Назад

Купить и читать книгу за 120 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Русский рассказ конца ХХ века. Учебное пособие

   Цель пособия – знакомство с современной русской прозой и совершенствование навыков чтения и интерпретации художественных текстов. В пособие включены небольшие по объему рассказы писателей, представляющих разные течения русской литературы конца XX века. Достоинством пособия является предложенная в Ключах к заданиям интерпретация текстов, некоторые из которых лишены привычных для читателя ориентиров в виде выраженного сюжета, конкретного художественного пространства и времени, открыто обозначенной авторской позиции.
   Для иностранных учащихся филологического и гуманитарного профиля продвинутого этапа обучения (II–III сертификационные уровни владения русским языком как иностранным).


А. Н. Варламов, И. И. Яценко, В. В. Муравьева Русский рассказ конца ХХ века

   © Издательство «ФЛИНТА», 2014

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   ©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Предисловие для учащегося

   Учебное пособие «Русский рассказ конца XX века» адресовано иностранным учащимся (студентам, магистрантам, аспирантам, стажерам) филологического и гуманитарного профиля продвинутого этапа обучения (II–III сертификационные уровни владения русским языком как иностранным), а также всем иностранным читателям, интересующимся современной русской литературой.
   Цель пособия – знакомство с современной русской прозой и совершенствование навыков чтения и интерпретации художественных текстов.
   В пособие включены небольшие по объему рассказы писателей, представляющих разные течения русской литературы конца XX века. Достоинством пособия является предложенная в ключах к заданиям интерпретация текстов. Это особенно важно для тех рассказов, которые лишены привычных для читателя ориентиров в виде выраженного сюжета, конкретного художественного пространства и времени, открыто обозначенной авторской позиции.
   Пособие предназначено как для работы в аудитории под руководством преподавателя (на семинарских или аспектных занятиях), так и для самостоятельной работы, поскольку содержит необходимую информацию о каждом авторе и ключи ко всем заданиям.

Предисловие для преподавателя

   Пособие «Русский рассказ конца XX века» ставит следующие цели: привлечь интерес иностранных читателей к современной русской прозе, организовать процесс восприятия и понимания художественного текста с помощью системы заданий, ориентированной на специфику каждого конкретного текста, обучить учащихся навыкам интерпретации художественного текста на основе его лингвостилистического анализа.
   В пособии использованы прозаические неадаптированные тексты. Основными критериями отбора текстов были небольшой объем (что удобно при целостном анализе), репрезентативность (возможность продемонстрировать с помощью этих текстов наиболее характерные явления в современном русском литературном процессе), а также их страноведческая информативность.
   Пособие состоит из шести разделов, в каждом из которых имеется биографическая справка о писателе, краткая характеристика его творческой манеры, текст рассказа с комментариями, задания к тексту и ключи к заданиям. Критерии отбора материала для комментариев, данных в сносках, следующие: 1) информация о культурно-исторических реалиях, знание которых необходимо для понимания текста или творческой манеры писателя, 2) информация о других текстах, интертекстуальная связь с которыми очевидна, 3) лексика, выполняющая смыслообразующую функцию.
   В случае использования пособия на занятии справку о писателе и текст рекомендуется предлагать учащимся для домашнего чтения. Тексты с более выраженным сюжетом сопровождаются тестовым заданием для проверки понимания рассказа на событийном уровне. Это задание поможет учащимся самостоятельно проконтролировать свое понимание событийного содержания рассказа после прочтения текста. Предлагаемые вопросы по тексту направлены на выявление концептуального содержания текста и могут стать предметом обсуждения на занятии. Ключи к заданиям являются ориентирами для преподавателя в процессе работы с рассказом на занятии, однако они не исключают вариантов толкования текста.

Условные сокращения, использованные в постраничных сносках

   бран. – бранное
   высок. – высокое
   груб. – грубое
   диал. – диалектное
   жарг. – жаргонное
   ирон. – ироническое
   книжн. – книжное
   неодобр. – неодобрительное
   обл. – областное
   перен. – переносное
   прост. – просторечное
   проф. – профессиональное
   разг. – разговорное
   спец. – специальное
   сущ. – существительное
   терм. – терминологическое
   устар. – устарелое

Александр Солженицын

   Александр Исаевич Солженицын родился в 1918 г. Участвовал в Великой Отечественной войне. В 1945 г. был арестован военной контрразведкой за письма, в которых содержались резкие высказывания в адрес Сталина, и приговорен к восьми годам лагерей. В 1962 г. была опубликована повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича», которая сыграла огромную роль не только в судьбе ее автора, но и в советской литературе и истории. Вслед за этим Солженицын печатает еще несколько небольших рассказов, но большинство его произведений в советской печати не появилось по цензурным причинам и было опубликовано на Западе. В 1970 г. писателю присуждена Нобелевская премия, в 1974 после публикации книги о сталинских лагерях «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына высылают из СССР. В эмиграции он ведет активную литературную работу. В 1994 г. Солженицын вернулся в Россию.

   Рассказ «Молодняк», как и многие произведения Солженицына, носит ярко выраженный идеологический характер и представляет собой не столько осуждение сталинизма (что уже для общественной мысли во многом вчерашний день), сколько скрытую полемику с тем течением в среде русской интеллигенции, которое считало своим долгом сотрудничать с новой властью и оправдывало это сотрудничество традиционными народническими идеями. В образе главного героя Солженицын выносит приговор русской интеллигенции, позднее названной им образованщиной, которая не выполнила возложенной на нее задачи, а, напротив, позволила сбиться с пути всему обществу.
   Прочитайте рассказ А. Солженицына «Молодняк».
   Можно ли рассказ А. И. Солженицына назвать рассказом о нравственном выборе человека?

Молодняк

   (1)
   Шел экзамен по сопромату[1].
   Анатолий Павлович Воздвиженский, инженер и доцент мостостроительного факультета, видел, что студент Коноплев сильно побурел, сопел, пропускал очередь идти к столу экзаменатора. Потом подошел тяжелым шагом и попросил сменить ему вопросы. Анатолий Павлович посмотрел на его лицо, вспотевшее у низкого лба, беспомощный просительный взгляд светлых глаз – и сменил.
   Но прошло еще часа полтора, ответило еще несколько, уже сидели-готовились последние с курса четверо и среди них Коноплев, кажется еще бурей – а все не шел.
   И так досидел до последнего. Остались они в аудитории вдвоем.
   – Ну что же, Коноплев, дальше нельзя, – не сердито, но твердо сказал Воздвиженский. Уже понятно было, что этот – ни в зуб не знает ничего. На листе его были какие-то каракули, мало похожие на формулы, и рисунки, мало похожие на чертежи.
   Широкоплечий Коноплев встал, лицо потное. Не пошел отвечать к доске, а – трудным приступом до ближайшего стола, опустился за ним и простодушно, простодушно:
   – Анатолий Палыч, мозги пообломаются от тяготы такой.
   – Так надо было заниматься систематически.
   – Анатолий Палыч, какой систематически? Ведь это по каждому предмету в день наговорят, и каждый день. Поверьте, не гуляю, и ночи сижу – в башку не лезет. Кабы помене сообщали, полегонечку, а так – не берет голова, не приспособлена.
   Глаза его глядели честно, и голос искренний, – не врал он, на гуляку не похож.
   – Вы с рабфака[2] пришли?
   – Ага.
   – А на рабфаке сколько учились?
   – Два года ускоренного.
   – А на рабфак откуда?
   – С «Красного Аксая». Лудильщиком[3] я был.
   Широкий крупный нос, и все лицо с широкой костью, губы толстые. Не в первый раз задумался Воздвиженский: зачем вот таких мучают? И лудил бы посуду дальше, на «Аксае».
   – Сочувствую вам, но сделать ничего не могу. Должен ставить «неуд»[4].
   А Коноплев – не принял довода и не выдал из кармана зачетную книжку. Но обе кисти, как лапы, приложил к груди:
   – Анатолий Палыч, мне это никак невозможно! Одно – что стипендию убавят. И по комсомолу прорабатывать[5] будут. Да мне все равно сопромата не взять ни в жисть[6]. Да я и так всковырнутый[7], не в своем седле, – а куцы я теперь?
   Да, это было ясно.
   Но ведь и у многих рабфаковцев тоже жизнь «всковырнутая». Что-то же задумала власть, когда потянула их в ВУЗы. Наверное ж такой вариант предусматривался. Администрация и открыто указывает: к рабфаковцам требования смягчить. Политика просвещения масс.
   Смягчать – но не до такой же степени? Прошли сегодня и рабфаковцы, Воздвиженский и был к ним снисходителен. Но – не до абсурда же! Как же ставить «уд»[8], если этот – не знает вообще ничего? Что ж остается от всего твоего преподавания, от всего смысла? Начни он инженерствовать[9] – быстро же обнаружится, что сопромата он и не нюхал.
   Сказал раз: «никак не могу». Сказал два.
   А Коноплев молил, чуть не слеза на глазу, трудная у такого неотесы[10].
   И подумал Анатолий Павлович: если политика властей такая настойчивая, и понимают же они, что делают, какую нелепость, – почему моя забота должна быть больше?
   Высказал Коноплеву назидание. Посоветовал, как менять занятия, как читать вслухдля лучшего усвоения, какими средствами восстанавливать мозговые силы.
   Взял его зачетку. Глубоко вздохнул. Медленно вывел «уд» и расписался.
   Коноплев просиял, вскочил:
   – Вовек вам не забуду, Анатолий Палыч! Другие предметы может и вытяну – а сопромат уж дюже скаженный[11].
   Институт путей сообщения стоял за окраиной Ростова, домой Анатолию Павловичу еще долго было ехать.
   В трамвае хорошо было заметно, как попростел вид городской публики от прежнего. На Анатолии Павловиче костюм был скромный, и далеко не новый, а все-таки при белом воротничке и галстуке. А были в их институте такие профессора, кто нарочито ходил в простой рубахе навыпуск, с пояском. А один, по весне, и в сандалиях на босу ногу. И это никого уже не удивляло, а было – именно в цвет времени. Время – текло так, и когда нэпманские[12] дамы разодевались[13]
   – так это всех уже раздражало.
   Домой поспел Анатолий Павлович как раз к обеденному часу. Жена его кипучая, солнышко Надя, была сейчас во Владикавказе у старшего сына, только что женатого, и тоже путейца[14]. Кухарка[15] приходила к Воздвиженским три раза в неделю, сегодня не ее день. Но Лелька оживленно хлопотала, чтобы накормить отца. И квадратный их дубовый стол уже накрыла, с веткой сирени посредине. И к ежедневной непременной серебряной рюмочке несла с ледника графинчик водки. И разогрела, вот наливала, суп с клецками.
   В школе, в 8-й группе, училась она прекрасно – по физике, химии, математике, выполняла черчение превосходно, и как раз бы ей в институт, где отец. Но еще четыре года назад, постановлением 1922 г., положено было фильтровать[16] поступающих, строго ограничивать прием лиц непролетарского происхождения, и абитуриенты без командировки от партии или комсомола должны были представлять свидетельства о политической благонадежности. (Сын успел поступить на год раньше.)
   Не забывалась, лежала осадком в душе эта сегодняшняя натяжка в зачетке.
   Расспрашивал Лелю про школу. Вся их девятилетка («имени Зиновьева»[17], но это стерли с вывески) еще была сотрясена недавним самоубийством: за несколько месяцев до окончания школы повесился ученик 9-й группы Миша Деревянко. Похороны – скомкали[18], сразу начались по всем группам собрания, проработки, что это – плод буржуазного индивидуализма и бытового упадничества: Деревянко – это ржавчина, от которой надо очищаться всем. А Леля и ее две подруги уверенно считали, что Мишу затравила[19] школьная комсомольская ячейка.
   Сегодня она с тревогой добавляла, что уже не слух, а несомненность: всеми обожаемого директора школы Малевича, старого гимназического учителя, как-то продержавшегося эти все годы и своей светлой строгостью ведшего всю школу в стране, – Малевича будут снимать[20].
   Бегала Леля к примусу[21] за бефстрогановым, потом пили чай с пирожными.
   Отец с нежностью смотрел на дочь. Она так гордо вскидывала голову со вьющимися каштановыми волосами, избежавшими моды короткой стрижки, так умно смотрела и, примарщивая лоб, суждения высказывала четко.
   Как часто у девушек, лицо ее содержало прекрасную загадку о будущем. Но для родительского взгляда загадка была еще щемительней: разглядеть в этом никому не открытом будущем – венец или ущерб стольких лет взроста ее, воспитания, забот о ней.
   – А все-таки, все-таки, Леленька, не избежать тебе поступать в комсомол. Один год остался, нельзя тебе рисковать. Ведь не примут – и я в своем же институте не смогу помочь.
   – Не хочу!! – тряхнула головой, волосы сбились. – Комсомол – это гадость.
   Еще вздохнул Анатолий Павлович.
   – Ты знаешь, – мягко внушал, да, собственно, не вполне верил и сам. – У новой молодежи – у нее же есть, наверное, какая-то правда, которая нам недоступна. Не может ее не быть.
   Не заблуждались же три поколения интеллигенции, как мы будет приобщать народ к культуре, как развяжем народную энергию. Конечно, не всем по силам это поднятие, этот прыжок. Вот, они измучиваются мозгами, шатаются душой – трудно развивать внепотомственные традиции. А надо, надо помогать им выходить на высоту и терпеливо переносить их порой неуклюжие выходки.
   – Но, согласись, и оптимизм уже у них замечательный, и завидная сила веры. И в этом потоке – неизбежно тебе плыть, от него не отстать. А иначе ведь, доченька, можно, и правда, всю, как говорится, Эпоху пропустить. Ведь созидается[22] – пусть нелепо, неумело, не сразу – а что-то грандиозное. Весь мир следит, затая дыхание, вся западная интеллигенция. В Европе ведь тоже не дураки.
   Удачно свалив[23] сопромат, Лешка Коноплев с охоткой подъединился к товарищам, шедшим в тот вечер в дом культуры Ленрайсовета. Собирали не только комсомольцев, но и желающий беспартийный молодняк: приезжий из Москвы читал лекцию «О задачах нашей молодежи».
   Зал был человек на шестьсот и набился битком, еще и стояли. Много красного было: сзади сцены два распущенных, внаклон друг ко другу знамени, расшитых золотом; перед ними на стояке – большой, по грудь, Ленин бронзового цвета. И на шеях у девушек красные косынки, у кого и головные повязки из красной бязи; и пионерские красные галстуки – на пионервожатых, а некоторые привели с собой по кучке старших пионеров, те и сидели возле своих вожаков.
   Вот как: сплоченно, тесно дружим мы тут, молодые, хотя б и незнакомые: это – мы, тут – все наши, все мы за одно. Как говорят: строители Нового мира. И от этого у каждого – тройная сила. Потом на передок помоста вышли три горниста, тоже с красными салфетными привесками к горнам[24]. Стали в разрядку – и прогорнили сбор. Как хлыстом еще взбодрили этими горнами! Что-то было затягивающее в таком торжественном слитии: красных знамен под углом, бронзового Ильича, посеребренных горнов, резких звуков и гордой осанки горнистов. Обжигало строгим кличем – и строгим клятвенным обещанием.
   Ушли горнисты таким же строевым шагом – и на сцену выкатился лектор – низенький, толстенький, с подвижными руками. И стал не по бумажке, а из головы быстро, уверенно, настойчиво говорить позадь своей стоячей трибунки.
   Сперва о том, как великая полоса Революции и Гражданской войны дала молодежи бурное содержание – но и отлучила от будничного.
   – Этот переход трудно дался молодняку. Эмоции специфического материала революции особенно больно бьют по переходному возрасту. Некоторым кажется: и веселей было бы, если бы снова началась настоящая революция: сразу ясно, что делать и куда идти. Скорей – нажать, взорвать, растрясти, а иначе не стоило и Октября устраивать? Вот – хоть бы в Китае поскорей революция, что она никак не разразится? Хорошо жить и бороться для Мировой Революции – а нас ерундой заставляют заниматься, теоремы по геометрии, при чем тут?..
   Или по сопромату. Правда, куда бы легче застоялые ноги, руки, спину размять.
   Но – нет, уговаривал лектор и выходил из-за трибунки, и суетился поперек сцены, сам своей речью шибко увлеченный.
   – Надо правильно понять и усвоить современный момент. Наша молодежь – счастливейшая за всю историю человечества. Она занимает боевую, действенную позицию в жизни. Ее черты – во-первых, безбожие, чувство полной свободы ото всего, что вненаучно. Это развязывает колоссальный фонд смелости и жизненной жадности, прежде плененных боженькой. Во-вторых, ее черта – авангардизм и планетаризм, опережать эпоху, на нас смотрят и друзья, и враги.
   И озирался кругленькой головой, как бы оглядывая этих друзей и особенно врагов со всех заморских далей.
   – Это – смерть психологии «со своей колокольни», каждая деталь рассматривается нашим молодняком обязательно с мировой точки зрения. В-третьих – безукоризненная классовость, необходимый, хотя и временный, отказ от «чувства человеческого вообще». Затем – оптимизм!
   Подошел к переднему обрезу помоста и, не боясь свалиться, переклонился, сколько мог, навстречу залу:
   – Поймите! Вы – самая радостная в мире молодежь! Какая у вас стойкость радостного тонуса!
   Опять пробежался по сцене, но сеял речь без задержки:
   – Потом у вас – жадность к знанию. И научная организация труда. И тяга к рационализации также и своих биологических процессов. И боевой порыв – и какой! И еще – тяга к вожачеству. А от вашего органического классового братства – у вас коллективизм, и до того усвоенный, что коллектив вмешивается даже и в интимную жизнь своего сочлена. И это – закономерно!
   Хоть лектор чудаковато держался – а никто и не думал смеяться. И друг с другом не шептались, слушали во все уши. Лектор – помогал молодым понять самих себя, это полезное дело. А он – и горячился, и поднимал то одну короткую руку, а то и две – призывно, для лучшего убеждения.
   – Смотрите, в женском молодняке, в сознании мощи творимого социализма… Женщина за короткий срок приобрела и лично-интимную свободу, половое освобождение. И она требует от мужчины пересмотра отношений, а то и сама сламывает мужскую косность рабовладельца, внося революционную свежесть и в половую мораль. Так и в области любви ищется и находится революционная равнодействующая: переключить биоэнергетический фонд на социально-творческие рельсы.
   Кончил. А не устал, видно, привычно. Пошел за трибунку:
   – Какие будут вопросы?
   Стали задавать вопросы – прямо с места или записочками, ему туда подносили.
   Вопросы пошли – больше о половом освобождении. Один, Коноплеву прямо брат: что это легко сказать – «в два года вырастать на десятилетие», но от такого темпа мозги рвутся.
   А потом и пионеры осмелели и тоже задавали вопросы:
   – Может ли пионерка надевать ленточку?
   – А пудриться?
   – А кто кого должен слушаться: хороший пионер плохого отца – или плохой отец хорошего пионера?..

   (2)
   Уже в Двадцать Восьмом году «Шахтинское дело», так близкое к Ростову, сильно напугало ростовское инженерство. Да стали исчезать и тут.
   К этому не сразу люди привыкли. До революции арестованный продолжал жить за решеткой или в ссылке, сносился с семьей, с друзьями, – а теперь? Провал в небытие…
   А в минувшем Тридцатом, в сентябре, грозно прокатился приговор к расстрелу 48 человек – «вредите-лей в снабжении продуктами питания». Печатались «рабочие отклики»: «вредители должны быть стерты с лица земли!»; на первой странице «Известий»: «раздавить гадину!» (сапогом), и пролетариат требовал наградить ОГПУ[25] орденом Ленина.
   А в ноябре напечатали обвинительное заключение по «делу Промпартии» – и это уже прямо брало все инженерство за горло. И опять в газетах накатывалось леденяще: «агенты французских интервентов и белоэмигрантов», «железной метлой очистимся от предателей!».
   Беззащитно сжималось сердце. Но и высказать страх – было не каждому, а только кто знал друг друга хорошо, как Анатолий Павлович, вот, лет десять, Фридриха Альбертовича Вернера.
   В день открытия процесса Промпартии была в Ростове четырехчасовая демонстрация: требовали всех тех расстрелять! Гадко было невыносимо. (Воздвиженский сумел увернуться, не пошел.)
   День за днем – сжатая, темная грудь, и нарастает обреченность[26]. Хотя: за чт о бы?.. Все советское время работал воодушевленно, находчиво, с верой – и только глупость и растяпство[27] партийных директоров мешали на каждом шагу.
   А не прошло двух месяцев от процесса – ночью за Воздвиженским пришли.
   Дальше потянулся какой-то невмещаемый кош-марный бред – и на много ночей и дней. От раздева-ния наголо, отрезания всех пуговиц на одежде, прока-лывания шилом ботинок – до каких-то подвальных помещений без всякого проветривания, с парким продышанным воздухом, без единого окна, но с бутылочно непроглядными рамками в потолке, никогда не день, в камере без кроватей, спали на полу, по цементу настланные и не согнанные воедино доски, все одуренные без сна от ночных допросов, кто избит до синяков, у кого кисти прожжены папи-росными прижигами, одни в молчании, другие в полубезумных рассказах, – Воздвиженский ни разу никуда не вызван, ни разу никем не тронут, но уже с косо сдвинутым сознанием, не способный понять происходящее, хоть как-то связать его с прежней – ах, какой же невозвратимой! – жизнью. По нездоровью не был на германской войне, не тронули его и в гражданскую, бурно перетекавшую через Ростов – Новочеркасск, четверть века размеренной умственной работы, а теперь вздрагивать при каждом открытии двери, дневном и ночном, – вот вызовут? Он не был, он не был готов выносить истязания!
   Однако – не вызывали его. И удивлялись все в камере – в этом, как стало понятно, подземном складском помещении, в бутылочные просветы в потолках – это были куски тротуара главной улицы города, по которому наверху шли и шли беспечные пешеходы, еще пока не обреченные сюда попасть, а через землю передавалась дрожь проходящих трамваев.
   Не вызывали. Все удивлялись: новичков-то – и тягают[28] от первого взятия.
   Так может, и правда, ошибка? Выпустят?
   Но на какие-то сутки, счет им сбился, – вызвали, «руки назад!», и угольноволосый надзиратель повел, повел ступеньками – на уровень земли? и выше, выше, на этажи, все прищелкивая языком, как неведомая птица.
   Следователь в форме ГПУ сидел за столом в затененном углу, его лицо плохо было видно, только – что молодой и мордатый. Молча показал на крохотный столик в другом углу, по диагонали. И Воздвиженский оказался на узком стуле, лицом к дальнему пасмурному окну, лампа не горела.
   Ждал с замиранием. Следователь молча писал.
   Потом строго:
   – Расскажите о вашей вредительской деятельности.
   Воздвиженский изумился еще больше, чем испугался.
   – Ничего подобного никогда не было, уверяю вас! – Хотел бы добавить разумное: как может инженер что-нибудь портить?
   Но после Промпартии?..
   – Нет, расскажите.
   – Да ничего не было и быть не могло!
   Следователь продолжал писать, все так же не зажигая лампу. Потом, не вставая, твердым голосом:
   – Вы повидали в камере? Еще не все видели. На цемент – можно и без досок. Или в сырую яму. Или – под лампу в тысячу свечей, ослепнете.
   Воздвиженский еле подпирал голову руками. И – ведь все сделают. И – как это выдержать?
   Тут следователь зажег свою настольную лампу, встал, зажег и верхний свет и стал посреди комнаты, смотрел на подследственного.
   Несмотря на чекистскую форму – очень-очень простое было у него лицо. Широкая кость, короткий толстый нос, губы крупные.
   И – новым голосом:
   – Анатолий Палыч, я прекрасно понимаю, что вы ничего не вредили. Но должны и вы понимать: отсюда – никто не выходит оправданный. Или пуля в затылок или срок.
   Не этим жестоким словам изумился Воздвиженский – доброжелательному голосу. Вперился[29] в следовательское лицо – а что-то, что-то было в нем знакомое. Простодушное. Когда-то видел?
   А следователь стоял так, освещенный, посреди комнаты. И молчал. Видел, видел. И не мог вспомнить.
   – Коноплева не помните? – спросил тот.
   Ах, Коноплева! Верно, верно! – тот, что сопромата не знал. А потом исчез куда-то с факультета.
   – Да, я не доучивался. Меня по комсомольской разнарядке[30] взяли в ГПУ. Уже три года я тут.
   И – что ж теперь?
   Проговорили немного. Совсем свободно, по-людски. Как в той жизни, до кошмара. И Коноплев:
   – Анатолий Палыч, у ГПУ ошибок не бывает. Просто так отсюда никто не выходит. И хоть я вам помочь хочу – я не знаю как. Думайте и вы. Что-то надо сочинить.
   В подвал Воздвиженский вернулся с очнувшейся надеждой.
   Но – с кружением мрака в голове. Ничего он не мог сочинять.
   Но и ехать в лагерь? На Соловки?
   Поразило, согрело сочувствие Коноплева. В этих стенах? На таком месте?..
   Задумался об этих рабфаковцах-выдвиженцах. До сих пор замечалось иное: самонадеянный, грубый был над Воздвиженским по его инженерной службе. И в школе, которую Лелька кончала, вместо смененного тогда даровитого Малевича назначили тупого невежду[31].
   А ведь задолго до революции и предчувствовали, пророчили поэты – этих будущих гуннов…
   Еще три дня в подуличном подвале, под стопами неведающих прохожих – и Коноплев вызвал снова.
   Только Воздвиженский ничего еще не придумал – сочинить.
   – А – надо! – внушал Коноплев. – Деться вам некуда. Не вынуждайте меня, Анатоль Палыч, к мерам. Или чтоб следователя вам сменили, тогда вы пропали.
   Пока перевел в камеру получше – не такую сырую и спать на нарах. Дал табаку в камеру и разрешил передачу из дому.
   Радость передачи – даже не в продуктах и не в чистом белье, радость, что домашние теперь знают: здесь! и жив. (Подпись на списке передачи отдают жене.)
   И опять вызвал Коноплев, опять уговаривал.
   Но – как наплевать на свою двадцатилетнюю увлеченную, усердную работу? Просто – на самого себя, в душу себе?
   А Коноплев: без результата следствие вот-вот отдадут другому.
   А еще в один день сказал:
   – Я придумал. И согласовал. Путь освобождения есть: вы должны подписать обязательство давать нам нужные сведения.
   Воздвиженский откликнулся:
   – Как может?.. Как… такое? И – какие сведения я вам могу давать?
   – А об настроениях в инженерной среде. Об некоторых ваших знакомых, вот например о Фридрихе Вернере. И еще там есть на списке.
   Воздвиженский стиснул голову:
   – Но этого – я не могу!!
   Коноплев качал головой. Да просто – не верил:
   – Значит – в лагеря? Имейте в виду: и дочку вашу с последнего курса выгонят как классово чуждую. И может быть – конфискация имущества, квартиры. Я вам – добро предлагаю.
   Анатолий Павлович сидел, не чувствуя стула под собой и как потеряв зрение, не видя и Коноплева.
   Упал головой на руки на столик – и заплакал.

   Через неделю его освободили.
   1993
   Хорошо ли вы поняли фактическое содержание рассказа? Выберите один из предложенных ответов на вопрос и проверьте себя по ключу.
   1. Какие отношения связывают Коноплева и Воздвиженского?
   A. дружеские
   Б. начальника и подчиненного
   B. преподавателя и студента
   2. Где Коноплев работал раньше?
   А. на заводе
   Б. в колхозе
   В. нигде не работал
   3. Как относится Воздвиженский к новой политике властей?
   A. не принимает
   Б. полностью принимает
   B. пытается понять
   4. Как складываются отношения Воздвиженского и его дочери?
   A. они единодушны во взгляде на происходящее в стране
   Б. у них разные точки зрения на жизнь
   B. между ними существует острый конфликт
   5. О чем говорит лектор на собрании?
   A. о политическом положении в стране Б. о борьбе с оппозицией
   B. о роли молодежи
   6. За что Воздвиженского арестовали?
   A. по ошибке
   Б. в связи с общей обстановкой в стране
   B. за реальное преступление
   7. Как относится Коноплев к Воздвиженскому после ареста профессора?
   A. Коноплев искренне хочет ему помочь
   Б. Коноплев равнодушен к судьбе профессора
   B. Коноплев очень хитро мстит ему
   8. Воздвиженский согласился на предложение
   Коноплева «давать сведения» о своих знакомых?
   A. нет
   Б. сказал, что подумает
   B. да
   Ключи: 1-В, 2-А, 3-В, 4-Б, 5-В, 6-Б, 7-Б, 8-В.
   Подумайте над вопросами к тексту. Они помогут вам лучше понять рассказ А. Солженицына «Молодняк».
   1. Сопромат – это самый трудный предмет в технических вузах. Случайно ли Солженицын выбирает именно этот предмет для своего рассказа? Не скрыт ли в этом названии (сопромат = сопротивление материалов) подтекст, который имеет значение для всего рассказа?
   2. Проанализируйте первую часть рассказа. Кто его основные действующие лица и в чем заключается между ними конфликт? С помощью каких средств автор создает характеры героев?
   3. Проанализируйте речь студента. Какие в ней есть ошибки и о чем они свидетельствуют?
   4. К какому периоду русской истории относится действие? Чем вы можете обосновать свою точку зрения?
   5. Можно ли считать Коноплева типичным представителем учащейся молодежи? Каково отношение Воздвиженского к государственной политике в области образования и каково отношение автора к тому компромиссу, на который идет преподаватель? Что руководит Воздвиженским: жалость к студенту или скрытая готовность к компромиссу?
   6. Что мы узнаем о семье доцента Воздвиженского?
   Каков ее материальный уровень?
   7. Каковы отношения отца с дочерью? Что мы узнаем о школе, где она учится? Почему автор выделяет курсивом некоторые слова?
   8. В чем суть спора между отцом и дочерью и какие культурные ассоциации он вызывает? Каково ваше отношение к этому конфликту?
   9. С помощью каких атрибутов создается возвышенное настроение в доме культуры Ленрайсовета?
   10. Проанализируйте речь лектора на собрании молодежи? В чем главная мысль его выступления?
   11. Как меняется характер повествования во второй части рассказа? Сколько лет прошло и что изменилось за эти годы в стране? Каково отношение Воздвиженского к происходящему? Какие новые выделенные слова появляются в тексте и что они означают?
   12. Как описывается состояние героя в тюрьме? Какой метод воздействия применяется по отношению к нему? Где находится камера?
   13. Как проходит первый допрос? Кем оказывается следователь и что самое важное для Воздвиженского во время этого разговора? Как вы понимаете значение глагола «сочинить»? Верит ли Коноплев в то, что Воздвиженский преступник? Он хочет ему искренне помочь в знак благодарности или погубить его?
   14. Как меняется характер и речь Коноплева и можно ли сказать, что последняя сцена рассказа зеркально отражает первую?
   15. Рассказ А. Солженицына поднимает проблему нравственного выбора, который всегда стоит перед человеком. Как эта проблема решается профессором Воздвиженским, его дочерью, Коноплевым?
   16. Слово молодняк, вынесенное в заголовок рассказа, имеет два значения: 1) молодые животные, 2) поросль молодого леса. Почему профессор употребляет номинацию новая молодежь, а лектор – молодняк. Нет ли горькой иронии в заголовке рассказа?

Ключи

   1. Для студентов технических вузов сопромат – один из самых сложных предметов. Существует даже поговорка: «Сдал сопромат – можешь жениться». Но кроме того, здесь сразу задана тема – сопротивление. И экзамен по сопротивлению сдает не только студент Коноплев, но и его преподаватель, и вся страна.
   2. Эти средства достаточно традиционны. Портрет, речь персонажей. Портрет Коноплева, например, подается не сразу, а рассыпанными по тексту деталями: низкий лоб, широкий крупный нос, лицо с широкой костью, губы толстые. Едва ли не самая главная черта Коноплева – искренность и простодушие (причем последняя повторяется дважды).
   3. Усеченное обращение к преподавателю (Анатолий Палыч), употребление просторечных форм: кажный день, кабы помене, не взять ни в жисть, куды. Эта речь маргинальная, изломанная, в ней нет ни интеллигентской, ни крестьянской культуры, но порою встречаются очень меткие образные выражения («я и так всковырнутый»).
   4. Это время нэпа. И хорошо видна неустойчивость этого периода (напр., как одеты профессора в институте). По мере развития действия автор дает точную датировку – 1926 год (нэп уже на излете), и теперь, чтобы поступить в институт, необходимо иметь свидетельство о политической благонадежности.
   5. Коноплев, по-видимому, самый плохой студент. Для Воздвиженского уступка Коноплеву – не столько проявление жалости, сколько готовность поступиться преподавательской этикой и принять правила игры новой власти: «И подумал Анатолий Павлович: если политика властей такая настойчивая, и понимают же они, что делают, какую нелепость, – почему моя забота должна быть больше?». Но чуть далее: «Не забывалась, лежала осадком в душе эта сегодняшняя натяжка в зачетке».
   6. Типичная интеллигентская семья, достаточно обеспеченная (три раза в неделю приходит кухарка), они хорошо питаются (суп с клецками, бефстроганов, пирожные, непременный графинчик водки), что особенно подчеркивает автор.
   7. Леля – самый светлый и трогательный образ в рассказе. («Как часто у девушек, лицо ее содержало прекрасную загадку о будущем. Но для родительского взгляда загадка была еще щемительней: разглядеть в этом никому не открытом будущем – венец или ущерб стольких лет взроста ее, воспитания, забот о ней».) Она учится в советской школе, где причудливо переплелись приметы старого и нового времени: школу сотрясают проработки, и новое берет верх над старым (снимают директора).
   Курсивом выделяются слова с советским значением (новояз) – проработка, снимать.
   8. Для Лели компромисс с новым порядком невозможен («комсомол – это гадость»), сам Воздвиженский пытается найти оправдание происходящему и своей роли в этих событиях (чувствуется перекличка с известной статьей А. Блока «Интеллигенция и революция»:
   У Блока: «Среди них есть и такие, (…) которые бьют себя кулаками по несчастной голове: мы – глупые, мы понять не можем».
   У Солженицына: «Вот они измучиваются мозгами, шатаются душой – трудно развиться вне потомственной традиции. А надо помогать им выходить на высоту и терпеливо переносить их порой неуклюжие выходки».)
   Блок «появится» в рассказе и позже:
   «А ведь задолго до революции и предчувствовали, пророчили поэты – этих будущих гуннов». Имеется в виду стихотворение В. Брюсова «Грядущие гунны» и статья А. Блока «Крушение гуманизма».
   Инженер видит положительные стороны в происходящем и неизбежность врастания в этот режим. Еще одно немаловажное обстоятельство: «Весь мир следит, затаив дыхание, вся западная интеллигенция. В Европе ведь тоже не дураки».
   9. «Что-то было затягивающее в таком торжественном слитии: красных знамен под углом, бронзового Ильича, посеребренных горнов, резких звуков и гордой осанки горнистов». Неслучайно здесь и слово хлыст («Как хлыстом еще взбодрили этими горнами!»), отсылающее к сектантскому течению – хлыстовству, которое многие культурологи уподобляют характеру русской революции.
   10. Лектор называет черты современной молодежи, которые воспитывает государство: безбожие, коллективизм, половое освобождение и т. д. Его речь – образец демагогии, где не так важен смысл, сколько пафос, эмоции и громкие, не всегда понятные фразы, например: «это развивает колоссальный фонд смелости и жизненной важности». Лектор производит впечатление человека не вполне грамотного, нахватавшегося книжных слов («тяга к рационализации и своих биологических процессов»). Именно в речи лектора появляется слово молодняк, употребленное неуместно, но с претензией на близость к молодежной аудитории. Речь лектора по-своему комична, но тем страшнее, что ей с такой открытостью и энтузиазмом внимают молодые люди.
   11. Вторая часть рассказа относится к 1931 г., то есть прошло пять лет. Главное в состоянии Воздвиженского – чувство растерянности и беззащитности, хотя он «все советское время работал воодушевленно, находчиво, с верой – только глупость и растяпство партийных директоров мешали на каждом шагу». Он пытается отстоять свое достоинство: увернулся, не пошел на демонстрацию рабочих; обсуждает происходящее только с самым верным и старым другом.
   Слова «исчезать» и «пришли» стали иметь совершенно определенное значение – попадать в тюрьму и подвергаться аресту.
   12. Воздвиженского ни разу не вызывают на допрос, но на него давит окружение. Следствие изощренно выбирает тот метод, который наиболее губителен для инженера. Символично, что тюрьма находится под мостовой главной улицы, в подземелье.
   13. «Не этим жестким словам – изумился Воздвиженский доброжелательному голосу».
   Коноплев явно не верит в виновность Воздвиженского, но при этом выступает как представитель безликой системы, цель которой так или иначе сломать человека, чего она и добивается. «Сочинить» – то есть придумать то, чего не было, оговорить себя. Коноплев на самом деле хочет помочь профессору, но в силу своей ограниченности он не понимает, что ведет его к нравственной гибели, предательству друзей.
   14. В речи Коноплева уже нет неправильностей, он, что называется, пообтесался (хотя некоторые погрешности в речи еще проскальзывают – о настроениях, о некоторых знакомых). Зеркальность половинчатая. Теперь Коноплев абсолютно уверенный в себе человек. Эту уверенность ему придает то, что он служит Системе, которая за него думает и принимает решения («отсюда никто не выходит оправданный»).
   15. Ставя в своем рассказе вопрос о нравственном выборе, который рано или поздно приходится делать каждому человеку, Солженицын показывает, что компромисс в мелочах, в непринциальном вопросе может повлечь за собой компромисс, который сломает судьбу (компромисс на экзамене перерастает в согласие информировать ОГПУ). Именно в такой ситуации оказывается профессор Воздвиженский. И именно к компромиссу призывает он свою дочь, которая с юношеским максимализмом не желает вступать в комсомол, идеи которого ей чужды. Однако было бы неверным обвинять профессора в слабости, поскольку цена принципиальности и бескомпромиссности слишком велика: это судьба дочери, жены. Коноплев тоже идет на некоторый компромисс, желая спасти профессора: в этой ситуации человеческое начало в нем побеждает. Но этот компромисс не подрывает основ той Системы, которой он служит.
   16. В заголовке явно скрыта авторская ирония. В жизни торжествует именно молодняк (Коноплев и ему подобные), а не молодежь (Леля, Миша Деревянко). Учебные заведения открыты не для тех, кто хорошо усваивает науки, а политически благонадежным. Молодняк, необразованный, бескультурный, лишенный нравственной основы, обретает власть и становится вершителем человеческих судеб.

Борис Екимов

   Борис Петрович Екимов родился в 1938 г. в г. Игарка. Работал токарем, слесарем, электромонтером, строителем, учителем. Печататься начал с 1960-х годов. Известность Б. Екимову принесли его деревенские рассказы, при том что сам писатель всегда дистанцировался и даже противопоставлял себя тому направлению в русской советской литературе, которое получило название «деревенская проза» (Ф. Абрамов, В. Белов, В. Распутин, В. Крупин).
   Большинство из «деревенщиков» – принципиальные консерваторы. Екимов очевидно смотрит на вещи шире. Он никогда не идеализировал деревню, не противопоставлял ее городу, но показывал ее такою, как она есть. Когда критика заговорила об исчерпанности деревенской прозы, Екимов блестяще доказал ее новые возможности: и художественные, и стили-стические.
   В современной русской прозе Екимов один из наиболее ярких писателей, сочетающих художественность и социальность. Его рассказы очень точно передают дух нашего смутного времени, а положение их автора в литературе отличается большой степенью свободы и независимости: он печатается в противоположных по своему направлению литературных журналах («Новом мире», «Знамени», «Нашем современнике»).
   Прочитайте рассказ Б. Екимова «Фетисыч».
   Обратите внимание, как автор показывает противостояние своего героя, девятилетнего деревенского мальчика, распаду жизни.

Фетисыч

   (1) Время – к полудню, а на дворе – ни свет, ни тьма. В окна глядит сизая наволочь[32] поздней ненастной осени. Целый день светят в домах по хутору электрические огни, разгоняя долгие утренние да вечерние сумерки.
   Девятилетний мальчонка Яков, с серьезным прозвищем Фетисыч, обычно уроки готовил в дальней комнате, там, где и спал. Но нынче, скучая, пришел он на кухню. Стол был свободен. Возле него отчим[33] Фетисыча, Федор, маялся[34] с похмелья[35]… Тут же топала на крепких ножонках младшая сестра Фетисыча – кудрявая Светланка.
   Мальчик пришел с тетрадью и задачником, устроился за столом возле отчима.
   – Места не хватило? – спросил его Федор.
   – Я вам не буду мешать, – пообещал Фетисыч. – Вроде меня и нет. А за тем столом мне низко. Я наклоняюсь, и осанка у меня портится.
   – Чего-чего? – переспросил Федор.
   – Осанка. Это учительница говорит. Можешь спросить, если не веришь.
   Федор лишь хмыкнул. К причудам пасынка[36] он привык.
   Вначале сидели молча. Фетисыч строчил[37] свою арифметику. Федор пил чай и, скучая, глядел в окно, где сеялся мелкий дождь на серые хуторские дома, на раскисшую землю. Сидели молча. Малая Светланка таскала из ящика за игрушкой игрушку: пластмассовую собаку, мячик, куклу, крокодила – и вручала отцу с коротким: «На!» Федор послушно складывал это добро на столе. Горка росла.
   Фетисыч скоро от уроков отвлекся.
   – Хочу тебя обрадовать, – для начала сказал он отчиму. – Ты же вчера был пьяный, не знаешь. А я пятерки получил по русскому и по арифметике. По русскому – одну, а по арифметике – две.
   Федор лишь вздохнул.
   – Ты не думай, это непросто, – продолжал Фетисыч. – Одну пятерку по арифметике – за домашнее задание, а другую – по новой теме. Я ее понял, к доске вышел и решил.
   – Заткнись[38], – остановил его Федор.
   Фетисыч смолк. Снова повисла тишина. Светланка, мягко топая, таскала и таскала игрушки отцу. Горой они на столе лежали. Потом, заглянув в ящик, сказала: «Все» – и развела руками. И теперь пошло наоборот: подходила она к столу, говорила отцу: «Дай». Федор молча вручал ей игрушку, которую дочь несла к опустевшему ящику, и возвращалась к столу с требовательным: «Дай!»
   Они были похожи, родная дочь и отец: кудрявые волосы – шапкой, черты лица мелковатые, но приятные. Отца старила ранняя седина, мятые подглазья, морщины, пил он последнее время довольно крепко и быстро сдавал[39]. А малая Светланка, как и положено, была еще ангелочком в темных кудрях, с нежной кожей лица, с легким румянцем – красивая девочка. Мальчишка же, Яков, что по характеру, что по стати[40] был для Федора кровью чужой. Фетисычем его звали за разговорчивость, за стариковскую рассудительность, которая приходилась то кстати, а то и совсем наоборот. Как теперь, например, когда Федору с похмелья и без разговоров свет был не мил. Фетисыч понимал это, даже сочувствовал. Углядев, как отчим косит глазами на жестяную коробку с табаком-самосадом и морщится, он сказал:
   – Хочу тебе предложить. Ты вот болеешь сейчас с похмелья. А ты наберись силы воли и брось сразу курить. Помучаешься, зато потом тебе будет хорошо.
   – Это ты сам придумал? – спросил Федор.
   – Конечно.
   – Значит, дурак.
   Пришла с работы, с коровника, мать Фетисыча – Анна, женщина молодая, но полная, с одышкой. Через порог шагнув, она присела на табурет, укорила:
   – Сидите? Дремлете? А мамка ваша – вся в мыле[41]. Опять на себе тягала солому и силос. Вся техника стоит.
   – А бригадир чего же? – живея, спросил Федор.
   – От него проку… Ходит – роги в землю[42], ни на кого не глядит.
   – А Мишки Холомина «Беларусь»? Он – гожий[43].
   – Мишкин трактор теперь один на весь хутор. За ним, как за стельной коровой, глядят. Говорят, на случай. Кто заболеет… Или за хлебом. Тетка Маня правду гутарит[44]: надо быков заводить. Бык – скотина беспогрешная. Ни солярки[45] ему не надо, ни запчастей. На соломе попрет.
   Анна пришла в себя скоро: недолго посидела, прислонившись к стене, пожаловалась и, поднимаясь, спросила строго:
   – А даже из печки не выгребли? Меня ждете? И угля нет?
   Фетисыч, не дожидаясь, пока погонят его, резво подался в сарай, за углем. Вернулся он, как всегда, с новостями:
   – Набирал уголь… Там глыба такая огромная. Я молоток взял и ка-ак ударил ее! Со всех сил! И вдруг – взрыв такой! Все осветилось! – Он вскинул руки. Глаза его сияли восторгом. – Там же темно. И вдруг – огонь! Синий такой!
   – Ты, может, спичкой чиркнул? Поджег? – тревожно спросила мать.
   – Нет. Я глыбу ударил – и сразу такой взрыв!
   Федор молчком сходил в сарай и сразу вернулся.
   – Чего там? – спросила жена.
   – Как всегда, брешет[46], – махнул рукой Федор, а пасынку сказал: – Ты на рожу[47] на свою погляди в зеркало, взрывник.
   Но Фетисыч еще не все рассказал. Он вынул из кармана телогрейки четыре куриных яйца и сказал матери:
   – Ты меня не ругай, ты прости меня. Я одно яйцо разбил нечаянно.
   – Это уж как положено. Хорошо, хоть не все кокнул.
   – Зато я сделал доброе дело: тетку Шуру обрадовал. Я из гнезда забрал яйца, там их десять было. Пять темных и пять белых. Я сообразил: у нас все куры красные, они темные яйца несут, а у Тетки Шуры – белые, значит, ее куры у нас снеслись. Правильно я сообразил? А тетка Шура как раз во дворе была. Я ее и обрадовал, отдал пять яиц и сказал, что всегда буду белые яйца ей отдавать. Правильно я сделал?
   Федор ухмыльнулся.
   – Тебя кто за язык тянул? – досадуя, спросила у Фетисыча мать. – Тебе кто велел лезть в эти гнезда? Темные, белые… Она своих кур сроду не кормит. А мы вволю сыплем. Вот они и бегут на чужбинку, а ты ей – яйца. И она взяла, бесстыжая. А ты вечно суешь свой нос, куда не просят.
   Фетисыч все понял и молча убрался из кухни. Добро, что дом был немалый: три комнаты кроме кухни. Самая дальняя – его. В невеликой этой комнате стол да кровать помещались, на стене – красочный плакат улыбчивого мускулистого мужика с квадратной челюстью и короткой прической, по фамилии Шварценеггер. Фетисыч когда глядел на него, то напрягался и зубы скалил. Но на Шварценеггера он был не очень похож. Во-первых, девять лет от роду. Во-вторых, стричься было некогда. Отчим Федор мудрил порою над ним с машинкой да ножницами, оставляя челку на лбу и голый затылок. Получалось не очень внушительно: челка светлых волос, вздернутый нос, круглый подбородок – далеко до силача. Но Фетисыч тренировался. В школе на турнике подтягивался на пятерки целых шесть раз.
   Через комнаты глуховато, но слышно было, как ругается мать:
   – Это вы вчера рамы с медпункта пропили? Доумились?
   – Разведка доложила?
   – Доложила. Вот участковый[48] прищемит – назад потянете. Курочат[49] все подряд. Все на пропой, на пропой[50]. А нам край[51] надо бы возле кухни затишку[52] постановить, как у кумы Таисы. В затишку – печку. Летом так расхорошо, не жарко. И курник[53] стоит раскрытый. Шифера бы листов пяти или досок, хоть горбыля. Люди во двор тянут, для дела, а ты…
   – Пузырь[54] поставь – и к тебе притянем.
   – Да уж все растянули. Свинарник какой расхороший был, сколь шиферу[55], сколь досок. А в клубе, говорят, и полов уж нет.
   – Полов… Вспомнила. Уж потолки снимают.
   – Либо Рабуны? Они же кухню строить задумали. Рядом живут. Хозяева. А у нас курник раскрытый.
   – Пузырь. И все будет! – оживился Федор.
   – Да если в дело, я два поставлю.
   – Это уже разговор.
   – Бесстыжий… Для дома, для семьи, а ты готов…
   – Это не разговор, – перебил ее Федор.
   – Разговор, не разговор. Засели, как баглаи[56]. Только и глядите, где бы чего украсть и пропить. Нет чтобы на ферму прийти да женам помочь, – корила Анна. – Бабы – в мыле, а мужики прохладничают[57].
   – Вы задарма горбитесь[58] – и мы пойдет рядом с вами. Коммунистический труд? Пошли они.
   

notes

Примечания

1

   Сопромат – наука о свойствах металлов.

2

   Рабфак – рабочий факультет – факультет подготовки рабочих для поступления в вуз (высшее учебное заведение – институт, университет).

3

   Лудильщик – рабочий, который запаивает дырки на металлической посуде.

4

   Неуд – неудовлетворительно – оценка, означающая, что экзамен не сдан.

5

   Прорабатывать (разг.) – критиковать.

6

   Ни в жисть (прост.) – никогда.

7

   Всковырнутый (здесь) – не на своем месте.

8

   Уд – удовлетворительно – оценка, равная «3» в пятибалльной школьной системе оценки.

9

   Инженерствовать – работать инженером.

10

   Неотеса, неотесанный (прост.) – грубый, некультурный человек.

11

   Дюже скаженный (прост.) – очень трудный, сумасшедший.

12

   Нэпманские – периода нэпа (новой экономической политики, допускавшей существование в экономике капиталистических элементов и частного сектора).

13

   Разодеться (разг.) – одеться очень нарядно.

14

   Путеец – специалист по строительству, ремонту и содержанию железных дорог.

15

   Кухарка – повариха.

16

   Фильтровать – (здесь) отбирать.

17

   Зиновьев – видный деятель Коммунистической партии, находившийся вместе с Троцким в оппозиции Сталину.

18

   Скомкать (разг.) – сделать что-то наспех и небрежно.

19

   Затравить (разг.) – замучить преследованиями, клеветой (оскорбительной ложью).

20

   Снимать (здесь) – лишить работы, уволить.

21

   Примус – нагревательный прибор для приготовления пищи.

22

   Созидать (устар. и высок.) – то же, что строить.

23

   Свалить экзамен (здесь разг.) – сдать экзамен.

24

   Горн – духовой музыкальный инструмент.

25

   ОГПУ – Главное Политическое Управление (позже – КГБ).

26

   Обреченность – предчувствие гибели.

27

   Растяпство (разг. неодобр.) – плохое, невнимательное отношение к делу.

28

   Тягают (здесь) – допрашивают.

29

   Впериться (устар.) – смотреть пристально.

30

   Разнарядка – документ о распределении на работу.

31

   Невежда – малообразованный человек.

32

   Наволочь (диал.) – тучи, ненастье.

33

   Отчим – неродной отец, муж матери по отношению к ее детям от прежнего брака.

34

   Маяться (прост.) – мучиться.

35

   Похмелье – плохое самочувствие после попойки.

36

   Пасынок – неродной сын.

37

   Строчить – здесь: быстро писать.

38

   Заткнись (груб.) – замолчи.

39

   Сдавать – здесь: стареть, становиться внешне хуже.

40

   Стать – телосложение, фигура.

41

   Вся в мыле (фразеол.) – вспотела от тяжелой работы.

42

   Роги в землю (прост. фразеол.) – опустив голову.

43

   Гожий (диал.) – подходящий.

44

   Гутарить (диал.) – говорить.

45

   Солярка – горючее для трактора.

46

   Брехать (прост.) – говорить неправду.

47

   Рожа (прост.) – лицо.

48

   Участковый – здесь: милиционер.

49

   Курочить – здесь: тащить, воровать.

50

   Пропой – пьянство.

51

   Край (прост.) – очень.

52

   Затишка (диал.) – сарайчик.

53

   Курник (диал.) – курятник.

54

   Пузырь (разг.) – бутылка.

55

   Шифер – строительный материал для покрытия зданий.

56

   Баглаи (диал.) – лентяи, бездельники.

57

   Прохладничать – бездельничать.

58

   Задарма горбиться (прост.) – бесплатно работать.
Купить и читать книгу за 120 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать