпринимателя: в общественной и экономической среде около дела образовалось великое множество невидимых течений, неуловимых случайностей, которых нельзя предвидеть и обойти».
   Любой анархист подпишется под этими словами. Я проверял. Заслал данную цитату на анархистские форумы и предложил угадать автора. Мне перечислили и Александра Бакунина, и Петра Кропоткина, и Бенджамина Таккера, и всех иных анархистских мыслителей…
   Но главное даже не это. Как Победоносцева, так и Бакунина очень интересно читать там, где они обличают пороки существующей системы. Верно ведь излагают. Но возникает вопрос: а что вы предлагаете взамен? И вот тут Победоносцев (как и анархисты) мало что может сказать. В общем-то, Константин Петрович очень близок к Достоевскому, тем более, они являлись друзьями. Выход из тупика он видит в религии, точнее – в религиозно-нравственном воспитании народа. Может, это и правильно, но на практике реализация данной идеи оказалась безнадежным делом. Главной надеждой Победоносцева являлись церковно-приходские школы, и в этом он достиг больших успехов. К концу царствования Александра II в России числилось 273 церковно-приходских школы с 13 035 учащимися, в 1902 году имелось 43 696 таких школ с 1 782 883 учащимися. Прекрасно, но… Люди, учившиеся в этих школах, почему-то не прониклись ни любовью к монархии, ни моралью и нравственностью. В 1905–1907 годах они с увлечением жгли поместья, продолжили это занятие в 1917 году, потом взяли винтовки и шашки, сели на коней – и мало никому не показалось. Так что деятельность Победоносцева закончилась полным провалом. Хотя он вызывает уважение: Константин Петрович сделал, что мог. Не удалось? Да наверное, никому бы не удалось…

Ставка на паразитов

   Итак, Александр III всеми силами пытался остановить накатывающийся революционный хаос. Но для этого необходима опора в обществе. После выстрелов Веры Засулич выяснилось, что на «прогрессивную общественность» рассчитывать бесполезно. Эти господа и товарищи сочувствовали революционерам. И тут вспомнили про дворян.

   «Высочайший манифест 1881 года
   Объявляем всем верным Нашим подданным:
   Богу, в неисповедимых судьбах Его, благоугодно было завершить славное Царствование Возлюбленного Родителя Нашего мученическою кончиной, а на Нас возложить Священный долг Самодержавного Правления.
   Повинуясь воле Провидения и Закону наследия Государственного, Мы приняли бремя сие в страшный час всенародной скорби и ужаса, пред Лицем Всевышнего Бога, веруя, что предопределив Нам дело Власти в столь тяжкое и многотрудное время, Он не оставит нас Своею Всесильною помощью. Веруем также, что горячие молитвы благочестивого народа, во всем свете известного любовию и преданностью своим Государям, привлекут благословение Божие на Нас и на предлежащий Нам труд Правления.
   В Бозе почивший Родитель Наш, прияв от Бога Самодержавную власть на благо вверенного Ему народа, пребыл верен до смерти принятому Им обету и кровию запечатлел великое Своеслужение. Не столько строгими велениями власти, сколько благостью ее и кротостью совершил Он величайшее дело Своего Царствования – освобождение крепостных крестьян, успев привлечь к содействию в том и дворян-владельцев, всегда послушных гласу добра и чести; утвердил в Царстве Суд, и подданных Своих, коих всех без различия соделал он навсегда свободными, призвал к распоряжению делами местного управления и общественного хозяйства. Да будет память Его благословенна вовеки!
   Низкое и злодейское убийство Русского Государя, посреди верного народа, готового положить за Него жизнь свою, недостойными извергами из народа, – есть дело страшное, позорное, неслыханное в России, и омрачило всю землю нашу скорбию и ужасом.
   Но посреди великой Нашей скорби Глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело Правления в уповании на Божественный Промысл, с верою в силу и истину Самодержавной Власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений.
   Да ободрятся же пораженные смущением и ужасом сердца верных Наших подданных, всех любящих Отечество и преданных из рода в род Наследственной Царской Власти. Под сению Ее и внеразрывном с Нею союзе земля наша переживала не раз великие смуты и приходила в силу и в славу посреди тяжких испытаний и бедствий, с верою в Бога, устрояющего судьбы ее.
   Посвящая Себя великому Нашему служению, Мы призываем всех верных подданных Наших служить Нам и Государству верой и правдой, к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, – к утверждению веры и нравственности, – к доброму воспитанию детей, – к истреблению неправды и хищения, – к водворению порядка и правды в действии учреждений, дарованных России Благодетелем ее, Возлюбленным Нашим Родителем.
   Дан в С.-Петербурге, в 29-й день Апреля, в лето от Рождества Христова тысяча восемьсот восемьдесят первое, Царствования же Нашего в первое».
   Александр III всегда не любил отцовские начинания. В особенности то, что более всего бросалось в глаза, – чудовищное засилье бюрократии и детское желание сделать все «как на Западе». К сожалению, он пошел по простейшему пути – от противного. Император попытался найти силу, альтернативную бюрократической гидре. Но тут он пошел по кругу – решил опереться на дворянство.
   «Ваши предки создали Россию, но они нашими руками ее создали», – заявил царю граф Толстой. Это не писатель, это другой граф, министр внутренних дел.
   Казалось бы – всё верно. Ведь кто такие дворяне? Подобное сословие существовало во всех обществах, независимо от разницы культур и веры. Европейские рыцари, турецкие мамелюки, японские самураи…
   Эти люди имели большие привилегии. Взамен они должны были защищать Родину или хотя бы работать на благо страны на гражданской службе. Но, как всегда бывает, привилегированное сословие захотело меньше работать и больше получать. В России в допетровскую эпоху поместья давались отнюдь не в частную собственность, а в пользование – за службу. Если дворянин не являлся на «верстку», ежегодный смотр, где он должен был предстать «конным и оружным», да еще в сопровождении нескольких снаряженных бойцов[23], то поместье могли и отобрать. Петр Великий закрепил за дворянами поместья в собственность. Но при нем и служба стала – пожизненной. Не один раз в год являться на «верстку», а постоянно служить. Куда государь прикажет – туда и иди. А с несогласными Петр Алексеевич разбирался очень сурово.
   Потом началась эпоха дворцовых переворотов. Суть ее: господа дворяне хотели получить как можно больше вольностей и как можно меньше обязанностей. Петр III в 1762 году подписал «Манифест о вольности дворянства», который позже подтвердила Екатерина II. А что она могла сделать, если ее права на престол были очень сомнительны – она и взошла-то на него в результате дворянского заговора.
   В итоге дворяне оказались в очень хорошем положении. Они могли ничего не делать, но все равно имели поместья, а при них крепостных крестьян, которые должны были работать на барина. Именно во времена матушки-Екатерины рухнул «общественный договор». То есть раньше крестьяне понимали: мы работаем, вы служите. Всё честно. Но если вы не служите, почему мы должны на вас работать? Напомню, что именно при Екатерине разразилось восстание Пугачева.
   …Освобождение крестьян добавило еще проблем. Большинство помещиков выжить в новые времена не сумели. Нет, имелись хозяйства в Новороссии[24], где складывалось нормальное крупнохозяйственное производство. Именно эти люди экспортировали хлеб в Европу, откуда сложилась байка, что «Россия кормила Запад». Но большинство русских помещиков стали стремительно разоряться. Тут еще добавился закон 1871 года о всеобщей воинской повинности. Стало совсем плохо – служить-то все-таки надо было.
   Вот с таким дворянством имел дело Александр III – и получил именно то, что мог получить. Чего потребовали господа дворяне?
   Освобождения от воинской повинности; экономической поддержки сословия (предоставления дешевого кредита); обеспечения привилегированного положения дворянства в сфере образования (устройство для дворянских детей особых при гимназиях пансионов и принятие в закрытые привилегированные учебные заведения исключительно одних дворянских детей); меры по затруднению доступа в дворянство выходцев из других социальных слоев.
   Что тут можно сказать? Нормальная психология паразитов. Дайте, дайте, дайте! За что? Потому что мы такие…
   И все требования были выполнены. От обязательной военной службы дворян освободили. Дворянские гимназии создали.3 июня 1885 года был открыт Дворянский земельный банк, задачей которого стало поддерживать разорявшееся в условиях капитализма помещичье землевладение. Этот банк отличался очень льготными условиями кредитов и просто ангельским терпением по отношению к неплательщикам.
   Самым глупым эпизодом был нашумевший «закон о кухаркиных детях». 1 июля 1887 года министр просвещения Российской империи граф И. Д. Делянов сделал доклад. В нем были такие слова:
   «Проникаясь мыслью Вашего Величества, я счел нужным посоветоваться с означенными выше лицами, за исключением находящегося ныне в отсутствии действительного тайного советника графа Толстого, и мы, ввиду замечания Вашего Величества, предположили, что независимо от возвышения платы за учение, было бы, по крайней мере, нужно разъяснить начальствам гимназий и прогимназий, чтобы они принимали в эти учебные заведения только таких детей, которые находятся на попечении лиц, представляющих достаточное ручательство в правильном над ними домашнем надзоре и в предоставлении им необходимого для учебных занятий удобства. Таким образом, при неуклонном соблюдении этого правила гимназии и прогимназии освободятся от поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детям коих, за исключением разве одаренных гениальными способностями, вовсе не следует стремиться к среднему и высшему образованию. С тем вместе, не находя полезным облегчать на казенные средства приготовление детей в гимназии и прогимназии, совещание высказало, что было бы необходимо закрыть приготовительные при них классы, прекратив ныне же прием в оные. На приведение сей последней меры в исполнение уже последовало, по всеподданнейшему докладу моему 11 апреля, предварительное высочайшее Вашего Императорского Величества соизволение.
   Если Ваше Величество соизволит окончательно одобрить вышеизложенные предположения, то теперь предстоит только войти в Комитет министров с представлением:
   1) об ограничении известным процентом приема в гимназии и прогимназии детей евреев, к которым может быть с пользою применена и предположенная особою комиссией под председательством статс-секретаря графа Палена мера о недопущении в гимназии и прогимназии детей евреев из низших сословий, и
   2) о предоставлении министру народного просвещения, в изменение ст. 129 устава университетов 23 августа 1884 г., права определять плату за слушание лекций, не стесняясь ныне установленной 50-рублевой нормой».
   То есть получалось, что людям «из простых» был закрыт доступ к высшему образованию – и это в то время, когда страна остро нуждалась в образованных людях! Ну вот имели эти господа хоть какие-то мозги? Куда пошли умные и способные ребята из «низов»? Правильно – в революционеры. Иван Каляев, Иосиф Сталин, Климент Ворошилов, Иван Бабушкин, Григорий Котовский, Нестор Махно… А куда им было ещё податься?
   И ведь как отблагодарили дворяне власть, которая снова дала им привилегии за счет остальных? В феврале 1917 года императора не поддержал никто! Наоборот, господа дворяне, опережая друг друга, кинулись присягать Временному правительству. Я вот не люблю слова «быдло», но к русскому дворянству оно очень хорошо подходит…

Глава 5
Люди из темноты

   В 90-х годах в общественной жизни появились люди, о которых раньше никто и понятия не имел. Они были совершенно неизвестными фигурами, о которых никто ничего не знал: кто они такие, как живут и чего хотят?
   Речь идет о рабочих. Разумеется, они не сгрузились с летающей тарелки, они жили в той же России. Но дело в том, что рабочий класс в это время стремительно рос. В промышленности 40 % (!) всех российских предприятий, существовавших к началу XX века, были построены в 90-е годы. Только на Юге к двум металлургическим заводам, основанным в 70-е годы, прибавились за 80–90-е годы еще пятнадцать. И что самое главное – количество переросло в качество. Начались «трудовые конфликты». И вот тут-то на рабочих обратили внимание все.

Неизвестные

   Тут надо пояснить: а почему нарождающийся рабочий класс остался без внимания как властей, так и революционеров?
   Дело в идеологии. Она, как это ни смешно, в «рабочем вопросе» у всех противников полностью совпадала. Народники плохо относились к капитализму и, соответственно – к большим заводам и фабрикам. Их идеалом были маленькие мастерские. В таких мастерских невозможно сделать паровоз? Так кого это волновало…
   Народники холили и лелеяли идею общины, которая, дескать, готова к социализму. Соответственно, рабочих они воспринимали как заблудших овец. Пошли, мол, ребята подработать – так они и вернутся к себе в деревню.
   Власть воспринимала рабочих так же. Разумеется, их не интересовали социалистические идеи. Надежда была на то, что в крестьянской среде живет неистребимая любовь к батюшке-царю.
   Особый журнал Комитета министров от 28 и 31 января 1905 года констатировал, что причиной конфликтов «служил существовавший тогда взгляд на существо рабочего вопроса в России, будто условия фабричной жизни у нас и на Западе совершенно между собой различны. Число рабочих, занятых на наших фабрично-заводских предприятиях, весьма незначительно; благодаря счастливым условиям землепользования большая часть русских рабочих тесно связана с землей и на фабричные работы идет как на отхожие промыслы, ради подсобного заработка, сохраняя постоянную, живую связь с деревней; никакой систематической борьбы рабочих с предпринимателями в России нет; нет в ней и самого рабочего вопроса, а потому и не приходится создавать по западным образцам фабричного законодательства».
   Это уже, что называется, туши свет. Люди не понимали (или не хотели понимать) вообще ничего. Взять хотя бы пассаж про «счастливые условия землепользования». Россия вообще-то находится в зоне рискованного земледелия. Иногда есть урожай, а иногда его и нет…
   Но чиновникам думать так было удобно. Только беда-то в том, что бесконечно иллюзиями жить невозможно. К концу XIX века дело обстояло уже совсем не так, как хотелось бы видеть господам чиновникам.
   Число рабочих росло очень быстро. В 1860 году их было 720 тысяч человек, в 1890 году – уже 1,5 миллиона, а в 1900 году – 2,81 миллиона.
   В девяностых годах власти все-таки попытались изучать рабочих. Правда, действовали они в этом деле исключительно нелепо. По стране послали нескольких генералов, которые шли в жандармские управления и отдавали соответствующие приказы – и жандармские офицеры перлись на заводы. Вряд ли они там получили нужную информацию.
   Оппозиция, впрочем, была немногим лучше. Когда в конце девяностых годов стал популярен «рабочий вопрос», множество журналистов ринулось разрабатывать эту тему. Так их репортажи о походах на рабочие окраины напоминают статьи путешественников, которые пробирались по джунглям к какому-нибудь племени людоедов. То есть для них рабочие также являлись эдаким «неизвестным фактором».
   А что эти люди из себя представляли?
   В последнее время господа, ностальгирующие о «России, которую мы потеряли», любят приводить цены на продукты в дореволюционной России. Дескать, икра стоила столько-то, осетрина столько-то. То есть получается, любой человек мог аж зажраться. А если бунтовал против власти, то, видимо, либо от дурости, либо потому, что его обманули и запутали некие революционеры. На деле, как водится, все было несколько иначе.
   Рабочие делились на две категории: заводские и фабричные. Первые зарабатывали и в самом деле немало – хотя тоже по-разному. Большевик Иван Бабушкин писал в своих воспоминаниях, что он на Невском заводе получал до ста рублей в месяц. Этобыли очень неплохие деньги. Для сравнения: жалованье армейского поручика составляло 76 рублей, учителя гимназии – столько же. Но Бабушкин был «слесарем первой руки», то есть специалистом высочайшего класса. Да и то сказать – работали-то по четырнадцать часов, ни о каких отпусках и больничных речи не было.
   Но Бабушкин – представитель рабочей элиты. У остальных жизнь была совсем не такой хорошей. По сведениям автора вышедшей в 1898 году книги Туган-Барановского «Русская фабрика в прошлом и настоящем», дело обстояло следующим образом.
   Средний заработок на Путиловском заводе составлял 21 рубль в месяц. Прожиточный минимум для холостого рабочего в Петербурге – 17 рублей. «Квартира» – то есть комната с удобствами во дворе, на Нарвской заставе стоила 13 рублей в месяц. Плюс дрова, без которых тогда ни еды не приготовишь, ни обогреешься зимой, обходились еще в четыре рубля. И керосин, чтобы свет был – об электричестве на рабочих окраинах понятия не имели[25]. Много оставалось?
   Но это «заводские» на Путиловском или на Невском заводе, на котором работал Бабушкин. А вот «фабричные» жили куда хуже. Они получали по 5–15 рублей, поэтому жили в так называемых «рабочих казармах».
   Бабушкин, уже будучи вовлечен в рабочее движение, как-то раз пошел поглядеть на жизнь «фабричных» в одну из «рабочихказарм». Кстати, заметим, отправился он туда потому, что это заведение было недавно создано и рекламировалось в прессе как некое великое достижение прогресса. Автор видел такие строения. В Твери, к примеру, так называемые «берговские казармы» стоят до сих пор, как памятник «технического модерна». Будете как-нибудь там – поглядите.
   «Нашим глазам представилась вся картина размещения и обстановки этой комнаты. По правой и левой стороне около стен стояло по две кровати, заполнявшие всю длину комнаты почти без промежутка, так, что длина комнаты как бы измерялась двумя кроватями; у окна между кроватями стол и невзрачный стульчик; этими ограничивалась вся обстановка такой каморки. На каждой кровати спало по два человека, а значит, всего в комнате жило 8 человек холостяков, которые платили или, вернее, с которых вычитали за такое помещение от полутора до двух рублей в месяц с каждого. Значит, такая каморка оплачивалась 14-тью или 16-тью рублями в месяц; заработок же каждого обитателя колебался между 8-ью и12–15-тью рублями в месяц. И все же фабрикант гордился тем, что он благодетельствует рабочих, беря их на работу с условием, чтобы они жили в этом доме, если только таковой не набит битком.
   Мы вышли из каморки и заглянули еще в несколько. Все каморки были похожи одна на другую и производили угнетающее впечатление. У нас пропала охота осматривать дальше – общую кухню, прачечную и помещения для семейных, где серая обстановка скрашивалась лишь одеялом, составленным из бесчисленного множества разного рода лоскуточков ярких цветов и которое покрывало кровать, завешенную пологом. Полог служил двум целям: с одной стороны, он должен был прикрыть нищету, с другой – он удовлетворял чувству элементарной стыдливости, ибо рядом стояла такая же семейная кровать с такой же семейной жизнью. Все это было слишком ужасно и подавляло меня, заводского рабочего, живущего более культурной жизнью, с более широкими потребностями».
   Замечательно люди жили, не правда ли?

Что такое забастовка

   Но самое интересное в другом. Бунтовать против власти начинали как раз заводские рабочие. И заводилами среди них были те, кто очень неплохо зарабатывал.
   Надо сказать, что власть предпринимала определенные меры для защиты прав рабочих.
   В 1886 году был принят закон «о штрафах и расчётных книжках», который был призван положить конец беспределу фабрикантов, штрафовавших рабочих за всё на свете.
   1885 год – запрещение ночного труда женщин и детей.
   1886 год – закон об определении условий найма и порядка расторжения договоров рабочих с предпринимателями.
   Для контроля за этими законами была учреждена новая бюрократическая структура – Фабричная инспекция при Министерстве финансов. Те, кто видел милую картинку «явление санитарного (пожарного) инспектора в магазин (ресторан)», поймут, что это была за кормушка.
   В самом деле, фабричная инспекция практически всегда стояла на стороне предпринимателей. Дело тут не только во взяточничестве. Для чиновника предприниматель – «социально близкий». А кто такие эти работяги, которые вечно всем недовольны?
   Так что даже немногочисленные законы об охране труда повсеместно нарушались, причем порой очень подлым образом. Например, заводской гудок, оповещавший о конце смены, давали на полчаса позже[26].
   И по всей Руси великой начались стачки и забастовки. Вот пример того, что происходило на Невском заводе в 1894 году, в описании Ивана Бабушкина. Заметим, никакие революционеры тут ни при чем. Их влияние на заводах тогда было очень небольшим. Дело самое простое: под Рождество рабочие ждали во дворе зарплату. По какой-то причине она задерживалась уже второй день – а люди хотели нормально отметить праздник. Ну, и началось…
   «Наша проходная подвергалась разрушению. Там били стекла и ломали рамы. С улицы на наши ворота летели камни и палки, брошенные с целью сбить фонари и орла[27]. Фонари скоро потухли, стекла побились, и, кажется, существенно пострадал также и двуглавый орел. После этого было прекращено бросание камней и палок в ворота, и тогда мы смогли выйти со двора завода на улицу. Проходная здорово пострадала и являлась трофеем взволнованной кучки смельчаков. Пробовали ее даже поджечь, но не удалось, и потому она стояла, как страшилище, в которое никто взойти не смел из страха, чтобы его не заподозрили, как сторожа, и не избили, поэтому же, очевидно, она и не была подожжена. Все внимание разбушевавшихся было обращено теперь на противоположную сторону завода, где на воротах никак не удавалось разбить фонари, а разбивать проходную не желали из страха повредить себе, так как в этой проходной хранились паспорта.
   Рядом с воротами находилось длинное одноэтажное здание, в котором жил управляющий завода, человек, вызывавший у всех рабочих ненависть. Его-то и хотели наказать рабочие; но как это сделать? Пробовали раскрыть дверь, но не сумели и решали поджечь парадный вход.
   – Керосину сюда, скорей! – кричали суетившиеся у парадного люди, но керосину взять было негде. Доставали из разбитых фонарей лампы, тащили к крыльцу и поливали собранную кучку разных деревянных щепочек.
   Нужно сказать, что все это время толпа положительно запруживала улицу, и не было возможности проехать даже извозчику, но паровик с тремя, четырьмя вагонами продолжал ходить все время[28]. Опасаясь нападения рабочих, отчего могли пострадать прислуга и публика, машинист пускал полным ходом поезд, сам садился ниже окон, не наблюдая за путем, пока не минует завода. Рабочие страшно возмущались этим и потому кидали в поезд все, что попадалось в руки. Я видел, как один специально разбивал стекла в вагонах. Он направлял длинную палку, которая барабанила по окнам летевшего поезда, и редкое стекло оставалось цело. Публика от страха падала на пол вагонов и тем избегала возможных ударов от палок и камней. Удивительно, как не произошло при этом катастрофы. Рабочие легко могли положить что-либо на рельсы, и крушение было бы неминуемо. Очевидно, страх, что при этом пострадает много стоящих у завода рабочих, удерживал от такого поступка.
   Одновременно с нападением на проходные толпа рабочих направилась и к заводской хозяйской общественной лавке. Эта лавка являлась бичом рабочих, в ней рабочий-заборщик чувствовал презрение к себе не только со стороны прохвоста, управляющего лавкой, но и всякого приказчика. Забирающий товар не мог быть требовательным за свои деньги, он получал то, что ему давали, а не то, что ему было необходимо. Особенно это чувствовалось при покупке мяса, когда давали одни кости, а будешь разговаривать, то выкинут из завода. Понятно, что во время такого протеста не могла уцелеть эта ненавистная для всех лавка, и, действительно, ее разгромили. Были побиты банки с вареньем, много других товаров было попорчено; сахар и чай выкидывали на улицу, посуду били и т. д.
   Таким образом, как я уже говорил, попортили проходную и находящиеся в ней книги, побили фонари, пытались проникнуть в квартиру управляющего, который, запершись со своим семейством в квартире, чувствовал, что жизнь его висела на волоске, потом пытались поджечь эту квартиру и тоже не удалось, разбили лавку, попортили массу товара, начали бить стекла в главной конторе и у директора завода. Здание, в котором помещалась главная контора и квартира директора, находилось во дворе, фасадом к улице. В это здание швыряли куски каменного угля. Я тоже, было, схватил кусок угля, но не бросил. Однако больше всего гнева вызывала лавка. Туда все бежали, давя друг друга в узком итупом переулке. Все это продолжалось не меньше получаса.
   Первым спасителем для управляющего явилась пожарная часть местной полицейской части, которая, расположившись около ворот дома управляющего, парализовала действия толпы в этом пункте. Вскоре прискакали казаки и встали вдоль улицы против завода. Узнавши о погроме лавки, они направились туда, но теснота проезда не особенно многим позволила въехать в переулок и к самой лавке. Несомненно, что распоряжавшиеся в лавке люди старались по возможности скорее выбраться оттуда, но все же возвращаться пришлось мимо казаков. Часть смогла перелезть через забор и выпрыгнуть во двор завода, избегнув встречи с казаками. Возле лавки было арестовано много публики, не принимавшей участия в погроме лавки, а только глазевшей на любопытное зрелище.
   Вскоре после пожарных приехал с. – петербургский брандмайор, генерал Паскин. Он направился к корпусу главной конторы, но дверь оказалась заперта. Перетрусившие конторские заправилы не скоро впустили генерала, который, не зная сути дела, волновался, нажимая кнопку электрического звонка, и в то же время успокаивал небольшую кучку рабочих, человек в пятнадцать, говоря, что он пойдет в контору и распорядится, чтобы сейчас же начали выдавать жалование. Ему отвечали: ведь мы не бунтуем, а только ожидаем жалование, которого, очевидно, нам не желают выдавать. Наконец, дверь открылась, и генерал почти бегом поскакал вверх по лестнице в контору знакомиться с сутью дела. Публика начала стекаться к конторе, и минут через десять набралось больше полсотни. В это время сбегает с лестницы генерал и выходит к нам на улицу. Лицо у него красное, и, видимо, он в большом волнении. Надо полагать, что он остался не особенно доволен объяснениями в конторе.
   …
   Во время рождественских праздников в селе Смоленском произошла масса арестов, так как здесь находится наш завод; многих арестовали по указаниям довольно сомнительного свойства. Так, некоторые были арестованы только благодаря тому, что раньше поругались с каким-либо приказчиком или еще с кем-либо из мастеров. Большинство же было арестовано по показанию полиции или, просто, если при обыске находили не раскупоренную одну восьмую или четверть фунта чаю, или сахару – больше, чем было записано в последний раз в заборной лавочной книжке. Так или иначе, а арестовано было много и много таких, которые положительно не вызывали раньше никакого подозрения, что они сочувствуют революционному движению или бунтарству. Все арестованные много и долго сидели до суда, и многие были осуждены далеко не так милостиво».
   Как видим – какая тут революция?
   Это был простой бунт, который вспыхивает, когда отношения напряжены до предела. Тогда любой, может, и затесавшийся в толпу революционер, может заорать: «Бей гадов!» – и дело пойдет. Но для этого необходимо соответствующее настроение толпы. Завести толпу с «нуля» не смог бы даже такой выдающийся оратор, как Лев Троцкий.
   Но чем дальше – тем забастовки становились все более организованными. И возглавляли их именно квалифицированные рабочие, которые были грамотными и образованными людьми. В основном, требования были совсем не политическими, а чисто житейскими. К примеру, вернуть уволенных рабочих или уволить мастера, который любит пускать в ход кулаки. Еще одним требованием являлась отмена штрафов. В рабочих листовках – прессе той поры, – о штрафах за какие-либо нарушения говорится с ненавистью. Хотя даже в Петербурге, который в этом деле был впереди всей России, штрафы не превышали 2 % от заработка. И о мастере… Что, рабочие не понимали, что будет другой, ничуть не лучше?
   Но: в те времена на предприятиях были иные отношения, нежели теперь или при СССР. Сейчас рабочий, который хочет поступить на завод, идет в отдел кадров – или как он там по-новому называется. А тогда вопросы приема и увольнения рабочих решал мастер – по собственному разумению.
   Все это дело понимали. Но ведь причиной стачек был не конкретный мастер, и не штрафы – а то, что у людей появилось чувство собственного достоинства. Они прекрасно знали себе цену. Заводские рабочие – это ведь отнюдь не мужички, пришедшие подкалымить. Это Мастера! Которые делали то, чего никто другой сделать не мог. И они не понимали, почему их держат за рабочую скотину.
   Надо сказать, что тогдашние российские предприниматели были ребятами, которые не хотели видеть и не желали понимать ничего. То есть, может, среди них и были те, кто соображал, что с рабочими не стоит так обходиться. Но против стаи не попрешь. Сожрут-с. В качестве примера можно вспомнить предпринимателя из иной страны, САСШ, кстати, прошедшей бурный опыт «классовых войн»[29]. Генри Форд уже гораздо позже, в десятых годах XX века, ввел на своих предприятиях восьмичасовой рабочий день и очень высокую по тем временам заработную плату.
   Так вот, на него накинулись все! Форда обвиняли в том, что он анархист, что такими действиями он угробит американскую экономику… К счастью, против автомобильного короля руки были коротки. Форд не брал кредитов, его производство являлось абсолютно самодостаточным. Но в России таких рисковых ребят, как Форд, не имелось.
   Что касается властей, те действовали еще дурней. У них был принцип: тупо давить бунтарей. Никого не волновало, что рабочие требовали соблюдения существующих законов. Тем более, для чиновничьих мозгов проще рявкнуть «Разогнать!», чем разбираться, кто прав, кто виноват. Забастовка расценивалась не как конфликт определенных интересов, который можно как-то решить, а как «подрыв устоев».
   Но дело-то в том, что при забастовке не особо понятно, кто там главный. То есть по суду доказать вину конкретного Иванова или Петрова проблематично. Поэтому наиболее активных смутьянов высылали из больших городов административным порядком.
   И кто виноват, что к рабочим пришли марксисты и имели у них успех?

Глава 6
Приключения марксизма в России

   Собственно, ничего такого особо нового в марксизме и не было. Первым «Капитал» взялся переводить на русский язык ещё Бакунин. Правда, у него ничего толкового не вышло, не справился он с этой достаточно сложной книгой. Но уже в 1971 году в Санкт-Петербурге совершенно легально вышел первый том «Капитала», изданный респектабельным издательством Сытина. С тех пор марксизм комментировали и популяризировали – легальными способами. Впрочем, и нелегальными тоже.
   До некоторого времени идеи Маркса были не особо популярны – хотя, с другой стороны, незнание Маркса в среде народников являлось свидетельством дремучего невежества. Но его не одобряли, полагая, что «это не наш путь». Однако чем дальше, тем чаще люди смотрели на марксизм со все более возрастающим интересом.
   Почему? Всё просто. Маркс предлагал очень логичную картину развития истории. А иной системы тогда просто не было.
   Но что самое главное – из его теории следовала неизбежность победы социализма. Согласитесь – это серьезно: знать, что ваши идеи победят в любом случае.
   Я не собираюсь обсуждать здесь учение Карла Маркса. «Все теории стоят одна другой», как сказал булгаковский Воланд. Нов ту эпоху идеи Маркса вдруг стали популярными.

Кружковщина

   «Русский марксизм» имеет две стороны. Это усилия интеллектуалов приноровить теории Маркса к российской реальности и попытки нести данные светлые идеи в рабочие массы.
   Начнем со второго пункта. Просвещать рабочих начали совсем не марксисты. Первые рабочие кружки стали создавать еще в семидесятых годах народники. Получалось у них не слишком здорово. Чаще всего дело портило нетерпение революционеров – они стремились прямо сходу продвигать идеи: «разрушить до основанья, а затем…». Что вообще-то конкретным интересам рабочих не очень соответствовало. Тем более, популярность монархии тогда была еще очень высока, и призывы идти и свергать царя особого понимания не находили.
   Кроме того, рабочие, обычно выходцы из деревни, прекрасно знали, что «священная корова» народников – деревенская община – на самом-то деле не слишком хорошее явление. Стоит особо пояснить, каковы были взаимоотношения рабочих с «миром». Я уже упоминал, что как народники, так и власти представляли общину эдакой пасторалью, из которой рабочий ушел чисто случайно и только и мечтает о том, как бы в нее вернуться. Так вот: нетак это было. Совсем не так. Дело в том, что статус рабочих до-столыпинских реформ вообще не был прописан. Формально рабочие являлись крестьянами и соответственно несли все положенные повинности. А в общине существовала круговая порука – то есть кому конкретно и сколько платить, решал мирской сход. Мужички, не будь дураки, и полагали: он там в городе большую деньгу заколачивает, вот пусть и платит… Я еще не встречал в жизни человека, которому бы нравилось платить больше, чем другим.
   Так что к «деревенскому раю» пролетарии относились по-всякому. И призывы прямо сейчас брать топоры и свергать царя тоже встречали без особого энтузиазма. Хотя, конечно, попадались горячие парни вроде Степана Халтурина – но они погоды не делали.
   Была и другая проблема. К примеру, князь Кропоткин, будучи революционером-пропагандистом, сошелся с компанией рабочих оружейников (то есть, заметим, неплохо зарабатывавших квалифицированных рабочих). Петр Алексеевич Кропоткин к тому моменту, когда он увлекся революционными идеями, являлся совсем не романтическим студентом. Он был офицером, географом-землепроходцем и отмотал не одну тысячу километров по неисследованной тайге. (В Восточной Сибири существует хребет Кропоткина, им открытый.) Такая работа, в числе прочего, предполагает иумение общаться с людьми. К тому же Кропоткин являлся по взглядам позитивистом – то есть полагал, что надо дать людям определенные знания, а до нужных идей они сами дойдут.
   Так вот, князь Кропоткин стал просвещать рабочих. Дело пошло успешно. Ребята оказались умными, очень увлеклись политической экономией и вскоре неплохо в ней разбирались. Однако дальше пошли сложности. Кропоткин-то полагал, что эти рабочие понесут свет просвещения дальше – фабричным. Однако когда он завел об этом разговор, то нарвался на полное недоумение. Его ученики не понимали – о чем можно разговаривать с этой тупой деревенщиной?
   Как оказалось, элитарная психология была развита в рабочей среде не меньше, чем в интеллигентской. Мало того: иной раз народников ждал и больший облом. Члены рабочих кружков, поднабравшись знаний, поступали в мастера, а иногда экстерном сдавали экзамены в технические вузы и становились инженерами. После чего утрачивали какой-либо интерес к революционным идеям.
   Впоследствии среди преподавателей рабочих кружков появились и марксисты. Перечислять имена и названия кружков – дело достаточно нудное и не имеющее особого смысла. Ну, собирались люди, говорили о светлом социалистическом завтра. Иногда их отлавливали, сажали или высылали. Но в общем и целом, погоды они не делали. Занятия в кружках шли своим чередом, забастовки – своим. Тем более что «кружковцы» были людьми рассудительными и прежде, чем ввязываться в противостояние с властями, хорошо думали. Именно они выступали против экстремистских выходок – погромов, насилия над представителями администрации и всего такого прочего.
   «Новый знакомый, назовем его Н, рабочий, поселившийся за Невскою заставой, связанный с интеллигенцией, которая имела, видимо, широкий круг своих работников и потому желала и за Невской вести кружковые систематические занятия, организовал кружок. Местом для занятий послужила моя комната, как наиболее удобная, где не было посторонних лиц. Кружок составился из 6 челов. и 7-го лектора, и начались занятия по политической экономии, по Марксу. Лектор излагал нам эту науку словесно, без всякой тетради, часто стараясь вызывать у нас или возражения, или желание завязать спор, и тогда подзадоривал, заставляя одного доказывать другому справедливость своей точки зрения на данный вопрос. Таким образом, наши лекции носили характер очень живой, интересный, с претензией к навыку стать ораторами; этот способ занятий служил лучшим средством уяснения данного вопроса слушателями.
   Был составлен очень большой листок, который был потом оттиснут гектографическим способом, сшит в маленькие тетради и, таким образом, был готов для распространения. Но тут возник вопрос, как его распространить. Мне поручили руководить этим делом, между тем я даже не знал, как приступить. Рассовать брошюры по ящикам было неудобно, могут заметить. Притом для первого раза этих брошюрок было не особенно много. Не помню, в субботу или в понедельник вечером я разнес часть брошюрок по ретирадам[30], остальные рассовал, как мог: где сунул в разбитое стекло в мастерскую, где в дверь, где в котел, где на паровозную раму. Словом, старался, чтобы они попали по всем мастерским. На другой стороне завода точно так же все было выполнено, местами клали в ящики с инструментами, за вальцы, где часто сидят рабочие и т. д.
   В это же лето произошло опять общее собрание петербургских рабочих. Оно состоялось на правом берегу Невы, за Торнтонской фабрикой, несколько левее в лесу. Там говорилось о том, что движение идет тихо и нужно усилить его тем или иным способом. Жаловались на кружковую деятельность и вообще хотели чего-то нового, еще не испытанного, в более широких размерах. Много было споров и крику. Двое молодых рабочих особенно старались на все нападать, все осуждать, упрекать рабочих в халатности к новым веяниям… вообще это собрание носило характер довольно бурный…»
   (Иван Бабушкин)

   Стоит отметить, что в девяностые годы как власть, так и заводская администрация очень подозрительно относились к стремлению рабочих к просвещению. Он книжки читает? Значит, какой-то не такой тип… Если сидит в пивной – это как-то спокойнее. Власти и заводских начальников, конечно, можно понять, зная стремление революционеров проникнуть в рабочую среду. Но согласитесь, позиция-то тупиковая.
   И это понимали наиболее умные предприниматели. Им были нужны грамотные рабочие – хотя бы чтоб чертеж умели читать. При заводах начали появляться аналоги вечерних школ советского времени. Но марксисты тоже были не дураки – они сразу увидели в этих школах отличное средство легально нести свои идеи.
   Так, В. П. Варгунин, сын основателя Невской писчебумажной фабрики, впервые в России применивший в этом деле паровые машины, основал за Невской заставой школу для детей рабочих, технические классы и воскресную школу для взрослых. Там преподавала… Надежда Константиновна Крупская. Тогда она еще не являлась супругой Ленина, зато была уже вполне убежденной революционеркой.
   Между тем марксизм продолжал свое извилистое путешествие по России…

«Легальные марксисты»

   «К середине девяностых годов появилась такая разновидность сторонников Карла Маркса, как "легальные марксисты". И, на удивление всем, они вдруг приобрели огромную популярность.
   Марксистами становились повально все, марксистам льстили, за марксистами ухаживали, издатели восторгались необычайно ходким сбытом марксистских книг».
   (В. И. Ленин)

   Обратите внимание на последние слова. Конечно, Ленина можно упрекнуть в пристрастности. Но ведь и он в 1903 году за свою брошюру «Развитие капитализма в России», легально изданную, получил роялти (процент с продаж) более полутора тысяч рублей. Очень хороший гонорар по тем временам. Между тем марксистские книги – это совсем не детективы или женские романы. Читать их непросто. Но вот читали.
   …Одним из самых известных представителей «легального марксизма» был Петр Бернгардович Струве. Ровесник Ленина, кстати. Его совершенно не интересовал «марксизм как руководство к действию».
   «Не столько искание правды и справедливости, привели к марксизму, сколько его увлекла теоретическая стройность и схематическая логичность этого учения… Человеческая толпа и ее поклонение никогда не увлекали Струве, что не мешало ему быть в известной мере честолюбивым человеком. Но честолюбие его было особенным. Оно влекло его к отталкиванию от трафаретно мыслящей толпы, к оригинальности и парадоксальности… Идя против господствующих течений с нарочитой резкостью, он возвышал себя над толпой, находя в этом удовлетворение своему честолюбию».
   (Князь В. А. Оболенский, друживший со Струве более сорока лет).

   Будущий лидер меньшевиков Ю.О.Мартов пишет резче: «Его кислая усмешка и брезгливый тон производили впечатление той "умудренности", которая обычно сопровождает отказ интеллигента от революционной активности вообще».
   Как видим, Струве интересовала «интеллектуальная игра». Для любителей литературы могу привести пример. Главный герой романа Максима Горького «Жизнь Клима Самгина» – совсем не революционер. Но марксистом (хотя по книге он не слишком и читал Маркса) ему быть нравится. Потому как «сойдешь за умного».
   Струве выпустил книгу «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России». Она вышла ничтожным даже для тех времен тиражом в 200 экземпляров – но автор мгновенно прославился. Он читал лекции (легально), на которые ломились восторженные поклонники.
   В Санкт-Петербурге существовал «марксистский салон» Александры Михайловны Калмыковой, где, как и положено в салонах, благовоспитанные дамы и господа обменивались мнениями. Это были совсем не народнические кружки, где в пылу спора могли и между глаз врезать. И не рабочие сходки, где такое случалось еще чаще. Тут было все очень чинно и прилично, очень мирно и интеллигентно.
   Что любопытно, народники марксистов терпеть не могли. Когда эти идеи стали популярны, в ход пошли аргументы, которые ничем не отличаются от сегодняшних журналистских приемов. Полемикашла на уровне: «а вот, вы, козлы…» Марксистов обвиняли аж в стремлении уничтожить русский народ (привет господам национал-патриотам!). Но увлечение марксизмом ширилось. Почему?
   «Интеллектуальная игра» – оно понятно. Но скажем честно – это удел немногих. Однако было и иное. Как уже упоминалось, народники относились к капитализму плохо. Речь не идет о революционерах, которых тогда было очень мало, а об идеях, которые распространялись гораздо шире. Для человека, вращающегося в интеллигентской среде, «работать на капиталиста» являлось позором. Тогда люди были менее циничные, чем сейчас. Это нынче можно сказать: «Я на него, козла, работаю, он мне платит, так и хрен с ним». А в то время людям хотелось выглядеть хорошими прежде всего перед собой, и марксизм очень этому способствовал. Дело в том, что в результате развития капитализма появилось множество рабочих мест для образованных людей – в руководстве акционерных компаний, в банках и так далее (сами знаете, в наше время то же самое). Так вот, в соответствии с новейшей теорией получалось: мы не просто деньги рубим, мы способствуем неизбежному развитию капитализма, который в свою очередь приведет к социализму. Всё хорошо и все довольны.
   Популярности легального марксизма, хотя это и может показаться странным, способствовала явная русофобия Карла Маркса. При всей оригинальности своих идей Маркс следовал общей европейской традиции, полагавшей только Запад светочем цивилизации, а всех остальных – так, ошибкой истории. (Некоторые циники утверждают, что русофобии Маркса способствовала его многолетняя полемика с анархистом Бакуниным, которая, как это часто бывает, быстро превратилась из теоретической дискуссии в кухонную свару, где не брезговали никакими аргументами[31].) А преклонение нашей элиты и интеллигенции перед Западом имеет хроническую форму. Неудивительно, что впоследствии многие легальные марксисты, в том числе и Струве, плавно перешли на либеральные позиции – то есть стали западниками в химически чистом виде.
   Однако имелась у марксизма и другая сторона. Карл Маркс отнюдь не являлся эдаким холодным ученым, отстраненно изучавшим течение жизни. Он был морализатором. К примеру, определение «католическая свинья», которой ученый характеризует испанскую королеву Изабеллу Кастильскую, является, скажем так, не совсем научным термином[32]. И подобных перлов у Маркса множество. Капитализм был ему ненавистен не только потому, что этот строй, по его мнению, обречен, но и потому, что несправедлив! И вот этот пафос для многих и явился первоначальным толчком.
   Будучи циником, автор вообще полагает, что человек берет те или иные идеи, а уж тем более пытается претворить их в жизнь, исходя из своего характера и темперамента. Поэтому с идеями и их носителями нередко случаются очень интересные метаморфозы. Тот же Александр Ульянов, отлично знавший марксизм, положил жизнь за то, чтобы совершить действие, совершенно бессмысленное с точки зрения этой теории. Да и большевики впоследствии, раскочегаривая революцию в аграрной стране, шли против основных положений учения, именем которого клялись. Но им не терпелось…
   И вот на этом марксистском небосклоне появился некто Великий и Ужасный. Владимир Ильич Ульянов (Ленин).

Тот самый Володя Ульянов

Когда был Ленин маленький,
С курчавой головой,
Он притворялся валенком
А был такой крутой!

народное
   О Ленине писать трудно. Про него столько написано глупостей – как апологетических, так и наоборот – что через них очень сложно продраться. Так что будем начинать с самого начала.
   Борцы с масонами любят упоминать «еврейское происхождение» В. И. Ульянова. Да, он на четверть еврей. Но только вот в чем беда: его дедушка по матери, Н. К. Бланк, был крещеным с рождения. В христианскую веру перешел еще его отец, который, кстати, соплеменников жутко не любил. В Российской империи понятия «национальность» не существовало, имелась лишь графа о вероисповедании. Так что всерьез обсуждать происхождение Ленина могут лишь нацисты.
   Еще один миф, выросший вообще-то из анекдота советского времени[33] и развитый нашей, извиняюсь за выражение, интеллигенцией. Дескать, Ульянов стал революционером, обидевшись за казнь старшего брата. Безусловно, это оказало на него определенное действие, иначе и быть не могло. Но мстят, знаете ли, не так. Если б он хотел отомстить, то тоже пошел бы в террористы.
   Во время учебы в гимназии не наблюдалось у Владимира Ульянова и особого интереса к революционным идеям, а уж тем более к марксизму. Так что фраза нашего присяжного гимнописца «он с детских лет мечтал о том[34]…» не имеет под собой ничего, кроме поэтической фантазии. Нет, Володя разделял господствовавшие в гимназиях неопределенно-оппозиционные настроения, но тогда их чуть ли не все в этой среде разделяли.
   Повторюсь, казнь брата несомненно произвела на юного Ульянова определенное впечатление. Но знаменитая картина художника Белоусова «Мы пойдем другим путем» – это тоже творческая фантазия. «Руководством к действию» для него это печальное событие не стало.
   Впервые он вляпался в неприятности в 1887 году, уже будучи студентом Казанского университета, когда там начались очередные студенческие беспорядки. К их организации Ульянов особо отношения не имел, да и не мог. Первокурсник – он и тогда был первокурсник. Салага.

Отступление. Студенты

   «Студенческие истории» постоянно сопровождали историю России весь предреволюционный период. Так что об этой среде стоит рассказать поподробнее. Тем более, что тогдашние студенты сильно отличались как от современных, так и от студентов «периода застоя».
   Начнем с того, что обучение повсеместно было платным. Зато выпускники гимназий в университеты могли поступать без экзаменов (а вот в Политехнический или в Институт путей сообщения – не могли. Кстати, в обоих вузах требовали очень серьезного знания физики и математики – гимназической программы не хватало. Реалистам там было проще[35]). Девушек в вузы не принимали. Смольный институт, о котором так любят ностальгически упоминать, никакого отношения к профессиональному образованию не имеет – он готовил состоятельных домохозяек. Зато существовали женские курсы – их слушательницы составляли со студентами одну среду. А вот учащиеся военных училищ были отгороженной от всех кастой.
   Прием без экзаменов определял некоторую беззаботность при выборе специальности. Те, кто учился в 70–80 годах XX века, это понимают – тогда во многих вузах приемные экзамены являлись, по сути, фикцией. Вот и в дореволюционное время нередко, проучившись пару семестров, ребята понимали, что попали куда-то не туда – что вообще-то весьма способствует развитию бунтарских настроений. Если нет интереса к учебе, значит, куда более привлекает разнообразная общественная жизнь. Опять же напомним – и в советские времена кто-то учился, кто-то днями напролет болтался в курилке…
   Конечно, активную бунтарскую позицию занимали не все. Были прагматики-трудяги. Имелся и небольшой, но очень заметный слой «белоподкладочников», тогдашней «золотой молодежи», которые от вузовской общественной жизни дистанцировались. Причем далеко не всегда это были дети богатых родителей, но те, кто стремился принадлежать к этой группе (а сейчас – не так, что ли?) Но всё-таки их было мало.
   Впрочем, сторонников активной жизненной позиции насчитывалось тоже не очень много, однако имевшихся «активистов» хватало, чтобы доставлять администрации и властям регулярную головную боль. Хотя каждый студент при поступлении давал подписку, что обязуется не участвовать в «предосудительных обществах» и прочих конфликтах – но на это все плевали.
   Стоит сказать и о материальном положении студентов. Оно бывало разным, но как правило, особенно в столицах – не очень хорошим. Подработать было непросто. Студентов в Петербурге и Москве много, к тому же распространенную в наше время «работу по свободному графику» тогда не очень понимали.
   Конечно, Родион Раскольников – это крайность. Но представьте приезжего молодого парня в «блестящем Петербурге» сего многочисленными соблазнами. У всех ли найдутся силы экономить? Вот именно. Гарин-Михайловский в повести «Студенты» описывает эпизод, когда трое разгильдяев элементарно не могут выйти на улицу, потому что продали старьевщику всё, включая штаны… Некоторые, впрочем, выкручивались. Профессор Н. А. Башилин писал, что в свою студенческую юность он и его приятели подхалтуривали, клепая книжки про «великого сыщика Ната Пинкертона», «похождения Рокамболя» (бесконечный цикл о приключениях великосветского мошенника) и тому подобное. В Петербурге и Москве существовало множество контор (издательствами эти заведения назвать трудно), которые тискали подобную продукцию.
   Обычно студенты объединялись в землячества, которые часто являлись, так сказать, межвузовыми. Это были неофициальные структуры, но на них администрация закрывала глаза. (К примеру, в Петербурге в начале XX века большим влиянием пользовалось очень сплоченное украинское землячество.) Это способствовало общению студентов разных вузов и как следствие – распространению «самиздата». Кстати, ребята тогда были не ленивые. Один из тогдашних студентов вспоминал, что переписал от руки «Манифест коммунистической партии» Маркса и Энгельса – не такое уж маленькое произведение, заметим. Хотя никаким революционером он не был, а просто хотелось иметь собственный экземпляр, несмотря на то, что за хранение таких произведений можно было вылететь из вуза. Но вот хотелось…
   Одной из форм студенческой деятельности были сходки – вузовские, факультетские, земляческие. Далеко не всегда они носили «крамольный» характер, но революционерам на таких собраниях выступать было очень удобно. Вузовское начальство и давившая на него охранка пытались эти сборища ограничивать, например, требовали присутствия представителей администрации – что давало новый повод к недовольству.
   Еще одним популярным развлечением было устраивать обструкцию профессорам, вызвавшим по какой-то причине недовольство. Кто знает, как такие вещи делаются, тот понимает, что достаточно иметь в аудитории человек двадцать активистов, которые начнут свистеть – и занятия будут сорваны.
   Вообще-то студенты были веселыми ребятами. Студенческий праздник, Татьянин день, являлся, конечно, не нынешним Днем ВДВ, но тоже шумным мероприятием со всеми последствиями, отсюда выходящими.
   Стоит помянуть и об еще одной черте тогдашних студентов, которая сейчас уже полностью исчезла. Речь идет о так называемом товариществе. Конечно, нет ничего плохого в том, что ребята, к примеру, собирают деньги в помощь своему заболевшему товарищу – а ведь собирали, отдавая последнее! Но в случае «студенческих историй» действовали уже иные принципы: «Наших бьют!», «Все побежали – и я побежал». А кому хочется показаться «плохим товарищем», если тебя после этого будут «держать за чмо»? Особенно если курсистка, которая тебе нравится, рвется в бой? При создании массовых беспорядков такой средой манипулировать очень просто.
   Так что понятия «студент» и «революционер» являлись чуть ли не синонимами. В романе Соболева «Капитальный ремонт» главный герой, гардемарин, совершенно верноподданный, спокойно относится к тому, что его знакомый – марскист-революционер. Дескать, это просто традиция такая, корпоративный стиль поведения.
   «Пажи и правоведы должны быть фатоватыми, павлоны и николаевское кавалерийское – круглыми идиотами, гардемарины Морского корпуса – сдержанными и остроумными, а студенты – волосатыми и обязательно революционерами. Таков был стиль каждого учебного заведения, и студент, занимающийся революцией, казался Юрию гораздо естественнее, чем студент-белоподкладочник, раскатывающий на лихачах, как правовед, французящий, как лицеист, и называющий царя не царем, а его величеством, как пажи».
   Так оно во многом и было, да не всегда. Чем дальше – тем большее количество ребят начинало слишком далеко заносить…
   Но вернемся к Владимиру Ульянову. После студенческой истории он оказался высланным из Казани и засел без дела в поместье Кокушкино, где и начал перечитывать идола народников Чернышевского. Как впоследствии говорим сам Ленин, именно с этого-то всё и началось.
   «Политический вождь должен быть решительным и, раз поставив себе определенную цель, идти беспощадно до конца».
   Это не Ленин, это Чернышевский.
   Сам Ленин в 1904 году на вопрос одного из молодых большевиков, когда он начал интересоваться марксизмом, ответил: «Могу вам точно ответить: в начале 1889 года, в январе».
   В 1891 году Владимир Ульянов добился разрешения на сдачу экстерном экзаменов за университетский курс.
   «15 ноября 1891 года юридическая Испытательная комиссия С.-Петербургского университета присудила В. И. Ульянову диплом первой степени, соответствующий прежней степени кандидата прав».
   В. Логинов, историк

   Есть еще один миф – дескать, Ульянов никогда нигде не работал, а только занимался революцией. Но… 4 января 1892 года присяжный поверенный Андрей Николаевич Хардин подал в Самарский окружной суд рапорт о том, что «дворянин Владимир Ильич Ульянов… заявил желание поступить ко мне в помощники присяжного поверенного». То есть по сегодняшнему – будущий вождь революции стал помощником адвоката. Конечно, это не вкалывать на заводе или в шахте – но нынешних адвокатов никто бездельниками не считает. Дел Ульянову хватало. Тем более, к этому времени наиболее ушлые крестьяне тоже пристрастились к сутяжничеству.
   «Нынешние критики Ленина пишут о том, что за краткое время своей адвокатской практики он провел лишь считанное количество мелких уголовных дел, из которых ни одного так и не выиграл. Между тем анализ юристом Вениамином Шалагиновым сохранившихся в архиве судебных дел, по которым выступал В. Ульянов, говорит о ложности подобного вывода.
   Его первой защитой, 5 марта 1892 года, стало дело крестьянина Василия Муленкова, обвинявшегося по ст. 180 Уложения о наказаниях в "богохульстве". По этой статье любые "слова, имеющие вид богохуления или же поношения святых господних или же порицания веры и церкви православной", даже если они учинены были "без умысла оскорбить святыню, а единственно по неразумению, невежеству или пьянству", неизбежно и без всякого изъятия карались тюрьмой. И все-таки В. Ульянову удалось смягчить приговор, сократив срок наказания.
   11 марта Ульянов выступил защитником по делу крестьян села Березовый Гай Михаила Опарина и Тимофея Сахарова, забравшихся в сундук к местному богатею Мурзину. Поймали их с поличным. Вина была несомненна. Но и в этом случае адвокату удалось смягчить приговор.
   16 апреля слушалось дело крестьян Ильи Уждина, Кузьмы Зайцева и Игната Красильникова, батрачивших в сельце Томашеваколке. Они пытались украсть хлеб из амбара кулака Копьякова и были взяты на месте преступления.
   5 июня – дело крестьянина М. С. Бамбурова. 9 июня – крестьян П. Г. Чинова, Ф. И. Куклева и С. Е. Лаврова.
   И так дело за делом… Добился оправдания по трем мелким кражам совершенно обнищавшего крестьянина. Добился освобождения из тюрьмы и оправдания 13-летнего батрака Степана Репина. И, проанализировав все сохранившиеся восемнадцать дел, по которым выступал Ульянов, В. Шалагинов делает вывод: он выигрывал почти каждое дело – либо у обвинения против обвинительного акта, либо против требования обвинения о размере наказания.
   …
   Одно из дел, которое вел Ульянов, получило довольно широкий резонанс. В мае 1892 года Владимир с Марком Елизаровым поехал в Сызрань. Оттуда они собирались в деревню Бестужевку к брату Марка Тимофеевича. Для этого надо было перебраться на левый берег Волги. Они наняли лодку и поплыли.
   Но в Сызрани пароходную переправу держал известный купец Арефьев, ревниво оберегавший свою "монополию". Завидев лодку, он приказал догнать ее, "взять в багры" и прилюдно, с позором вернуть обратно. Проделывал он такое уже десятки раз, все к этому привыкли, полагая, что найти управу на самодура не возможно. И Арефьев был крайне удивлен, когда узнал, что какой-то Ульянов, без всякой выгоды для себя, подал на него в Самаре в суд за самоуправство по статье, предусматривавшей тюремное заключение без замены штрафом. Впрочем, купец был уверен, что при его связях и деньгах все сойдет ему с рук, как и прежде.
   И в самом деле, иск передали в камеру земского начальника за сотню верст от города, а когда в июне Владимир добрался туда – суд отложили. Отложили его и поздней осенью, так что и второй раз Ульянов вернулся ни с чем. Поэтому, когда дело назначили к слушанию в третий раз, даже мать стала уговаривать его не ехать: "Только мучить себя будешь. Кроме того, имей в виду, они там злы на тебя".
   Но он поехал, ибо обещал лодочникам засадить самодура. Дело выиграл. И даже спустя два года Марку Елизарову приходилось слышать от сызранцев: "А ведь Арефьев-то просидел тогда месяц в арестном доме. Как ни крутился, а не ушел. Позор для него, весь город знал, а на пристани-то сколько разговору было"».
   (В. Логинов)

PR-кампания эсдеков

   Существовало и существует бесчисленное количество попыток создать радикальные организации – ультралевые, анархистские, фашистские… 99,9 % их исчезают, не оставив никаких следов. А некоторые потрясают мир…
   …Итак, в 1893 году Владимир Ульянов появился в Петербурге, где начал работать по специальности – снова помощником присяжного поверенного. А помимо этого он встретился с местными марксистами, большинство из которых являлись студентами Технологического института. Это были не легальные марксисты, а революционеры, связанные с рабочими кружками.
   Ульянов активно включился в дело.
   В 1895 году Ульянов смотался за границу, где встретился с мэтром социал-демократии Г. В. Плехановым. Мэтру молодой деятель понравился, что повысило «рейтинг» Ульянова. В общем, Владимир Ильич быстро выбился в лидеры. Заметим, тогда еще четкой организации среди марксистских кружков не существовало. Лидером становился тот, кто им становился.
   Между тем ситуация с борьбой за рабочее дело сложилась в Петербурге своеобразная.
   Рабочие марксистские кружки уже сорганизовались (заметим, сами по себе), и горячая молодежь рвалась в бой. Отношения между рабочими и интеллигентами были сложными. Последние, как всегда, рвались руководить и направлять. Кстати, Ульянов на тот момент являл собой исключение – он предпочитал расспрашивать рабочих, потому как был реалистом и понимал: без знания конкретики ничего не добьешься. Ведь социалисты-демократы, как интеллигенты, так и распропагандированные рабочие, не собирались делать революцию прямо завтра. Они вербовали сторонников.
   Между тем группировка переживала один из самых трудных моментов для любой создающейся радикальной организации – когда надоело болтать и людей надо занять конкретным делом. Иначе разбегутся. К тому же такая деятельность сплачивает[36].
   Ульянов сумел более-менее договориться с рабочими о постоянном взаимодействии. По его же инициативе интеллигенты были распределены по районам, где должны были отслеживать ситуацию. Неизвестно, чем бы это все закончилось, но социал-демократам помогла сама жизнь. В городе назревала волна забастовок.
   В начале ноября интеллигенты получили сведения, что на фабрике Торнтона вот-вот начнется забастовка. Была назначена встреча с рабочими активистами.
   «Опросом ткачей Торнтона руководил Владимир Ильич, который скоро оказался в роли главного руководителя собрания. Опрос торнтоновских рабочих он действительно вел мастерски, ставя вопросы очень умело и получая необходимые ему сведения, которые он немедленно же записывал карандашом на лежавшем перед ним на столе листочке бумаги. Он, очевидно, собирал материал, который должен был послужить для соответствующего воззвания к рабочим фабрики Торнтона».
   (В. Тахтарев, социал-демократ, впоследствии – убежденный противник Ленина)

   Результат был следующим (каждый его может оценивать, как хочет):
   «Листовка была готова, отпечатана на мимеографе[37] и разбросана по фабричным корпусам и жилым казармам. На рабочих листовка произвела огромное впечатление. И 5 ноября забастовали 500 ткачей. Прибывший фабричный инспектор начал переговоры и лишь ценой повышения заработка добился прекращения стачки 8 ноября».
   (В. Логинов)

   В этот же день появилась новая листовка. Ее написал Ульянов.
   «Ткачи своим дружным отпором хозяйской прижимке доказали, что в нашей среде в трудную минуту еще находятся люди, умеющие постоять за наши общие рабочие интересы, что еще не удалось нашим добродетельным хозяевам превратить нас окончательно в жалких рабов… Мы вовсе не бунтуем, мы только требуем, чтобы нам дали то, чем пользуются уже все рабочие других фабрик по закону, что отняли у нас, надеясь лишь на наше неумение отстоять свои собственные права».
   Листовка была подписана: «Союз борьбы».
   И пошло-поехало. Забастовки начинались одна за другой, эсдеки их старательно отслеживали и выпускали свои листовки. Правда, жандармы не зевали и уже 9 декабря повязали руководящий состав – как интеллигентов, так и рабочих, и в том числе Ульянова и Крупскую. Так что на самом деле 15 декабря 1895 года знаменитый «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» был провозглашен без участия «вождя мирового пролетариата». Но механизм-то запустил Ульянов! И процесс пошел…
   «В феврале-апреле, получив необходимую информацию у рабочих-кружковцев, «Союз» издал листки о порядках и требованиях рабочих завода "Феникс", мануфактуры Воронина, Чугунного завода, Калинкинской фабрики, Сестрорецкого завода.
   …
   Листовка с требованиями судостроителей Нового порта вызвала немедленную реакцию со стороны товарища министра внутренних дел И. Л. Горемыкина, который во избежание стачки предложил не медля "войти в рассмотрение указываемых в воззвании обстоятельств". И морской министр Н. М. Чихачев тут же предписал командиру порта выполнить требования рабочих».
   (В. Логинов)

   По сути дела, эсдеки проводили очень грамотную PR-кампанию своей организации. Вот стачка – а вот вам листовка, написанная со знанием материала…
   Но самое веселье пошло с 27 мая 1896 года, когда началась «промышленная война» – так называлась забастовка питерских текстильщиков. К ее началу «Союз борьбы» никакого отношения не имеет. Толчком послужила, как обычно, жадность предпринимателей. Рабочие потребовали выплатить им деньги за так называемые «коронационные дни» – торжества в честь коронации Николая II, когда заводы стояли. Предприниматели отказались. И тут началось…
   Вскоре бастовало около 30 тысяч человек. Рабочие очень быстро сорганизовались – опять же, сами! – выпустили совместные требования. Про «коронационные деньги» там говорилось в последнюю очередь, поскольку появились другие претензии. К примеру такие: «Мы хотим, чтобы рабочий день… продолжался 10 часов вместо 13 часов», «чтобы заработок… выдавали правильно и вовремя».
   «Союз борьбы», не будь дураки, пропиарились здесь по полной программе. Требования рабочих размножили именно эсдеки. Не говоря уже о том, что они ежедневно (а иногда и 2–3 раза в день) выпускали листовки, отслеживающие ситуацию.
   Власти отреагировали просто замечательно. Полиция и казаки стали ходить по квартирам рабочих и… тащить их на фабрики силком! Глупее этого ничего придумать нельзя. Даже если и загонишь людей на фабрику – что, за каждым рабочим поставишь казака с шашкой? Вышел, естественно, один смех…
   Как свидетельствовал рабочий фабрики Кожевникова:
   «Околоточные, в сопровождении городовых и дворников, стали ходить по квартирам и таскали с постели. Раздетых женщин брали с постели от мужей… Таким образом, полицейские разбудили и выгнали из дома большую половину его жильцов.
   Впрочем, большая часть попряталась, кто на чердак, кто в ватерклозет. Несмотря на то что на фабрику под руку водили, всего удалось загнать туда человек 20, и те с 8 часов утра ушли все до единого».
   Понятно, конечно, что городское начальство слегка обалдело – такого в России не было никогда. Да еще в такой торжественный момент… Но хоть какие-то мозги иметь надо! И вот вопрос на засыпку: кто – власти или эсдеки – провоцировал рабочих на беспорядки?
   Стачка имела некоторый успех. 2 июня 1897 года вышел первый в России закон, ограничивающий продолжительность рабочего дня до 11,5 часов, также были сильно ограничены сверхурочные работы. Пробил закон министр финансов С. Ю. Витте, который, как мы увидим дальше, был категорически против каких-либо уступок рабочим. Это называется – вырвали.
   А «Союз борьбы» изрядно прославился…
   Стачка дала еще один, казалось бы, парадоксальный эффект. Во время событий арестованные эсдеки, в том числе и Ульянов, сидели в «предварилке». По тогдашним законам им грозили хорошие сроки – лет по 10–15 ссылки. Однако дали им по 2–3 года. Не из гуманизма – просто к этому времени снова активно зашевелились народники, которые опять заговорили о терроре. Так что решили – пусть уж лучше рабочие социал-демократией занимаются. В то, что данная программа может быть реализована, никто из представителей властной элиты тогда не верил. Кто ж знал, что из эсдеков вырастут большевики…

Приключения продолжаются

   В других регионах тоже зашевелились. В Иваново-Вознесенске «Рабочий союз» в декабре 1897 года сумел пролезть в число руководителей 15-тысячной забастовки ткачей. Забавно, что местом явок и прочей конспиративной деятельности служила чайная «Общества трезвости» (напомним, что этим «Обществам» покровительствовал Победоносцев).
   Возникли подобные организации в Москве, Киеве и Тифлисе (Тбилиси), где с 1898 года стал принимать участие в их работе еще один всем известный товарищ – Иосиф Виссарионович Джугашвили. А третий, Лев Давыдович Бронштейн (Троцкий) являлся одним из первых членов созданного в 1997-м в Николаеве «Союза николаевских рабочих» («Южнорусский рабочий союз»). Хотя честно признавался впоследствии: «Политическое невежество мое было глубокое. В сущности, я ни одной революционной книги тогда не читал, и даже с Коммунистическим манифестом познакомился, читая и разъясняя его в кружке».
   Но в этих местах до поры до времени было, в общем, тихо.
   В таком бурном росте революционного движения главная заслуга принадлежит… властям. Знакомого нам Ивана Бабушкина выслали из Петербурга в Екатеринослав (Днепропетровск). И что получилось? Ясно что: там он стал заниматься тем же самым – то есть создавать марксистские рабочие кружки – и даже на голом месте устроил собственную подпольную типографию.
   Нельзя не упомянуть и знаменитый Бунд, организацию, которая ставила своей целью борьбу за права еврейского рабочего класса. Это была местечковая партия в самом прямом смысле слова. На ее учредительном съезде в 1897 году присутствовали представители Вильно, Минска, Белостока, Варшавы и Витебска, да и впоследствии организация развивалась, в основном, в «черте оседлости». Правда, Бунд более известен по обличениям ультраправых. Как же – и революционеры, и евреи в одном флаконе! Но принцип у Бунда был такой. Мы боремся за счатье еврейских рабочих. А остальные – так пусть сами борются.
   Интересной в Бундовских организациях была форма собраний – так называемые биржи. Люди собирались прямо на улице и разговаривали, благо в еврейских местечках это было обычным делом. При приближении кого-либо подозрительного замолкали или переводили разговор на иную тему.
   …В 1898 году в Минске была создана Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП). Однако выстрел получился холостым.
   На учредительном собрании присутствовало всего десять делегатов, но они умудрились привести «на хвосте» трех филеров из «летучего отряда» Московского охранного отделения (самое смешное, что агенты охранки прибыли в Минск совсем по другому поводу). Так что всех свежевыбранных членов ЦК вскоре арестовали. Интересно, что ни один из них не проявил себя впоследствии ни в большевиках, ни в меньшевиках.
   А приключения марксизма между тем продолжались… Начался раскол.

Теория «синицы в руке»

   Причиной раскола явились как успехи стачек в Петербурге, так и тактика социал-демократов, которые фактически не ставили никаких политических лозунгов. По этой причине у части как интеллигентов, так и марксистски настроенных рабочих, возник вопрос: а на фига нам вообще эта революция? Вон как все неплохо вышло. Сыграло свою роль и явное потепление власти по отношению к эсдекам. Казалось – можно жить без особых проблем. В питерском «Союзе борьбы» после того, как пересажали самых буйных, взяли верх именно такие настроения. Они выражены в первом номере газеты «Рабочая мысль» (первые два номера были выпущены рабочими):
   «Борьба за экономическое положение, борьба с капиталом на почве ежедневных насущных интересов и стачки, как средство этой борьбы – вот девиз рабочего движения».
   Вот что вспоминал один из учредителей газеты Я. А. Андреев:
   «Мы представляли вихрастую группу самородков. Такой были первый номер "Рабочей мысли". В нем вместе с революционным пылом гнездилась и чисто обывательская оценка возможностей, которые, по нашему мнению, могли использовать рабочие в борьбе за свое существование. Мы вихрасто жили, вихрасто думали и вихрасто, конечно, писали».
   Правда, потом газета переместилась за границу. А тем временем подоспела и теория – немецкого социалиста Э. Берншейна. Суть ее в том, что времена изменились, и теперь можно обойтись без революций. «Движение – всё, конечная цель – ничто». Потихонечку-полегонечку, выбивая из буржуев мелкие уступки… глядишь, что-нибудь и выйдет. Эти люди называли себя экономистами.
   Кто-нибудь скажет: «Так всё правильно! Вот Швеция, вот…»(вписать по желанию). Да только все рабочие законодательства в западных странах приняты после победы большевиков и подъема коммунистического движения! Тогда-то стало понятно, что надо делиться, иначе можно потерять всё…
   А уж что касается тогдашних российских предпринимателей…Тут любые попытки чего-то добиться переходили в крайние формы. К тому же «экономистам» подгадила… экономика. Успехи стачек второй половины девяностых во многом определялись тем, что на дворе был промышленный подъем. В такой ситуации капиталисту проще договориться с рабочими, нежели нести убытки от нарушенных обязательств и прочих последствий простоя предприятия. Но с начала нового века разразился кризис. В этом случае тому же «буржую» проще сказать: «Не хотите работать? Так и не работайте. Кто не хочет – идите за ворота». Но волна забастовок все равно начала подниматься – господа предприниматели пытались переложить тяжесть кризиса на рабочих: путем снижения расценок, незаконного увеличения рабочего дня. А с результатами становилось все хуже. Зарплата падала. И рабочие начали звереть…
   А из «экономистов» получились только болтуны. Они не смогли возглавить рабочее движение.
   Окончательно выбили из-под них стул игры полковника Зубатова, который попросту (хотя и с совершенно другой идеологической позиции) вырвал у «экономистов» главную идею. Так что мирной альтернативы революционному социализму не получилось.

Глава 7
Три кита охранки

   Но прежде чем перейти к попыткам полковника Зубатова, имеет смысл рассказать, кто он такой, и что вообще представлял из себя российский политический сыск.

Работать хотим, но не умеем

   В конце XIX века охрану государственной безопасности Российской империи осуществлял Отдельный корпус жандармов. Он был создан в 1826 году.
   В конце января 1826 года генерал-адъютант граф Бенкендорф подал императору Николаю I записку:
   «События 14 декабря и ужасные заговоры, которые в течение более 10 лет подготовляли этот взрыв, достаточно доказывают как ничтожность имперской полиции, так и неизбежную необходимость организации таковой согласно искусно скомбинированному и деятельно выполненному плану…
   Для того, чтобы полиция была хороша и охватывала все пространство империи, она должна иметь один известный центр и разветвления, проникающие во все пункты; нужно, чтобы ее боялись и уважали за моральные качества ее начальника. Он должен называться министром полиции и инспектором жандармов. Только этот титул даст ему расположение всех честных людей, которые хотели бы предупредить правительство о некоторых заговорах, или сообщить ему интересные новости. Мошенники, интриганы и глупцы, обратившиеся от их заблуждений или ищущие искупить свои ошибки доносами, будут знать, куда обратиться. Этот титул объединил бы всех жандармских офицеров, разбросанных по всем городам России и по всем дивизиям армии, дал бы средство поставить туда людей интеллигентных и использовать людей чистых…
   Чины, ордена, благодарность поощряют офицера более, чем денежные суммы поощряют людей, секретно используемых, которые часто играют двойственную роль: шпионят для и против правительства…
   Эта полиция должна употреблять все свои усилия, чтобы завоевать моральную силу, которая в каждом деле есть главная гарантия успеха…»
   Император отнесся к записке положительно.
   «1826 года, в день рождения императора Николая I, появился приказ об учреждении корпуса жандармов, о назначении генерал-адъютанта графа Бенкендорфа шефом жандармов и командующим императорской главной квартирой. 3 же июля состоялся указ о преобразовании особой канцелярии Министерства внутренних дел в Третье отделение собственной его величества канцелярии. Во исполнение этого указа, начальники губерний по всем делам, подведомственным Третьему отделению, должны были доносить прямо его императорскому величеству».
   (А. И. Спиридович, жандармский генерал)

   Сам Бенкендорф писал о новой структуре так:
   «Всю империю разделили в сем отношении на семь округов; каждый округ подчинен генералу и в каждую губернию назначено по одному штаб-офицеру; дальнейшее же развитие и образование нового установления было предоставлено времени и указаниям опыта.
   Учреждение в то же время Третьего отделения собственной его величества канцелярии представляло под моим начальством средоточие этого нового управления и вместе высшей, секретной полиции, которая в лице тайных агентов должна была помогать и способствовать действиям жандармов».
   Впоследствии корпус был подчинен Министерству внутренних дел. Его шефом считался министр МВД. В каждой губернии существовало жандармское управление.
   В 1860 году было создано Петербургское охранное отделение.
   В концу XIX века жандармский корпус состоял из следующих подразделений.
   Железнодорожные жандармы выполняли примерно такие же функции, как современная милиция на транспорте – несли охрану железных дорог, которые во все времена являлись стратегическими объектами. Именно поэтому на железнодорожных станциях дежурили жандармы, а не простые полицейские.
   Жандармские корпуса, разбросанные по всей территории Российской империи, играли роль своеобразных сил быстрого реагирования для пресечения беспорядков. Совместно с казаками они играли роль ОМОНа. Обычно казаки рассеивали толпу, а двигавшиеся следом жандармы вязали наиболее активных. Кроме того, сотрудники жандармских корпусов производили аресты «политических» – и так далее.
   Во всех более-менее крупных городах существовали жандармские отделения, которые подчинялись территориальным жандармским управлениям. Именно они и занимались непосредственно расследованием политических преступлений и контролем за «неблагонадежными». Разумеется, жандармские отделения имели своих тайных агентов.
   И, наконец, знаменитые охранные отделения. Это, по сути, жандармские отделения на более высоком уровне развития. Они имели большую численность, там работали наиболее опытные сотрудники. При этом охранные отделения подчинялись не местному жандармскому начальству, а третьему отделу (именно отделу, а не отделению) Департамента полиции. Собственно, в третьем отделе и сходились все нити политического сыска.
   К началу XX века на территории России имелось три охранных отделения – в Санкт-Петербурге, Москве и Варшаве – то есть в наиболее неспокойных городах. Кроме них, существовало еще одно, ведавшее заграничной агентурой. При этом отделения работали не только на «своей» территории, они имели право преследовать своих противников всюду, куда могли дотянуться.
   Как видим, система была не такой уж и грозной. К тому же, изрядно путаной.
   «Главным начальником жандармов являлся министр внутренних дел по званию шефа жандармов, во главе корпуса стоял его командир, строевою частью ведал штаб, всей же розыскной и наблюдательной – департамент полиции, куда поступала также и вся отчетность по производству дознаний и расследований.
   Железнодорожные жандармы зависели почти исключительно от штаба, губернские же от департамента полиции. Двойственность подчинения корпуса отражалась на всей его службе.
   Назначение же начальников управлений не высочайшими приказами, а командиром корпуса вносило в корпусную жизнь произвол, протекционизм и лишало его высший персонал независимости и самостоятельности, столь необходимых для органа такого важного государственного значения, какое имел корпус в царской России».
   (Генерал Спиридович)

   Сотрудники жандармских отделений департаменту полиции не подчинялись. А трех отделений охранки не хватало – в конце XIX века революционное и, что самое неприятное, рабочее движение стало развиваться стремительными темпами.
   Еще хуже обстояло дело с кадрами.
   Для того чтобы стать жандармским офицером, надо было соответствовать следующим требованиям: быть потомственным дворянином не католического вероисповедания (это ограничение ввели из-за вечной оппозиционности поляков); окончить военное или коммерческое училище по первому разряду; прослужить в армии не менее шести лет; не иметь долгов. Тех, кто соответствовал этим критериям, заносили в список кандидатов на службу в корпусе. Затем кандидатов вызывали в Петербург, и после четырехмесячного курса они сдавали экзамен. В случае успешной сдачи экзамена их направляли на службу в жандармские управления и охранные отделения.
   Вот как описывает процесс своего поступления в корпус жандармов А. И. Спиридович:
   «В первый день держали устный экзамен. Меня спросили, читал ли я фельетон "Нового Времени" о брошюре Льва Тихомирова "Конституционалисты в эпоху 1881 года" и что я могу сказать по этому поводу. Вещь была мне известна, и мой ответ удовлетворил комиссию. Предложив затем мне перечислить реформы Александра II и предложив еще несколько вопросов по истории и администрации и выслушав ответы, председатель комиссии объявил, что устный экзамен мною выдержан и что мне надлежит явиться на следующий день держать письменный…
   На письменном экзамене мне попалась тема: "Влияние реформы всесословной воинской повинности на развитие грамотности в народе".
   Экзамены я выдержал. Меня внесли в кандидатский список, и я должен был ждать вызова для слушания лекций…
   Выдержав испытание, я вернулся в Вильну и стал ждать вызова, а в это время виленская жандармерия собирала обо мне наиподробнейшие сведения. Политическая благонадежность и денежное состояние подверглись наибольшей проверке. Первое объяснять не приходится, второе же преследовало цель, чтобы в корпус не проникали офицеры, запутавшиеся денежно, зависящие от кого-либо в материальном отношении. Жандарм должен был быть независим…
   Вызов меня на курсы затянулся. Прошло почти два года.
   Летом 1899 года я совершенно неожиданно получил вызов на жандармские курсы».
   Учили на курсах так себе. Свидетельствует генерал Спиридович:
   «Лектора нам читали уголовное право, производство дознаний и расследований и железнодорожный устав. Мы отлично усвоили все права и обязанности железнодорожной жандармерии и познакомились с формальной стороной дознаний, но и только. О самом же главном для нас (об общественных и революционных движениях и о методах борьбы с революцией) нам тогда ничего на курсах не говорили.
   На курсах же нам было выдано для ознакомления с порядком производства дознаний несколько томов дела о покушении на Александра III. Но только нам не давали никаких разъяснений по этому делу, которое одно могло бы составить ряд поучительных для жандармского офицера лекций по истории революционного движения и по розыску. В конце декабря 1899 года мы выдержали выпускной экзамен и были переведены высочайшим приказом в корпус жандармов. Нам дали в штабе лист со свободными вакансиями, причем адъютант по строевой части, подполковник Чернявский, с особенным пренебрежением[38] швырнул нам отдельный листок с вакансиями охранных отделений, и мы разобрали вакансии согласно желанию в порядке успехов сдачи выпускного экзамена.
   Одни пошли на железные дороги, часть в губернские, четверо же, и в том числе я, решили окунуться в самую гущу и взяли вакансии в охранные отделения. Чернявский смотрел на нас с нескрываемой враждебностью и буквально фыркал, а не говорил, когда мы обращались к нему за какими-либо справками».
   Желающих поступить в жандармы набиралось достаточно, однако с качеством было куда хуже. Реально туда шли исключительно офицеры – обычно не от хорошей жизни. Да, платили в Отдельном корпусе примерно вдвое больше, нежели в армии. Но отношение к жандармам было самое отрицательное – не только в «обществе», но и в офицерской среде. Так, армейскому, а уж тем более гвардейскому офицеру было «западло» подать жандарму руку. А как же! Офицеры полагали, что они честно сражаются, а жандармы играют в какие-то грязные игры. Чистоплюи-с…
   В советское время бывало, что человек всю жизнь работал в КГБ, а друзья и знакомые об этом и не догадывались. В Российской империи такие вещи не проходили. Так что в жандармы шли, когда деваться было уже некуда. И получалось то, что получалось.
   Вот что писал Л. Ратаев, работавший начальником Московского охранного отделения:
   «Во главе этих управлений стояли заслуженные полковники и генералы, воспитанные в старинных традициях корпуса жандармов, люди в большинстве своем почтенные, но совершенно незнакомые с современными требованиями политического сыска.
   Секретной агентуры и вольнонаемного сыска не существовало нигде, наблюдение же в крайнем случае осуществлялось переодетыми жандармскими унтер-офицерами, которые, одеваясь в штатское платье, иногда забывали снять шпоры (факт)».
   Как правило, жандармские офицеры были очень слабо осведомлены о тех, с кем борются. Они плохо разбирались в революционных течениях, в идеологии и тактике различных групп, и уж тем более совершенно не понимали психологии своих противников. Для человека, воспитанного в кадетском корпусе и военном училище, революционер был – что марсианин.
   С секретными агентами обстояло еще хуже. Вот свидетельство генерала А.Спиридовича (впоследствии – начальника охранной службы Николая II) о положении в Тифлисе (Тбилиси).
   «Агентурные силы управления составляют два постоянных сотрудника, освещающих круги железнодорожных рабочих, и полуинтеллигент, вращающийся в городской среде. Кроме того, есть еще рабочий и женщина-интеллигентка, работающие по мере надобности отдельно… В качественном отношении агентура не может быть названа хорошей. И действительно, помимо недостатков в доставляемых сведениях, на основании которых дан подобный отзыв, пришлось узнать следующие характерные факты, едва ли известные заведующему: один сотрудник, работая на управление, дает в то же время сведения железнодорожным жандармам. Другой ведет себя крайне неосторожно, одевается слишком хорошо для рабочего и считает возможным раскланиваться на гулянии в саду с жандармским офицером».
   Заметим, речь идет о городе, в котором революционеров было полно, и они являлись очень горячими парнями. Там как раз начинал свою карьеру Иосиф Джугашвили.

Большие перемены

   Всё изменилось с появлением на должности начальника Московского охранного отделения полковника Сергея Васильевича Зубатова. Этот человек совершенно выламывался из жандармского фона. Он был стопроцентно штатским – то есть не прослужил в армии ни одного дня. Это единственный случай, когда на столь высокую жандармскую должность был назначен штафирка.
   Родился он 25 марта 1864 года в офицерской семье. В молодости был близок к революционным кружкам – правда, к тем, кто ограничивался спорами и разговорами, но все-таки… Впоследствии Зубатов разочаровался в революционных идеях и стал убежденным монархистом. Об искренности его новых убеждений свидетельствует то, что после падения монархии Зубатов пустил себе пулю в лоб, в то время как прочие монархисты наперебой присягали Временному правительству.
   Некоторое время Зубатов работал секретным агентом, но в 1887 году возникла опасность разоблачения, и его перевели на легальную работу. К 1896 году он дослужился до начальника Московского охранного отделения, которое в то время занимало исключительное положение среди розыскных органов России. Деятельность его распространилась далеко за пределы Москвы и ее губернии.
   Зубатов, кроме очевидных способностей к сыску, обладал еще и пониманием психологии революционеров, среди которых, разумеется, далеко не все являлись патологическими злодеями. Более того: он знал ниточки, за которые можно подергать, дабы убедить человека перейти на сторону правительства.
   Итак, полковник начал преобразования. Именно он выступил с инициативой создания знаменитой картотеки, в которой были собраны все, кто попадал в поле зрения жандармов, а также данные об агентуре. Также, опять по инициативе Зубатова, в отделении начали целенаправленно подбирать библиотеку революционных изданий. От своих московских сотрудников новый начальник требовал досконального знания всех революционных «измов».
   Еще одним достижением Зубатова являлся «летучий отряд филеров», ставший грозой революционеров. Это были отнюдь не «гороховые пальто[39]», тупые топтуны, над которыми все смеялись, а очень серьезные ребята.
   Начальником «летучего отряда» был Е. Медников. Спиридович о нем писал:
   «Природный ум, хитрость, сметка, трудоспособность и настойчивость выдвинули его. Он принял филерство, как наряд на работу и прошел его своим горбом, и скоро сделался подрядчиком, инструктором и контролером. Он создал в этом деле свою школу, медниковскую "евстраткину школу", которая в своем большинстве была из солдат. Он знал и понимал их хорошо, умел и разговаривать, ладить и управляться с ними.
   Двенадцать часов ночи. Огромная низкая комната с большим дубовым столом посредине полна филеров. Молодые, пожилые и старые, с обветренными лицами, они стоят кругом по стенам в обычной позе – расставив ноги и заложив руки назад.
   Каждый по очереди докладывает Медникову данные наблюдения и подает затем записку, где сказанное отмечено по часам и минутам, с пометкой израсходованных по службе денег.
   – А что же Волк? – спрашивает Медников одного из филеров.
   – Волк, Евстратий Павлович, – отвечает тот, – очень осторожен. Выход проверяет, заходя куда-либо, также проверку делает и опять-таки и на поворотах, и за углами тоже иногда. Тертый.
   – Заклепка, – докладывает другой, – как заяц, бегает, ничего не видит, никакой конспирации, совсем глупый…
   Медников внимательно выслушивает доклады про всех этих Заклепок, Волков, Умных, Быстрых и Галок, – так по кличкам назывались все проходившие по наблюдению. Он делает заключения, то одобрительно кивает головой, то высказывает недовольство.
   Но вот он подошел к филеру, любящему, по-видимому, выпить. Вид у того сконфуженный; молчит, точно чувствует, что провинился.
   – Ну что же, докладывай! – говорит иронически Медников. Путаясь и заикаясь, начинает филер объяснять, как он наблюдал с другим филером Аксеновым за "Куликом", как Кулик зашел на "Козихинский пер., дом № 3, да так и не вышел оттуда, не дождались его".
   – Так-таки и не вышел? – продолжает иронизировать Медников.
   – Не вышел, Евстратий Павлович.
   – А долго ты ждал его?
   – Долго, Евстратий Павлович.
   – А до каких пор?
   – До одиннадцати, Евстратий Павлович.
   Тут Медников уже не выдерживает больше. Он уже знает от старшего, что филеры ушли с поста в пивную около 7 часов, не дождавшись выхода наблюдаемого, почему он и не был проведен дальше. А у "Кулика" должно было состояться вечером интересное свидание с "приезжим" в Москву революционером, которого надо было установить. Теперь этот неизвестный "приезжий" упущен.
   Побагровев, Медников сгребает рукой физиономию филера и начинает спокойно давать зуботычины. Тот только мычит и, высвободившись, наконец, головой, всхлипывает:
   – Евстратий Павлович, простите, виноват.
   – Виноват, мерзавец, так и говори, что виноват, говори прямо, а не ври! Молод ты, чтоб мне врать. Понял, молод ты! – с расстановкой отчеканил Медников. – Дурррак! – и ткнув еще раз, больше для виду, Медников, уже овладевший собой, говорит спокойно: – По пятерке штрафу обоим!
   А на следующий раз – вон; прямо вон, не ври! На нашей службе врать нельзя. Не доделал – винись, кайся, а не ври! Эта расправа по-свойски; своя, Евстраткина система. То, что происходило в филерской, знали только филеры да Медников.
   Там и награды, и наказания, и прибавки жалованья, и штрафы, там и расходные, т. е. уплата того, что израсходовано по службе, что трудно учесть и что всецело зависит от Медникова.
   Просмотрев расход, Медников произносил обычно: "Ладно, хорошо". Найдя же в счете преувеличения, говорил спокойно: "Скидай полтинник; больно дорого платишь извозчику, скидай". И филер "скидал", зная, что, во-первых, Евстратий Павлович прав, а, во-вторых, все равно всякие споры бесполезны».
   Кроме своих филеров, при Московском отделении был еще летучий филерский отряд департамента полиции, которым также ведал Медников. Эти ребята умели многое.
   «Медниковский филер мог пролежать в бане под ванной, когда понадобилось, целый вечер. Он мог долгими часами выжидать на жутком морозе наблюдаемого с тем, чтобы проводить его домой и узнать, где он живет. Он мог без багажа вскочить в поезд за наблюдаемым и уехать внезапно, часто без отдыха, за тысячи верст. Он попадал за границу, не зная языков, и умел вывертываться. Его филер стал извозчиком так, что самый опытный профессиональный революционер не мог признать в нем агента. Умел он изображать из себя торговца спичек и вообще лоточника. По надобности мог прикинуться он дурачком и поговорить с наблюдаемым, якобы проваливая себя и свое начальство, когда же служба требовала, он с полным самоотвержением продолжал наблюдение даже за боевиком, зная, что рискует при провале получить на окраине города пулю браунинга или удар ножа, что и случалось».
   (Генерал Спиридович)

   Кроме того, Зубатов стал привлекать к работе в охранном отделении людей не из офицерской среды, в том числе и имевших университетское образование. У них кругозор был побольше. Привечал он и разных специалистов.
   «Были в отделении три жандармских офицера, были чиновники и полицейские надзиратели. Все служили, работали, и результаты их работы, какими бы они путями ни восходили к начальству, обязательно попадали сперва к Медникову и получали от него оценку, а в зависимости от того и направление.
   Имелся в отделении свой хороший фотограф и расшифровщик секретных писем, а также и свой ученый еврей, который знал все по еврейству, что являлось при работе в черте оседлости большим подспорьем. Была, наконец, и еще одна фигура, прогремевшая позже в революционном мире, чиновник для поручений Л. П. Меньщиков, когда-то, как говорили, участник одной из революционных организаций, попавший затем в отделение и сделавший в нем, а после и в департаменте полиции, большую чиновничью карьеру.
   …Меньщиков знал революционную среду, и его сводки о революционных деятелях являлись исчерпывающими. За ним числилось одно большое дело. Говорили, что в те годы департамент овладел раз явками и всеми данными, с которыми некий заграничный представитель одной из революционных организаций должен был объехать ряд городов и дать своим группам соответствующие указания. Меньщикову были даны добытые сведения и, вооружившись ими, он в качестве делегата объехал по явкам все нужные пункты, повидался с представителями местных групп и произвел начальническую ревизию. Иными словами, успешно разыграл революционного Хлестакова, и в результате вся организация подверглась разгрому».
   (Генерал Спиридович)

   Меньщиков был личностью очень своеобразной. Мы с ним ещё столкнемся дальше. Но какое-то время он добросовестно работал на охранку.
   Люди Зубатова действовали по всей России и даже за ее пределами. Полковник сумел раскрутить несколько крупных дел.
   В 1894 году он накрыл действующую по всей стране организацию «Народное право» – попытку социалистов-революционеров создать единую партию. (Сделать это эсеры сумели лишь через восемь лет.) Именно с этой ликвидации и начался его взлет.
   «Так, в 1895 году отделение арестовало в Москве кружок студента Распутина, имевший намерение подготовить покушение на молодого государя и делавший для того некоторые приготовления. Оно проникло своим розыском даже в Петербург и арестовало в 1896 г. на Лахте типографию "Группы народовольцев"».
   (Генерал Спиридович)

   В итоге в Москве, в отличие от Петербурга, социал-демократы и носу не смели высунуть.
   Зубатов и его ребята прочищали частым бреднем не только членов раскрытых организаций, но и их окружение. Отнюдь не с целью всех пересажать – у начальника московской «охранки» имелись куда более серьезные планы.
   С арестованными революционерами полковник и его люди вели длинные беседы. С одной стороны, Зубатов разбирался в мотивации этих людей, с другой – искал способ привлечь их на свою сторону.
   «Это не были допросы, это были беседы за стаканом чая о неправильности путей, которыми идут революционеры, о вреде, который они наносят государству. Во время этих разговоров со стороны Зубатова делались предложения помогать правительству в борьбе с революционными организациями. Некоторые шли на эти предложения, многие же, если и не шли, то все-таки сбивались беседами Зубатова с своей линии, уклонялись от нее, другие же совсем оставляли революционную деятельность».
   (Генерал Спиридович)

   Причем, вербовка никогда не проводилась методом грубого нажима: или ты едешь в Сибирь, или работаешь на нас. Если зубатовские сотрудники видели, что человек не особо упертый, то пытались его переубедить. Дескать, вы же видите, что ваша борьба бессмысленна. Мы тоже печемся о благе России. Так давайте постараемся спасти ваших ошибающихся товарищей…
   Сам Зубатов впоследствии писал:
   «Между тем с той и с другой стороны в большинстве встречаются прекрасные личности. Начиная в 1897 года я пытался найти почву для примирения. Для этого я сам беседовал с арестованными, изучал их, дружился с ними, докладывал о результатах своих сношений с ними верхам, ломал с ведома последних целые дела, взывал к реформам, доказывая выгодность всего этого с полицейской точки зрения… Сам я верил и верю, что правильно понятая монархическая идея в состоянии дать все нужное стране при развязанности общественных сил, причем без крови и прочих мерзостей».
   Результаты получились очень неплохие. Именно во времена Зубатова все революционные и околореволюционные организации оказались нашпигованы агентами охранки.

Секретные сотрудники

   Об агентах стоит рассказать особо. Их называли секретными сотрудниками или сексотами. Последнее слово очень любили либералы и революционеры – звучит как-то некрасиво, чуть похабно. (Хотя в те времена слово «секс» употребляли только врачи и ученые. До распространения фрейдизма было далеко.)
   «Чины охранного отделения или жандармского управления, от начальника до младшего филера, никогда в революционные ряды не становились.
   Уменьем привлекать из революционных и общественных кругов лиц, которые освещали бы их деятельность, тогда славилось именно Московское охранное отделение. Наличностью этих сотрудников из социалистов и общественников и объяснялись успехи Московского отделения и его популярность».
   (Генерал Спиридович)

   Зубатов ввел и правила обращения с агентами.
   «Вы, господа, должны смотреть на сотрудника, как на любимую женщину, с которой находитесь в нелегальной связи.
   Берегите ее, как зеницу ока, один неосторожный шаг, и вы ее опозорите. Помните: провал сотрудника для вас лишь некоторый ущерб по службе, для него же смерть гражданская, а часто и физическая.
   Проникнитесь этим, поймите это, отнеситесь к этим людям так, как я советую, и они поймут вас, доверятся вам, и будут работать с вами честно и самоотверженно. Штучников гоните прочь, это не работники, это продажные шкуры. С ними нельзя работать… Никогда никому не называйте имени вашего сотрудника, даже вашему начальству. Сами забудьте его настоящую фамилию, помните только по псевдониму.
   

notes

Примечания

1

   Термин летчиков. Означает момент, когда поворачивать назад поздно, горючего на обратный путь уже не хватит.

2

   Чиновников III–IV класса согласно Табели о рангах полагалось именовать «ваше превосходительство», чиновников I–II класса – «ваше высокопревосходительство».

3

   Для тех, кто не понял. «Кн.» означает человека княжеского достоинства.

4

   Департамент уделов занимался государственными землями.

5

   Выделено мною. – Авт.

6

   «Тому самому» Наполеону Наполеон III являлся племянником (сыном его брата, Люсьена Бонапарта).

7

   Хлоп (польск.) – крепостной крестьянин. Кстати, слово «быдло» пришло в русский язык от польских дворян. Так они называли «хлопов».

8

   Термин «коммунист» тогда не означал принадлежности к какой-то конкретной партии. Впоследствии он вышел из употребления аж до 1918 года.

9

   «Сайгон» – кафе на углу Невского и Владимирского проспектов в Ленинграде. Существовало с 1964 по 1989 год. В нем собирались представители богемы и представители различных молодежных субкультур, выглядевшие порой весьма экзотично.

10

   Напомню, что Ульянов-Ленин родился в 1870 году.

11

   А. А. Кобылин, студент-медик, один из членов ишутинского кружка.

12

   Забавно, но Морозов в наше время более известен как человек, разработавший теории, которые впоследствии развили Фоменко и Носовский. Разработаны эти теории были в Шлиссельбургской тюрьме.

13

   Согласно этому закону экземпляр любого издания должен быть предоставлен в Государственную публичную библиотеку. Закон существовал и при СССР, и нынче. Правда, сегодня он не всегда соблюдается.

14

   Журнал Петра Лаврова, издававшийся в 1873–1875 годах в Лондоне, позже(1875–1877) одноименная газета, выходившая в Цюрихе. Последняя, в отличие от подавляющего большинства революционных изданий, выходила регулярно, раз в две недели.

15

   Ю. Шевчук.

16

   Старинов Илья Григорьевич (1900–2000), партизан-диверсант времен Великой Отечественной войны. Известен в том числе и тем, что создавал эффективные взрывные устройства буквально «на коленке» из подручных материалов.

17

   Первый этаж занимали всякие служебные помещения и комнаты обслуги.

18

   Имеется в виду покушение на Наполеона 24 декабря 1800 года, организованное роялистами.

19

   Слово «табель» было женского рода.

20

   В те времена еще не существовало разделения ученых на узкие специализации.

21

   Здесь и дальше выделено мною. – Авт.

22

   Ст. 70 УК РСФСР 1961 года. Антисоветская агитация и пропаганда.

23

   Заметим, что боевое снаряжение стоило очень дорого.

24

   Так называлось побережье Азовского и Черного морей. Они были захвачены при Екатерине II, и там происходили своеобразные дела.

25

   Кстати, об электричестве. К 1917 году в Петрограде было четыре абсолютно несовместимых электрических сети. Представьте, что, покупая электроприбор, вы должны думать – а будет ли он у вас работать?

26

   В те времена рабочие в большинстве не имели часов и жили рядом с заводами. Так что заводской гудок выполнял роль будильника. Первый гудок давался за час до смены. Второй – за пятнадцать минут до ее начала. После третьего появление в цехе уже являлось опозданием на работу. Четвертый гудок оповещал о конце смены.

27

   Невский завод являлся государственным предприятием. На воротах находился государственный герб.

28

   По Шлиссельбургскому тракту (проспект Обуховской Обороны) в те времена вместо трамвая ходил поезд.

29

   Кто хочет узнать, что творилось в США в XIX веке, может посмотреть фильм «Бунтарь» с Сильвестром Сталлоне в главной роли. В нем рассказывается о рабочем лидере. В фильме все соответствует реальности.

30

   Ретирадами в то время называли уборные.

31

   Кстати, подборка употребленных в этой полемике антисемитских высказываний Бакунина украсит любое издание соответствующей направленности. Тем более, писал Бакунин куда лучше, чем нынешние унылые «национал-патриоты».

32

   Изабелла I Кастильская (22 апреля 1451 – 26 ноября 1504). Королева Кастилии. После ее брака с королем Арагона Фердинандом II завершилось объединение Испании в единое государство. Кроме всего прочего, супружеская чета прославилась и массовыми репрессиями против евреев (включая крестившихся). Так что отношение Маркса к этой государыне вполне понятно.

33

   Анекдот такой.
   Стоит грузин в Мавзолее.
   – Вах, какой был джигит, как за брата отомстил!

34

   Разумеется, Сергей Михалков написал ее в соответствующее время.

35

   Реалисты – ученики реальных училищ, возникших в 1861 году. В этих заведениях упор делался на преподавание точных наук за счет греческого и латинского языков. «Реалисты» не имели права поступать в университеты без экзаменов, зато обладали куда более впечатляющими познаниями в физике и математике.

36

   Именно с этой целью молодые нацисты устраивали в пивных драки со своими оппонентами.

37

   Род ризографа.

38

   Здесь и дальше выделено мною. – Авт.

39

   Прозвище «гороховое пальто» появилось потому, что Санкт-Петербургское охранное отделение с 1878 по 1901 год находилось по адресу: ул. Гороховая, 2.
Купить и читать книгу за 109 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать