Назад

Купить и читать книгу за 150 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Петр Столыпин. Революция сверху

   Петр Аркадьевич Столыпин вошел в историю не только как ярчайший реформатор, государственный деятель и великий русский патриот, но и как одна из самых противоречивых фигур начала XX века.
   Он был обласкан своими современниками, а советские историки втоптали его имя в грязь. Он ставил ультиматумы самому Николаю II, но последними словами его были: "Счастлив умереть за Царя". Его обвиняли в антисемитизме, а он в это время добивался для евреев весьма существенных послаблений. На него совершили 10 покушений, а он продолжал кричать с трибуны Государственной думы: "Не запугаете!".
   По иронии судьбы даже вагоны, созданные Столыпиным в 1910 году для перевозки крестьянского скота и инвентаря и впоследствии использовавшиеся для перевозки заключенных, совершенно несправедливо получили дурную славу.
   Несмотря на то, что даже главное дело его жизни – аграрная реформа – закончилась полным провалом, тем не менее, Столыпин по праву остался последним героем Российской империи…


Алексей Щербаков Петр Столыпин. Революция сверху

Предтеча революции?

   Имя Петра Аркадьевича Столыпина известно всем. Недаром он вплотную подошел к тому, чтобы стать «лицом России». Широко известна его бессмертная фраза: «Вам нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия!» Но что он реально сделал? Вот тут начинаются мифы.
   С перестроечных времен культивируется легенда о Столыпине как о несостоявшейся альтернативе произошедшей в России революции.
   «Фигура Столыпина была раздута в перестройку не потому, что его реформа была успешной. Она провалилась по всем пунктам. Главное – замысел. Столыпин был альтернативой советской аграрной политике, как бы предшественником Горбачева и Чубайса».
   (С. Кара – Мурза)
   Дескать, если б его не убили, тогда бы… А в самом деле – а что тогда?
   Безусловно, Столыпин являлся самым ярким государственным деятелем Российской империи в последние четверть века её существования. Будучи патриотом и сторонником существовавшей власти, он, тем не менее, понимал необходимость серьезных реформ. Ведь после подавления первой русской революции многие этого не понимали. Дескать, навели порядок – и хорошо. Столыпин с железной настойчивостью продвигал свою программу – «сперва успокоение – потом реформы». А ведь многие высшие чиновники жили по принципу «после нас – хоть потоп». Всё это бесспорно. Да только вот что: по большому счету, его деятельность как раз и способствовала тому, чтобы те самые великие потрясения начались…
   С перестроечных времен существует штамп – большевики проводили над Россией социальные эксперименты. Да, проводили. А Столыпин? Он занимался абсолютно тем же самым. Главное дело Петра Аркадьевича, аграрная реформа – это точно такой же социальный эксперимент, теоретическая схема, разработанная в тиши кабинетов без учета российской специфики. О том, что у крестьян имелась веками сложившаяся психология, Столыпин знать не хотел. Вот должна быть такая реформа – и всё.
   Более того, никто из сторонников реформы и не скрывал её людоедскую суть. Выживает сильнейший. Пусть половина крестьян перемрет с голоду – зато мы получим великую Россию. В «лихие девяностые» годы наиболее честные «демократы» говорили то же самое. По сравнению с этим большевики выглядят истинными гуманистами.
   Стоит ли удивляться, что реформа встретила бешеное сопротивление и в итоге с треском провалилась. К моменту убийства Столыпина уже было понятно – ничего из его затеи не вышло. Но того, что успели сделать, хватило, чтобы до предела накалить обстановку в деревне. После реформаторских попыток Столыпина государство уже однозначно воспринималось крестьянами как смертельный враг.
   Недаром его ненавидели многие монархисты – не из тупого консерватизма, они просто понимали, куда ведут благие намерения Петра Аркадьевича.
   Кстати, при анализе деятельности Столыпина вспоминается другой знаменитый российский сельскохозяйственный реформатор XX века – Никита Сергеевич Хрущёв. А что? На бумаге все его затеи выглядят неплохо. Так что при желании вполне можно обосновать то, что он действовал совершенно правильно, только вот ему не дали завершить благие начинания.
   Деятельность Столыпина отнюдь не исчерпывалась аграрной реформой. Он пытался работать и в иных областях, причем там он пытался пробивать куда более разумные законы. Но всё это закончилось полным провалом.
   Тем не менее, фигура Столыпина без всякого сомнения вызывает уважение. Несколько отвлекаясь от темы, можно вспомнить эпоху великих географических открытий. Ведь в чем-то ситуация была похожая. Умные люди понимали – жить, как прежде, уже не получится. «И сыновья на утлых каравеллах отправились искать материки». Все помнят имена Фернана Магеллана, Френсиса Дрейка и Джеймса Кука. Кстати, никого особо не волнует, что Дрейк был пиратом. Был и был. Работа такая. Но речь не о них. Не менее храбрые мореплаватели положили множество сил, средств, а то и жизни на поиски так называемого Северо – Западного прохода. Была такая теория в географии – что где-то в районе современной Канады существует проход из Атлантического океана в Тихий. Если учесть особенности тамошнего тихоокеанского побережья – работы ребятам было много. Сейчас мы знаем, что никакого Северо – Западного прохода не существует. Но это мы знаем. А люди, которые его искали, сделали всё, что могли.
   Вот и Столыпин пытался сделать все возможное. Он, не жалея сил, пробивал законы, призванные защитить рабочих от произвола предпринимателей и вывести «пролетариат» из-под влияния социалистов. Делал он и многое иное. Но назрели такие противоречия, решить которые мирным путем было уже невозможно.
   И ещё одно соображение, которое, возможно, многих возмутит. Столыпин был революционером. Да-да. Он пытался совершить революцию «сверху», пока народные массы не начали её «снизу». Масштаб его реформ сравним с тем, что осуществил самый известный российский «революционер сверху» – Петр I. Удайся его реформы – и Россия стала бы совсем иной страной. Причем куда более иной, чем после прихода к власти большевиков. Потому что большевики, несмотря на их идеологический интернационализм, в конце концов стали действовать в полном соответствии с российским менталитетом. Кстати, мало кто знает, что основные законодательные положения столыпинской аграрной реформы большевики не отменили. Эти законы благополучно существовали до коллективизации, то есть более десяти лет. Другое дело, что крестьяне особо не рвались ими пользоваться.
   И ведь именно неудача столыпинской реформы была одной из причин того, что в СССР сделали ставку на коллективизацию. Ведь в конце двадцатых имелись предложения опереться «на крепкого хозяина». Но только опыт имелся. Отрицательный. И при проведении коллективизации большевики учли ошибки Столыпина.
   Никто не виноват в том, что у Столыпина ничего не вышло.
   «Столыпин столкнулся с Россией, которая была разительно не похожа на образ, сложившийся у его поколения, и у него хватило мужества посмотреть правде в глаза. Поэтому он начал борьбу за послереволюционную Россию, которая существенно отличалась бы от той России, в которой он вырос и за которую все еще держался и класс, к которому он принадлежал, и сам царь.
   …
   Столыпинская программа была “революцией сверху”, которую не поддерживал ни один крупный общественный класс… Поэтому кажется невероятным, как мог Столыпин… замахиваться на столь коренные социальные преобразования…Чтобы успешно использовать мощь государства в целях преобразования России вопреки яростному сопротивлению могущественной оппозиции, Столыпину нужно было не только царское благоволение, законодательная поддержка и экономические ресурсы, но что-то вроде опричников царя Ивана Грозного, интеллигентов из “Земли и воли”, которые “шли в народ”, или же крестьянских сыновей – комсомольцев и чекистов, руками которых осуществлялся сталинский курс 1929–1937 гг. Ни ядро российских политических активистов, ни консервативное дворянство, ни те крестьяне, которые могли бы выиграть от этих реформ, – ни одна из этих групп не оказала Столыпину такой поддержки. Что касается самого Столыпина, то он, по-видимому, даже не понимал, что для совершения революции необходима когорта революционеров[1]».
   (Т. Шанин)
   Сам факт, что за убийством самого талантливого государственного деятеля явно стояла охранка, – говорит о многом.
   Столыпин оказался последним героем Российской империи. А что у него ничего не вышло… Так ни у кого бы не вышло.

Часть 1
До столыпина

   Главным делом жизни Столыпина стала аграрная реформа.

   «Это был символ веры, великая и последняя надежда, одержимость, его настоящее и будущее – великое, если реформа удастся; катастрофическое, если ее ждет провал. Столыпин прекрасно это сознавал».
   (А. Аврех)

   Поэтому имеет смысл рассказать о предыдущей попытке. С одной стороны, реформа Столыпина была «второй серией», преследовавшей те же цели. С другой – он учел многие ошибки, допущенные в 1861 году, и постарался их избежать.

Как все начиналось

   История попыток аграрной реформы в России напоминает голливудский триллер – чем дальше, тем страшнее. Сельское хозяйство постоянно реформировали. Причем преследовали одну и ту же цель – пытались сделать его эффективным. Причем как-то всегда получалось, что процесс шел по головам людей. Самой значительной попыткой реформы была отмена крепостного права. Здесь нагорожено множество вранья. Так уж сложилось, что о России судят по дворянской культуре или пришедшей ей на смену интеллигентской. Но вот народ-то куда девать? Попробуем подойти с непривычной стороны – с точки зрения народа. Того самого, кто составлял большинство населения, который кормил Россию и поставлял ей солдат.

Русские баре и «английский идеал»

   О крепостном праве сегодня как-то вспоминать не любят. Оно понятно. Гораздо удобнее, читая о тех временах или смотря фильмы на эту тему, отождествлять себя с благородным дворянином, а не с крепостным мужичком. Хотя большинство уважаемых читателей – потомки тех самых крепостных мужиков.
   Рассказывать о достаточно сложной мировой истории крепостного права – значит слишком далеко уходить от темы. Достаточно сказать, что к началу XIX века российское крепостное право в России являлось скорее рабством.
   Что такое крепостное право? То, что крестьяне ограничены или вовсе лишены свободы передвижения. Они должны работать на земле и выполнять определенные повинности и вносить плату хозяину. Переменить хозяина они не могли. Точнее, иногда хозяин менялся – если европейский барон или русский боярин продавал ту или иную деревеньку. Особой разницы для крестьян не было. Но уже со времен Александра Михайловича крепостного можно было продать без земли. А вот это называется рабством. И никак иначе.
   Кстати, рабство вообще было широко распространено и в XIX веке. Все знают о чернокожих невольниках в Северо – Американских Соединенных Штатах. Но такое же положение дел имелось и в многочисленных колониях европейских стран. Разница между чернокожим дядей Томом и русским Иваном была лишь в том, что американский невольник работал за еду и одежду, а русский крепостной добывал то и другое, обрабатывая свой клочок земли. Сегодня некоторые апологеты «России, которую мы потеряли» утверждают, что, дескать, крестьянина нельзя было продать без земли. Это наглое вранье.
   Вот объявления конца XVIII века а газете «Санкт – Петербургские ведомости»:
   «1. Продается деревянный дом с садом… Тут же в доме можно купить кучера и голландскую корову.
   2. За 180 рублей продается девка двадцати лет, которая чистит белье и отчасти готовит кушанье. О ней, как и продаже подержанной кареты и нового седла, спросить на почтовом дворе…
   3. За излишеством продается пожилых лет прачка за 250 рублей.
   4. Продается хороший лакей 57 лет, башмачник с женой, она шьет в тамбур и золотом, с сыном пяти лет, с грудной дочерью, которые поведения хорошего…
   5. Продается каменный дом с мебелями, также пожилых лет мужчина и женщина, и холмогорская корова с теленком…
   6. В Литейной части против Сергия продаются в церковном доме два человека – повар и кучер, годные в рекруты, да попугай».
   «Публичная продажа крестьян на рынках запрещалась только с 1804 года и то от страха перед событиями в Европе, где бушевала Французская революция. Продажа крестьян без земли процветала до самой отмены крепостного права. Негры в Америке получили свободу раньше, чем русские подданные “православного государя”».
   (И. Поморцев)
   Публичную продажу запретили, а продавать продолжали.
   Вспомним классическое произведение – «Мертвые души» Николая Гоголя. Что там происходит? Чичиков покупает крестьян без земли. Он-то покупает мертвых, но с юридической точки зрения он приобретает вполне живых людей![2]
   Чтобы предупредить возможные возражения, закончим тему про аферу Чичикова. «Легенда» мошенника была такая – дескать, он переселяет своих крестьян в Херсонскую губернию. Тогда, как, впрочем, и позже, эти земли, отвоеванные при Екатерине II, были пустынными – и там давали землю всем желающим дворянам. Но вот давайте представим, что Чичиков был реальным предпринимателем, а не мошенником, и он покупал для переселения живых людей. И что получалось? Что новый барин своей волей срывает людей с насиженных мест и гонит черт знает куда. Кстати, далеко не у всех помещиков, кто в реальной истории польстился на черноземные земли юга Украины, что-то вышло путное. Но им-то что! А крестьяне в лучшем случае ушли в бега – то есть пополнили ряды маргиналов и криминального элемента. А в худшем – просто перемерли с голоду.
   А представьте реакцию на это. Вас (вот именно вас, а не абстрактного мужичка) погнали против вашей воли в дальнюю даль? Автор этой книги, когда пишет об истории, всегда пытается представить себя в тех обстоятельствах. Что бы я делал? Ушел из дома, взял кистень, собрал бы банду… И жег бы помещичьи имения, пока не поймали. Что-то знакомое, правда? Правильно вы догадались. Такие ребята сражались за Емельяна Пугачева. Впоследствии именно они влились в ряды большевиков и анархистов Нестора Махно. Психология людей мало меняется. Всегда есть те, кто не хочет быть рабами. Они готовы до смерти воевать против системы, обрекшей их на рабство. И кто сказал, что те, кто продавали людей, как скот, более порядочны, чем бандиты? Повторюсь – представьте себя не на месте тех, кто отдыхал в поместьях, а тех, кто вынужден был на хозяев работать.
   К слову, помещик мог только из-за своего каприза законопатить человека на вечную каторгу, а крестьянам вообще было запрещено жаловаться на помещика.
   Вероятно, по сравнению с первобытнообщинным строем рабовладельческий является прогрессивным. Но Россия, имевшая за плечами многовековую традицию народной демократии, оказалась отброшенной даже не назад, а в иную цивилизацию, тоскливо непонятную для русского человека. Когда собственная власть обращает миллионы людей, пусть и податного сословия, в холопы, то есть имущество, – как должны были воспринять это крестьяне, не обделенные исторической памятью, оставшейся в виде сказок и былин?
   «В древности холопами становились четырьмя путями: плен, преступление, долг или добрая воля. О доброй воле здесь речи не было, о массовом преступлении или массовом долге – тоже. Так что же остается? Остается плен. Вот и вопрос: кто пришел к власти в России, если взял в плен миллионы сограждан, обратил их в свое имущество, а сам освободился от каких бы то ни было обязательств, даже от государственной службы?»
   (Е. Прудникова)
   Недаром в России кроме разнокалиберных бунтов имелись и иные способы социального протеста. С середины XVIII века распространилась секта так называемых бегунов. Она вышла из радикального крыла старообрядчества. Согласно этому учению, после церковного раскола на Русскую землю пришел Антихрист и вся власть с тех пор от него. Особую статью занимает Петр I, которого многие старообрядцы считали воплощением Антихриста.
   «Петр пустил в ход изобретение диавола – слово “мое”, пересчитал живых и мертвых, разделил людей на “разные чины”, размежевал земли, реки и усадьбы, одним дав часть, а другим не дал ничего. Он заставляет всех людей принять печать антихриста – паспорт и изменить даже образ божий в человеке – брить бороды и носить немецкое платье. Все эти мерзости антихристовы продолжались и после Петра, продолжаются и теперь, когда живет Евфимий: Екатерина размежевывает земли, раздает земли и крестьян налево и направо помещикам, засилье антихриста стало еще тягостнее и невыносимее. Эта несложная доктрина чрезвычайно легко уложилась в умах крестьянской массы, как показывают бегунские песни и стихи».
   (Н. Никольский)
   То есть государственная власть признавалась абсолютным злом, работа на неё, как и на помещика, объявлялась недопустимой. А каков же выход? Бежать. Куда угодно, лишь бы не иметь отношения к существовавшей системе. Бегство объявлялось подвигом во имя веры.
   «Всякий, кто желает спастись, не должен принимать печати антихриста, т. е. иметь паспорт, не должен записываться в раскольничьи списки, не должен иметь “ни града, ни села, ни дому”; такой человек должен вечно бегать, вечно странствовать, быть странником, неведомым миру, разорвавшим всякую связь с обществом. Это бегство прямо объявляется “бранью с антихристом”, но не открытою бранью, которая невозможна до времени последнего пришествия, а бранью “противлением его воле и неисполнением его законов”; время открытой брани придет в будущем, и тогда всякий, кто будет убит, получит венец, какого не получал еще никто из мучеников.
   Бегство в пустыню, к которому вынуждены бегуны, казалось им последним тяглом, последним испытанием накануне кончины мира. Теперь “вся пророчества совершаются, предсказания скончеваются”, и будет скоро второе пришествие и суд. И придется тогда вопиять насильникам: “Смолу и огнь я пию за прегордую жизнь мою”… А зато страдальцы попадут в прекрасные места: “Там растут и процветают древа райская всегда, Там рождают, умножают своего сладкого плода”».
   (Н. Никольский)
   Идеи бегунов достаточно быстро распространились по всей России. Причем им сочувствовали не только потенциальные беглецы, вроде горнорабочих с Алтая или барских крестьян, но и другие слои населения. Например, городские мещане. Для тех, кто не был готов сорваться в побег, была придумана иная форма участия в секте. Они должны были всячески помогать не только членам секты, но и вообще всем странникам и беглым. Однако умереть человек должен был беглецом. Когда член секты тяжело заболевал, его родным полагалось заявить в полицию и сообщить, что он скрылся неизвестно куда. Сектанта старались вынести перед смертью в лес или хотя бы в соседний дом – то есть он вроде бы помирал как настоящий странник.
   На Алтае бегуны создали не только собственные деревни, но даже и торговые городки. Справиться с ними не было никакой возможности. В конце концов, алтайские бегуны вернулись в российское подданство, но при этом стали не крепостными, а свободными. Но движение продолжало существовать до отмены крепостного права.
   Может поэтому в 1917 году в России как из-под земли[3] появилось огромное количество анархистов? Кстати, именно знакомство с бегунами подвигло видного идеолога анархизма Михаила Бакунина к его идеям…[4] Это по поводу тезиса, что русский народ распропагандировали революционеры, набравшиеся западных идей. Ага, набрались. В Сибири.
   Но давайте поглядим на дело с иной стороны. С государственной точки зрения. Тут тоже получался полный трендец. Вернемся к сути крепостного права. Крестьянин должен был работать на барщине за помещика. По обычаю на это отводилось три дня в неделю, но некоторые помещики запрягали мужиков работать за них и целые шесть дней. А как на своем участке? Не наше дело, господам нужны деньги. Работать приходилось и по ночам.
   Но в любом случае – как обрабатывали крестьяне помещичью землю? Да так же, как работали солдаты в стройбатах при СССР. Кое-как. И в самом деле – зачем им хорошо трудиться? Подневольная работа не может быть эффективной по определению. Не все рабы были готовы бунтовать. Но ведь есть и пассивное сопротивление. Оно уже в иные времена получило название «саботаж».
   «Раба давили. Раб вредил».
   (А. Иванов)
   В итоге урожаи были низкие. А ведь именно с помещичьих земель кормилось государство[5]. В том числе и армия.
   Имеется множество свидетельств, как иные помещики пытались внедрить разные прогрессивные технологии. Это неизбежно заканчивалось полным провалом. В самом деле, а зачем крестьянам осваивать всякие премудрости, которые расценивались как «панские вытребеньки»? От барина ничего хорошего не ждали. Так что в ход шел всё тот же саботаж. Как легче всего не учиться, если учиться не хочешь? Прикинуться тупым. В конце концов, оставят в покое. От этого, кстати, пошла байка о «тупости русского народа».
* * *
   Но ведь дело даже не в этом. Есть такой термин – социальный расизм. Суть его заключается в том, что представители элиты смотрят на всех остальных, как на «унтерменшей». В России дворяне и примкнувшая впоследствии к ним интеллигенция представляли, по сути, иную нацию. Обычно это связывают с деятельностью Петра I, который повернулся лицом к Западу и стал без разбора навязывать западную культуру. Но на самом-то деле тенденции имелись и раньше. Так, к примеру, главная противница Петра, его сводная сестра Софья Алексеевна, была большой сторонницей разных нововведений. Просто политический расклад был такой, что ей было трудно что-то предпринимать.
   Петр же довел витавшие в воздухе идеи до логического конца. Я не стану в данной книге анализировать петровские реформы, но вот об одной стороне упомянуть необходимо. Российская элита повернулась на Запад. То есть представители элиты всеми силами старались жить «как в Европе». А народ остался таким, каким был.
   В итоге у господ дворян развилась… колониальная психология. Они ощущали себя эдакими просвещенными европейцами в дикой стране. До точки и до ручки это дошло во времена царствования Александра I. Как известно, «приличные люди» изъяснялись на французском. Осенью 1812 года на Невском проспекте прохожими были схвачены двое дворян, говоривших по-французски. Их сочли за наполеоновских шпионов. Как оказалось в участке, куда их доставила полиция, отбив от толпы, они являлись стопроцентно русскими, но на великом и могучем говорить не умели!
   Конечно – это крайность. Но – тенденция, однако. Подавляющее большинство русского народа воспринималось русскими дворянами всего лишь как источник дохода. Они полагали себя элитой. Дескать, мы образованные, а народ темный. Так что наша культура XVIII–XIX веков блестящая, кто спорит… Но она не русская, она дворянская.
   Впоследствии интеллигенты, претендовавшие на роль наследников дворян, подняли визг до небес, когда в результате революции кое-чего разнесли. Но вот почему люди должны были жалеть чужую культуру?
   «Господа начали усердно изображать из себя другой народ – надо полагать, им тоже так было легче – и довольно быстро в этом преуспели. Самые богатые из них жили в странных, нерусских домах, одевались на иноземный манер, даже говорили не по-русски. Менее богатые поневоле стояли ближе к народу – но всей душой рвались ввысь, к «элите», не видя службы и пользы, которую те приносили Отечеству, а видя лишь внешнее: манеры, роскошь, развлечения.
   Дворянство деградировало почти со скоростью свободного падения. Уже литература XVIII века обогатила нас описанием колоссального количества паразитов. “Золотой век” потому и назван был “золотым”, что астрономические средства тратились на безумную и ненужную роскошь. Состояния даже не проматывались, а попросту прожирались, источник же денег был один – деревня. Стоит ли удивляться, что хозяйство, из которого деньги только тянули, но не вкладывали, не развивалось? Удивительно, что русский аграрный сектор вообще как-то пережил “Золотой век”.
   А затем наступили последствия и манифеста о вольностях дворянских. Люди, конечно, бывают разные, но человек устроен так, что если он имеет возможность ничего не делать, то он ею воспользуется. Русская поговорка говорит об этом так: “Лучше кашки не доложь, зато работой не тревожь”. Верхушка общества по-прежнему исполняла государеву службу, но в массе своей дворянство все больше становилось паразитическим слоем и деградировало все глубже».
   (Е. Прудникова)
   Так пошло и дальше. После Франции представители элиты обратили свой взор на Англию. Англофилов развелось множество. И ведь англофилия – это отнюдь не внешнее подражание стилю поведения английских джентльменов. Это психология. На этом стоит остановиться подробнее, так как именно английские методы стали примером для российских реформаторов.
   Дело в том, что в Англии социальный расизм также был очень развит. Только он был куда более рациональным. Если французские дворяне блюли чистоту своих рядов, то англичане ещё в XVI веке допустили в элиты верхушку предпринимателей. К тому же британским дворянам не «западло» было заниматься бизнесом. Но это лишь добавило «веселья». На представителей «низших классов» смотрели как на пустое место. Социал-дарвинизм появился задолго до Дарвина. Хотя я подозреваю, что Дарвина подвигли к его идеям именно наблюдения за английскими реалиями. Побеждает сильнейший, и горе слабейшему.
   «Крестьянский вопрос» решался так называемыми огораживаниями. Дело обстояло так. В Англии бурно развивалась промышленность, и долгое время самой доходной отраслью являлось производство сукна. Но для сукна нужно сырье – овечья шерсть. Недаром спикер парламента и теперь сидит в кресле, названном «мешок с шерстью», подчеркивая важность этого сырья для истории государства английского.
   А для шерсти нужны овцы, с которых её стригут. А для овец требуются обширные пастбища. Но лишней земли в Англии не имелось. Она была занята крестьянами. Точнее – большинство земель принадлежало лендлордам (помещикам) и Англиканской церкви. Крестьяне арендовали у них участки на основании, как сказано было в документах, «вечной аренды». То есть формально отнять землю у них не могли. Но если нельзя, но очень хочется, – значит можно. Крестьян стали элементарно сгонять с земли.
   А куда податься крестьянину? Для тысячного овечьего стада нужен один пастух. А остальные? Нарождающаяся промышленность всех принять не могла. Так что крестьяне шли в бродяги, против которых принимались весьма «гуманные» законы – бродяг просто вешали. Впоследствии, с расцветом колониальной экспансии, проблема до некоторой степени была решена тем, что бродяг, обезземеленных крестьян, выпихивали «завоевывать колонии». Кстати, дисциплина на английских кораблях была запредельно жестокой, условия жизни – невообразимыми для современного человека. Смерть во время плавания половины экипажа считалась «нормальной убылью». А что с этой матросней церемониться? Ещё наберем!
   Огромное количество «лишних людей» и породило знаменитое упорство английской империи в деле колониальных захватов. Англичанам было не жаль класть своих солдат. Ещё наберут.
   Но и в XIX веке за бродяжничество полагалось 20 лет каторги – потому что огораживание продолжалось. В начале XIX века жизнь фабричных рабочих была совершенно чудовищной. Фактически рабочие трудились «за еду». Правда, выбор был – не хочешь работать – можешь идти на каторгу – в Австралию, где работяг отдавали в рабство фермерам.
   Кстати, за попытку организации профсоюза полагалась смертная казнь.
   То есть в чем суть? К простому народу английская элита относилась как к расходному материалу. Под «государственными интересами» понимались исключительно интересы «вышей касты». А остальные? А какое до них дело.
   Между прочим, и в XX веке верхи и низы в Англии говорили на разных языках. Наречие пролетариев, «кокни», образованные люди попросту не понимали.
   Вот эти милые черты и переняла российская элита.
   Очень хорошо видно отношение русских дворян к крестьянам в письме А. Н. Энегельгарта. В 1863 году он сетует:
   «Притом же крестьяне теперь так зазнались, что не позволяют борзятникам топтать поля».
   В самом деле, обнаглело быдло! Не дает развлекаться господам, им их посевы дороже.

Идея «воли»

   «Глубокое невежество подавляющего большинства русского провинциального дворянства первой четверти XIX века, его упорное нежелание принимать активное личное участие в хозяйственной, общественной и культурной жизни своего уезда, своей губернии и своего государства – все это крайне отрицательно сказывалось на развитии производительных сил и просвещения в центральнонечерноземных губерниях России, резко сужая возможности помещиков региона принять деятельное участие в процессе преобразования традиционных основ аграрного строя».
   (С. Козлов)
   О том, что крепостное право – это не самый лучший социальный институт, задумывались давно. Я не имею в виду гуманистов-моралистов вроде Радищева. Давайте уж честно – любому государству гуманизм и мораль интересны в последнюю очередь. Так, в САСШ движение за освобождение рабов (аболиционисты) было раскручено лишь тогда, когда определенным кругам это стало экономически выгодно. Знаменитый аболиционистский роман Гарриет Бичер – Стоу «Хижина дяди Тома» представляет из себя обычную «заказуху»[6]. Тем более что гуманисты обычно не задумываются о том, каким образом претворить в жизнь свои идеалы. Или предлагают такие варианты, что страшно становится…
   Но имелись в России и более серьезные люди. Первым об отмене крепостного права заговорил вельможа екатерининских времен, наставник будущего императора Павла Петровича Никита Иванович Панин. Этот человек был сторонником изменения вектора политики России. Он полагал, что нет смысла лезть в европейские разборки. Вслед за Ломоносовым он считал: «Россия прирастает Сибирью». Но для освоения Сибири и Дальнего Востока требовались люди. А их не было. Большинство народа являлись крепостными и работали на бар. Именно поэтому Панин и его последователи выступали за отмену крепостного права. Впоследствии к Сибири добавилась и Русская Америка, которую требовалось осваивать. Вообще-то полный провал освоения Аляски связан прежде всего с тем, что осваивать её было некому…[7]
   Идеи освобождения крестьян подхватили декабристы. И уже у них проявилось главное различие между дворянами, стремившимися освободить крестьян исходя из определенных интересов, – и крестьянским менталитетом. Дело в том, что реформаторы планировали дать народу «волю» без земли. А крестьяне были на это решительно не согласны. Так декабрист Иван Якушкин вроде бы собрался дать крестьянам вольную. Но, как вы, наверное, догадались, без земли. На что мужики ему ответили:
   – Нет уж. Пусть мы будем ваши, а земля – наша.
   То же самое собирался сделать и другой член подпольного общества, Михаил Лунин. Но – тоже – без земли. Даже в своем завещании он предлагал своему наследнику, двоюродному брату, проделать подобный фокус. Но тот то ли не захотел, то ли не решился.
   Без земли – эта идея будет постоянно вставать у декабристов. Конечно, они брали пример с «передовой Европы». Да только ведь там уже была достаточно развита промышленность. А в России куда было податься безземельному мужику? Либо обратно – к барину в батраки, либо в лес с кистенем.
   Стоит упомянуть и ещё один факт. В 1812 году, во время нашествия Наполеона на Россию, французский император, когда понял, что события идут не так, как ему хотелось бы, подумывал об издании манифеста об освобождении российских крестьян. Очень серьезно подумывал – он приказал найти людей, помнивших восстание Пугачева, и подолгу с ними беседовал. Технически это сделать было бы не слишком трудно. Требовалось только найти какого-нибудь авантюриста, который провозгласил бы себя «счастливо спасшимся императором Павлом Петровичем» и издал бы соответствующий Указ. И вот как вы думаете – у многих русских солдат хватило бы патриотизма сражаться против Наполеона после такого? По разным причинам Наполеон на этот шаг не пошел. Хотя в Петербурге подобной возможной выходки корсиканца панически боялись.
   Об освобождении крестьян задумывались не только бунтари и внешние враги. Об этом же думал и Александр I. 20 февраля 1803 года был подписан Указ «О вольных хлебопашцах». Это ни в коей мере не было «волей», данный документ всего лишь регулировал процедуру выкупа крестьян на волю с землей. То есть выкупиться из рабства мог крестьянин и до этого. Теперь он мог кроме всего прочего откупить и кусок земли. Правда, крестьянин имел возможность это сделать только в том случае, если на это был согласен помещик.
   Как видим, ничего особо революционного в Указе не было. Однако он встретил бешеное сопротивление высших чиновников, большинство из которых являлись крупными замлевладельцами. Император стал получать анонимки, в которых говорилось – дескать, твоего папу, Павла I, прибили, а ведь можем и тебя… При следующем императоре, Николае I, Указ просто «забыли» включить в Свод законов Российской империи.
   Вообще-то Николай I несколько раз пытался создавать комиссии по вопросу освобождения крестьян. Так два раза, в 1842 и 1847 годах, представителями высшей бюрократии были фактически провалены предложенные лично императором законы, являвшиеся первым и очень серьезным шагом к «воле».
   С Законом 1847 года вышло вообще интересно. В 1834 году, беседуя с одним из приближенных, император заявил:
   – Я хочу вести процесс против рабства, когда наступит время, чтобы освободить крестьян по всей империи.
   Николай I понимал, что он затеял очень непростое дело. Кому охота терять хялявный доход? Вспомните гоголевского Манилова. Ну кто он без своих крепостных? Поэтому вопрос разрабатывался в страшной секретности. Было создано три «уровня допуска» – вот в такой обстановке глубочайшего подполья работали созданные императором комитеты.
   И вот в недрах одного из комитетов возник проект закона.
   «Мысль закона состояла в том, что помещики могли по добровольному соглашению с крестьянами уступать им свои земли в постоянное наследственное пользование на известных условиях. Эти условия, раз составленные и утвержденные правительством, не должны были меняться; таким образом крестьяне будут прикреплены к земле, но лично свободны, а помещик сохранит за собою права собственности на землю, к которой прикреплены крестьяне. Помещик сохранял судебную власть над крестьянами, но уже терял власть над их имуществом и трудами; крестьяне работали на помещика или платили ему столько, сколько было поставлено в условии. Зато помещик освобождался от обязанностей, какие на нем лежали по владению крепостными, от ответственности за их подати, от обязанности кормить крестьян в неурожайные годы, ходатайствовать за них в судах и т. д.».
   (В. О. Ключевский)
   2 апреля 1842 года закон вышел. Но
   «…ему дана была такая редакция, которая почти уничтожила его действие. К тому же на другой день по издании закона последовал циркуляр министра, которым тогда был Перовский; этот циркуляр и разделал закон; в нем было подтверждено с ударением, что права дворян на крепостных крестьян остаются неприкосновенными, что они не потерпят ущерба в этих правах, если в силу закона не пойдут на сделки с крестьянами».
   (В. О. Ключевский)
   Дальше все пошло таким же образом.
   «Закон 8 октября 1847 г., предоставлявший крестьянам имений, продававшихся с публичного торга, выкупаться с землей: две трети дворянских имений состояли в неоплатных долгах казенным учреждениям. Сумма этих долгов близко подходила к миллиарду. Собственно говоря, освобождение крестьян можно было бы совершить чисто финансовой операцией, назначив срок для уплаты долгов, а потом конфисковать имения, как они конфискуются и теперь частными банками. Но не хотели прибегать к такой политической стратагеме, пользуясь затруднительным положением дворянства. Имений, которые продавались с публичного торга, было множество, но, чтобы крестьяне могли выкупаться, нужно было устроить удобный для них порядок аукциона, устроить известный порядок оповещения крестьян о продаже, наконец, устроить им возможность получать ссуды (редкое имение могло тотчас собрать достаточное количество своих денег), ничего этого не было предусмотрено. Закон просто был брошен в аукционную залу, со всех сторон полились представления о затруднениях, какие встречались при применении закона… Высочайшая власть не отменяла закона, но через несколько месяцев вышло новое издание Свода законов; закона 8 октября там не оказалось. Имения продавали с торгов, крестьяне обращались с ходатайством к правительству; им говорили, что закона об этом нет, им показали издание, и просители не находили его там.
   …
   Точно так же разделан был закон 1848 г., предоставлявший крестьянам право приобретать недвижимую собственность. Он был так выражен, что крестьяне отказались от пользования этим законом. Крестьяне могли приобретать недвижимую собственность с согласия помещика; они должны были заявлять помещику свое желание и возможность приобрести собственность: землевладелец мог и отказать в этом согласии, но он знал, что у крестьянина есть капитал, и, пользуясь своим правом, мог отнять его или мог дать согласие на покупку собственности, а потом взять у крестьянина, ибо оставалась еще в полном действии статья, которая гласила, что крестьянин не имеет права начинать иск. Значит, закон одной рукой давал сословию право, а другой подчинял пользование этим правом безграничному произволу».
   (В. О. Ключевский)
   То есть получалось: никто не протестовал, никто не высказывался против воли императора. Просто чиновники аккуратно и незаметно делали так, чтобы эти законы не работали.
   Еще несколько раз Николай I пробовал создавать комиссии по этому же вопросу. Все они быстро вырождались в бессмысленную говорильню. Кое-чего Николай I все же добился. В 1833 году появился закон, запрещающий продавать крестьян «с разлучением от семьи». В 1841 году запрещено было продавать крестьян в розницу, без земли; в 1843 году запретили приобретать крестьян безземельным дворянам; в 1847 году было предоставлено министру государственных имуществ право приобретать за счет казны население дворянских имений. Это была та основа, от которой начал дело Александр II.
   Но итоги были куда меньше желаемого. Бюрократия – страшная вещь. Она смогла противостоять даже Николаю I, который был очень волевым человеком и помыкать собой не позволял. Но тем не менее…
   «Момент истины» наступил после позорного поражения в Крымской войне. Одной из причин поражения было то, что Россия оказалась технически отсталой. У противников России было лучшее оружие. В России практически не было железных дорог – то есть вопрос с доставкой боеприпасов, продовольствия и подкреплений на театр военных действий стоял очень остро. Требовалась индустриализация страны. А как её проводить, если нет свободных людей? Так что вопрос об освобождении крестьян встал мрачной тенью на горизонте.
   Но давайте разберемся – а кто в России пахал землю? Основных категорий было две – помещичьи и государственные крестьяне. Имелись ещё удельные, работавшие на землях, принадлежавших членам императорской фамилии, но их было немного, около 500 тысяч в 1858 году. Они особой роли не играли.
   Начнем с государственных крестьян. Число их менялось – когда-то было больше, когда-то меньше. В 1858 году их численность составляла 40 % землепашцев. Эти люди являлись «государственными крепостными». То есть они были «привязаны» к земле, не могли сменить место жительство и род занятий. Но самодура-барина над ними не имелось. На управляющего же, если тот слишком «борзел», крестьяне имели право жаловаться.
   Государственные крестьяне имели куда больше «степеней свободы», нежели «барские». Они могли выступать в суде, заключать сделки, владеть собственностью. Государственным крестьянам было разрешено вести розничную и оптовую торговлю, открывать фабрики и заводы.
   На Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке, на Севере жили исключительно государственные крестьяне. Вообще-то их положение было очень зыбким. Все знают, что Екатерина II раздавала огромные поместья своим приближенным. А откуда они брались? Именно оттуда. Государственные крестьяне переходили в разряд барских. Это и явилось главной причиной восстания Пугачева.
   Мало того, крестьянина могли «приписать» к заводам. Вот что, например, пишет Михаил Бакунин, познакомившийся в ссылке с алтайскими «заводскими крестьянами»:
   «Эти крепостные в десять раз более угнетенные и несчастные, чем самые бедные помещичьи крестьяне. Они платят подати и несут все прочие повинности, рекруты их поступают не в солдаты, а на 25–летнюю каторжную работу в серебряных рудниках. Они несут барщину, и какую еще барщину! Во всякое время, во время работ, в распутицу они должны по приказанию, по чистому произволу горного начальства возить лес, дрова, уголь, руду за 100, за 200, иногда за 300 верст. Они обязаны продавать свой хлеб исключительно на заводы отнюдь не дороже 28 копеек за пуд ржаной муки».
   (М. Бакунин)
   Но хуже всего было тем «заводским», кто попадал в «рекруты». Напомню, что в те времена армия комплектовалась на основе рекрутской повинности. Когда объявлялся рекрутский набор – то определенное количество молодых парней отправлялось служить. Дело, как правило, решал жребий. А заводские крестьяне вместо службы попадали, по сути, на «четвертак» на каторгу в рудники. Согласитесь, разница есть. Конечно, солдатская служба в те времена была не сахар, но всё – таки рекруты понимали, что они идут защищать Отечество, а не работать на износ за «так» под землей. Какие на рудниках были условия труда и жизни – можете себе представить…
   Между прочим, имелись в Российской империи сторонники совсем иного пути, нежели отмена крепостного права. Они предлагали… «приватизацию». То есть – раздать государственных крестьян частным владельцам. К счастью, их не послушали. Потому что, если бы рискнули такое сделать – то началось бы такое, что восстание Пугачева показалось бы на этом фоне мелким проходным эпизодом.
   «Некоторые историки, стремясь отыскать причины, заставившие Александра II приступить к реформам, пробуют их вывести прямолинейно – из статистики народных бунтов. На это заметим, что крестьяне в ту пору волновались, в общем, не больше, чем прежде; однако ожидали, и это ожидание было хорошо известно властям, но прежде всего и более всего министерству внутренних дел, возглавляемому Ланским. Министр не только докладывал царю, но, надо думать, нарочито сгущал, завышал опасность новой пугачевщины. Молчащий народ казался не менее страшным, чем бунтующий: отсутствие прямого контакта, диалога между властью и народом, отсутствие у населения буржуазных лидеров, как это было, например, во Франции, – все вместе это увеличивало страх перед “иррациональными”, только самим крестьянам понятными причинами, которые вдруг могут поднять их на бунт».
   (Натан Эйдельман)
   Хотя и были звоночки…
   «В 1854 г. был обнародован манифест об образовании государственного ополчения, о призыве ратников на помощь регулярным войскам; это обычный манифест во время тяжелых войн, и прежде такие манифесты не приводили ни к каким особенным последствиям. Но теперь время было не то; между крепостными распространился тотчас слух, что, кто из них добровольно запишется в ополчение, тот получает волю со всею землею. Крестьяне (сначала в Рязанской губернии) стали обращаться к начальству с заявлением желания записаться в ратники. Напрасно местные власти уверяли, что никакого такого закона нет; крестьяне решили, что закон есть, но помещики положили его под сукно. Волнение, обнаружившееся в Рязанской губернии, отозвалось на соседних: Тамбовской, Воронежской, Пензенской, распространилось и далее, до Казанской губернии. Всюду крестьяне приходили в губернские города и требовали у начальства государева закона о воле для тех, кто запишется в ополчение; пришлось прибегать к вооруженной силе, чтобы усмирить это волнение».
   (В. О. Ключевский)
   А что помещики?
   «Крепостное помещичье хозяйство, основанное на невольном труде, очевидно, расстраивалось, несмотря на все искусственные меры, которыми старались его поддержать. Одной из этих мер было развитие барщинного хозяйства на счет оброчного. Мы знаем, что в XVIII в. оброчное[8] хозяйство всюду преобладало над барщинным; в XIX в. помещики усиленно переводят крестьян с оброка на барщину; барщина доставляла землевладельцу вообще более широкий доход сравнительно с оброком; помещики старались взять с крепостного труда все, что можно было взять с него. Это значительно ухудшило положение крепостных в последнее десятилетие перед освобождением. Особенным бедствием для крепостных была отдача их на фабрики в работники; в этом отношении успехи фабричной деятельности в России в XIX в. значительно совершались на счет крепостных крестьян.
   …
   Помещичьи хозяйства, несмотря на замену оброка барщиной, падали одно за другим; имения закладывались в государственные кредитные учреждения; но взятые оттуда капиталы в большинстве случаев не получали производительного занятия; так дворянские имения, обремененные казенными долгами, не увеличивали производительного оборота в помещичьем хозяйстве».
   (В. О. Ключевский)
   Помещица Смоленской губернии Елизавета Водовозова пишет в своих воспоминаниях:
   «В нашей местности было много крайне бедных, мелкопоместных дворян… Одни из них имели по два-три, а у более счастливых было по десяти-пятнадцати крепостных. Некоторые домишки этих мелкопоместных стояли в близком расстоянии друг от друга, разделенные между собой огородами, а то и чем-то вроде мусорного пространства, на котором пышно произрастал бурьян, стояли кое-какие хозяйственные постройки и возвышалось иногда несколько деревьев… Перед жалкими домишками мелкопоместных дворян (небольшие пространства луговой и пахотной земли находились обыкновенно позади их жилищ) тянулась длинная грязная улица с топкими, вонючими лужами, по которой всегда бегало бесконечное множество собак, разгуливали свиньи, проходил с поля домашний скот…
   Как и все тогдашние помещики, мелкопоместные дворяне ничего не делали, не занимались никакою работою. Этому мешала барская спесь, которая была еще более характерною чертою их, как и более зажиточных дворян. Они стыдились выполнять даже самые легкие работы в своих комнатах. Книг в их домах, кроме сонника и иногда календаря, не существовало, чтением никто не занимался, и свое безделье они разнообразили сплетнями, игрою в “дурачка” и “мельника” и поедом ели друг друга… Эти грубые, а часто и совершенно безграмотные люди постоянно повторяли фразы вроде следующих: “Я – столбовой дворянин!”, “Это не позволяет мне мое дворянское достоинство!..” Однако это дворянское достоинство не мешало им браниться самым площадным образом…»
   Кроме всего прочего, помещичья собственность являлась во многом фикцией. Так, к 1859 году 44 тысячи имений, в которых числилось семь миллионов ревизских душ[9], были заложены в казну. Больше двух третей дворянских имений, в которых обитали две трети крепостных крестьян, являлись, скажем так, «условной» собственностью. Долга на этих заложенных имениях числилось в 1859 году свыше 450 миллионов рублей.
   «Дворянские имения, обременяясь неоплатными долгами, переходили в руки государства. Если бы мы предположили вероятность дальнейшего существования крепостного права еще на два-три поколения, то и без законного акта, отменившего крепостную зависимость, дворянские имения все стали бы государственной собственностью».
   (В. О. Ключевский)
   При этом господа помещики этого своего двусмысленного положения в упор не понимали. За сто лет[10] они привыкли к тому, что не они живут для государства, а государство – для них. Кстати, почти те же самые настроения наблюдались у дворян во Франции перед Великой французской революцией. Кончилось это для них очень скверно. Типичный признак вырождающегося социального класса – люди с песнями шагали по направлению к пропасти.
   К сожалению, ждать сто лет, чтобы дать им спокойно догнить до конца, времени не было. Международное значение Крымской войны можно охарактеризовать словами: «Акела промахнулся!» Россия перестала быть самой сильной страной в Европе. Что случается дальше – смотрите в тексте Киплинга.

«Воля», какая она была

   «Давно прошли те времена, когда Иван Грозный за непослушание рубил боярам головы. Прошли и те времена, когда Петр им бороды резал. Нынешним царям с дворянством спорить не приходилось. Пусть сословие и выродилось к тому времени до предела, однако опереться в государственной деятельности монарх мог только на него. Дворянство являлось, по сути, единственным образованным сословием в России, и подрывать основы его благополучия было чревато – от заговоров и саботажей до внезапно приключившегося с венценосцем удара… табакеркой по голове.
   Иоанн Грозный перед тем, как заниматься реформами, создал себе новую опору, но у Романовых и с этим не заладилось. Дворянство хоть и выродилось, однако крепко-накрепко обсело все мало-мальски значимые должности в державе, а буде кто из низов прорвется, так его быстренько тоже награждали дворянством, причисляя, так сказать, к сонму…»
   (Е. Прудникова)
   В общем, Александру II стало понятно, что положение надо менять, пока не началось.

Свары в благородном обществе

   Поначалу император рассчитывал провести реформу по-хорошему: уговорить дворян добровольно пойти на дело освобождения крестьян.
   В марте 1886 года Александр II, принимая московского губернского предводителя дворянства князя Щербатова с уездными представителями, бросил пробный шар. Он сказал господам дворянам таковы слова: «Между вами распространился слух, что я хочу отменить крепостное право; я не имею намерения сделать это теперь, но вы сами понимаете, что существующий порядок владения душами не может остаться неизменным. Скажите это своим дворянам, чтобы они подумали, как это сделать».
   И стал смотреть, что получится. Плохо получилось. Оказалось, что подавляющее большинство дворян не хотят менять ровным счетом ничего. Хотя, как мы видели, очень многие землей и крепостными владели условно – и было понятно: свои поместья выкупить они не сумеют. На что они рассчитывали? А вот поди пойми.
   «Товарищу министра внутренних дел Левшину поручено было узнать, как они (дворянская среда. – А. Щ.) отнеслись к вопросу “об улучшении участи крепостных крестьян” (тогда еще избегали слова “освобождение”). Левшин позондировал и с печалью донес, что дворянство ни с той, ни с другой стороны не поддается…»
   (В. О. Ключевский)
   Но раз не хотят – надо заставить.
   Вокруг Александра II стала подбираться команда сторонников реформ. И что самое главное – кое-кто из них оказался очень даже на своем месте.
   Так, лидером команды реформаторов стал племянник графа П. Киселева, сыгравшего видную роль в разработке крестьянского вопроса в 1830–1840–е годы, Н. Милютин. Он занимал сначала пост директора хозяйственного департамента МВД, затем – товарища министра внутренних дел.
   Начали дело с того, что всегда делают в таких случаях, – с ротации кадров. С удаления несогласных. Не слишком быстро, но и не медля, Александр, пользуясь советами своего окружения, матерых мастеров бюрократических игр, стал потихоньку удалять с постов потенциальных противников. Чистку проводили очень грамотно. Начали с верхов, потом спустились вниз, в губернии, поменяв многих губернаторов. На освободившиеся места, разумеется, стали назначать своих ставленников.
   Свои люди в губерниях стали протаскивать идею создания губернских Комитетов по крестьянским делам, которые вроде как должны были обсуждать вопрос освобождения. Вообще-то это была чистая инициатива сверху – провинциальные дворяне ни о какой реформе и слышать не желали. Но Александру требовалась хотя бы видимость поддержки «общественности». Сначала комитеты создали там, где сидели свои губернаторы, потом дело пошло легче. Вроде – «все уже создали, а вы что же»?
   В итоге «во всех губерниях были открыты губернские комитеты… они составились под председательством губернского предводителя (дворянства. – А. Щ.) из депутатов – по одному из уездного дворянства – и из назначенных (выделено мной. – А. Щ.) особо местным губернатором помещиков. Эти губернские комитеты и работали около года, выработав местные положения об устройстве быта помещичьих крестьян. Так пущено было в ход неясно задуманное, недостаточно подготовленное дело, которое повело к громадному законодательному перевороту».
   (В. О. Ключевский)
   Реформу готовили в строжайшей тайне, в секретных комитетах. Оно понятно – шефом жандармов был князь В. А. Долгорукий, противник реформ. И противники начинают действовать. Так Долгорукий целенаправленно подкидывает царю материалы, из которых следует, что в случае проведения реформ начнется полный хаос. «Ввиду общего неудовольствия дворянства, ежедневно заявляемого получаемыми на Высочайшее имя письмами, он, Долгорукий, не отвечает за общественное спокойствие, если предложения редакционных комиссий будут утверждены».
   (В. О. Ключевский)
   Впрочем, Долгорукий тоже довольно быстро оказался не у дел.
   Чем дальше, тем более кипели страсти, которые стали выплескивать в кулуары коридоров власти. Как-то граф Бобринский, противник перемен, откровенно «наехал» на Милютина: «Неужели вы думаете, что мы вам дадим кончить это дело? Неужели вы серьезно это думаете?.. Не пройдет и месяца, как вы все в трубу вылетите, а мы сядем на ваше место».
   Когда все было готово, 28 января 1861 года на заседании Государственного Совета Александр поставил на обсуждение вопрос об освобождении крестьян. Вернее, формулировался он не так, речь шла о том, что лучше – «добровольное» или «обязательное» (то есть подписанное государством) освобождение. Но уже было понятно, что без приказа сверху помещики будут держаться, как панфиловцы. Итак, из 45 голосовавших –15 были за «добровольность», 17 – за «обязательность», 13 – заняли промежуточную позицию. Разумеется, это было никакое не обсуждение, а выявление противников. Потому что Александр, выслушав всех, изрек:
   – Крепостное право установлено самодержавной властью, и только самодержавная власть может его уничтожить, а на это есть моя прямая воля.
   После этого все противники генерального курса были высланы в имения.
   В губерниях же господа дворяне продолжали спорить. На то все было и рассчитано – пусть себе метут языками. По большому счету никто у них так ничего и не спросил. А зря. Потому что говорили они порой верные вещи.
   Вот что еще в 1860 году писали Александру II из Твери: «Несмотря на все зло крепостного права, власть помещика, его местное значение, его влияние и на крестьян, и на должностных лиц служили, с одной стороны, огромным пособием в управлении, с другой – ограничением произвола чиновников. Если уничтожить его (крепостное право) только в частном порядке, оставив все прежнее по-старому, это не будет уничтожением крепостного права, а только передача его из рук помещика в руки чиновника и расширение его пределов. Это будет разделение всех сословий в государстве на два враждебных лагеря: на лагерь полноправных чиновников и на лагерь бесправных и безгласных жителей».
   Некоторые люди в России придерживаются идиотской схемы: есть «прогрессивные» деятели и есть консерваторы, которых и слушать-то не стоит. Это породило и обратную точку зрения, которая не менее идиотская. На самом-то деле, всё непросто в этом мире.

Большое надувательство

   Манифест об освобождении крестьян был подписан 19 февраля.
   «1. Крепостное право на крестьян, водворенных в помещичьих имениях, и на дворовых людей отменяется навсегда, в порядке, указанном в настоящем Положении и в других, вместе с оным изданных, Положениях и Правилах.
   2. На основании сего Положения и общих законов крестьянам и дворовым людям, вышедшим из крепостной зависимости, предоставляются права, состояния свободных сельских обывателей, как личныя, так и по имуществу. В пользование сими правами они вступают тем порядком и в те сроки, какие указаны в Правилах о приведении в действие Положений о крестьянах и в особом Положении о дворовых людях».
   Однако всё было не так просто. Земельная реформа оказалась сплошным жульничеством. Для начала требовалось разделить помещичью землю и крестьянскую. Крестьян изрядно обкорнали. Отчужденные от них земли получили название «отрезков» и составили в среднем 20 % крестьянских наделов.
   Мало того, делили земли своеобразно.
   «Крестьяне оказались отрезанными помещичьей землей от водопоя, леса, большой дороги, церкви, иногда от своих пашен и лугов… В результате они вынуждались к аренде помещичьей земли во что бы то ни стало, на каких угодно условиях».
   (Н. А. Рожков)
   «Крестьянам выделили худшие земли. Жители одного из сел Саратовской губернии жаловались начальству, что им была отведена земля “самая плохая, пески, солончаки да суглинистые места”. Нередко крестьянские угодья были разбросаны в нескольких местах, вклиниваясь в помещичьи угодья».
   (А. Шлыкова)
   То есть грубо говоря, мужики должны были, к примеру, платить за абсолютно бесплодный «коридор» к речке столько, сколько хочет барин.
   «Большинство крестьян (примерно 70 %) получили наделы от 2 до 4 десятин. Причем лучшие участки остались у помещиков. Для прожиточного минимума крестьянину требовалось от 5 до 8 десятин земли в зависимости от ее плодородия. В результате площадь обрабатываемой крестьянами земли в 27 из 36 внутренних губерний сократилась в среднем на 20 %), в некоторых на 30 %). Это вызвало волнения. Кроме того, Манифест 19 февраля был написан очень сложным языком, и крестьяне часто не могли его понять».
   (С. Миронин)
   Но землю отдали не просто так. Её надо было выкупить.
   «Главной проблемой являлось определение выкупной стоимости земли. Как определялась выкупная цена? Очень просто. Например, крестьянин до отмены крепостного права платил помещику оброк в 10 рублей (барщина пересчитывалась через оброк). При выкупе земли помещик должен получить такую сумму денег, которая, будучи положенной в банк, приносила бы ему ежегодный доход в те же 10 рублей. Банковская ставка в то время не превышала 6 % от общей суммы вклада. Большая процентная ставка была бы не выгодна для государственного банка, меньшая – заставила бы помещиков изымать свои деньги и бездумно тратить или вкладывать в другие банки, более рисковые, дестабилизируя банковскую систему. Таким образом, 10 рублей – это 6 % от предполагаемой суммы вклада помещика в банк, или 166 рублей. Эта сумма и стала ценой выкупной земли. В терминологии тех лет “капитализированный оброк из 6 %”. Крестьянам сумма выкупного платежа объяснялась проще: умножай оброк на 16,7.
   Деньги за крестьян заплатило государство, как бы дав им в долг. Эти деньги выдавались из Государственного банка как бы крестьянам и сразу же помещались на счет помещика, но не в виде налички, а в виде ценных бумаг. Государство выступило здесь в роли ростовщика. Затем этот долг погашался выкупными платежами в течение 49 лет. Крестьяне должны были ежегодно выплачивать по 6 % от предоставленной им ссуды. Кроме того, они должны были платить подушную подать, а также непрямые налоги».
   (С. Миронин)
   Тут снова было жульничество. «Привязка» к оброку вела к тому, что во многих случаях выкуп начислялся не с заработка с земли, а с «отхожего промысла» работника. Он мог, допустим, трудиться в городе и приносить оброку куда больше. Так, самый высокий оброк платили крестьяне Петербургской губернии. Какая земля вокруг Питера и какой климат – сами понимаете. Лучше всего у нас «растут» камни. А не волнует! Главное – чтобы помещик не пострадал.
   «Государство трепетно заботилось о помещиках, компенсируя им возможные издержки, но о том, чтобы хоть как-то компенсировать мужикам многовековой бесплатный труд на хозяина – речи не шло. Тем не менее, будьте счастливы, вам оказана великая милость – вас освободили!»
   (Е. Прудникова)
   Это не всё. Разумеется, денег на выкуп у крестьян не было. Их давало государство – а крестьяне получали ссуду с рассрочкой на 49,5 с ежегодной выплатой 6 % задолженности. Элементарный подсчет показывает, что они должны были выплатить 297 % выкупной суммы.
   Но и тут хитрости не кончались. Помещик имел право либо удовлетвориться обязательным выкупом, либо назначить сумму «по согласию». Читай – потребовать больше и торговаться. Другое дело – деньги от государства ему выдавали только по заключению выкупной сделки. То есть хочешь – можешь получить меньше, но сразу. Можешь пытаться сорвать больше, но позже.
   До заключения выкупной сделки крестьяне становились «временно-обязанными». Они должны были нести прежние повинности и не имели права покинуть деревню. Точнее, могли – но должны были продолжать платить оброк.
   Это было уступкой консервативным помещикам – «крепостникам» – те ведь при желании могли загнуть такие требования, что вовек не договоришься…
   Государственным крестьянам сразу же назначили обязательный выкуп. Но их тоже надули. В центральных губерниях наделы сократились на 10 %, в северных – на 44 %, а выкупные платежи оказались на 45 % больше оброка.
   То же самое было сделано для крепостных крестьян Западной Украины и Западной Белоруссии. Там бушевало очередное восстание дворян-поляков, сражавшихся за «незалежную» Польшу «от моря до моря». Воевали поляки партизанскими методами, так что бороться с ними было трудно. Но тамошним крестьянам предоставили упомянутые льготы, да ещё объявили, что земли повстанцев будут переданы крестьянам. Мужички тут же бросились активно вылавливать по лесам мятежных шляхтичей…
   Впрочем, крестьянин, как барский, так и государственный, мог выкупиться и единолично. Но тогда он был должен заплатить сразу. Но таких оказалось ничтожно мало. К 1882 году было выкуплено 47 735 душевых наделов (178 000 десятин), к 1887 году– 101 413 наделов (394 504 десятины). Это составляет примерно 0,7 % наделов. Микроскопическое количество.
   Была и ещё одна категория крестьян – дворовые. То есть разнообразный «обслуживающий персонал» при барине – что в деревне, что в городе. Их было весьма много – 6,5 %) от всех крепостных! А чего бы барам и не иметь множество челяди, если им платить не надо! С этих взять было нечего. Так что они должны были ещё два года оставаться при хозяевах – а потом становились вольными как ветер. Причем большинство их них оказались на улице. В новых условиях их содержать было не по карману.
   Впрочем, количество очень жадных или очень упертых помещиков быстро сокращалось. В 1884 году «на выкуп» вышло около 17 % крестьян. Однако помещики увидели возможность получить реальные деньги. Тем более, как мы помним, у многих имения были заложены – теперь же имелась возможность их выкупить. Точнее, при перечислении выкупных платежей государство автоматически вычитало долг – и при этом оставалось достаточно. Земля по выкупу стоила примерно в 2–2,5 раза выше рыночной цены.
   Тем не менее, к 1881 году во временно-обязанных продолжало ходить 15 % крестьян. Тогда было принято решение об обязательном выкупе. Так что с 1881 года количество заложенных имений начало расти по второму кругу…
   Крестьяне в собственность земли не получали. Землю получала община. Но о ней будет рассказано ниже.

Кому это было нужно?

   «В результате реформы 1861 года изменилось правовое отношение других сословий к возможности покупать и продавать землю. В наиболее привилегированном положении оказались потомственные дворяне. За ними сохранялось право приобретать все виды движимых и недвижимых имуществ. При этом помещичьи имения в полном составе, то есть с крестьянскими наделами и с правом на крестьянские повинности, могли быть “продаваемы и иным способом передаваемы только потомственным дворянам”. Лицам других сословий и состояний эти имения могли продаваться лишь при особых, трудновыполнимых условиях».
   (С. Н. Никольский)
   Итог освобождения был такой, что оторопь берет. Дело в том, что крестьянам, «вышедшим на выкуп», приходилось платить не только выкупные платежи, но и разные налоги.
   «…Бывшие государственные крестьяне вносили налоги и подати в размере 92,75 % своего чистого дохода от хозяйствования на земле, так что в их распоряжении оставалось 7,25 % дохода. Например, в Новгородской губернии платежи по отношению к доходу с десятины составляли для бывших государственных крестьян ровно 100 %.
   Бывшие помещичьи крестьяне платили из своего дохода с сельского хозяйства в среднем 198,25 % (в Новгородской губернии 180 %). Таким образом, они отдавали правительству не только весь свой доход с земли, но почти столько же из заработков за другие работы. При малых наделах крестьяне, выкупившие свои наделы, платили 275 % дохода, полученного с земли!»
   (С. Кара – Мурза)
   Закономерный вопрос: авторы реформы были идиотами? Ведь подобная политика просто-напросто вгоняла в гроб крестьянское хозяйство. Да нет, идиотами они не были. На то и был расчет. Напомним проблемы, стоявшие перед страной к 1861 году.
   Требовались люди – для строительства железных дорог и работы на промышленных предприятиях. Я уже упоминал, что во многом отсутствие людей тормозило промышленное развитие России. Эта проблема была решена. Как за счет дворовых, так и за счет тех «вышедших на выкуп», кто махнул на всё рукой – получил паспорт[11] – и двинул на заработки. Причем вся эта возня с временно-обязанными имела смысл – как мы видели, помещики отпускали крестьян постепенно, – а значит, не все ринулись толпой.
   История лучше всего понимается на примерах. В шестидесятые годы XIX века появилась новая социальная группа – так называемая «чугунка». Вообще-то так в народе называли железную дорогу. (Рельсы тогда делали не из стали, а из чугуна.) Но имелось дополнительное значение этого слова. «Чугункой» крестьяне называли рабочих, строителей железной дороги, массово появлявшихся там, где возводились магистрали. Слово соответствует сегодняшнему «гопники». В самом деле, железнодорожные строители были ребятами сильно пьющими, буйными, склонными к мелкой уголовщине. Эти ребята как раз и были теми, кто ушел из деревни. И уходил чаще всего навсегда. Ведь железные дороги в те времена строили только летом – то есть когда в деревне разгар работ. Да и зарабатывали они по сравнению с деревенскими немало. Тем более что у тех, кто не пропивал мозги, была перспектива – выучиться на десятников и прочий «сержантский состав». А главное – железные дороги-то они строили.
   Вторая проблема – для модернизации страны требовалось эффективное сельское хозяйство. Ведь крестьянин должен работать «за себя и за того парня», который работает на заводе или строит «чугунку». К тому же зерно являлось главным предметом экспорта – как сейчас нефть.
   Не нужно читать Адама Смита, чтобы понимать: крупное, рационально организованное хозяйство, использующее труд наемных работников, эффективнее, нежели мелкое. Хотя бы потому, что там куда проще вводить прогрессивные методы.
   Упор делали на помещиков. Надеялись, что они перестроят свои хозяйства с феодальных в капиталистические. Потому что только крупные хозяйства давали товарный хлеб – то есть продукцию на продажу.
   «Долгосрочный экономический смысл крестьянской реформы 1861 года состоял в новой государственной модернизационной стратегии, заключавшейся в перераспределении средств из аграрного сектора в индустриальный. Отказываясь от прежней практики государственного попечительства над сельским хозяйством (впрочем, весьма относительного), крестьянская реформа по сути открывала деревню стихии свободного рынка, делала сельское хозяйство легко доступным объектом ограбления для нарождающегося класса буржуазии. С этого момента русская деревня, включая (в меньшей степени) и помещичье хозяйство, переводилась в положение внутренней колонии, обеспечивающей средства для нужд индустриального развития».
   (С. Н. Никольский)
   То есть крестьян совершенно сознательно обрекали на разорение. Расчет был на то, что они плюнут на свои наделы – и пойдут отрабатывать выкупные платежи батраками на помещичьи земли. Ведь при подготовке реформы были предложения освобождать крестьян без земли. Но не решились – испугались, что всерьез полыхнет… А тут. Дескать – дали вам землю, а что у вас ничего не получилось – кто ж виноват. А те, кому не хватило бы места ни в батраках, ни в рабочих? Опять же – кто виноват? Выживает сильнейший.
   Данный способ развития сельского хозяйства получил название «прусского». Альтернативой его являлся «американский», фермерский путь развития. Его-то впоследствии и попытался применить Столыпин.
   Если бы столыпинская реформа осуществлялась бы в 1861 году – она имела бы все шансы на успех. Однако стали проводить некую «помесь зайца с мотоциклом». С одной стороны, помещики оказались совсем не теми ребятами. С другой – дело тормозила крестьянская община, которую сами же реформаторы старательно укрепляли…

Дорога неизвестно куда

   Итак, первая аграрная реформа свершилась. И вышло… Глаза бы не глядели.
   «Произошло это от того страшного, хотя, разумеется, неизбежного кризиса, который испытало наше рентное землевладение, когда, лишившись дарового крепостного труда, оно было вынуждено сразу перейти от натурального к денежному хозяйству при условиях, к тому же весьма для него неблагоприятных, и при отсутствии у землевладельцев как теоретических, так даже и практических познаний в сложном деле организации товарного производства сельскохозяйственных произведений».
   (В. И. Гурко)
   Об авторе приведенной цитаты стоит сказать отдельно. Тем более что цитировать его я буду много и обильно. Итак, Владимир Иосифович Гурко (1862–1927). Занимал различные должности в Министерстве внутренних дел. С 1906 года являлся товарищем (заместителем) министров внутренних дел П. Н. Дурново, затем П. А. Столыпина. Гурко начал разработку земельной реформы раньше Столыпина – когда Петр Аркадьевич ещё губернаторствовал в Саратове. Так что кто в большей степени является её автором – большой вопрос. Столыпин не оставил воспоминаний, Гурко – оставил, причем они написаны уже после революции. То есть у автора было время подумать. Поэтому его мнение – это мнение сторонников столыпинской реформы.
   Итак, каковы итоги первой реформы? Начнем с «надежды и опоры» государства – господ помещиков. К возложенной на них задаче они оказались решительно не способны. Причина проста и понятна. Халява развращает. А помещики поколениями жили на халяву. Ведь что представляло крепостное (феодальное) помещичье хозяйство? Имелись рабы. Они являлись работать на барина со своим инвентарем – и что-то там делали. Тем более что многие помещики в деревнях не жили, сваливая все дела на управляющих. А что взять с управляющих? Как правило, это были люди, привыкшие работать по старинке. А ведь организация эффективного коллективного производства – это совсем иная наука…
   Неважно вышло и с полученными от государства выкупными платежами. Зачастую господа помещики их попросту промотали. А что? Вот так с неба свалились деньги, почему бы на них и не смотаться в Париж?
   Об итоге лучше всего говорит выдержка из статьи энциклопедии Брокгауза и Эфрона о земельных банках.
   «К началу 1892 г. во всех 3–х банках было заложено 97 573 имения в 45 067 378 дес.[12] (или 39 % всей площади частного землевладения в России), оцененные в 2116 мл. руб. Постепенно возрастая, число заложенных имений к 1903 г. достигло 173 310, в 58 807 099 дес. (49 %)».
   Напомню, после реформы все заложенные имения были выкуплены. Это – второй круг. При том что и земля-то из рук помещиков уплывала. Уже в 1887 году в недворянских руках в 50 губерниях Европейской России было 54 %) процента земли.
   Еще интереснее вышло в черноземных губерниях. Там к тому же 1887 году 75 % земли перешло к крестьянам и «новым помещикам». Последние – это были люди недворянского происхождения, скупавшие крупные земельные участки у разорившихся помещиков. Таким, к примеру, был отец Троцкого Давид Бронштейн. Летом 1879 года он купил 100 и арендовал 200 десятин земли у разорившегося помещика, полковника Яновского. Он нашел имение в совершенно запущенном состоянии и поднял его буквально с нуля.
   «Особую группу составляли немцы-колонисты. Среди них были прямо богачи… Дома у них были из кирпича под зеленой и красной железной крышей, лошади породистые, сбруя исправная, рессорные повозки так и назывались немецкими фургонами… Над ними высилась фигура Фальцфейна, овечьего короля… Тянутся бесчисленные стада. – Чьи овцы? – Фальцфейна. Едут чумаки, везут сено, солому, полову. – Кому? – Фальцфейну… Имя Фальцфейна звучало как топот десятков тысяч овечьих копыт, как блеянье бесчисленных овечьих голосов, как крик и свист степных чабанов с длинными гирлыгами за спиной, как лай бесчисленных овчарок. Сама степь выдыхала это имя в зной и в лютые морозы».
   (Л. Д. Троцкий)
   Именно эти люди и «кормили Европу». Но в Нечерноземье «новым помещикам» лезть было не интересно. Предприниматель ищет, где выгоднее. Так что в местах, где природные условия были похуже, помещичье хозяйство потихоньку деградировало. Именно в пореформенный период появился в России новый социальный тип – разорившийся помещик. Они были и раньше, но именно тогда он стал массовым. То есть человек, который ничего не имел, ничего не умел – но зато сохранил барскую спесь и презрение к любой форме трудовой деятельности. С этими людьми связано взрывное увеличение количества таких преступлений, как мошенничество. Разорившиеся помещики в массовом порядке стали подделывать векселя и завещания, создавать «финансовые пирамиды», торговать «золотоносными участками» в Сибири и так далее.
   Но это была только одна сторона дела. С другой – как стена встала община.
   А что это вообще такое? Собственно говоря, община в России существовала, вероятно, до образования государства. Она упоминается в «Русской правде» – законодательном документе XII века.
   «С давних пор община была основой организации земледельческого производства. Земельные угодья – пашни, луга, лес – рассматривались крестьянами как общинное владение, пользование им осуществлялось на основании обычного права, в основе которого лежал принцип потомственного владения двором, усадебной землей и правом на часть общинных угодий при их перераспределении. Земля делилась на узкие полосы, разграниченные неглубокими канавками – межами, в зависимости от числа мужских душ в общине. Каждый хозяин вытаскивал соответствовавшее числу душ в его семье число жеребьев с обозначением полос, при этом старались, чтобы полосы не располагались рядом.
   …
   Община выполняла и ряд этических функций: осуществляла опеку над сиротами и одинокими стариками, следила за поведением молодежи, детей по отношению к родителям, жен к мужьям и в целом определяла формы общественного и соседского поведения.
   …
   Возглавлялась община собранием женатых мужчин-домохозяев – сходом, имевшим несколько ступеней: селенный, если община состояла из нескольких деревень, сельский и волостной. Сход избирал должностных лиц как посредников между общиной и государством: сельских старост, старшин, десятских, соцких и других, утверждавшихся местной администрацией. Сход раскладывал государственные, земские и церковные повинности, следил за их исполнением, распоряжался выморочными или свободными земельными угодьями, раз в 5–20 лет перераспределял землю, рассматривал вопросы внутридеревенского строительства, размежевания, расширения или переноса усадьбы. Без его утверждения не могли быть осуществлены никакие операции с недвижимостью.
   Кроме того, сход защищал общинные угодья от внешних посягательств и принимал в общину новых поселенцев. На сходах решались и все важнейшие вопросы повседневной крестьянской жизни».
   (В. Г. Холодная)
   Примерно в таком виде община и дошла до реформы 1861 года. Помещикам она была удобна – пусть сами крестьяне решают вопрос с распределением земли между собой, да и свои внутренние дела – тоже.
   Среди государственных крестьян община долгое время была чем-то вроде неформального объединения. Пока в 1838 году по инициативе графа П. Д. Киселева (кстати, убежденного противника крепостного права) не было принято «Учреждение сельского управления». По нему государственные крестьяне были организованы в сельские общества, соответствующие селениям.
   Именно разработки Киселева и легли в основу изданного в 1861 году «Общего положения о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости». Официально община получила название «сельское общество».
   Теперь и у бывших помещичьих крестьян община приобрела юридический статус. В чем его особенности? Земля являлась коллективной собственностью. То есть продать её «на сторону» было невозможно. Равно как и получить кому-то из крестьян под свой надел. А вот взять купить (взять в аренду) землю могла как община целиком, так и отдельный крестьянин лично для себя.
   Очень интересно обстоял вопрос со всеми видами налогов. Различные виды платежей сельское общество выплачивало в целом. Существовала круговая порука. То есть если один недоплатит – его недоимку раскладывали на всех остальных. Понятно, зачем это было сделано. Во-первых, так легче взыскивать налоги. Но что ещё важнее – так пресекалась попытка уйти от выкупных платежей. Выйти-то из общины, не расплатившись полностью за «волю», до столыпинской реформы было невозможно! Даже если человек много лет работал в городе, например, на заводе – он продолжал считаться крестьянином. И платил. Вот тут-то и заключалась главная ловушка для реформы.
   Крестьяне ведь очень хорошо поняли, что «нас разводят». И ушли в глухую оборону. Есть мы – и есть они. Причем они очень хорошо поняли социал-дарвинистские закидоны элиты. И…
   «Страх перед голодом был одной из причин консолидации российского крестьянства в рамках традиционной поземельной общины. В течение столетий в условиях налогового гнета государства, помещичьей кабалы община обеспечивала минимальное приложение сил трудовых своих членов, удерживала массу крестьянских хозяйств от разорения. В общине традиционно была взаимоподдержка крестьян в случае голода. Общественным мнением была освящена помощь в деле спасения от голода слабейших крестьянских семей… Надо сказать, что хроническое недоедание крестьян в пореформенный период создавало в России социальную базу для большевизма и распространения уравнительных коммунистических идей».
   (В. В. Кондрагиин, историк)
   А нравы были и в самом деле очень интересные, ни в коей мере не сочетавшиеся с «цивилизованными».
   «В свое время я работал над общинным правом России. В 1860–е годы общинное право стало законом, применявшимся в волостных судах. Судили в них по традиции, поскольку общинное право – традиционное право. И когда пошли апелляции в Сенат, то оказалось, что в нем не знали, что делать с этими апелляциями, ибо не вполне представляли, каковы законы общинного права. На места были посланы сотни молодых правоведов, чтобы собрать эти традиционные нормы и затем кодифицировать их. Была собрана масса материалов, и вот вспоминается один интересный документ. Это протокол, который вел один из таких молодых правоведов в волостном суде, слушавшем дело о земельной тяжбе между двумя сторонами. Посоветовавшись, суд объявил: этот прав, этот неправ; этому – две трети спорного участка земли, этому – одну треть. Правовед, конечно, вскинулся: что это такое – если этот прав, то он должен получить всю землю, а другой вообще не имеет права на нее. На что волостные судьи ответили: «Земля – это только земля, а им придется жить в одном селе всю жизнь».
   (Т. Шанин, английский исследователь крестьянства)
   И общинники хорошо поняли, кто главный враг. Помещичья земля должна принадлежать крестьянам! И точка. Казалось – что нового по сравнению с тем, что провозглашали ребята Пугачева? Между тем новое есть. Пугачевцев вела прежде всего месть. Порешить всех дворян – а там поглядим. Между тем пореформенные крестьяне отнюдь не возводили в культ насилие. Ведь даже в 1905 году, когда было сожжено 15 % всех российских усадеб, жертв среди помещиков практически не было. От помещиков требовалось одно – пускай они убираются! Хотя что-то от Пугачева осталось. Как мы видели, помещичьи земли представляли из себя не такую уж лакомую добычу. И чем дальше – тем меньше. Но не всё в этом мире меряется на экономику. Ну, не любили крестьяне помещиков!
   «Однако надо же учитывать и менталитет: в истории России люди, предпочитавшие спасаться в одиночку, обычно не оставляли потомства, которому могли бы передать свои предпочтения. “Каждый за себя” здесь не прокатывало в силу причин природных, исторических, географических и пр.
   Тем не менее, не надо и абсолютизировать менталитет: может быть, в силу особенностей истории и географии русский человек и больший коллективист, чем его германский или британский собрат, однако ни индивидуализмом, ни страстью к личной наживе он не обижен. Процветать русские тоже любят в одиночку, а объединяются либо при стихийном бедствии, либо при нападении врагов.
   Вот и вопрос: как восприняли реформу русские крестьяне, коль скоро они сохранили общину – как бедствие или как нападение? Возможно, поначалу они еще не всё поняли и посчитали новые условия хозяйствования на земле некоей экономической стихией, вроде урагана или нашествия диких зверей. Как бы то ни было, отреагировали они на сей экономический эксперимент традиционным русским образом: стали выживать совместно. Отсюда и путь в тупик».
   (Е. Прудникова)
   Интересен такой момент. Крестьяне не поверили, что реформа 1861 года дана царем. Они думали – их обманули. Интересно, а какая она должна была быть по народному представлению?
   «Когда в один из воскресных дней я вошла в его избу… я застала всех членов семьи за самоваром: при этом на столе лежала связка баранок. Малышам давали по баранке и выгоняли на двор. Меня более всего поразил облик и вся фигура Кузьмы. Это был человек лет под шестьдесят, сухой, как жердь, сутулый, с лицом, на котором выдавались скулы, обтянутые желтою кожей, совершенно лысый, но с очень густыми седыми бровями, торчащими какими-то кустиками. Он сидел под образами, и глаза у него были опущены вниз даже тогда, когда он говорил: он точно разговаривал сам с собою, а когда изредка поднимал голову, глаза его бегали, как у затравленного зверя.
   Перед двумя из крестьян стоял чай в стаканах без блюдечек, и перед каждым из сидевших за столом лежало по крошечному кусочку сахару. Когда кто-нибудь допивал чай, хозяйка наливала следующим, так как в семье было всего два-три стакана и одна оловянная кружка…
   На мои расспросы о воле Кузьма отвечал вопросом же:
   – Как така воля? Ты, барышня, из Питера, значит, поближе нас к царю стоишь, вот ты и растолкуй нам, какую нам волю царь дал. А мы, почитай, воли-то энтой и не видывали!
   – Показаться-то воля показалась, – заметил его старший сын Петрок, – да мужик-то и разглядеть не успел, как она скрозь землю провалилась.
   – Царь-то волю дал заправскую, – заговорил Федька, – читальщики о ту пору вычитывали нам не то, что попы, в манихфестах. Наши-то попы да паны подлинный царский манихфест скрыли, а заместо его другой подсунули, чтобы, значит, им получше, а нам похуже.
   Тут-то я всего не упомню, а выходило так, что усадебная земля, панские хоромы, скотный двор со всем скотом помещику отойдут, ну, а окромя этого, – усе наше: и хорошая, и дурная земля, и весь лес наши; наши и закрома с зерном, ведь мы их нашими горбами набили. А заместо этого, извольте радоваться, что вышло: отрезали такую земельку, что ежели в ей хоча половина годной для посева, так ты еще Бога благодари…»
   (Е. Водовозова)
   И дело не ограничивалось словами.
   Стоит привести один эпизод из деятельности революцинеров-народников. Как известно, их походы в народ провалились с треском. Потому что в большинстве они абсолютно не знали крестьян и не понимали их психологии. Но не все.
   В 1877 году члены организации «Земля и воля» попытались поднять крестьянское восстание в Чигиринском уезде Киевской губернии. Ребята хорошо разобрались в ситуации – они поняли, что социалистическими лозунгами крестьян не проймешь. Они решили использовать популярное мнение о том, что баре спрятали «настоящую волю». В ход пошла легенда – дескать, царь-батюшка не в состоянии справиться с дворянами и чиновниками. А потому составил «Высочайшую тайную грамоту», в которой призывал крестьян создавать тайные общества («Тайную дружину») – с целью последующего восстания и отъема всей земли у помещиков.
   Вот такая постановка вопроса была крестьянам очень даже понятна. Так или иначе, «Тайная дружина» насчитывала 2000 членов! До восстания дело не дошло, революционеров арестовали раньше – но интересно…
   Так что община оказалась «вещью в себе». Несмотря на то, жизнь в ней была невеселая.

Полуграждане

   Тем не менее, власти старались «законсервировать» общину. Причем не только уже описанными экономическими средствами. Имелись и другие. Так, к примеру, крестьянин, получивший среднее образование, из общины вылетал. Разумеется, без земли. Причем к среднему образованию относились не только гимназии и реальные училища, но и сельскохозяйственные. То есть крестьяне, даже если и имели такую возможность, не имели права повысить свою профессиональную грамотность.
   Почему?
   «Не следует забывать, что в то время все еще исходили из предположения, что крестьянский мир представляет вполне однородную массу, внедрение в которую лиц других сословий, иного образования и иных понятий может иметь растлевающее на него влияние. Замечательно, что взгляд этот разделялся обоими крайними флангами общественности. Его почти в одинаковой мере поддерживали как крайние консерваторы, так и социалистически мыслящая интеллигенция. Так, “Русское богатство”, журнал определенно марксистского направления, устами своих сотрудников еще в 1905 г. утверждал, что “у крестьян общие чувства, общее движение, нет дифференциации”. Со своей стороны, революционная группа “Освобождение труда” в изданном ею проекте программы русских социал-демократов, говоря о том, что в России элементом социального движения может быть лишь рабочий пролетариат, утверждала, что «община, связывая своих членов-крестьян только со своими интересами, препятствует их политическому и умственному развитию». Немудрено, следовательно, что взгляд этот разделялся правительством, полагавшим, что при объединении крестьян с лицами других сословий, хотя бы на почве совместного обсуждения общих хозяйственных интересов, будет нарушена цельность крестьянского мировоззрения и в крестьянскую среду значительно легче проникнет все шире развивавшаяся и, несомненно, тлетворная революционная пропаганда».
   (В. И. Гурко)
   Революционеры-народники и их наследники, эсеры, на общину чуть ли не молились, считая её зародышем будущего социалистического общества. Но консерваторы… тоже считали общину положительным явлением, так как полагали – именно в ней группируются истинно русские люди, преданные монархии и не испорченные разными там идеями. В том-то и смысл политики недопущения в крестьянскую среду никаких людей и идей «со стороны».
   А вот с точки зрения реформаторов дело обстояло иначе.
   «Искусственное отгораживание крестьян на местах их постоянного жительства от других элементов сельской жизни в порядке общественного управления отнюдь не препятствовало ни распространению в их среде, ни восприятию ими революционной пропаганды, но зато препятствовало их объединению в общем деле с представителями культурных сословий, единению, безусловно благотворному, чему наглядным примером и доказательством служила совместная работа землевладельческого элемента с крестьянским в уездных земских собраниях».
   (В. И. Гурко)
   Как мы увидим дальше, в данном вопросе Гурко был полностью прав. Революционные идеи проникали в общину без помех. А вот то, что «баре» их за людей не считают, – крестьяне прекрасно чувствовали. Вот ещё одна цитата:
   «Часть крайних правых создала себе из земельной общины не меньший фетиш, нежели она представляла для определенно революционных народнических течений, хотя, разумеется, на иных основаниях, точно так же часть социалистически настроенной интеллигенции отстаивала особый сословный крестьянский суд и крестьянское обособленное сословное самоуправление с не меньшим пылом, нежели большинство ультраконсерваторов».
   (В. И Гурко)
   Однако Гурко, убежденный противник общины, не хотел видеть и другой стороны проблемы.
   «Разрушение общины в качестве землеустроительной и податной единицы, кроме того, ставило под угрозу и ее функцию как административного органа. Вся система волостного крестьянского самоуправления в этом случае повисала в воздухе, а с ней и вся система губернского и уездного крестьянского управления.
   Помимо необходимости заново создавать всю систему административного управления в стране, при этом возникла бы и необходимость реформы налоговой системы, поскольку существенно сузилась бы налогооблагаемая база – население деревни. Вместе с тем, общая неурегулированность земельных отношений, размах и разнообразие форм крестьянской аренды, стихийность поземельных отношений в целом при господстве договорного характера сделок и распространенности внеэкономических полукабальных форм расчетов делала невозможной перспективу превращения нового крестьянства в надежный объект налогообложения».
   (С. Н. Никольский)
   Но давайте посмотрим, как «сельское общество» функционировало.
   О правовом положении я уже говорил. Земля находилась в коллективной собственности, отчуждению не подлежала. Для того чтобы, допустим, продать общинные земли, требовалось согласие 2/3 общинников. В реальности преодолеть общинное «квалифицированное большинство» в этом вопросе было практически невозможно.
   Все внутренние дела решались сельским сходом. Причем как правило, неженатым на мирском сходе голоса не было. Речь тут идет не о голосовании, а о возможности выступить и донести свою позицию. Холостого просто слушать не стали бы. Причем это была традиция, а не требование законодательства. Сельское общество выбирало местное начальство. Главным был староста. Он имел административную власть в деревне не только над членами общины, но и над всеми, кто там проживал. За исключением… Правильно – дворян, лиц духовного звания и так называемых «почетных граждан»[13].
   Кроме того, сельский сход выбирал сотских – местных полицейских, которые содержались за счет «мира». Община имела право принимать новых членов в свои ряды – или исключить кого-то. Сход же распределял по хозяйствам размер разных выплат. Кроме того, сельский сход имел право ходатайствовать перед властями о высылке того или другого жителя – например, ведущего антисоциальный образ жизни.
   Первоначально со стороны начальства общину контролировал специальный орган – уездное по крестьянским делам присутствие. Однако в 1889 году этот орган был заменен институтом земских начальников. Они имели гораздо больше прав вмешиваться во внутренние дела общины. Это было связано с общей политикой Александра III по укреплению «вертикали власти». Так, земский начальник в числе прочего играл для крестьян ту же роль, что для других сословий – мировой судья. То есть тот, кто разбирал различные некрупные дела. Но не только. Прав у земского начальника было много.
   «Закон 1889 г. подчинял все крестьянское самоуправление, введенное в 1861 г., земскому начальнику, каковым мог быть только потомственный дворянин – по назначению министра внутренних дел. Все гражданские права и самая личность крестьянина были отданы на произвол земского начальника. Он утверждал и смещал должностных лиц крестьянской администрации, мог штрафовать и арестовывать без объяснения причин отдельных крестьян и даже целые сходы, чинить расправу над ними (например, выпороть любое должностное лицо из крестьян – волостного старшину, сельского старосту, членов волостного суда)».
   (Н. Троицкий, историк)
   Земские начальники оставили о себе очень дурную славу. На эту должность обычно шли те, кого в другие места не брали.
   Крестьяне Тонкинской волости Варнавинского уезда Костромской губернии писали в ноябре 1905 года:
   «Волостное правление служит не нам, а мы принуждены служить ему; когда мы вздумали заявить о нашей нужде нашей земской управе, о том, что кругом нас лишь надувают и обирают, что на обсеменение нам дали почти наполовину семян невсхожих, что нам грозит и на будущий год неурожай, что становые да урядники за подати и штрафы готовы последний кусок у полуголодных ребятишек наших изо рта вырвать, – так что с нами хотят сделать земский начальник с волостным правлением? Он приказал арестовать нашего уполномоченного собирать подати, он обещал засадить в холодную всех, подписавших эту бумагу! Это что значит? Это значит, что у нас, у холодных и голодных, у темных вырывают кусок хлеба и в то же время не дают никакой возможности никому голоса своего подать. Это значит, что нас сознательно толкают в могилу от голодной смерти, а мы слова не моги сказать против этого!»
   В наказе во II Госдуму крестьян села Дианова Макарьевского уезда Нижегородской губернии сказано:
   «Упразднить такие ненужные учреждения, как земские начальники, производящие суд и расправу яко в крепости и в своих имениях и по своему усмотрению. Уничтожить совсем целые полки полицейских стражников, урядников, жандармов и приставов, и тогда сами собой уменьшатся земские расходы, выдаваемые этим дармоедам, и тогда прекратятся налоги, собираемые с труженика крестьянина»
   Причем если с одной стороны земских начальников упрекали в произволе и самодурстве, то с точки зрения МВД претензии к земским начальникам были совсем иные:
   «Первая ревизия земских начальников, охватившая 24 уезда, расположенные в трех губерниях, была произведена лишь в 1904 г., т. е. спустя 15 лет после их учреждения, причем она сразу обнаружила множество вопросов, настоятельно требовавших компетентного разрешения. Выяснилось, между прочим, что надзора за деятельностью земских начальников почти вовсе не существовало иначе, как в порядке рассмотрения поступающих от заинтересованных лиц жалоб на их решения и действия. Происходило это вследствие того, что лица, на которых возложен был законом этот надзор, уездные предводители дворянства, за редкими исключениями не только его не осуществляли, но всемерно его избегали по той простой причине, что подведомственные им земские начальники были одновременно и теми лицами, от которых в значительной степени зависело само избрание уездных предводителей. Выяснилось, кроме того, что главный дефект большинства земских начальников состоял не в том, что они проявляли какой-то ничем не сдерживаемый произвол по отношению к местному населению, а в том, что они были склонны к бездействию. Глубокая провинциальная лень, сдобренная доброй дозой индифферентизма к порученному делу, – вот была отличительная черта многих, если не большинства, земских начальников».
   (В. И. Гурко)
   В общем, почтения к власти данные господа не прибавляли.
   Вообще-то крестьяне даже законодательном уровне были «гражданами второго сорта».
   «…На крестьянское население не были распространены общие гражданские законы, и по отношению уголовных для них были сохранены особенности (между прочим, телесные наказания по приговорам крестьян), но все-таки на них были распространены общие судебные и административные организации (мировой суд). После проклятого 1 марта…[14] участие крестьян в земстве ограничено. Мировые судьи были для крестьянского населения заменены земскими начальниками. На крестьянское население, которое, однако, составляет громаднейшую часть населения, установился взгляд, что они полудети, которых следует опекать только в смысле их развития и поведения, но не желудка… Земские начальники явились и судьями, и администраторами, и опекунами. В сущности, явился режим, напоминающий режим, существовавший до освобождения крестьян от крепостничества, но только тогда хорошие помещики были заинтересованы в благосостоянии своих крестьян, а наемные земские начальники, большей частью прогоревшие дворяне и чиновники без высшего образования, были больше заинтересованы в своем содержании… Для крестьянства была создана особая юрисдикция, перемешанная с административными и попечительскими функциями – все в виде земского начальника, крепостного помещика особого рода. На крестьянина установился взгляд, что это, с юридической точки зрения, не персона, а полуперсона. Он перестал быть крепостным помещика, но стал крепостным крестьянского управления, находившегося под попечительским оком земского начальника. Вообще его экономическое положение было плохо, сбережения ничтожны… Государство не может быть сильно, коль скоро главный его оплот – крестьянство – слабо. Мы все кричим о том, что Российская империя составляет 1/5 часть земной суши и что мы имеем около 140 000 000 населения, но что же из этого, когда громаднейшая часть поверхности, составляющей Российскую империю, находится или в совершенно некультурном (диком) виде, или в полукультурном, и громаднейшая часть населения, с экономической точки зрения, представляет не единицы, а полу– и даже четверти единиц».
   (С. Ю. Витте)

Будни общины

   Пришла пора рассказать о том, как функционировала община.
   Никаким законом периодичность переделов земли в общине не устанавливалась, это решали сами крестьяне. Где-то переделы проходили чаще, где-то – реже, местами вообще не проводились. Такой вариант назывался подворным хозяйством. Последнее было распространено в Сибири и на юге. То есть там, где земли было больше.
   Распределялись же наделы по количеству работников. Таковым считался любой общинник мужского пола, независимо от возраста.
   При этом не стоит думать, что наделы после очередного передела напоминали сегодняшнее садоводство или коттеджный поселок – тут моя земля, а за забором – твоя. Если бы. Дело в том, что земля-то разная. Хорошая и не очень, «удобья» и «неудобья». Так что крестьянские наделы состояли из нескольких разбросанных по всей общинной земле кусочков. Кстати, в подворном хозяйстве было то же самое.
   И это не только затрудняло обработку земли, это вынуждало крестьян «шагать в ногу». К примеру, в большинстве крестьянских хозяйств применялась трехпольная система. Треть земли отводилась под посевы озимых, треть – яровых, треть находилась под «паром». То есть земля на этих участках «отдыхала». Как правило, землю под паром использовали в качестве общественного пастбища.
   То есть отдельный хозяин не мог применить более прогрессивную технологию – он вынужден был делать то же, что и все. На это и обращали внимание сторонники разрушения общины – на то, что она давит инициативу.
   «В результате получалось, что крестьянин не столько работал, сколько мотался между полями. Кроме того, ухудшалась обработка земли. Например, на полоске невозможны были поперечная вспашка и боронование, которые усиливали плодородие полей. Земля на таких участках была просто обречена на дурную обработку. Это и есть чересполосица во всей своей красе.
   …
   Еще одно проклятье общины – пресловутая “общинность”, то есть необходимость каждому человеку “делать, как все”. Если бы речь шла только о накопленной веками мудрости и сельскохозяйственных приемах – так и слава Богу. Но кроме них существовали еще и накопленные веками суеверия, местные праздники, сопровождаемые пьянками, иной раз многодневными. И все это приходилось соблюдать, иначе прослывешь “не таким, как все”, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Какие тут передовые приемы, какие эффективные технологии».
   (Е. Прудникова)
   Как видим, община являлась отнюдь не «патриархальным раем», каковой её считали как революционеры народники, так и консерваторы. Но, тем не менее, это терпели. А почему?
   «Общинное право запрещало продавать и даже закладывать землю – это, конечно, стеснение. Почему же крестьяне его поддерживали? Потому что знали, что в их тяжелой жизни чуть ли не каждый попадет в положение, когда отдать землю за долги или пропить ее будет казаться наилучшим выходом. И потерянное не вернешь. Не вполне распоряжаться своим урожаем, а сдавать в общину часть его для создания неприкосновенного запаса на случай недорода – стеснение. Но в каждой крестьянской семье была жива память о голодном годе, когда этот запас спасал жизнь (хотя бы память о страшном голоде 1891 г.). И это тоталитарное общинное правило, гарантирующее выживание, ценилось крестьянами выше глотка свободы. Как говорили сами крестьяне: “Если нарушить общину, нам и милостыню не у кого попросить будет”».
   (С. Кара – Мурза)
   Как уже говорилось, община сохраняла единство по отношению к окружающему миру. Но это не значит, что внутри была тишь да гладь. Наоборот – страсти там кипели нешуточные. И главным камнем преткновения были именно переделы земли. Разумеется, каждому хотелось получить получше и побольше. Так что конфликты и разные ухищрения были общим явлением.
   Делили землю землемеры, которых приглашали из уезда. Угадайте с трех раз – давали ли им взятки?
   Варианты несогласия были интересные. Так, филолог и писатель лев Успенский[15], работавший землемером в двадцатых годах, описывает бытовавший в Псковской губернии стародавний обычай – «встать на чеп».
   «При размежевании крестьянских и помещичьих земель (ну, скажем, при освобождении крестьян в 60–х годах прошлого века) и велся такой обычай, когда несогласные с действиями землемера крестьяне наступали лаптями на тянущуюся по земле мерную цепь, как бы предупреждая, что еще немного – дело может кончиться бунтом. И землемеры предпочитали прекратить работы до вызова соответствующего “подкрепления”…»
   Но это относительно мирный способ. Нередко передел переходил в перебранку, а та, в свою очередь – в мордобой. Недаром первый драчун на селе считался самым видным женихом. Дело не в любви девушек к удалым добрым молодцам. Тем более девушек при выдаче замуж чаще всего и не спрашивали. Просто было понятно – такой парень свои интересы, а стало быть и интересы семьи – отстоять сумеет.
   Но ведь в драке лучше всего участвовать сплоченным коллективом. Так что в деревне стали создаваться, по сути, банды. Разумеется, свою «крутизну» они демонстрировали не только во время переделов, но и в прочее время. На рубеже веков пресса заговорила о росте «деревенского хулиганства». И чем дальше – тем эта тенденция всё более проявлялась.
   Имелся и ещё один способ увеличить себе надел – «размножаться с опережением». Чем больше будет в семье мальчиков, тем больше тебе выделят земли. Что привело к стремительному росту населения. Согласно данным исследователя Б. Н. Миронова, за период с 1880 по 1913 год население России увеличилось в 1,9 раза (с 84 до 159 миллионов). Этот прирост с большим отрывом опережает все европейские страны. Причем рост населения очень четко соотносился с частотой переделов земли. В местностях, где делились чаще, – детей было больше. И наоборот.
   «В Полтавской губернии, где 85 % крестьянских дворов не подвергаются переделам уже несколько десятилетий подряд, число рождений в 1913 г. по сравнению с числом рождений в 1882 г. дает увеличение всего на 3 %… В соседней Харьковской губернии, где, наоборот, 95 % дворов объединены в общины, число рождений за тот же период увеличилось на 52 %. В смежных Ковенской и Смоленской губерниях число рождений возросло на 3 % в первой и на 40 % во второй. В Ковенской губернии 100 % крестьян владеют землей подворно, а в Смоленской – 96 % общинно. В Прибалтийском крае, не знавшем общинных порядков и придерживающемся системы единонаследия крестьянских дворов, прирост рождений за 30–летний период составляет едва 1 % первоначальной цифры».
   (Л. Лигошенко)
   Принято считать, что увеличение рождаемости – признак процветания общества. Вообще-то это не совсем так. Практика показывает, что в благополучных странах рождаемость, наоборот, падает. Например, в современной Швеции. Но дело не в этом. Количество земли оставалось прежним! Вводить какие-то новые и прогрессивные технологии в условиях жуткой чересполосицы было очень непросто. Да и не на что было проводить какие-либо улучшения. Но об этом дальше.
   Кстати, сегодня очень модно приводить данные Дмитрия Ивановича Менделеева о том, что к концу тридцатых годов население России должно было составить 500 миллионов жителей. В том, что столько не составило, винят, понятное дело, большевиков. Так вот Дмитрий Иванович, конечно, являлся гениальным химиком, но в других областях человеческого знания он разбирался куда хуже.
   Можно для иллюстрации привести другой его прогноз, который стал просто классикой попадания пальцем в небо. Менделеев полагал, что к тому же концу тридцатых годов XX века главной проблемой городов станет… Ни за что не догадаетесь. Уборка и вывоз конского навоза! А как же! Ученый посчитал темпы роста количества лошадей в городах – и схватился за голову[16]. Ему в голову не пришло, что гужевой транспорт может быть вытеснен другим.
   Вот и в случае с населением Дмитрий Иванович поступил точно так же. Он просто экстраполировал имевшиеся у него данные. Менделеев как-то не подумал о причинах – и о том, что при изменении условий ситуация тут же изменится. К примеру, казаки, у которых земли хватало, имели в семьях по два-три ребенка, а не по 8–10, как крестьяне. Да и рост промышленности, а следовательно, городского населения неизбежно ведет к падению рождаемости.
   А в России возникал вопрос – а что делать, когда количество общинников увеличится настолько, что им просто будет «не поместиться» на своих наделах?
   Будущие апологеты столыпинской реформы всё это прекрасно понимали. Как и то, что большинство крестьян для государства были… совершенно бесполезными.

Голодный «мир»

   «– Сколько у крестьянина земельки? Десятин пять-шесть, хорошо – восемь-десять. Из них под пастбище – десятины две, самое малое, отдай. Сколько остается? Ну, пусть восемь десятин. Засадил ее мужичок рожью. Собрал с каждой десятины сорок пудов, хе-хе. На хуторах-то поболе собирают, ну так там и люди работают… Собрал, значит, сорок пудов с десятины. Сколько это всего получится, доченька?
   – Триста двадцать, – подсчитала Аня.
   …
   – Триста двадцать пудов. Из них – сто двадцать на посев отложи, а то на следующий год и того не будет. Уже осталось двести десять. Из них вычти по двадцать пудов на душу на прожитье, самое малое двадцать, если не хочешь лебеду есть. Если в семье душ пять – еще сто пудов в сторону. Сколько осталось? Сто десять. Повез он весь урожай продавать, а пшеничка, хе-хе, по рублю за пуд ушла. Сто десять рублей. Из них налогов рублей десять. Сколько осталось? Сто рублей. На весь год. А мужичку одежку купить надо? Надо. Мясо, молоко, сахар, табак, железо, соль, спички надо? Надо. Если кто родился или, не дай бог, помер, батюшке отдать за требы надо? Сколько там остается? Слезки.
   – А зачем мясо покупать? – удивилась Юля.
   – Как зачем? А где ему мясо взять? Если свинья есть, так ее раз в год на Рождество колют. Откуда мяса на весь год? Вот и покупают, хе-хе, мужички…
   – Так… – запнулась Юля, – куры же есть, утки там. На охоту ходить можно.
   – Куры, хе-хе… Куры, госпожа, тоже жрать, прошу прощения на грубом слове, хотят. А кто ж на них зерно будет тратить, если самому не хватает? Бегает пара-тройка курей, яйца несут, вот и весь сказ. И на охоту ходить некогда, да и некуда. Лeca – то, хе-хе, свели».
   (К Костин, «Джип, ноутбук, прошлое»)
   Для начала приведу несколько фактов.
   Генерал В. Гурко[17], впоследствии – начальник штаба Верховного главнокомандующего в 1917 году, привел данные с 1874 года (то есть с введения всеобщей воинской повинности) по 1901 год. Он сообщил, что 40 % крестьянских парней впервые в жизни пробуют мясо в армии.
   Еще один факт. По сведениям уже упоминавшегося Б. Н. Миронова, средняя продолжительность жизни мужчин и женщин составляла в России в 1880–е годы соответственно 29 и 31 год, в 1900–е – 32,4 и 34,5 года. Причина – в ошеломляющем уровне смертности среди крестьянских детей. В России смертность в возрастной группе 0–4 года была 214,4 детей на тысячу населения.
   Из доклада ежегодной сессии Министерства здравоохраниения России:
   «Из 6–7 млн рождаемых детей 43 % не доживают до 5 лет. 31 % в той или иной форме обнаруживают различные признаки пищевой недостаточности: рахита, цинги, пеллагры и проч.».
   На всякий случай поясняю: все три названные болезни – следствие плохого питания. Замечательна реакция «хозяина земли русской».
   На листе отчета Минздрава за 1912 год напротив слов: «До 10 % крестьянских детей являют признаки умственной недостаточности» – рукой царя написано: «Не важно».
   Доктор Эмиль Джозеф Диллон жил в России с 1877 по 1914 год. Он описывает материальную нищету, в которой пребывало большинство крестьян:
   «Русский крестьянин… ложится спать в шесть, даже в пять часов зимой, потому что он не может себе позволить купить керосин для освещения. Не может позволить себе и мяса, яиц, масла, молока, зачастую и капусты и живет на черном хлебе и картошке».
   И, наконец. В Рязанской губернии любимым лакомством детей был пирог. Что тут необычного? А то, что это слово имело несколько иное значение. Пирогом назывался хлеб из просеянной муки. То есть нормальный. Обычно же муку не просто не просеивали, но и добавляли лебеду.
   Замечательно жили крестьяне?
   Но давайте разбираться. Итак, рост населения способствовал сокращению размера наделов. В 1877 году менее 8 десятин на двор имели 28,6 % крестьянских хозяйств, а в 1905 году – уже 50 %. Количество лошадей на один крестьянский двор сократилось с 1,75 в 1882 году до 1,5 в 1900–1905 годы.
   Со скотом дело было вообще плохо. Крестьяне, стремясь увеличить запашку, распахивали всё что можно – в том числе и общественные пастбища. А значит – негде было пасти скот. Меньше скота – меньше единственного тогдашнего удобрения – навоза. Меньше навоза – ниже урожаи. Замкнутый круг.
   «Малосеющая группа проявляет гигантскую силу роста и почти 3/4 своих хозяйств перебрасывает за 30 лет в более высокие посевные группы, с другой стороны, обе многосеющие в 1882 г. группы дают ярко выраженную картину ослабления и распада».
   (А. В. Чаянов)
   «Более того, это положение в конце XIX века стало быстро ухудшаться, так как из-за роста населения приходилось распахивать пастбища. Оптимальным для трехполья считается соотношение пастбища и пашни 1: 2, а в Центральной России оно уже в середине XIX века снизилось до 1: 5 или менее того. За полвека количество крупного рогатого скота на душу населения и единицу площади сократилось в 2,5–3 раза и опустилось до уровня в 3–4 раза ниже, чем в странах Западной Европы».
   (С. Кара – Мурза)
   «В первые пореформенные десятилетия обнаружилась и еще одна негативная черта российской земельной проблемы – крестьянское малоземелье, угрожающее с годами превратиться в мощный тормоз аграрного развития страны. Растущая земельная нужда толкала крестьян к расширению доли пашни в общем земельном наделе. Так, уже к 1900 году при общем увеличении крестьянского землевладения примерно на 9 % размер пашни увеличился на 24,3 %. Это увеличение происходило за счет сокращения лугов и пастбищ, что подрывало животноводство. В условиях, когда единственной товарной отраслью сельского хозяйства являлось производство зерновых, господствующей становилась тенденция превращения хлеба в монокультуру, что при регрессе других отраслей вело к общей деградации отечественного сельского хозяйства. С другой стороны, сокращение животноводства – практически единственного источника удобрений – негативно сказывалось на качественном составе земель».
   (С. Н. Никольский)
   «Прикинем теперь, сколько хлеба получал крестьянин со своей земли. Возьмем семью из четырех человек: крестьянин, его жена, сын и дочь. Скота у них – лошадь и корова. Надел на две души – около 3 десятин. Одна десятина под паром. Согласно разным, но сходящимся между собой данным, урожайность в хороший год – около 50 пудов с десятины, или сам-четверт. Соответственно, собрали они сто пудов, из которых 24 пойдут на семена. Остается 76 пудов. Согласно “физиологическому минимуму потребления” образца 1906 года (каковой был зарегистрирован в тот год в 235 российских уездах), человеку в год требуется 12 пудов зерна и пуд крупы (которой пренебрежем) – от урожая остается 28 пудов, 18 – на лошадь (остается 10), 9 – на корову (остается пуд), на… впрочем, ни козу, ни поросенка уже не прокормить, разве что курам хватит. А ведь 50 пудов с десятины – урожай сильного середняцкого хозяйства, эти же почти бедняки, стало быть, еще десяток пудов с десятины долой. Зависимость тут простая: чем беднее хозяйство, тем хуже лошадь (а соответственно, и обработка земли), тем меньше скота (а значит, и навоза). А если неурожай?»
   (Е. Прудникова)
   Я мог бы накидать очень много разнообразных цифр, однако вся эта статистика, как показывает опыт, особого впечатления на читателя не производит. Ведь если мы сталкивались с сельским хозяйством – то уже с тем, где использовались сельскохозяйственные машины, удобрения и всё такое прочее. Представить, как крестьянин ковырялся на своем наделе с помощью лошадки с сохой, нам сложно. Именно с сохой, а не с плугом. Крестьянское хозяйство, за редким исключением, по уровню развития соответствовало XIV веку.
   Тем более что все эти распределения по уровню зажиточности, исходя из количества земли или скота – это «городские» умствования. В деревне же мыслили куда проще и понятнее. Крестьян можно было разделить на четыре категории.
   1. Кто не мог дожить на собственном зерне до следующего урожая.
   2. Кому удавалось до нового урожая дотянуть.
   3. У кого оставались кое-какие излишки, которые можно пустить на продажу.
   4. Кто имел этих излишков много, то есть имел средства не только на нормальную жизнь, но и на развитие хозяйства.
   Первые две категории составляли примерно 75 % крестьян.
   Неудивительно, что в Российской империи было широко распространено такое явление, как «хождение по кусочкам», оно же хождение по миру. Суть его в том, что, когда у крестьян заканчивалось продовольствие, они шли побираться. Эти люди ни в коем случае не относились к профессиональным нищим. Которые, как, впрочем, и теперь, представляли отдельную касту и попрошайничать предпочитали у обеспеченной категории населения, располагаясь на церковных папертях в городах и в прочих «хлебных» местах. Кроме того, профессионалы выставляли напоказ свои отрепья, язвы и всё такое прочее.
   Те, кто шел за кусочками, одевались опрятно и, что самое главное – просили помощи у таких же крестьян. Такие люди шли с сумкой через плечо по деревням, заходили в дома и просили хлеба. Обычно, если у хозяев хлеб имелся, им отрезали маленький кусочек, грамм 20–30. «Кусочники» клали их в сумку и шли дальше. Причем обычно давали даже те, кто сам через некоторое время надевал суму… Так было принято. Ты дал, дадут и тебе.
   Противоположную категорию крестьян составляли кулаки. О них в годы перестройки нагорожена бездна вранья. Их выдавали за «справных хозяев», которые трудились не покладая рук, в то время когда другие бездельничали. А потому, дескать, большевики их ненавидели. Некие авторы, обладающие особо буйной фантазией, даже придумали этимологию слова. Дескать, человек так вкалывал, что после рабочего дня ему было не разогнуть кисти рук…
   Да только вот истине это не соответствует ни в коей мере. Обратимся к словарю Даля, который уж точно не являлся советским пропагандистом.
   «Кулак – перекупщик, переторговщик, маклак, прасол, сводчик, особ, в хлебной торговле, на базарах и пристанях, сам безденежный, живет обманом, обчетом, обмером; маяк орл. орел, тархан тамб. варяг моек, торгаш с малыми деньжонками, ездит по деревням, скупая холст, пряжу, лен, пеньку, мерлушку, щетину, масло и пр. прасол, прах, денежный барышник, гуртовщик, скупщик и отгонщик скота; разносчик, коробейник, щепетильник, см. офеня. Кулак без Бога проколотится, а без божбы не проживет».(Выделено мной. – А. Щ.)
   И где тут «крепкий хозяин»? Мы видим совсем иную фигуру. Недаром синонимом этого термина было «мироед». А в Белоруссии и на Псковщине кулаков называли… «жлобами». Именно оттуда пошло это слово, имеющее и сейчас примерно тот же смысл.
   Итак, основной статьей дохода кулака являлась скупка зерна у односельчан. Крестьянин должен был платить налоги. Их брали деньгами. Так что после сбора урожая часть зерна приходилось продавать. Ехать в город – долго и муторно. К тому же городским крестьяне не доверяли. И правильно, что не доверяли. Различных мазуриков на рынках имелось тогда не меньше, нежели теперь. А кулак – он всё – таки вроде как свой. Хитрость кулаков, помимо обычной торговой «накрутки», заключалась в следующем. Цены на зерно имели ощутимые сезонные колебания. Осенью, после сбора урожая, они были самыми низкими. В конце весны – начале лета – самыми высокими. А налоги-то полагалось платить осенью. Суть понятна. Тот, кто имел запас зерна, мог его продать с куда более ощутимой выгодой.
   Сами кулаки в поле уже не работали, они если и вели хозяйство – то с помощью батраков.
   Одновременно кулаки занимались и ростовщичеством. А покажите мне народ, в котором любили ростовщиков. Однако крестьяне были вынуждены обращаться к кулакам – а потому оказывались у них в зависимости. Так что кулаков ненавидели, но вынуждены были с ними считаться. Именно отсюда пошла поговорка: «Придет весна – попросишь хлебушка». При этом ростовщичество на селе было трудно регистрируемым явлением.
   «Из всего “Счастливого Уголка” только в деревне Б. есть настоящий кулак. Этот ни земли, ни хозяйства, ни труда не любит, этот любит только деньги. Этот не скажет, что ему совестно, когда он, ложась спать, не чувствует боли в руках и ногах, этот, напротив, говорит: “работа дураков любит”, “работает дурак, а умный, заложив руки в карманы, похаживает да мозгами ворочает”. Этот кичится своим толстым брюхом, кичится тем, что сам мало работает: “у меня должники все скосят, сожнут и в амбар положат”. Этот кулак землей занимается так себе, между прочим, не расширяет хозяйства, не увеличивает количества скота, лошадей, не распахивает земель. У этого все заждется не на земле, не на хозяйстве, не на труде, а на капитале, на который он торгует, который раздает в долг под проценты. Его кумир – деньги, о приумножении которых он только и думает. Капитал ему достался по наследству, добыт неизвестно какими, но какими-то нечистыми средствами, давно, еще при крепостном праве, лежал под спудом и выказался только после “Положения”. Он пускает этот капитал в рост, и это называется “ворочать мозгами”. Ясно, что для развития его деятельности важно, чтобы крестьяне были бедны, нуждались, должны были обращаться к нему за ссудами. Ему выгодно, чтобы крестьяне не занимались землей, чтобы он пановал со своими деньгами».
   (А. Н. Энгельгарт)
   «Деньги в рост на селе практически не давали. Там была принята система натурального ростовщичества – богатый крестьянин “по-соседски” давал бедному лошадь, а бедный его “благодарил” или “помогал” – и кто что докажет? Тем более при российской деревенской нищете все время кто-то что-то у кого-то занимает или арендует. Доказать-то нельзя, это так – но в любой деревне все жители отлично знали, кто просто может дать в долг (даже и под процент, коли придется), а кто сделал это промыслом, на котором богатеет.
   …
   Весной, когда в бедных хозяйствах не остается хлеба, наступает время ростовщика. За мешок зерна на пропитание голодающего семейства бедняк в августе отдаст два мешка. За семенной хлеб – половину урожая. Лошадь на день – несколько дней (до недели) отработки. Весной за долги или за пару мешков зерна кулак берет у безлошадного соседа его надел, другие соседи за долги это поле обрабатывают, а урожай целиком отходит “доброму хозяину”. За экономической властью над соседями следует и “политическая” власть: на сельском сходе кулак автоматически может рассчитывать на поддержку всех своих должников, проходит в сельский совет сам или проводит туда своих людей и так делается подлинным хозяином села, на которого теперь уже никакой управы нет».
   (Е. Прудникова)
   Именно кулаки являлись теми, на кого ориентировались авторы столыпинской реформы.
   Всё описанное – это нормальная обстановка в деревне. А ведь случался ещё и голод. Стоит привести очень известную цитату. Её достоинство в том, что она взята из энциклопедии Брокгауза и Эфрона – то есть из самого авторитетного дореволюционного справочника. Обвинять данное издание в предвзятости пока ни у кого наглости не хватало.
   «Голод в России... Вплоть до середины XIX в. наименее обеспеченными хлебом и наиболее страдавшими от голодовок являются губернии белорусские и литовские… Но уже с середины XIX века центр голодовок как бы перемещается к востоку, захватывая сначала черноземный район, а затем и Поволжье. В 1872 г. разразился первый самарский голод, поразивший именно ту губернию, которая до того времени считалась богатейшей житницей России. И после голода 1891 г., охватывающего громадный район в 29 губерний, нижнее Поволжье постоянно страдает от голода: в течение XIX в. Самарская губерния голодала 8 раз, Саратовская 9. За последние тридцать лет наиболее крупные голодовки относятся к 1880 г. (Нижнее Поволжье, часть приозерных и новороссийских губерний) и к 1885 г. (Новороссия и часть нечерноземных губерний от Калуги до Пскова); затем вслед за голодом 1891 г. наступил голод 1892 г. в центральных и юго-восточных губерниях, голодовки 1897 и 98 гг. приблизительно в том же районе; в XX в. голод 1901 г. в 17 губерниях центра, юга и востока, голодовка 1905 г. (22 губернии, в том числе четыре нечерноземных, Псковская, Новгородская, Витебская, Костромская), открывающая собой целый ряд голодовок: 1906, 1907, 1908 и 1911 гг. (по преимуществу восточные, центральные губернии, Новороссия)…»
   А что происходило во время голода? Крестьяне вымирали. Просто и без затей. А вот кулаки получали сверхприбыли, накручивая цены. Капитализм, понимаете ли. Свобода предпринимательства.
* * *
   Стоит иметь в виду и следующие обстоятельства. Государству нищета крестьян была выгодна. Я уже упоминал, что зерно являлось главной статьей российского экспорта, и, соответственно – очень важной статьей дохода. Как сейчас нефть. Но к концу XIX века на международном хлеботорговом рынке у Российской империи появились очень серьезные конкуренты. Прежде всего – это Северо – Американские Соединенные Штаты (САСШ) и Канада. Условия для сельского хозяйства там были куда как лучше. А значит – они могли себе позволить торговать по меньшим ценам. Единственный же вариант выжить в конкурентной борьбе – снижать себестоимость. А в России это было возможно лишь за счет заработков производителей. То есть крестьян.
   Далее. Стратегической задачей страны являлось развитие промышленности.
   «Россия в конце XIX и начале XX века была именно страной периферийного капитализма. А внутри нее крестьянство было как бы “внутренней колонией” – периферийной сферой собственных капиталистических укладов. Его необходимо было удержать в натуральном хозяйстве, чтобы оно, “самообеспечиваясь” при очень низком уровне потребления, добывало зерно и деньги, на которые можно было бы финансировать, например, строительство необходимых для капитализма железных дорог. Крестьяне были для капитализма той “природой”, силы которой ничего не стоят для капиталиста».
   (С. Кара – Мурза)
   «Оставалось лишь одно – обеспечить русской обрабатывающей и добывающей промышленности настолько дешевые рабочие руки, чтобы, несмотря на то, что это будут первоначально руки неумелые, все же на единицу произведенного продукта цена работы была бы меньше, нежели она обходится Западной Европе. Но обеспечить дешевые рабочие руки возможно было только удержанием цены на жизненные припасы, прежде всего на хлеб, на низком уровне».
   (В. И. Гурко)
   Мало того. По большому счету, крестьяне в таком количестве были государству не нужны. В чем для государства выгода роста населения? Чем больше людей – тем больше работников, которые что-то производят. Второе – оборонный вопрос. Больше мужчин – больше армия. До распространения пулеметов, танков, авиации и прочей военной техники важнейшей характеристикой силы армии являлась именно её численность. Да, впрочем, потом тоже.
   Итак. 75 % крестьян работали, по сути, исключительно на себя. Никакого рыночного товара они не производили. Конечно, они платили налоги. Но налоги платила община. Так, если половина деревни вымирала – властям до этого не было дела.
   В качестве потенциальных рабочих крестьяне тоже не слишком требовались. Не было в России такого количества заводов и фабрик.
   С армией дело тоже обстояло не так-то просто. Как известно, солдата надо накормить, обмундировать, вооружить и обучить. Для армии нужны профессионалы-офицеры, которые получают зарплату. На всё на это требуются деньги. А вот с деньгами…
   Как известно, в 1874 году была введена всеобщая воинская повинность. То есть призыву подлежали все. Правда, в 1889 году дворян от неё освободили[18]. Так вот, открою страшную тайну: на самом деле обязательной воинской службы в Российской империи не было! Реально в армию брали примерно 1/3 призывников. В этом легко убедиться, вспомнив, к примеру, биографии деятелей культуры начала XX века. Многие ли из них служили в армии до начала Мировой войны? С крестьянами было то же самое. Когда начинался призыв, кому идти служить – решала община.
   Причина проста – армию большей численности Российская империя просто-напросто не могла прокормить.
   Кого-то может возмутить такое мнение – что элита Российской империи, мягко говоря, не являлись гуманистами. Но – а как иначе отнестись к резолюциям Николая II, который на докладах о катастрофическом положении народного здравоохранения делает пометку «не важно»? Не волновало это «батюшку-царя»!
   То есть значительное количество крестьян с точки зрения государства были лишними людьми, от которых одна головная боль. Это очень хорошо заметно по действиям властей в периоды массового голода. Эффективность их работы была отвратительной. При этом власти всячески тормозили частные инициативы по помощи голодающим. Конечно, во многом в этом виновата бездарная работа бюрократической машины, воровство и желание нажиться на чужой беде.
   «На местах существовали так называемые “хлебные магазины”, в которых, по закону, должен был находиться резерв зерна на случай неурожая. Естественно, как оно обыкновенно и бывало в Российской империи, наличный запас колебался от 15 до 25 % требуемого. Правительство предоставило земствам средства на покупку хлеба, но тут же подсуетились хлебные торговцы, мгновенно взвинтившие цены (про откаты сведений нет – однако не быть их, сами понимаете, не могло). На все это наложился еще и фантастический бардак в торговле, когда зерно везли на большие расстояния, тогда как иной раз хлеб имелся в этой же губернии и вывозился за ее пределы, и столь же фантастический бардак на железных дорогах. Несмотря на введенный осенью 1891 года запрет на экспорт хлеба, внутренние цены на него продолжали расти – торговцы придерживали зерно, выжидая максимальных цен. Росли они вплоть до весны 1892 года, а потом, в тот момент, когда по идее должны были бы достигнуть максимума, резко пошли вниз. Причиной снижения цен обычно бывает один из двух факторов: либо падение спроса, либо рост предложения. Какой из этих двух вариантов должен был реализоваться к весне 1892 года? Закончится спрос, естественно, поскольку он определяется отнюдь не потребностями населения, а наличием денег. Кроме того, обнаружилось, что хлеб есть, даже в самих голодающих губерниях – его, как уже говорилось, придерживали, выжидая еще большего подорожания. Теперь его не брали уже и по сниженным ценам, потому что – поздно! Государственные средства закончились, а свои умирающее с голоду население давно уже истратило. Так что просчитавшиеся хлебные торговцы понесли убытки. Кого это радует – может радоваться…»
   (Е. Прудникова)
   Это всё так. Но очень похоже, что никто особо и не стремился всерьез помогать крестьянам. Так голод 1891 года, при котором умерло около миллиона человек, Александр III повелел именовать «недородом». Ну, а недород в России – дело житейское. Так что никаких чрезвычайных мер предпринимать и не пробовали. Хотя такие меры были возможны – хлеб-то имелся. Но зачем, если сверху приказали считать: никакого голода нет.
   Николай II, по многочисленным свидетельствам, вообще не верил, что в России бывает голод! А почему не верил? Потому что не докладывали. К чему загружать его величество какой-то мелочью. Уже знакомый нам Гурко в своих воспоминаниях подробнейшим образом разбирает аграрный вопрос. Как и для Столыпина, аграрная реформа являлась главным делом его жизни. О голоде Гурко не упоминает вообще. Потому что он «государственно мыслил». А для государства голодающие крестьяне не представляли никакого интереса. Наоборот – в какой-то мере снижалась острота земельного вопроса.
   «Последующий рост налогов (шестикратный к концу века) при абсолютном господстве патриархальных методов ведения хозяйства и отсутствии каких-либо возможностей к интенсификации производства, сделал для подавляющего большинства русского крестьянства тяжесть налогового бремени совершенно непосильной. В результате это привело к непрерывно выдвигаемому крестьянами требованию расширять их земельные угодья за счет дополнительного наделения помещичьей землей».
   (С. Н. Никольский)
   Это был тупик. Но всерьез данный факт осознавали немногие. Для того, чтобы до представителей элиты это по-настоящему дошло, потребовался 1905 год…

В лабиринтах власти

   Столыпинская реформа проводилась государством. Так что имеет смысл поглядеть – что же представляла из себя российская элита в начале XX века. Без этого многие особенности проведения этой реформы в жизнь останутся непонятными.
   «Самодержавие в руках Николая II, как единоличное и самостоятельное разрешение основных государственных вопросов, перестало существовать. Его фактически заменила олигархия правительственного синклита, состоящего из сменяющихся, никакими общими политическими взглядами не сплоченных, а посему между собою постоянно борющихся глав отдельных отраслей правления».
   (В. И. Гурко)
   Начнем с самого верха. Россия являлась абсолютной монархией. Казалось бы, император может делать всё, что ему заблагорассудится. Однако на самом-то деле власть монарха очень сильно ограничена.
   Обер-прокурор Первого департамента Сената А. А. Половцов в 1874 году сказал: «Самодержавное правление самодержавно только по имени; ограниченность средств одного человека делает для него всемогущество невозможным; государь зависим от других, от лиц его окружающих, от господствующих мнений, от других правительств, от сложившихся в человечестве сил, то прямо, то косвенно выказывающих свое влияние».
   Как это не странно звучит, главным ограничением является как раз… абсолютная власть монарха. На государя непосредственно завязано множество разных вопросов. Так, в Российской империи до 1905 года министры не были объединены в кабинет – все главы ведомств были замкнуты непосредственно на императора. А ведь контролировать лично чуть ли не всё – очень трудно.
   Точнее, можно, если у власти стоит выдающийся человек. Но и то. Можно привести два примера. Крутые перемены Петра I проводились очень непродуманно и хаотично. В результате было наломано столько дров, что издержки реформ конкурируют с их положительным значением. Недаром к Петру историки относятся очень неоднозначно. Николай I попытался создать четкую бюрократическую систему для исполнения своей воли. Многое удалось, но в итоге система подменила собой императора. Именно Николай Павлович сказал в конце жизни: «в России управляют столоначальники». А ведь эта бюрократическая гидра так и осталась до 1917 года. Тем более что Николай II гением не являлся в любом случае…
   Но это не всё. «Легитимная» (наследственная) монархия во многом опирается на традиции, существующие среди элиты.
   Некоторые явления легче понимать «на контрасте». Приведем пример императора, который не имел никаких законных прав на престол. Я имею в виду Наполеона Бонапарта. Как известно, он пришел к власти с помощью военного переворота. С начала Великой французской революции, с 1789 года, это был четвертый переворот. Причем после предыдущих прежнюю элиту разгоняли, а порой и уничтожали физически. Так что Наполеон пришел, по сути, на пустое место, расчищенное революционными потрясениями. И мог делать если и не что угодно, то очень многое. В итоге он создал чрезвычайно эффективно работающую государственную систему. Даже после его падения вернувшиеся к власти роялисты не посмели в ней практически ничего изменить. Во многом она сохранилась и до сегодняшнего дня – несмотря на то, что во Франции всяких великих потрясений хватало.
   А вот в Российской империи жили по традициям. А если точнее – по «понятиям». И представители властной элиты были готовы отстаивать их до конца.
   «Не только придворные, но и большинство членов Императорской фамилии не довольствовались своим общественным положением. Властолюбие и честолюбие были развиты в их среде в степени чрезвычайной, и захватить влияние на Царя, проникнуть к широкой власти многие из них стремились безудержно. Это вело к бесконечным интригам и соревнованию между ними, переходившему порой в зависть и взаимную вражду. Каждый, преследуя свою цель, при этом передавал Царю и Царице в соответствующем освещении не только события, совершавшиеся в стране, но также поступки и намерения своего противника».
   (В. И. Гурко)
   Идти против элиты было непросто. Так, в Российской империи существовало, по сути, два двора. Императорский – и находившийся в Аничковом дворце двор вдовы Александра III императрицы Марии Федоровны. Это была сильная и умная женщина, носившая прозвище Гневная. К Николаю как к государственному деятелю она относилась без особого восторга. А если точнее – в грош его не ставила. Вдобавок она терпеть не могла «действующую» императрицу Александру Федоровну. Та отвечала взаимностью. Николай искренне любил и жену и мать – а они находились в состоянии перманентной конфронтации. Для любого мужчины такое положение неприятно, а уж для главы государства… И причины вражды были не столько житейские, сколько политические. Мария Федоровна была убеждена, что Николай губит Россию, а его жена этому всячески способствует. Кстати, как мы увидим дальше, именно вдовствующая императрица проталкивала Столыпина. Вообще-то существование «параллельного двора» весьма опасно. Так, при Александре I также существовало два двора. Альтернативный возглавляла вдова Павла I. Ее также звали Марией Федоровной[19], она также являлась очень энергичной женщиной. И… находилась в оппозиции к сыну. Итогом стала попытка государственного переворота после смерти императора – и напрямую связанное с этой попыткой восстание декабристов[20].
   Но это так, мелочи. В России существовало чрезвычайно разросшееся образование под названием «семья Романовых».
   Согласно закона 1797 года, титулы великого князя, великой княжны и императорских высочеств назначались всем сыновьям, дочерям, внукам, правнукам и праправнукам императора. В результате эта среда разрослась до совершенно неприличных размеров. Сегодня, читая в литературе «великий князь», порой приходится предпринимать небольшое исследование, чтобы понять – а кто он, собственно, такой…
   Одной из милых традиций империи было ставить великих князей на высокие должности. И ладно бы, что большинство из них, мягко говоря, были не особенно профессионально пригодны. Ладно бы и то, что пользовались своим фактически неподсудным положением – путали государственный карман с личным, а ещё больше – кормили разных втершихся в их доверие мошенников. Но у них и амбиций было выше крыши. К примеру, дядя Николая II великий князь Сергей Александрович, будучи московским генерал-губернатором, фактически превратил Москву в собственное удельное княжество, в котором никто не был ему указом.
   И ведь вся эта публика знала, что делать, все они, пользуясь родственными правами, лезли к Николаю, пробивая свои интересы.
   В итоге, если Александр III более-менее держал ситуацию под контролем, то после его смерти стало твориться черт-те что. Фактически каждое министерство проводило собственную политику, нимало не считаясь с другими. О какой-либо политической линии при Николае II говорить не приходится. Да что там говорить. Есть очень серьезные основания полагать, что чиновники разбирались друг с другом, направляя в нужную сторону террористов.
   Но ещё хуже иное. Император не имел достоверной информации о том, что происходило в стране. Потому что ему докладывали министры то, что считали нужным. Причем чаще всего это была сладенькая ложь. В результате Николай II до самого момента своего отречения пребывал в плену иллюзий. Впрочем, возможно, он просто и не хотел ничего знать – а приближенные следовали его желаниям. Но факт есть факт. Все реакции последнего императора на происходившие события демонстрируют фантастическое непонимание происходящего. Есть, правда, и иное, романтическо-мистическое объяснение. Дескать, Николай всё понимал – как и то, что ничего изменить нельзя – и стоически ожидал своей участи. Но только в итоге он и свою семью утащил на тот свет. «Святой», блин.
   У представителей высшего чиновничества был ещё один большой недостаток. Политика Александра III была направлена на то, чтобы «подморозить» Россию. Может, это было и правильно. Но бесконечно в таком состоянии страна пребывать не могла. А люди привыкли делать то, что они делали…
   И что-то изменить в этой ситуации было очень трудно.
   В такой ситуации для лидера государства, если он хочет гнуть свою линию, необходима собственная команда. Она была у Петра I. Она имелась у Александра II, который худо-бедно, но протолкнул реформы, невзирая на бешеное сопротивление элиты. У последнего российского императора команды не было. Никогда.
   «Одна из типичных черт Николая II – полнейшее странное равнодушие к самым личностям своих главных сотрудников. Некоторых из них он со временем не возлюбил, так было с Витте, а затем со Столыпиным, причем произошло это главным образом вследствие того чувства их умственного и волевого превосходства над ним, которое он испытывал, но любить, испытывать чувство душевной привязанности к окружающим его лицам он не был способен и расставался с ними без всякого сожаления. Так это было не только с министрами, с преобладающим большинством которых он имел лишь строго официальные отношения и вне докладов совсем не видел, но и с лицами его ближайшего окружения, введенных по роду их служебных обязанностей в интимную жизнь царской семьи. С получением нового назначения, удаляющего их от непосредственной близости к царской семье, они сразу исключались из интимности и о самом их существовании как бы забывалось.
   Ярким примером такого отношения может служить В. И. Мамонтов, бывший в бытность управляющим канцелярией Министерства двора, чрезвычайно близким к царю и даже царице и с назначением товарищем главноуправляющего Канцеляриею по принятию прошений, на высочайшее имя приносимых, оказавшийся сразу отрезанным от всей царской семьи, ни разу не удостоившимся приглашения к царскому столу и даже на царские охоты, постоянным участником которых он до тех пор был.
   Равнодушие к людям, отсутствие отзывчивости к событиям даже исключительной важности, какая-то индифферентность к добру и злу и к их проявлениям были, несомненно, одним из отличительных свойств характера этого несчастного во всех отношениях монарха. Ничто его не возмущало, не вызывало порыва его гнева, ничто его не восхищало, не порождало в нем желания отметить обнаруженную доблесть или иное высокое человеческое свойство и соответственно возвеличить их носителя».
   (В. И. Гурко)
   При таком отношении к людям команды не соберешь. А без команды – ничего толкового выйти не может. Политика – дело коллективное. Вон Павел I попытался навести порядок в одиночку. Чем это кончилось – известно.
   В результате у власти оказывались люди, которые преследовали прежде всего собственные интересы. В данном случае речь не идет о примитивном карьеризме, то есть о стремлении забраться повыше любыми способами. Хотя, конечно же, и он был широко распространен. Но особенность бюрократического мышления ведет к тому, что каждый чиновник высокого ранга считает именно своё ведомство и его интересы самыми важными. И пробивает, соответственно, их. Одним из следствий подобного хаоса было то, что руководители министерств стремились подгрести под себя всё, что только можно.
   «Бессилие отдельных министров в деле разрешения всех вопросов, сколько-нибудь соприкасавшихся с кругом дел, подведомственных другому министерству, породило у нас в последнее царствование довольно любопытное явление, а именно стремление министров, имевших в данную минуту наибольшее влияние, включить в свое министерство все дела, сколько-нибудь соприкасавшиеся с вопросом, непосредственно подлежащим его ведению. Так, Витте настолько расширил круг дел, подлежащих ведению Министерства финансов, что фактически свел почти к нулю роль министерств путей сообщения и земледелия».
   (В. И. Гурко)
   Так, к примеру, пограничная стража подчинялась Министерству финансов. Но особо развернулся Витте в Маньчжурии.
   «Витте выкроил себе на Дальнем Востоке целое царство, имеющее все атрибуты самостоятельного государства, как то: собственное войско, именовавшееся Заамурской пограничной стражей и прозванное обывателями по имени жены Витте Матильдиной гвардией, собственный флот, а главное, собственные финансы, так как благодаря прикрепленной ко всем этим предприятиям маске частного дела государственными средствами, на которые они действуют, Витте распоряжается без соблюдения сметных и иных правил расходования казенных сумм».
   (В. И. Гурко)
   Но о Витте подробнее рассказ будет ниже.
   Однако кроме ведомственных разборок, в верхах Российской империи шла борьба разных течений.

Такие разные консерваторы

   В любой властной структуре существуют течения, которые условно можно разделить на «консерваторов» и «прогрессистов». Одни хотят перемен, другие – не очень. Для темы этой книги нам более интересны вторые. Но и о первых стоит рассказать.
   Вообще-то консерватизм – явление сложное. Одни не желают ничего менять, потому что им и так хорошо живется, другие подозревают, что перемены ни к чему хорошему не приведут. В России хватало всяких консерваторов.
   Высшим государственным органом в начале царствования Николая II являлся Государственный совет. Он вполне соответствовал своему названию. То есть он мог только советовать.
   Государственный совет не имел права законодательной инициативы. Он обсуждал те дела, которые ему предлагал император, выносил своё мнение. Окончательное решение оставалось за государем. Хотя реально Николай далеко не всегда вникал в то, что там решили. В конце концов, им виднее.
   Эта структура была интересным учреждением. На практике одной из её функций было то, что она играла роль своего рода «отстойника» для разного рода государственных деятелей, которых просто отправить на пенсию неудобно, но использовать на реальной работе не стоит.
   «Членами его назначались отставленные министры, генерал-губернаторы, послы, т. е. люди весьма пожилые и в большинстве для работы уже мало пригодные. Собственно для работы в Совете назначались в некотором количестве сенаторы, из наиболее выдающихся, однако и они не отличались молодостью, а со временем, так как звание члена Совета было пожизненным, переходили в разряд членов Общего собрания, т. е. увеличивали почти бесполезный балласт этого учреждения.
   …
   Конечно, среди членов Совета были и реакционеры, но таких было меньшинство. Значительно больше было индифферентов, применявших свои мнения к настроению верхов и больше всего опасавшихся оказаться не с тем мнением, с которым согласится верховная власть».
   (В. И. Гурко)
   А верховная власть это самое мнение само далеко не всегда имела…
   Так что это учреждение являлось типичным болотом. В котором любая попытка реформы пресекалась хотя бы потому, что никому не нравилось нарушение спокойствия.
   «Вообще в Государственном совете с необычайной яркостью и выпуклостью обнаруживались все особенности нашего государственного строя, напрасно именовавшегося самодержавным. В разрозненности министров, в их постоянных пререканиях, лишь редко проистекавших из-за личных счетов и видов, а основанных на различном понимании ими ближайших государственных задач, некоторые усматривали смягчение единоличного начала правления страной. Не раз приходилось слышать: “В этом состоит наша русская конституция”. Но это, по крайней мере, за последнее время, безусловно, неверно; фактически имелась кучка сменявшихся в пределах управления отдельными отраслями народной жизни олигархов и отсутствие единой, направляющей к заранее намеченной и ясно сознанной цели государственной власти. Олигархи эти в полном смысле слова расхищали государственную власть, превращая ее в нуль, так как и сами не могли себе присвоить хотя бы той части ее, которая относилась до дел, ими ведаемых».
   (В. И. Гурко)
   Но консерваторы подобного типа имелись не только в Государственном совете. В качестве примера можно привести двух весьма известных людей. Иван Логгинович Горемыкин, министр внутренних дел в 1895–1899 годах, председатель Совета министров Российской империи в 1906 году и в 1914–1916 годах.
   Горемыкин являлся последовательным консерватором. Так, он выступал решительным противником любой сколько-нибудь серьезной аграрной реформы. Вообще-то против неё выступали многие. Как мы видели, для многих правых община являлась фетишем.
   Но основа его консервативных взглядов заключалась в том, что этот человек был из тех, для которых главное – не особенно напрягаться. Ну, не хотелось ему лезть в конфликты – и он их старательно обходил. Собственно, о его деятельности никто ничего хорошего сказать не может. Разве что черносотенцы его любили. Но им-то особенно выбирать было не из кого. Горемыкина считали пустым местом и левые, и правые.
   Другой персонаж также ни у кого не вызывал положительных эмоций.
   Другой персонаж – Борис Владимирович Штюрмер. В 1916 году с 20 января по 10 ноября он был Председателем Совета и одновременно министром внутренних дел. Даже самые упертые монархисты не могут сказать о ним ничего хорошего, кроме того, что «он был предан Государю».
   Хотя на самом-то деле Штюрмер являлся обыкновенным приспособленцем, старавшимся уловить, куда дует ветер. Вот что тогда писали о нем черносотенцы:
   «Новый премьер поспешил отречься от солидарности партийной и расшаркаться перед “общественностью”, этим новым фетишем либерального словоблудия. Признак – далеко не утешительный, а если предшественник его устранился по разногласию о том, в каких пределах допустить безобразничать в предстоящую сессию Государственной думы, – то и вовсе плохой».
   (К. Н. Пасхалов, идеолог «Союза русского народа»)
   А вот реформатор Гурко:
   «Штюрмер, несомненно, сыграл фатальную роль в русской истории, когда волею судеб был назначен в 1915 г., в самый разгар войны, председателем Совета министров и одновременно сначала министром внутренних, а затем иностранных дел. Каким образом достиг этот человек высшей степени власти, понять трудно, так как он никакими качествами, кроме выносливой и терпеливой хитрости, не обладал.
   Служба этого типичного по беспринципности карьериста началась в Церемониальной части Министерства императорского двора. Достигнув должности помощника заведующего этой частью, он воспользовался неосторожным жестом своего начальника гр. Кассини, чтобы одновременно его спихнуть и самому занять его место. Ту же грубость он проявлял при тех ревизиях земских учреждений, которые на него возлагал Плеве, Причем однако, сами ревизии эти были произведены весьма тщательно и раскрыли многие несовершенства в деятельности осмотренных им учреждений, а составленные по этим ревизиям отчеты заключали богатый материал. От сослуживцев Зиновьева я слышал, что он отличался, с одной стороны, рабским следованием указаниям и желаниям начальства, в своем усердии пересаливая их указания, а с другой стороны, каким-то непреодолимым духом противоречия ко всем предположениям, высказываемым его подчиненными. Свойство это было настолько общеизвестно, что докладывавшие ему нередко высказывали предположения, обратные тем, которые они хотели бы осуществить, уверенные, что по духу противоречия Зиновьев именно на последних и остановится».
   Характерно, что подобные персонажи пришли к вершинам власти после гибели Столыпина. Больше никого у царской власти не имелось.
* * *
   Но имелись и идейные консерваторы. Они полагали, что предлагаемые проекты реформ ничего хорошего России не принесут. В частности, они решительно отвергали идею разрушения общины. Главным их аргументом являлось, что это будет уже совсем иная страна…
   Самым известным из таких людей был обер-прокурор Священного Синода Константин Петрович Победоносцев, идеолог «подморозки» Александра III. Его называли «консервативным народником». То есть он тоже полагал, что у России особая судьба. И он, как и народники, верил в крестьянство. Но если революционеры полагали, что крестьяне готовы чуть ли не завтра перейти к социализму, то Победоносцев считал, что они преданы царю-батюшке, что они живут эдакой патриархальной семьей и что самое главное – надо не допускать туда растленных идей.
   Причем под растленными идеями понимались не только и даже не столько революционные. Победоносцев к революционерам относился не так уж и плохо – полагая, что они честные, но искренно заблуждающиеся люди, которых можно перевоспитать. Зато он искренне ненавидел капитализм.
   «В экономической сфере преобладает система кредита. Кредит в наше время стал могущественным орудием для создания новых ценностей; но это средство сделалось доступно каждому, и при относительной легкости его употребления далеко не все создаваемые ценности получают действительное значение и служат для производительных целей: большею частью создаются ценности мнимые, дутые, для удовлетворения случайных и временных интересов, с расчетом на внезапное обогащение. Вследствие того успех каждого предприятия не в той мере, как бывало прежде, зависит от личной деятельности, от способности, энергии и знания предпринимателя: в общественной и экономической среде около дела образовалось великое множество невидимых течений, неуловимых случайностей, которых нельзя предвидеть и обойти».
   (К. П. Победоносцев)
   Как истинный народник, народа он близко никогда не видел. По образованию Победоносцев являлся юристом, потом служил чиновником в столичных учреждениях. Интересно, что он возглавил церковное ведомство, хотя никогда до этого не занимался церковными делами.
   Да только вот никакой альтернативы у него не имелось. Всё сводилось к туманной идее религиозно-нравственного воспитания народа. Так что Победоносцев в начале XX века являлся противником любых изменений в законодательстве. Дескать, баловство всё это. Вот что писал о нем Константин Леонтьев, совсем не революционер:
   «Человек он очень полезный: но как? Он, как мороз, препятствует дальнейшему гниению, но расти при нем ничего не будет. Он не только не творец, но даже не реакционер, не восстановитель, не реставратор, он только консерватор в самом тесном смысле слова: мороз, я говорю, сторож, бездушная гробница, старая “невинная” девушка и больше ничего!!»
   В силу гуманитарной направленности ума, Победоносцеву как-то не приходило в голову, что жизнь меняется и требует новых подходов. Тем не менее, он имел очень большое влияние. Да и вообще стал знаменем тех, кто ничего менять не желал.
   Но были среди «идейных» консерваторов куда более веселые ребята. Наиболее последовательные из них резко отрицательно относились к Николаю II, считая его слабым царем, не способным навести порядок. Выход они предлагали простой и незатейливый: сместить Николая Александровича и возвести на престол кого-нибудь посильнее.
   Наибольшей популярностью в этой среде пользовалась фигура великого князя Николая Николаевича младшего. Его считали подходящим человеком. Причем это мнение основывалось исключительно на вере. За свою длинную жизнь Николай Николаевич ничем особенным не прославился. Но, видимо, иной кандидатуры просто не было.
   Заметной фигурой в этой среде был лидер правых в Государственном совете граф Алексей Павлович Игнатьев. По свидетельству его сына, «дважды генерала» (российского и советского) и автора знаменитой книги «Пятьдесят лет в строю», Ингатьев-старший рассказывал ему о своих планах и даже показывал список предполагаемых министров. План был простой – поднять гвардейские полки, где у заговорщиков имелись связи, двинуть в Царское Село и вынудить императора отречься. Дело происходило уже после рождения цесаревича Алексея, так что дальнейшее виделось просто: Николая Николаевича назначают регентом, а дальше как получится.
   Трудно сказать, насколько это было серьезно. Всё – таки на дворе стоял не XVIII век, когда для путча было достаточно роты гвардейцев. Неизвестно, знал ли об этих планах сам Николай Николаевич. Но то, что о нем известно, позволяет предполагать – если б такой переворот произошел, он бы занял место, на которое его прочили заговорщики.
   Зато известно, что в 1906 году Алексей Павлович Игнатьев был убит террористом-эсером. То, что за этим стояла охранка, ни у кого не вызывало сомнений. Граф был убит в помещении Дворянского собрания в Твери. Игнатьеву неоднократно угрожали, так что у него имелась собственная охрана. Ее жандармы в помещение Собрания не пустили. Мало того. Местный агент полиции, охранявший черный ход, был снят с поста. Якобы по приказанию свыше. Через этот ход и прошел террорист… Тут уж в случайности верится и вовсе слабо.
   Вдова, Софья Сергеевна Игнатьева (урожденная княгиня Мещерская), прямо обвиняла Николая II.
   Как часто бывает в жизни, трагедия переплелась с анекдотом.
   Основным виновником убийства вдова графа Игнатьева считала Витте. Поскольку политическими методами она отомстить не могла, то пошла иным путем.
   Софья Сергеевна и члены её салона увлекались оккультизмом и прочей чертовщиной. Так что решили извести ненавистного Витте магическим способом. В 1906 году была проведена тайная церемония. Они включала ряд магических действий, в число которого входил и заклинание – «приговор» Сергею Юльевичу:
   «Сергей Витте! Сим приговором за содеянные тобой преступления против твоего народа ты осужден на смерть и до истечения года со дня сего осуждения должен будешь явиться пред страшное судилище Христово дать отчет в измене и злодействах, стоивших твоей родине столько жертв, крови и бедствий.
   Мы выкидываем тебя из магического круга крещения, отдаем во власть всем злым силам пространства и обрушиваем на тебя все стихии: земля да поглотит тебя, вода затопит, огонь да пожрет, а ветер да развеет как пук гнилой соломы. Будь же ты трижды проклят, Иуда – предатель, блуждая без крова и пристанища, как вечный жид, снедаемый угрызениями совести. Подобно Каину, все, что бы ты не предпринял, будет отныне заранее поражено бессилием и вывалится из подлых рук твоих!
   Когда помутится твоя мысль, когда тебя охватит усталость, уныние и разочарование, когда в тиши бессонной ночи гнетущая, глухая тоска пробудится в душе твоей – знай, что это неуловимая смертельная стрела отмщения, пущенная нами, подтачивает самый источник твоей жизни. Помни, что никакая полиция в мире не в силах оградить тебя от этого невидимого и неуловимого оружия, как никакая медицинская наука никогда не раскроет и не излечит тебя от невидимого недуга.
   На твоем изображении, магически с тобой связанном, великий судья ложи нанес тебе сегодня первый, смертельный удар священным мечом. Издыхай же теперь сам, как ты хотел погубить Россию и русский народ!
   Преданный всем силам зла, мучимый ими без устали и сожаления, катись к могиле, иди на суд Божий и готовься к страшному наказанию!»
   После этого по фотографии Витте было нанесено несколько ударов ритуальным мечом. Черная магия в полный рост…
   Помогла магия наполовину. Витте вскоре выперли в отставку, но он прожил ещё девять лет.
   Но дело, конечно, не в мистических забавах оппозиционно настроенных дам. А в том, что в высшем обществе, в том числе и среди людей, занимавших серьезные посты, существовали убежденные противники реформаторских проектов. И они не сидели сложа руки. Они боролись за то, что считали правильным.

Реформатор

   Теперь перейдем к рассказу об одном из самых ярких и неоднозначных деятелей Российской империи николаевской эпохи – Сергее Юльевиче Витте, занимавшем сперва один из ключевых постов – министра финансов, а потом ставшем председателем Комитета и Совета министров[21].
   О нем написано множество всякого. И оценки его деятельности разные. От того, что он был гениальным непонятым реформатором, до утверждений, что Витте являлся прямым агентом каких-то врагов России. К тому же Витте написал мемуары, пожалуй, одни из самых цитируемых, когда речь идет о той эпохе. А поскольку Сергей Юльевич о Николае II отзывался в них без особого почтения – некоторых это просто бесит… Благо и при жизни Витте в чем только не обвиняли. В том числе – и в еврейском происхождении – последнее для современных доморощенных нацистов – решающий аргумент.
   Что же касается нашей темы, то тут тоже непросто.
   «Именно Витте сыграл огромную роль в подготовке Столыпинской реформы. Именно Витте стал раскачивать этот реформаторский колокол. Но нет ничего удивительного в том, что Реформатором Сергей Юльевич не стал. Он не хотел рисковать».
   (С. Рыбас)
   Люди, принимавшие участие в осуществлении столыпинской реформы, оценивают роль Витте также весьма неоднозначно. Но в любом случае – обойти эту фигуру невозможно. В какой-то мере столыпинская реформа опиралась на то, что делал Витте. В какой-то мере – реформаторы пытались преодолеть некоторые его инициативы.
   Но для начала всё – таки начнем с того, чей там он был «агент». Сознательного желания навредить России у Витте точно не было. Для этого можно вспомнить хотя бы переговоры о мире после окончания Русско-японской войны, которые вел именно он. Витте дрался, как лев, пытаясь свести к минимуму потери страны. Впоследствии он получил прозвище «граф Полусахалинский» – потому что по мирному договору половина Сахалина перешла к Японии. Но вообще-то японцы требовали весь остров! Требовала Япония и контрибуцию (по тем меркам – признание поражения). Контрибуции они не получили. Все это давалось Витте очень нелегко. Если бы он имел намерение подгадить России, ему и делать ничего не надо было б – просто выполнять свои обязанности на переговорах, не особо напрягаясь. При том что к этому моменту карьера его была уже бесповоротно закончена.
   Для сравнения. На Берлинском конгрессе 1878 года канцлер А. М. Горчаков пустил псу под хвост результаты победоносной Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Почему-то его никто предателем не объявляет.
   И всё – таки – а что хотел Витте? Главной целью его была всё та же индустриализация страны.
   Вот что Витте писал Николаю II в 1900 году в докладе под названием «О положении нашей промышленности».
   «Международное соперничество не ждет. Если ныне же не будет принято энергичных и решительных мер к тому, чтобы в течение ближайших десятилетий наша промышленность оказалась в состоянии своими продуктами покрывать потребности России и Азиатских стран, которые находятся или должны находиться под нашим влиянием, то быстро растущая иноземная промышленность сумеет прорваться через наши таможенные преграды и водвориться как в нашем отечестве, так и в сказанных Азиатских странах, а укоренившись в глубинах народного потребления, она может постепенно расчистить пути и для более тревожных иноземных политических влияний».
   Как видим, тема не новая. Об этом говорили до Витте, да и большевики впоследствии осуществляли ту же самую идею.
   Другое дело – что Витте в экономике придерживался либеральных принципов. То есть он рассчитывал исключительно на частных предпринимателей.
   «В соответствии с этим и программа экономической политики Витте была лишь программой деятельности данной минуты и отличалась той простотой концепции, которая ему вообще была свойственна. Сводилась она, в сущности, к одному накоплению наличных денежных средств в государственной казне и накоплению частных капиталов в стране. Сознавая, разумеется, что лучшим средством пополнения государственных средств является оживление хозяйственной жизни страны, к этому оживлению он и стремился, но единственный способ этого оживления он видел в развитии промышленности, и притом промышленности крупной, т. е. именно той, которая служит источником накопления частных капиталов».
   (В. И. Гурко)
   Это вызывало много возражений, причем с разных сторон. На затеи Витте очень нехорошо смотрели консерваторы. Наиболее умные из них отлично понимали – чем больше будет набирать силу промышленный капитал, тем больше его представители будут стремиться получить свой «кусок власти». Что и случилось. Одна из причин революции 1905 года – это как раз стремление промышленников пробиться туда, где принимают государственные решения. Зря что ли «капитаны индустрии» финансировали революционеров? Суть проста – они раскачают лодку, а потом придем мы.
   О своих интересах Витте тоже не забывал. Он являлся не только государственным деятелем, но и весьма успешным бизнесменом. Благо тогда государственным служащим не запрещалось заниматься частным предпринимательством. И тут никакого противоречия не было. С точки зрения либерализма – что хорошо для крупного бизнеса – хорошо для государства[22]. А такая точка зрения порой ведет к очень неприятным последствиям. Так, Русско-японская война началась – в том числе – и из-за безответственных авантюр российских предпринимателей на Дальнем Востоке. Значительную роль там сыграл Витте.
   Но Отто Юльевич шел дальше. Одним из способов развития промышленности он видел привлечение иностранного капитала. Он считал:
   «Русская промышленность выиграет не только от притока денег, но и от более опытной, искусной и смелой иностранной предприимчивости. Кроме того, зарубежные капиталисты будут заинтересованы в судьбе своих инвестиций в периоды политических осложнений в России».
   Знакомые идеи? К нам потекут инвестиции, иностранцы построят заводы, создадут рабочие места…
   Здесь Витте был радикален. Он открыл зеленый свет, в том числе и иностранному банковскому капиталу. Капитал этот был в значительной степени еврейский – именно поэтому Витте проходит как «агент жидомасонов».
   И ведь результат и в самом деле вышел интересный…
   В 1910 году иностранные банки в металлургии владели 88 % акций, 67 % из этой доли принадлежало парижскому консорциуму из трех банков, а на все банки с участием русского капитала приходилось 18 % акций. В паровозостроении 100 % акций находилось в собственности двух банковских групп – парижской и немецкой. В судостроении 96 % капитала принадлежало банкам, в том числе 11 % – парижским. В нефтяной промышленности 80 %) капитала было в собственности у групп «Ойл», «Шелл» и «Нобель». В руках этих корпораций было 60 % всей добычи нефти в России и 3/4 ее торговли.
   Выдержка из письма фондовых маклеров Парижа В. Вернейля В. Н. Коковцову от 13.12.1906: «Я предполагаю образовать здесь, с помощью друзей, разделяющих мой образ мыслей, мощную финансовую группу, которая была бы готова изучить существующие уже в России коммерческие и промышленные предприятия, способные, с помощью французских капиталов, к широкому развитию… Само собой разумеется, речь идет только о предприятиях вполне солидных, на полном ходу и предоставляемых французской публике по ценам, которые позволяли бы широко вознаграждать капиталы, которые ими заинтересуются».
   Из рапорта прокурора Харьковской судебной палаты на имя министра юстиции от 10 мая 1914 г., № 3942:
   «В дополнение к рапорту от 25 апреля с. г. за № 3470 имею честь донести вашему высокопревосходительству, что в настоящее время продолжается осмотр документов, отобранных в правлении и харьковском отделении общества “Продуголь”, причем выясняется, между прочим, что это общество, являясь распорядительным органом синдиката каменноугольных предприятий Донецкого бассейна, находится в полном подчинении особой заграничной организации названных предприятий – парижскому комитету».
   Так дело шло и после ухода Витте с политической сцены. В номере «Петербургских ведомостей» за 2 января 1910 года описывается новогодний прием Николая II, на который были приглашены богатейшие люди России. Там приведен список из двадцати человек, где промышленные магнаты перечислены по размеру богатства. Российских граждан в этом списке… трое! Путилов (№ 12), заводчик Менашов (№ 13) и грузинский князь Дато Чиквани (№ 20). А вот первая тройка – Нобель, Ротшильд[23], Зингер… Вы верите в то, что их очень волновало процветание России?
   Итак, инвестиции просто рекой текут. Но! Те, кто контролирует банки, контролирует промышленность. А следовательно – государственную политику. Потому что устроить при таком раскладе внеочередной кризис – задача очень простая. Но ведь и российскую экономику западные предприниматели отнюдь не рвались развивать…

Отступление. Тупик индустриализации

   Это вопрос серьезный. Крах столыпинской реформы во многом случился потому что развитие промышленности буксовало. Точнее, она развивалась, и даже очень неплохими темпами. Но всё одно – темпы развития катастрофически отставали от необходимых. Хотя бы из-за уже упоминавшегося стремительного роста населения.
   Не говоря уже о «технических вызовах» XX века – когда вдруг пришла нужда строить не только паровозы, но ещё и автомобили и самолеты. А потом и танки.
   Тут получился заколдованный круг. Промышленность не могла полноценно развиваться из-за отсутствия внутреннего рынка. Грубо говоря, при большом желании можно было наладить выпуск разных товаров. Да вот покупать их было некому. Дело ведь не в том, что в России не умели производить, допустим, сельскохозяйственные машины. Очень даже умели. Только спрос на них был такой ничтожный, что проще было их импортировать. А чтобы расширить рынок, необходимо было развитие промышленности…
   Требовалось не поступательное развитие, а мощный рывок. А вот с ним как-то не складывалось.
   …Большевики, разрабатывая свой план индустриализации, хорошо понимали: она невозможна без электрификации страны. Поясню: в начале века подавляющее количество станков на предприятиях работало от паровых движков. Но для данной эпохи это было уже маловато.
   Сегодня некоторые авторы, желая лишний раз пнуть большевиков, утверждают: знаменитая программа ГОЭЛРО была разработана не при Советской власти, а ещё до революции. И это в значительной мере соответствует действительности. В самом деле, ключевые пункты плана электрификации России были разработаны российскими инженерами в начале XX века. Да только вот разработать план и его осуществить – это, как говорится, две большие разницы. В Российской империи не удалось. А почему?
   Причин много. Про отсутствие денег говорить не будем. У СССР в двадцатых их было ещё меньше. Захотели бы – нашли. Как не будем говорить и про отсутствие рабочей силы. Как раз Столыпинская реформа и предполагала высвобождение огромного количества людей, которые были бы готовы пойти «работягами с лопатами» и за гроши работать на «стройках капитализма». Были б эти рабочие места созданы – возможно, и с реформой дело пошло бы получше. Напомню, что реформа 1861 года обеспечила рабочей силой тогдашний промышленный рывок.
   Безусловно, в том, что никто всерьез не задумывался об индустриализации, значительную роль сыграла бюрократия, представители которой не желали шевелиться, а также описанный ведомственный бардак и отсутствие жесткой «направляющей силы». Преодолеть последнее, как мы увидим, не мог даже Столыпин с его неукротимой волей и бешеной энергией. Но было и кое-что ещё…
   Возьмем, к примеру, первую ласточку советской индустриализации – Волховскую ГЭС. Её строительство началось в 1921 году и было закончено в 1926–м.
   Однако проект ГЭС был разработан… в 1904 году инженером Генрихом Осиповичем Графтио. После долгих чиновничьих разборок Графтио пробил идею строительства электростанции, которое должно было начаться в 1915 году. И даже начали «нулевой цикл» – стали проводить изыскательские работы. Но… вмешалось «Общество электрического освещения 1886 года». Это была дочерняя структура фирмы «Сименс». Кстати.
   В Санкт – Петербурге существовало параллельно четыре бытовых электросети с абсолютно разными параметрами: станция упомянутого «Общества 1886 года» производила трехфазный ток частотой 50 Гц; станция «Гелиос» – однофазный ток частотой 50 Гц; станция Бельгийского общества – однофазный ток частотой 43 Гц; трамвайная станция – трехфазный ток частотой 25 Гц.
   Для тех, кто не очень разбирается в электротехнике, поясняю. Станок от «Сименса» можно было подключить только к «родной» сети. Конечно, имелись преобразователи, но они тогда стоили дороже станка. Да и специалистов было мало. Это сегодня, чтобы, к примеру, подключиться к трехфазнику, вы найдете специалистов в любом дачном поселке. Но не тогда.
   Все эти сети снабжались электричеством от собственных маломощных электростанций. Суть понятна? Разумеется, постройка мощной ГЭС поставила бы жирный крест на всех этих хозяйчиках. Их живопырки не выдержали бы конкуренции. Оно им было нужно? Вот и нажали на все возможные рычаги и не допустили строительства электростанции. Кстати, проект ещё более знаменитой Днепровской ГЭС также был разработан до революции.
   Вот бы узнать, почему Графтио после революции с энтузиазмом стал работать на большевиков…
   Между прочим, в 1912 году из 762 городов европейской России электрическое освещение имелось всего лишь в 52, а телефон – в 137.
   И так было всюду. Западным инвесторам совсем не нужна была индустриализация в России. В самом деле – а зачем плодить конкурентов? Вот и вышло, что вышло. Так, все знают, что в России был разработан лучший тяжелый бомбардировщик времен Первой мировой войны – «Илья Муромец». Менее известно, что летал он на немецких моторах. Своих не производили. Да и произвели «Муромца» в количестве около 40 штук. Потому что больше – негде было.
   Между прочим, с сельским хозяйством происходило то же самое. Банки плотно сели на хлебную торговлю.
   «Иностранный капитал шел в Россию в виде финансового капитала банков для обоснования здесь промышленных предприятий, но тот же иностранный банковский капитал захватывал и все отрасли нашей торговли, в особенности сельскохозяйственными продуктами… Он начинает приливать в хлебную торговлю и руководить ею, или непосредственно основывая у нас свои экспортные ссыпки, конторы (как, например, конторы французской фирмы Дрейфус, немецкой Нейфельд, массы греческих, отчасти итальянских и др.) и специальные экспортные общества, или субсидируя и кредитуя те же операции через сложную систему кредита, находившуюся также в руках иностранного капитала…
   …
   Азовско – Донской, Международный, Петербургский частный коммерческий, Северный, Русско-азиатский, – работавшие преимущественно французскими капиталами, и Русский для внешней торговли и Петербургский учетный – немецкими».
   (П. Лященко)
   Стоит отметить, что именно Витте посадил Россию на французскую «долговую иглу». Позиция также знакомая по недавнему прошлому. Дескать, мы на эти деньги построим предприятия, а они-то останутся. Да только во многом именно эта долговая игла привела к тому, что Россия оказалась накрепко привязана в своей политике к Франции. И в конце концов ввязалась в совершенно ненужную ей мировую войну.
   Справедливости ради стоит упомянуть, что Витте критиковали и упертые либеральные экономисты. Так, его упрекали, что он создает металлургические предприятия под конкретный проект – чтобы выпускать рельсы для строящихся железных дорог. С точки зрения наиболее последовательных «рыночников» это было неправильно. Почему неправильно – я так и не понял. Рельсы при наших просторах и сегодня нужны. Тем более что ультралиберал Генри Форд[24] тоже стремился иметь всё свое – вплоть до плантаций каучуковых деревьев в Бразилии для производства шин. Впрочем, Форд поднялся позже…
   Политика Витте порождала ещё одну проблему. Если для частных предпринимателей необходимо было создать максимально комфортные условия, то до остальных ему просто не было дела. Иностранцев привлекала в России в том числе и низкая стоимость рабочей силы. А значит – рабочих требовалось держать в нищете. Любые социальные конфликты рассматривались как «подрыв устоев».
   «Зная непочтительность к себе народной массы и живую ее веру в монархический принцип, нобилитет (то есть буржуазия. – А. Щ.) старается сохранить монархию в целях вящего использования ее в своих видах и при том безнаказанно со стороны рабочих масс. Поддавшись на эту удочку, монархическая власть принуждена в дальнейшем играть роль гренадера на сундуках нобилитета».
   (С. В. Зубатое, начальник Московского Охранного отделения)
   Примерно то же самое было и с крестьянством. Витте, по большому счету, было на него наплевать. Крестьяне должны были кормить город – вот и всё, что от них требовалось.
   «На сельское хозяйство в соответствии с этим Витте смотрел как на необходимую, но чисто служебную отрасль народного хозяйства. Земледелие, в представлении Витте (быть может, неясно им самим сознаваемом, но четко выступавшем в его мероприятиях), должно давать пропитание населению, но само по себе служить источником его благосостояния не может. Именно отсюда проистекало его отрицательное отношение ко всем мерам, направленным к подъему сельского хозяйства».
   (В. И. Гурко)
   Однако со временем Витте также понял, что надо в деревне что-то менять. Только он не очень понимал – что и как. Тем более что Сергей Юльевич смотрел на суету вокруг аграрной реформы с чисто политической точки зрения. Его тактические политические зигзаги описывать нет смысла, книга не о том. Но к 1905 году он стал склоняться на сторону реформаторов.
   «С административно-полицейской точки зрения, она (община. – А. Щ.) также представляла более удобства – легче пасти стадо, нежели каждого члена стада в отдельности. Такое техническое удобство, кстати, получило довольно мощную поддержку в весьма почтенных любителях старины, славянофилах и иных старьевщиках исторического бытия русского народа, что посягать на общину, значит, посягать на своеобразный русский дух. Общество, мол, существовало с древности, это цемент русской народной жизни…
   Чувство любви старины очень похвально и понятно: это чувство является непременным элементом патриотизма, без него патриотизм не может быть жизненным. Но нельзя жить одним чувством – нужен еще разум… Общинное владение есть стадия только известного момента жития народов, с развитием культуры и государственности оно неизбежно должно переходить в индивидуализм – в индивидуальную собственность, если же этот процесс задерживается, и в особенности искусственно, как это было у нас, то народ и государство хиреют…
   Одна и может быть главная причина нашей революции, это – запоздание в развитии принципа индивидуальности, а, следовательно, и сознания собственности и потребности гражданственности, а в том числе и гражданской свободы. Всему этому не давали развиваться естественно, а так как жизнь шла своим чередом, то народу пришлось или давиться, или силою растопыривать оболочку: так пар взрывает дурно устроенный котел – или не увеличивай пара, значит, отставай, или совершенствуй машину по мере развития движения.
   Чувство “я” – чувство эгоизма в хорошем и дурном смысле – есть одно из чувств, наиболее сильных в человеке…
   Единственный серьезный теоретический обоснователь экономического социализма, Маркс, более заслуживает внимания своею теоретическою логичностью и последовательностью, нежели убедительностью и жизненной ясностью. Математически можно строить всякие фигуры и движения, но не так легко устраивать на нашей планете при данном физическом и моральном состоянии людей. Вообще социализм для настоящего времени очень метко и сильно указал на все слабые стороны и даже язвы общественного устройства, основанного на индивидуализме, но сколько бы то ни было разумно-жизненного иного устройства не предложил. Он силен отрицанием, но ужасно слаб созиданием. Между тем духом социализма-коллективизма заразились у нас многие, даже очень почтенные люди. Они, уже не говоря о натурах, поклоняющихся всякому государственному разрушению, также явились сторонниками “общины”. Первые потому, что видели в ней применение принципа мирного социализма, а вторые потому, что в применении этого принципа в жизни народа не без основания усматривали зыбкую почву, на которой легко произвести колебания в общеэкономической, а следовательно, и в государственной жизни. Таким образом, защитниками общины явились благонамеренные, почтенные “старьевщики”, поклонники старых форм, потому что они стары, полицейские администраторы, полицейские пастухи, потому что считали более удобным возиться со стадами, нежели с отдельными единицами; разрушители, поддерживающие все то, что легко привести в колебание, и, наконец, благонамеренные теоретики, усмотревшие в общине практическое применение последнего слова экономической доктрины – теории социализма. Последние меня больше всего удивляли, так как если когда-либо и восторжествует “коллективизм”, то, конечно, он восторжествует совершенно в других формах, нежели он имел место при диком или полудиком состоянии общественности».
   (С. Ю. Витте)
   Напомним, что именно Витте пробил манифест 17 октября и являлся его автором. То есть – открыл дорогу для создания Государственной Думы. И ведь Столыпин попал в премьеры как раз «под Думу»…
   В какой-то мере Витте расчистил путь Столыпину – тем, что запустил процесс преобразований. Хотя, конечно, прежде всего дорогу Петру Аркадьевичу расчистила сама жизнь… Крестьяне начали бунтовать.

Община идет в атаку

   «– Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? – Потому, там насиловали и пороли девок; не у того барина, так у соседа.
   – Почему валят столетние парки? – Потому, что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть; тыкали в нос нищему – мошной, а дураку – образованностью…»
   (А. Блок)
   Об этом писать никогда не любили. При Советской власти о массовых крестьянских выступлениях начала XX века говорили мельком, поскольку, согласно марксистской идеологии, авангардом революции должны быть рабочие. К тому же бунтовавшие крестьяне вполне обошлись без социал-демократов.
   И уж тем более – не любят говорить сегодня. Ну, никак не влезают данные события в образ благополучной «России, которую мы потеряли». Самые глупые говорят, что всё это было проплачено масонами и прочими врагами России. Но если эти самые враги сумели организовать такое, то что стоило государство, это проморгавшее? Такое государство обречено.
   Между тем массовые крестьянские восстания сыграли огромную роль в действиях власти. Они очень серьезно прочистили мозги некоторым (к сожалению, не всем) высшим чиновникам, похоронив иллюзии об идиллическом и законопослушном крестьянском обществе. Именно после первых массовых выступлений 1902 года в «верхах» началась работа над крестьянской реформой. А всерьез её подстегнул настоящий пожар 1905 года…
Терпеть я не буду покорно
Проклятую эту судьбу,
Шахтерам из темени черной
Пора выходить на борьбу!

(Старая шахтерская песня)
   К началу XX века все описанные выше крестьянские проблемы накопились – и настроение крестьян достигло точки кипения. В такой ситуации хватает малейшей искры. Ею стал неурожай 1901 года на юге России. И началось…
   Но тут я несколько отвлекусь. Расхожий штамп – «крестьяне консервативны». Дескать, они не хотят воспринимать ничего нового, предпочитая жить по старинке.
   «Кстати, о консерватизме. Нет более далеко отстоящих друг от друга вещей, чем консерватизм и работа на земле – с этим согласится любой владелец шести соток. Соответственно, во всей русской истории едва ли можно найти менее консервативный слой, чем крестьяне. Крестьянин гибок, мобилен, практичен и изворотлив. Это вытекает в первую очередь из самой особенности работы на земле. Рабочий встает к станку и точит деталь по чертежу. На земле чертежей нет. Каждый год для землепашца – это новые задачи в новых условиях. Каждая неделя уникальна – от погоды до не вовремя захромавшей лошади. Каждый день крестьянин решает множество ежечасно возникающих задач. Подобных все время меняющихся условий не знает никто – разве что полководец на войне, но ведь война бывает не каждый год, а хлеб надо растить постоянно.
   Крестьяне очень быстро реагировали на любые новшества, от технических до политических. Уже во второй половине XIX века, по данным российских этнографов, около 18 % литературы, которую читали на селе, были научные и технические книги (на первом месте – около 60 % – «божественные»). А уж если говорить об экономике, то едва ли можно найти другую хозяйственную единицу, более гибкую, чем крестьянский двор. Иначе и нельзя – та же захромавшая лошадь может поставить хозяйство в совершенно новые экономические условия.
   В качестве примера можно привести историю с травопольем в Московской губернии. В 1892 году два селения Волоколамского уезда завели у себя правильное травопольное хозяйство. К 1898 году таковых было уже 414, а в 1909 году – 1651, или около 28 % всех общин Подмосковья. Учитывая, что перед тем, как заводить у себя новый способ хозяйствования, надо к нему еще присмотреться, причем занимает это не один год, скорости принятия решения просто фантастические».
   (Е. Прудникова)
   На самом-то деле крестьянский консерватизм происходил из трудных условий жизни. Ведь именно ввиду разнообразных условий готовых рецептов в сельском хозяйстве нет. Нужно экспериментировать на конкретном месте. Если у тебя имеется 100 гектаров – то вполне можно выделить пару на опытный участок. А попробуй, поэкспериментируй, если надел – пять! Любая неудача неизбежно ведет к голоду. В такой ситуации разумнее действовать проверенными методами.
   Миф о консерватизме, казалось бы, подтверждался и ещё одним обстоятельством. Как говорили ещё те, кто ходил в народ в шестидесятых годах XIX века, «крестьяне не воспринимают абстрактные идеи». Разумеется, речь шла о политических теориях. В самом деле – не воспринимали. Ни социалистическую проповедь народников, «ни демократические идеалы». Да и «государственно мыслить» крестьяне решительно не желали. А почему? Да потому что они хорошо знали, что хотели. Они хотели вытеснить помещиков и получить их землю. Точка. И какое им было дело до политической трескотни?
   Кстати, впоследствии крестьяне очень грамотно использовали возможности Государственной Думы, посылая туда свои «наказы».
   Что же касается крестьянских выступлений, то они начались в марте 1902 года в Полтавской губернии.
   «Оно состояло в классическом сетевом принципе, выступление крестьян одного селения по самому заурядному поводу (непомерно высокие цены за аренду земли и непомерно низкие цены за рабочие руки, скверные условия труда, произвол и т. п.) служило детонатором для выступления крестьян в соседних селениях, а эти в свою очередь детонировали выступления в других. Отмечая различия поводов выступлений, нужно понимать, что все они уходили своими корнями в крестьянское малоземелье и исторический беспредел “хозяев земли Русской” развращённого и выродившегося – “русского дворянства, состоящего на 2/3 из инородцев”».
   (И. Поморцев)
   За март-начало апреля восстания охватили 165 селений, 105 помещичьих экономий были разрушены.
   «Новым и неожиданным явился также радикализм крестьянских настроений и требований. Многие выступления сопровождались захватами помещичьих земель, взломом хлебных амбаров и вывозом зерна, поджогами усадеб, часто принимали характер восстаний с открытым сопротивлением полиции и даже войскам. Сразу же со всей ясностью обнаружилось, что сила и масштабы крестьянского движения резко возросли, а характер радикализировался. Ситуацию обострил недород хлебов в 1901 г., отнюдь не выходивший за обычные рамки, но в новые времена оказавшийся достаточным, чтобы вызвать в Полтавской и Харьковской губерниях социальный взрыв».
   (И. Поморцев)
   Вот письмо группы помещиков министру внутренних дел:
   «Несколько дней совершается систематический грабеж крестьянами помещичьих хлебных запасов, грабят же неимущие. Обыкновенно являются в усадьбу поголовно целые соседние деревни с подводами, с мешками, в сопровождении жен, детей, врываются в усадьбу, требуют ключи от амбаров, при отказе отбивают замки, нагружают в присутствии хозяина подводы, везут к себе… В дома не входят, но что попадается в амбарах сверх хлеба, все забирают».
   Потом пожар перекинулся и на иные губернии. Массовые выступления были в Киевской, Черниговской, Орловской, Курской, Саратовской, Пензенской, Рязанской…
   Стоит привести и иную оценку событий:
   «Беспорядки эти, как известно, охватили весьма широкий район. Начались они 30 марта (1902 г.) в Константиноградском и Полтавском уездах, где в течение четырех дней были разгромлены 54 усадьбы, а 31 марта перекинулись в Валкский уезд Харьковской губернии, где также было разгромлено несколько усадеб, из коих две дотла сожжены. Характер этих беспорядков был самый дикий: грабили не только помещичьи усадьбы, но и зажиточных казаков, при этом грабили не только хлеб, живой и мертвый инвентарь, но даже дома растаскивали по бревнам; при грабеже земской больницы утащили тюфяки из-под больных. Из Валкского уезда беспорядки распространились на Богодуховский уезд, а также на сам город Валки, куда направилась обнаглевшая за три дня беспрепятственного грабежа толпа с целью и его подвергнуть повальному ограблению; здесь она была застигнута войсками, посланными для ее усмирения. В грабеже при этом принимали участие самые разнородные элементы: так, среди лиц, растащивших сахар на свеклосахарном заводе, был, между прочим, диакон местной церкви. Данные следствия по этому делу с очевидностью выяснили, что здесь имелось налицо отнюдь не случайное местное явление, а широко задуманное и тщательно подготовленное революционное действо. Широкий размах революционной пропаганды и подготовленность народных масс для ее восприятия выяснил Плеве и сделанный ему в Москве тем же Зубатовым подробный доклад о деятельности революционеров в московском промышленном районе».
   (В. И. Гурко)
   Здесь господин Гурко то ли лукавит, то ли ничего не понимает. Списывать все социальные конфликты на революционную пропаганду было в обычае тогдашних российских чиновников. Впрочем, Гурко хоть и трудился в Министерстве внутренних дел, к политическому сыску никогда отношения не имел. Так что он мог и не знать подробностей.
   На самом-то деле с революционной пропагандой дело обстояло не так просто. В значительной степени это – миф, распространенный в «верхах». В жандармских документах начала XX века не существует никаких конкретных сведений об арестованных революционерах, агитировавших в деревне за активные выступления. А ведь если имела место массовая агитация – кто-то неизбежно должен был попасться… Нет сведений об этом и в мемуарах революционеров – хотя их после 1917 года было понаписано множество – в том числе и эсерами. Миф о том, что партия эсеров подготовила выступления 1902 года, был запущен «бабушкой русской революции», одной из создательниц эсеровской партии Е. К. Брешко – Брешковской. Причина вполне понятна – в это время партия была ещё очень слаба, массовый террор начался позже. А за неимением собственных реальных дел, можно с рекламными целями приписать себе и чужие. Кстати, терроризм стал главным делом эсеров не от хорошей жизни. Стрелять и кидать бомбы они ринулись как раз потому, что у них с другими методами ничего не получалось.
   Интересно, что даже в книгах, написанных представителями спецслужб для внутреннего употребления, например, в фундаментальном трехтомном издании генерала А. И. Спиридовича «Революционное движение в России», созданном для просвещения офицеров Охранных отделений, при упоминании крестьянского движения 1902 года цитируется… Брешко – Брешковская. Других данных у генерала не было.
   Нет, эсеры издавали и распространяли среди крестьян множество листовок и брошюр. Но бумажками людей на бунт не поднимешь… Для этого нужно было «вписаться» в крестьянскую среду, стать своим. Надо понимать суть «мира». Чужака могли выслушать, так сказать, для общей информации. Но веры ему, а уж тем более интеллигентам – не было никакой. Вы представьте – приперся какой-то никому не известный тип и зовет идти жечь помещиков…
   Да и вообще – на самом-то деле, несмотря на все свои декларации, эсеры не очень-то стремились поднять крестьянское восстание. Главной их целью являлось создание парламентской республики. Они считали – вот её создадим, а тогда можно и о земле подумать. Сторонники «аграрного террора», то есть организации партизанской войны, всегда были в партии маловлиятельным меньшинством, которые дальше выпуска литературы не шли. Хотя определенную роль эсеры сыграли – но несколько позже.
   Тем не менее, агитаторы-то в деревне имелись. Только это были не члены революционных организаций. Это были рабочие. В конце XIX – начале XX века в России поднялась волна забастовок. Требования были исключительно экономическими. Революционеры, прежде всего социал-демократы, если и принимали в них участие – то на подхвате. В основном помогали печатать листовки.
   Власти с забастовками боролись – причем исключительно тупо. Любой трудовой конфликт считался «подрывом устоев». Вместо того чтобы пытаться проблемы разрешать, шли на поводу у предпринимателей – и пытались справиться с забастовщиками с помощью репрессий. Но это было не так-то просто. Зачинщиков забастовки выявить довольно легко. Их можно было привлечь. А вот, так сказать, «второму уровню», активистам, предъявить что-то было непросто. Выход нашли. Я уже упоминал, что рабочие формально продолжали оставаться членами общин. Так что всех рабочих, заподозренных в том, что они смутьяны, попросту высылали по месту жительства. Благо у губернаторов имелось право административной высылки.
   И вот представьте этих людей. Их выдергивали с заводов и отправляли в родные деревни, чему ребята совсем не радовались. Активистами были квалифицированные рабочие, а они зарабатывали куда больше крестьян, к тому же любили свою работу. Кроме всего прочего, они усвоили «логику классовой борьбы».
   А эта логика четверть века спустя была сформулирована в знаменитом «Гимне рабочего фронта».
«И так как ты рабочий,
Не верь, что нам поможет другой.
Свободу себе добудем в борьбе
Своею рабочей рукой».

   Но самое главное – эти люди были в крестьянской среде своими! Они в этих деревнях выросли, всех знали – и знали, как с односельчанами разговаривать. И эти ребята поднимали людей.
   И вот тут-то сыграли свою роль революционеры. Существует подробное описание деятельности эсеровской группы, «заточенной» на работу с крестьянами, действовавшей в 1902 году в Саратовской губернии. (То есть той, в которой несколько позже губернаторствовал Столыпин.) Данные борцы за народное дело первоначально печатали листовки – но особого толка от этого не было. И тут к ним стали приходить крестьяне с просьбами – научить их, как изготавливать гектограф, простейшее множительное приспособление. Благо это печатное устройство изготовить очень нетрудно, для данной задачи никакой технической грамотности не требуется. А всё необходимое для этого можно было свободно купить в любом уездном городке[25]. Революционеры научили. И крестьяне стали изготавливать свои листовки. Как говорится в рекламе, почувствуйте разницу.
   В конце концов, крестьянские выступления были подавлены. Однако кое-какие подвижки наметились.
   «В феврале 1903 г. было провозглашено обещание облегчить выход из общины, в марте ликвидирована круговая порука общинников, в августе 1904 г. отменены, наконец, телесные наказания крестьян. В 1904 г. – крестьян перестали пороть за недоимки, как в Средневековье!!! И отменили ответственность всех общинников за проступки одного. Удивительный прогресс для “Великой России”».
   (И. Поморцев)
   Не говоря уже о том, что началась работа над крестьянской реформой. Шла она, правда, ни шатко ни валко. Для принятия серьезных решений потребовалась вторая серия…

Осмысленный и бескровный

   Обстановка продолжала накаляться. Высокопоставленный сенатский чиновник писал в Министерство юстиции: «Присматриваясь к длинному ряду лиц, проходящих перед моими глазами на суде, – прислушиваясь к их показаниям и говору, я выношу убеждение, что крестьяне устрашены, но вовсе не убеждены. Крестьяне меня поражают еще и не замечаемой в годы моей бывшей службы на местах не то своей одичалостью, не то особой сосредоточенностью. Во всяком случае, недоверчивость к начальству, полная от него отчужденность проглядывается во всем».
   Первую русскую революцию связывают с Русско-японской войной. И это верно по отношению к городам. Деревню же она затронула лишь косвенно. Мобилизация проводилась, но не в полной мере. Хотя, конечно, всеобщее общественное возбуждение докатилось и до деревни. Тех же самых бастовавших рабочих продолжали высылать – причем уже в куда большем количестве. Тем более что политическая грамотность рабочих сильно повысилась. Особенно после «Кровавого воскресенья».
   Однако основными причинами были собственно деревенские.
   «Движение началось в феврале 1905 г. в той же черноземной полосе (на этот раз с Курской, Орловской и Черниговской губерний), и опять же с изъятия хлебных запасов в помещичьих экономиях и распределения среди населения окрестных сел, которое в очередной раз встречало весну впроголодь. Первые группы “арестованных” грабителей на вопрос властей: “Чего вы хотели?” отвечали: “Мы хотели и хотим есть”.
   Осенью 1905 г. крестьянское движение охватывало свыше половины Европейской России, практически все регионы помещичьего землевладения. Всего за 1905 г. было зарегистрировано 3228 крестьянских выступлений, за 1906 г. – 2600, за 1907 г. – 1337».
   (И. Поморцев)
   Уже позже, в июле 1906 года, крестьяне Новоосколького уезда Курской губернии писали наказ в Трудовую группу I Думы:
   «Само правительство хочет поморить крестьян голодной смертью. Просим Государственную Думу постараться уничтожить трутней, которые даром едят мед. Это министры и Государственный совет запутали весь русский народ, как паук мух в свою паутину; мухи кричат и жужжат, но пока ничего с пауком поделать нельзя».
   Это причина. А вот и цель.
   Министр земледелия С. Ермолов писал Николаю II:
   «Лозунгом восставших… служила идея о принадлежности всей земли крестьянам».
   Причем надо отметить крайне важную особенность крестьянских выступлений этого периода. Это был совсем не «бессмысленный и беспощадный бунт».
   Жертв со стороны владельцев усадеб практически не было!
   «Разгром помещичьих усадеб не был всего-навсего вандализмом. Крестьяне, по их собственным словам, сжигали жилые и хозяйственные строения для того, чтобы выдворить помещика из деревни хотя бы на два-три года, чтобы не допустить размещения там отрядов карателей… Конечно, невозможность удержать захваченное и жажда мщения за все прошлое также имели значение.
   Сказанное позволяет сделать вывод о том, что основные компоненты в механизме революционного насилия, направленного на ликвидацию помещичьего господства в деревне, сложились уже в ходе первой революции. В нем, однако, не было тогда физического истребления противника, не было крови. Свидетельства самые различные, в том числе из органов государственного управления, отмечали: “людей не убивают” (Саратовская губерния); “полное отсутствие случаев насилия над личностью, как самих землевладельцев, так и экономических служащих” (Тамбовская и Воронежская губернии)».
   (И. Поморцев)
   В итоге в 1905–1906 годах было сожжено около 15 % всех помещичьих усадеб в России.
   Но самое интересное не это. Как обычно большинство людей представляют крестьянское выступление? Собрались люди, поорали, «завели» себя и односельчан, вооружились подручными средствами – и нестройной толпой пошли громить ближайшего помещика.
   А вот в 1905–1906 годах дело обстояло совсем не так. Крестьянские выступления были очень хорошо организованы! Причем организованы эти выступления были куда лучше, чем восстание на броненосце «Потемкин» или Декабрьское восстание в Москве.
   «Крестьянские действия были в заметной степени упорядочены, что совсем не похоже на безумный разгул ненависти и вандализма, который ожидали увидеть враги крестьян, как и те, кто превозносил крестьянскую жакерию[26]. Восставшие также продемонстрировали удивительное единство целей и средств, если принимать во внимание отсутствие общепризнанных лидеров или идеологов, мощной, существующей долгое время организации, единой общепринятой теории переустройства общества и общенациональной системы связи.
   …
   Описания тех событий очень похожи одно на другое. Массы крестьян с сотнями запряженных телег собирались по сигналу зажженного костра или по церковному набату. Затем они двигались к складам имений, сбивали замки и уносили зерно и сено. Землевладельцев не трогали. Иногда крестьяне даже предупреждали их о точной дате, когда они собирались “разобрать“ поместье. Только в нескольких случаях имел место поджог и одному-единственному полицейскому были, как сообщают, нанесены телесные повреждения, когда он собирался произвести арест. Унесенное зерно часто делилось между крестьянскими хозяйствами в соответствии с числом едоков в семьях и по заранее составленному списку. В одной из участвующих в “разборке“ деревень местному слепому нищему была предоставлена телега и лошадь для вывоза его доли “разобранного“ зерна. Все отчеты подчеркивали чувство правоты, с которым обычно действовали крестьяне, что выразилось также в строгом соблюдении установленных ими же самими правил, например, они не брали вещей, которые считали личной собственностью…
   Другие формы крестьянского бунта распространились к тому времени на большей части территории. Массовые “порубки” начались уже в конце 1904 г. Также как и «разборки», «порубки» обычно происходили в виде коллективных акций с использованием телег. В ходе “порубок“ крестьяне стремились обходиться без насилия. Тем не менее, когда в одном случае крестьянин был схвачен полицией на месте преступления и избит, его соседи в ответ полностью разрушили пять соседних поместий, ломая мебель, поджигая здания и забивая скот…
   В течение первых месяцев 1905 г. крестьянские действия в значительной степени были прямым и стихийным ответом на нужду и отчаянный недостаток продовольствия, корма и леса во многих крестьянских общинах. Все эти действия были хорошо организованы на местах и обходились без кровопролития…
   …Массовые разрушения поместий не были к тому времени ни “бездумным бунтом“, ни актом вандализма. По всей территории, охваченной жакерией, крестьяне заявляли, что их цель – навсегда “выкурить“ помещиков и сделать так, чтобы дворянские земли были оставлены крестьянам для владения и обработки».
   (Т. Шанин)
   Для сравнения. Восставшие матросы на броненосце «Потемкин» решительно не знали, что делать дальше. Немногочисленные «крайние» предлагали высадить десант в Одессе, чтобы радикализовать разразившуюся там всеобщую забастовку. Но побоялись из опасения, что многие матросы, не разделявшие крайних идей, в этом случае попросту разбегутся. Вот и метался мятежный броненосец по Черному морю без всякой внятной цели… С Декабрьским восстанием тоже было интересно – даром что в нем активно участвовали (но не руководили) социал-демократы. Стратегической цели и внятного плана действий у повстанцев тоже не имелось. А вот у крестьян всё это имелось.
   Причем организация у крестьян была, а вот никаких следов деятельности революционеров не нашли. Хотя очень искали.
   «Полицейский розыск виновных и послереволюционная охота на революционеров из некрестьянских сословий, действовавших в деревне, которые якобы возглавляли крестьянский бунт в Центральной России, дали примечательно скудные результаты. Из протоколов допросов следовало, что крестьянское движение 1905–1907 гг. (как и 1902 г.) было в Европейской России спонтанным и руководимым самими же крестьянами делом».
   (Т. Шанин)
   Именно осмысленность крестьянских восстаний вызвала такую панику в верхах. В самом деле, революционные организации охранка неплохо контролировала. Потому-то ничего путного сделать им не удалось. Не считать же таковым вакханалию бессмысленных террористических актов, раскрученную эсерами с анархистами. Тем более, как уже упоминалось, нередко террористы стреляли в очень даже нужную кое-кому из высших чиновников сторону.
   Кроме того, крестьянские выступления полностью уничтожали иллюзию, в которой пребывали власти, – что «простой народ» их любит, а бунтуют только революционеры. Впрочем, Николай II так ничего и не понял до самого конца…

Предтечи Нестора Махно

   А вот крестьянская организация выходила за рамки понимания. В самом деле – на крестьян привыкли смотреть как на тупое быдло. Или, в лучшем случае – как на неразумных детей, которые сами ничего не могут и не умеют. А тут такое… Чиновники чесали в затылках. Кто же за этими крестьянами стоял?
   А никто! Община вполне умела самоорганизовываться. Благо она существовала веками. Стоит вспомнить эпизод из иного времени. В 1918 году, после оккупации Украины немцами, партизанский командир Нестор Махно в кратчайший строк создал в Гуляйольском уезде великолепно действующую подпольную организацию – сеть так называемых повстанческих комитетов. Эти комитеты вели разведку, а затем, выбрав удобный объект для атаки, они давали знать батьке. Одновременно крестьяне доставали из схронов винтовки, садились на коней, соединялись с небольшим, а потому мобильным постоянным отрядом Махно – и наносили по оккупантам мощный неожиданный удар… Создать такую структуру за пару месяцев возможно было только в случае наличия традиций самоорганизации.
   Так что за крестьянскими выступлениями стояла именно община. Тем и определялись движущие силы. Этой силой были отнюдь не самые бедные и голодные, как может показаться.
   «Середняки, в соответствии с точным определением этого слова, были решающей силой в российском селе и большинства в его общинах. Безземельные и “бобыли“ не имели достаточного веса в деревнях и не могли оказать в одиночку длительного сопротивления в сельской борьбе. Восстание совершалось не маргиналами, а теми, кто отказывался превращаться в таковых. Сила общинного схода была такой, что наиболее богатые обычно не могли удержать контроль над этими общинами. Что касается кулаков в сельской местности России, по крайней мере в крестьянском значении этого термина, они были не обязательно самыми богатыми хозяевами или работодателями, но “не совсем крестьянами“, стоящими в стороне от общин или против них. Наиболее близким крестьянским синонимом термину “кулак“ был в действительности “мироед“ – “тот, кто пожирает общину“…»
   

notes

Примечания

1

   Выделено мной. – А. Щ.

2

   Суть аферы Чичикова в том, что помещики подавали «ревизские сказки» – то есть данные о своих крепостных раз в семь лет. То есть с юридической точки зрения, купленные Чичиковым крестьяне считались живыми. Чичиков собирался получить кредит под залог якобы имевшейся у него собственности.

3

   Движение анархистов, возникшее в 1905–1906 годах, было практически полностью уничтожено. В 1917 году под черные знамена пришли на 99 % новые люди.

4

   До сибирской ссылки Бакунин придерживался неопределенных «революционно-демократических» взглядов.

5

   На самом деле это не совсем так, но об этом будет дальше.

6

   На журналистском жаргоне «заказухой» называется произведение, написанное с целью вызвать в обществе определенные эмоции. Обычно такие произведения проплачиваются.

7

   К моменту продажи Аляски в 1867 году на всем огромном полуострове жило всего около 1500 русских.

8

   Оброк – обязанность крестьянина платить определенную сумму Под этим же термином понималась отдача крепостного «в аренду».

9

   «Ревизские души» отличаются от обычных тем, что под ними понимали только взрослых мужчин. По их числу оценивалась стоимость имения. Чичиков скупал именно ревизские души.

10

   С «Манифеста о вольности дворянства» 1762 года, изданного Петром III, освободившего дворян от обязательной службы.

11

   При крепостном праве паспорт идущему на «отхожие промыслы» выписывал помещик – на определенный срок, обычно на год. Для временно-обязанных сохранялась та же система. Вышедший на выкуп являлся лично свободным – и мог идти, куда хотел.

12

   Десятин. Десятина равна 1,0925 гектара.

13

   Почетный гражданин – сословие в Российской империи. Почетные граждане являлись привилегированным сословием, занимавшим место между дворянством и купечеством.

14

   Убийство Александра II.

15

   Более всего он известен книгой «Слово о словах».

16

   Конский навоз был очень большой проблемой. Его полагалось убирать дворникам – каждый отвечал за часть мостовой возле дома, в котором он работал. Но на оживленных улицах они делать это были не в состоянии. Не бегать же в потоке экипажей…

17

   Это не тот Гурко, который из МВД, это однофамилец.

18

   Именно так. Александр III попытался опереться на дворянство, и первое условие, которое поставили господа «благородные», – освобождение от воинской службы.

19

   Как известно, жены для императоров выбирались из иностранных царствующих домов. Они принимали православие и брали русское имя. Как видим, имена не особо разнообразили.

20

   Подробнее об этом: Щербаков А. Ю. Декабристы. Заговор против России. – М., СПб.: Нева, 2005.

21

   Бюрократическая структура власти была очень запутана. Совет министров, учрежденный в 1905 году, должен был по идее заменить Комитет, но целый год эти два органа существовали параллельно. В чем смысл – не понятно.

22

   Вспомним классическую фразу: «Что хорошо для “Дженерал моторс” – хорошо для Америки».

23

   Ротшильды – это был целый клан, оказывавший огромное влияние на европейские финансы.

24

   Форд являлся крайним сторонником частного предпринимательства. Он выступал даже за приватизацию почтовой и пожарной службы.

25

   Для гектографии требуются глицерин, желатин и анилиновые чернила. Это продавалось соответственно – в аптеках, продуктовых и писчебумажных лавках.

26

   Жакерия – крестьянское восстание, вспыхнувшее во Франции в 1358 году и продолжавшееся несколько лет. Причина та, что крестьяне, которые жили невесело, были доведены до ручки Столетней войной. Жакерия была действительно беспощадным и бессмысленным бунтом. Крестьян вела слепая ненависть, единственным их стремлением было уничтожить всех, кто «не они». Не только феодалов, но и горожан.
Купить и читать книгу за 150 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать