Назад

Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Все только начинается

   Все началось с нелепой случайности. Именно случайности и разбивают в осколки то, что кажется нерушимым. В тот зимний вечер человек, которого я любила и с которым прожила двадцать с лишним лет, выбросил меня из своей жизни. Вышвырнул так небрежно и не задумываясь, как будто я была отслужившим половичком: о него еще можно было бы вытирать ноги, но в новый интерьер он никак не вписывается…
   И я осталась совсем одна…


Анастасия Доронина Все только начинается

   Все началось как всегда – с нелепой случайности. Именно случайности и разбивают в осколки то, что кажется нерушимым. В тот зимний вечер человек, которого я любила и с которым прожила двадцать с лишним лет, выбросил меня из своей жизни. Вышвырнул так небрежно и не задумываясь, как будто я была отслужившим половичком: о него еще можно было бы вытирать ноги, но в новый интерьер он ну никак не вписывается…
   И я осталась совсем одна.
* * *
   …Я рылась в сумке уже десять минут, затем, чертыхнувшись, вытряхнула ее содержимое прямо на мраморный подоконник в холле – ключи не находились! А в карман я их никогда не кладу – такая связка… Итого: если я, по своей вечной рассеянности, не обронила ключей бог знает где, то оставалась последняя возможность найти их в салоне машины. Для чего предстояло проделать обратный путь от запертой квартиры до подземного гаража.
   Хорошо, что Павел еще не возвращался. Наверное, возится с нашим джипом, щелкает замками, полирует зеркала – единственная хозяйственная работа, на которую еще способен мой муж. Но я рада, что сейчас наверняка встречу его на полдороге. Перспектива спускаться вниз, идти гулкими полутемными коридорами, пугаясь звука собственных шагов, и затем таким макаром возвращаться, ощущая на шее и спине холодные лапки трусливых мурашек мне не улыбалась совершенно. В свои сорок с лишним лет я все еще ужасно боюсь темноты и больших неотапливаемых помещений.
   Глубоко вздохнув, я прижала к себе сумку и двинулась вниз, подметая ступени полами шубы. Дом у нас большой, с широкими лестничными пролетами, мрамором на стенах и лепниной на потолке, из разряда тех, которые принято называть «элитными». Мы переехали сюда совсем недавно. И я никак не могу заставить себя относиться к этим пятикомнатным хоромам, которыми так гордится Павел, как к семейному гнезду.
   «В тебе играет неистребимая плебейская кровь», – говорит муж, с явным удовольствием попыхивая двадцатидолларовой сигарой (он и курить-то начал недавно, только для того, чтобы иметь возможность вот так вот небрежно-аристократически отрезать кончик гавайской сигары золочеными ножничками). А я и вправду вздыхаю по нашей старенькой, но такой милой «сорокапятке» на «Речном вокзале», где, может быть, и не было особенно просторно, но находилось место и для старых друзей, и для милых сердцу воспоминаний. Пришпиленные к дешевым обоям канцелярскими кнопками рисунки моих детей были мне дороже, чем суперсовременная и такая же супердорогая обивка стен в новой холодной квартире…
   Но что толку вздыхать? Десять лет назад Павел решил попробовать себя в мебельном бизнесе, пять лет назад стал зарабатывать первые серьезные деньги, а год назад мы переехали в этот роскошный дом на Кутузовском. Стали жить богато, но скучно. Единственное, что мне остается, – это не слишком об этом задумываться.
* * *
   Через анфиладу подвальных помещений из подземного гаража пробивался тускловатый свет. Второй час ночи – владельцы машин, что выстроились здесь ровными рядами, уже наверняка видят десятый сон. Светились фары только нашей машины. Павел действительно не торопился закрывать «Мицубиси аутлэндер» – на мой взгляд, больше похожий на здоровый черный катафалк, чем на машину.
   Муж не видел, как я подошла. Он стоял спиной ко входу в гараж, облокотившись на открытую дверцу авто, и разговаривал по мобильному телефону.
   «Так поздно! С кем это?..» – успела я удивиться, прежде чем услышала его первую фразу:
   – Я – очень! А ты?
   Тон, с каким это говорилось, был исполнен ласки, какой я не слышала в его голосе вот уже лет пятнадцать… Я замерла.
   – Ну не надо дуться, котенок… Это было официальное мероприятие, туда я мог только с женой. Я все компенсирую тебе, обещаю. Скоро. Нет, скоро. А угадай! Нет, котеночек, так не годится, иначе сюрприза не получится. И я тебя. И в лобик. И в глазки. И в шейку. И в грудки, в каждую по очереди. И ниже…
   Он тихо рассмеялся и зашептал в телефон что-то уж совсем интимное. По-прежнему машинально прижимая к себе сумку, я прислонилась к стене, даже через шубу чувствуя, как подвальный холод сковывает меня. Или это был другой холод? Во всяком случае, цементный пол стал уплывать из-под ног, а сердце внезапно сжалось в ледяной кулак.
   – Ну пока, моя хорошая. Завтра увидимся, обещаю. Думай обо мне сегодня. И я… Если ты мне приснишься такая, какой я тебя люблю – голенькая и хорошенькая, – то с меня двойной подарочек… Ты уж постарайся, зайчик, приснись – я буду очень-очень ждать… Пока. Пока. Пока. Люблю тебя, котик мой сладкий…
   Мой муж захлопнул крышку мобильника, коротко рассмеялся каким-то своим мыслям и обернулся, наверное, чисто инстинктивно. У него был вид вполне счастливого человека – счастливого еще и тем, что сумел нашкодить себе в удовольствие. Щелкнув брелком сигнализации, Павел, насвистывая, двинулся к выходу. И остановился, увидев меня.
   Я смотрела прямо ему в глаза.
   Мы молчали.
   Если в серьезном бизнесе мой муж и научился чему-нибудь в совершенстве, так это быстро овладевать собой в неожиданных ситуациях. Взгляд его, встретившись с моим, хранил растерянность всего какую-то секунду. В следующее мгновение серые глаза приобрели стальной, холодноватый блеск и смотрели надменно – таким я видела его, когда он беседовал с подчиненными, которых втайне научился презирать.
   – Иди домой, – спокойно сказал он.
   – С кем ты разговаривал?
   – Тебе не надо было подслушивать.
   – С кем ты разговаривал?!
   Не отвечая, он спокойно прошел мимо меня и покинул гараж…
   Цепляясь одной рукой за стену – голова продолжала кружиться, – я поплелась следом. Все время, что понадобилось нам, чтобы дойти до квартиры, Павел ни разу не оглянулся. Он неторопливо поднимался по лестнице, поигрывая брелком от машины, и даже что-то насвистывал!
   Когда мы вошли в квартиру, дверь захлопнулась с каким-то особенно громким звуком. Как гильотина…
* * *
   Он спокойно повесил на вешалку пальто, кашне и, приглаживая волосы, прошел в глубь квартиры, ни разу не посмотрев на меня и даже не оглянувшись. Я тоже сняла шубу, хотя мне очень не хотелось этого делать – холод не отпускал меня, руки были совсем ледяными. И эта слабость…
   Павел сидел в спальне на нашей общей кровати и стягивал через голову рубашку. Пиджак небрежно валялся рядом. Он все время разбрасывал вещи, совершенно не считаясь с тем, что мне приходится подбирать все за ним и приводить в порядок. О том, чтобы нанять прислугу, у нас речи на заходило. Хотя, заведи Павел такой разговор, я бы наверняка высказалась против: не будучи любительницей светских развлечений, я все-таки предпочитала чувствовать себя хоть в чем-то полезной…
   Но сейчас этот скомканный и брошенный пиджак и мятая рубашка, которую он швырнул сверху, совершенно уверенный, что все это я должна убрать еще до того, как начну сама раздеваться, вывели меня из себя. Отчасти это было хорошо, потому что моя заторможенность мгновенно исчезла, и я стала чувствовать приближение истерики, какой со мной не было уже давно, очень давно!
   – Сейчас же встань и убери свои вещи! – закричала я, топая ногами. – И вообще не смей раздеваться, когда я с тобой разговариваю! Немедленно встань и объясни мне!!!
   – Что объяснить? – спросил он очень спокойно.
   – Все! С кем ты сейчас разговаривал! И вообще, что происходит! Что с нами происходит, Павел?!
   Сохраняя на лице выражение вежливого терпения, он хладнокровно пожал плечами.
   – Извини, я думал, что ты и сама все поняла. Не вижу, о чем тут еще разговаривать.
   – Что я поняла?!
   – Что я люблю другую женщину. Извини.
   И он отвернулся от меня, показывая, что разговор окончен. Я стояла, окаменев. А он взял из шкафа полотенце и прошел в ванную, откуда вскоре донесся мерный шум льющейся воды.
   Как была, в шапке и с прижатой к животу сумкой, я сползла вниз по стене. Это был не обморок, но нечто очень на него похожее.
* * *
   Сама не знаю, что было ужаснее: что я узнала про любовницу или то унизительное положение, в которое он меня поставил, бросив посреди комнаты и даже не удосужившись каким-либо образом объясниться. В голове стоял плотный густой туман. Сквозь него бились какие-то мысли, горохом стучали о черепную коробку, мне казалось, что я слышу этот настойчивый стук, какие-то смутные голоса… Состояние странной отрешенности, когда я все видела, все слышала, но ничего не понимала, продлилось недолго – всего несколько минут.
   Потом я встала. Поплелась в прихожую, сняла наконец с себя шапку, сапоги. Все это я делала машинально, ощущая страшную тяжесть в руках и ногах. Мне стоило огромных усилий стащить даже платок с шеи. Примятые под шапкой волосы лежали влажной спутанной паутиной – зеркало в прихожей отразило и это, и темные круги под глазами – тушь потекла… Я отрешенно смотрела на свое отражение и ничего утешительного не находила в этом зрелище. И в молодости-то я не отличалась особой красотой, а уж сейчас, когда за сорок, и этот возраст как будто вычерчен на лбу двумя глубокими морщинками, и та же Каинова печать проставлена вокруг глаз, рта и на шее – и вообще не приходится надеяться на то, что муж будет любить с той же пылкостью, что и двадцать лет назад.
   А любил ли он меня даже тогда? Эта мысль внезапно обожгла изнутри. В одну минуту передо мной пронеслись годы нашей совместной жизни.
* * *
   …Двадцать два года назад я была студенткой экономического факультета политехнического института, не имевшей ухажеров, но имевшей прочную репутацию «своего парня» у всей мужской половины нашего курса. Считается, что быть «своим парнем» – это очень лестно. Однокурсницы завидовали мне – их никто не приглашал в чисто мужские компании, им не доверяли секретов, они никогда не были свидетельницами скупых мужских слез, пролитых у меня на плече из-за предавшей подруги или неразделенной любви.
   – Тебе везет. Наши мальчики от тебя просто не отходят, Танька! Я бы не знаю, что отдала бы, чтоб узнать, что там у них на уме, а тебе они сами все рассказывают… – говорила мне ближайшая подруга Светка Веснушкина.
   И ее мнение разделяли все наши девчонки.
   Конечно, я скромно опускала глаза и придавала лицу выражение покорности судьбе. Дескать, я и сама не рада, что являюсь ходячим хранилищем чужих любовных секретов, но от своей планиды разве убежишь!.. Но на самом деле глубоко внутри меня царапала зависть. Да, мои однокурсницы не приглашались на мальчишники и пивные посиделки, как я. Но в сравнении со мной у всех этих девчонок было одно несомненное преимущество: они были любимы. Даже Светка, которая имела минимум мозгов, но обладала длиннющими белокурыми локонами, которые с успехом ей мозги заменяли, тасовала кавалеров с той же скоростью, что и свои любимые карты Таро. Пусть в данном случае это была не любовь – но хотя бы иллюзия ее. А у меня не было и этого…
   Я уже говорила, что была далеко не красавицей. Но и «серой мышкой» меня тоже было не назвать: короткая мальчишеская стрижка, стройная, всегда затянутая в джинсы фигура, большие серые глаза. Просто мне, наверное, не везло. Мальчики хлопали меня по плечу, угощали сигареткой, стискивали при встрече ладонь крепким мужским рукопожатием. Но никому из них не приходило в голову подать мне в раздевалке пальто, донести до остановки сумку с учебниками, подарить на 8 Марта хотя бы одну дохлую розочку в запотевшем от морозца целлофане…
   А Павел был самым интересным молодым человеком на всем курсе. Высокий, стройный, красивый – весь этот стандартный набор в нем присутствовал. Но еще в Павле было нечто такое, что выгодно отличало его из всего потока. Он точно знал, чего хотел. Всегда, с первого курса. Мечту его можно было определить в двух словах: быть первым. Всегда и везде. Первым в учебе – за все пять лет у него в зачетке не появилось ни одной четверки. Первым в спорте – он был капитаном одновременно и волейбольной, и баскетбольной команд нашего потока. Первым в одежде – именно Павел, вызывая жгучую зависть, впервые появился в коридорах института в югославском вельветовом костюме, которые тогда только входили в моду…
   И, конечно, он хотел быть первым в любви. Признанная красавица факультета Лара Ольховская подвергалась со стороны Павла небывалым атакам, за которыми, затаив дыхание, наблюдал весь курс.
   – Ларка! – осаждали ее девчонки. – Это правда, что Изотов тебе часы золотые подарил?
   – Правда, – дергала точеным плечиком Ольховская.
   – Ой, и где он их достал? – В те годы ювелирные изделия были в большом дефиците. – У спекулянтов, наверное…
   – Ты лучше спроси, откуда деньги!
   – Да деньги – что деньги? Вагоны, поди, разгружал – все так делают…
   – Покажи часы, Ларка!
   Лариса как бы нехотя протягивала нам белую руку с блестящим ободком золотого браслета на запястье, и девчонки завистливо ахали.
   В другой раз они ахали, когда узнали, что Павел сводил Ларису на самую новомодную московскую премьеру. Билетов туда было не достать даже у спекулянтов, и оставалось только гадать, как это удалось обыкновенному студенту… А потом были дивные розы в феврале, заброшенные в окно Лариного общежития. И поездки по ночной Москве в бог знает у кого и на каких условиях одолженном лимузине…
   Но к пятому курсу все изменилось.
* * *
   – Танька! Так ты не знаешь, что с ним?! Ты не знаешь… почему он? – спрашивала меня Лара, заглядывая заплаканными глазами прямо мне в лицо. – Он так изменился! Резко! Стал совсем, совсем другим…
   Она закрывала руками фарфоровое личико и рыдала.
   Мы стояли возле раковины в женском туалете, куда Лара затащила меня сразу же после первой пары. Она плакала, плескала на опухшее от слез, враз подурневшее лицо холодную воду, и снова заходилась в рыданиях. А я… я старательно отводила от нее глаза. Не могла я, хоть убейте, не могла сказать Ларе, горе которой было так искренне и так безысходно, что Павел… что Павел… вот уже месяц, как начал ухаживать за мной.
   Я и сама этого не ожидала.
   Все эти годы он нравился мне ужасно. И считать не стоит, сколько раз я после окончания занятий пряталась за колоннами вестибюля, поджидая Павла, чтобы потом вместе с ним обоюдно «удивиться» случайной встрече и вместе с ним и Ларой пойти к метро. Это было тысячи, тысячи раз! Но я прекрасно понимала, что нет никакой надежды. «Свой парень» – да, но не «моя девушка» – это, как я понимала, было совершенно исключено…
   Все началось в тот день, когда я по просьбе перепуганной Ольховской отважилась выведать у Павла, почему он избегает с ней встреч. Признанное амплуа «своего парня» давало мне такую возможность.
   Разговор состоялся на спортплощадке за институтом, куда мы зашли перед первой парой выкурить по сигаретке. Стоял теплый сухой сентябрь, и душная курилка на пятом этаже пока пустовала.
   – Брось, Танька, – сказал мне Павел, когда я, постаравшись сделать это как можно небрежнее, задала ему первый наводящий вопрос. – Что да почему, какая разница? Кончилось все, понимаешь? Ушло, перегорело. Было да сплыло. Что мне прикажешь делать – притворяться? Это ничего не даст, только ее измучаю, да и себя тоже.
   – Как же так? Такая красивая пара…
   – Ну что я могу сделать, если все прошло! Ну сама посуди!
   – Но она же мучается, Павел!
   – Я знаю. – Он смутился и действительно выглядел немного виноватым. – Мне жалко Ларку, очень жалко, она хорошая девушка, честное слово… Но… Как бы тебе объяснить? Это неизбежно – ее мучения. Невозможно разорвать связь без того, чтобы какая-нибудь сторона не страдала. Это жестоко звучит, но это так. Ты передай ей, – он задумался, – передай, что нужно просто… пережить…
   Я смотрела, как он затягивался сигаретой с золотым обрезом – уже в те годы он умел добывать дефицитные штучки. Рука Павла немного дрожала, и на красивом лице было написано искреннее сочувствие к Ларе, которая его сейчас не видит. Он глядел в сторону, слегка наморщив лоб. По всему было видно, что этот разговор очень тяжел для него.
   – Пойдем в кафе сходим? – предложил он вдруг. – Тяжело на душе. Развеяться хочу.
   – Сейчас? Через три минуты занятия начинаются! – удивилась я безмерно: никто и никогда еще не видел, чтобы Павел Изотов пропускал лекции.
   – А, черт с ними. Пойдем. Посидим по-человечески. Сейчас, утром, там и нет никого, в очереди не надо толкаться…
   И мы пошли в «Молочную кухню», где в это время суток уже подавались кое-какие блюда и даже разрешалось взять немного спиртного. Павел сделал странный заказ: горячие пирожки с повидлом, витаминный салат и шампанское. Пробка выстрелила в потолок с треском, на который оглянулись два заспанных посетителя.
   – За что пьем? – спросила я преувеличенно весело, осторожно приподнимая свой бокал за тонкую ножку. Несмотря на то, что Павел старался придать нашим посиделкам искусственную веселость, мне не хотелось, чтобы он сказал: «За мое освобождение», «За развязку надоевшего романа» или что-то в этом роде. Перед моим воображением все еще стояла Лара, нервно теребящая в тонких пальчиках шейный платок и в ее огромных глазах опять собирались слезы
   – Так за что пьем?
   – Давай за тебя, – поднял он и свой бокал тоже. – Хороший ты человек, Танька. Надежный.
   – Ага, слышала. «Свой парень», да?
   – Почему – «парень»? – нахмурился он. – Не парень, а девушка. Женщина. И, между прочим, – я впервые ощутила на себе его изучающий, «мужской» взгляд, – красивая женщина. И как это я раньше не замечал?
   – Шутишь?
   – Отнюдь! – Он оживился. – А и в самом деле, Танька, да ты же красотка! И фигуристая красотка – поверь, я разбираюсь! Как это я раньше не замечал? А! Понял! Ты просто… только не обижайся, мы же свои люди… ты просто одеваешься неброско. Все время свитерочки да джинсики, это в наше время, прости, уже не актуально, что ты, девочка шестнадцати лет? Скоро диплом получишь – молодой специалист! Надо иметь пару деловых костюмов, вечерний туалет… И короткая стрижка эта тебе совсем не идет. У тебя хорошие волосы, их надо показывать, на этом надо играть… И косметика! Ты совсем не пользуешься косметикой! Губы у тебя тонковаты – нужна светлого тона помада, еще лучше блеск для губ… Румяна нужны обязательно, ты такая бледная – пересиживаешь в библиотеках, пересиживаешь… И тушь – черная, чтобы подчеркнуть глаза. Глаза у тебя изумительные Танька!
   Я слушала его, открыв рот. Мало того, что я впервые слышала от парня совершенно девчоночьи рассуждения о косметике и одежде, – высказывая мне все это, Павел нисколько не казался смущенным! Прищурив один глаз, он смотрел на меня, как, наверное, художник смотрит на чистый холст, прикидывая размеры и композицию будущего шедевра.
   – Такое впечатление, что в свободное время ты подрабатываешь в галантерейном магазине, – неуклюже пошутила я.
   – Нет, – засмеялся он. – Просто я кое в чем неплохо разбираюсь.
   Совсем скоро выяснилось, что Павел действительно разбирался во многих вещах. В частности, в том, где и как достать дефицитные в середине 80-х вещи, практически все – от дубленок до губной помады. У него было множество связей с самыми неожиданными людьми в разных концах Москвы, и он обладал поразительным даром мгновенно высчитывать перспективы обмена одной вещи на другую. И превращал томик «Мастера и Маргариты» в пару финских сапог на меху, а китайское теплое белье – в набор французской косметики.
   Можно было только удивляться тому, как простой паренек из глубинки сумел за год-два, проведенных в столице, обрасти таким количеством нужных знакомств. Уже через полгода после поступления в институт он переехал из общежития на съемную квартиру, и ясно было, что платил он за нее не из стипендии.
   При этом – и это важно! – в Павле не было и намека на то отталкивающее, отвратительное, торгашеское, что заставляет меня и по сию пору брезгливо отворачиваться от некоторых продавцов на рынке. Особенно тех, кто перебирает толстыми пальцами кипы сваленных на столы бюстгальтеров и женских трусиков с кружавчиками. Мой будущий муж просто был коммерсантом от Бога. У него был настоящий талант – к каждой своей коммерческой операции он подходил по всем правилам экономической науки, изучив конъюнктуру рынка и произведя собственное маркетинговое исследование. Конечно, в те годы любая коммерция называлась спекуляцией, и Павел немало рисковал, раз за разом проворачивая свои комбинации. Но все же он был достаточно осторожен, чтобы проскакивать через довольно-таки крупные ячейки сетей ОБХСС.
   Но обо всем этом я узнала много позже.
* * *
   Все последующие месяцы я купалась в счастливых волнах его внимания и… любви. Павел трудился надо мною, не покладая рук. Мы съездили с ним в какую-то затерянную в районе Волоколамки избушку на курьих ножках, где толстая женщина в грязном халате, от которого все время отлетали пуговицы, провела меня в наглухо зашторенную комнату и высыпала на диван добрый десяток вкусно шуршащих пакетов. Целый час я примеряла какие-то сногсшибательно красивые и такие же дорогие платья, юбки, мягкие джемперы и скрипящие новой кожей сапоги.
   Павел сидел напротив и коротким:
   – Вот это твое, Танька! Берем!
   Или:
   – Нет, это сними. Ты в нем похожа на продавщицу из овощного магазина, которая раз в сто лет в театр собралась! – одобрял, либо отвергал обновки.
   Потом он отвез меня к лучшему московскому парикмахеру, который даже из моих совсем чуть-чуть отросших волос сумел соорудить нечто особенное, настоящую Прическу с большой буквы. Волосы мои, выкрашенные в сочный каштановый цвет, в свете электрических люстр парикмахерской стали казаться не волосами даже, а дорогим мехом, к которому страшно прикоснуться, чтобы ненароком не смять и не испортить.
   Потом мы стали посетителями косметического салона. И я с удивлением рассматривала в огромном зеркале свое знакомое-незнакомое лицо. Всего лишь несколькими умелыми штрихами туши, помады и румян мастер сделал из меня, «бледной поганки» с обветренными губами, классическую краса… Да! Красавицу! С соболиным разлетом бровей и длинными, загнутыми кверху ресницами над огромными блестящими глазами цвета темного жемчуга.
   – Я же говорил – ты роскошная женщина! – шептал мне Павел, проводя пальцами по моей шее и с заметным удовольствиям вдыхая аромат «Шанель» – он сам доставал эти духи и уверял, что это именно «мой» запах.
   А у меня кружилась голова. От того, что он рядом, сердце билось скачками. И так теплело в груди от одного только сознания, что на тебя – в кои-то веки! – смотрят как на женщину, и не просто женщину – желанную женщину! Я чувствовала, что между нами происходит что-то. Мы еще не начали целоваться, но я все чаще ловила на себе долгий, задумчивый взгляд, в которым теплилось новое чувство – восхищение пополам с гордостью. Он шел со мной рядом и первым замечал, что на меня стали оглядываться мужчины.
   – Смотри, вон тот, пижон в замшевом пиджаке, – чуть шею не вывернул, так смотрел.
   – На меня?
   – И на меня тоже. Все смотрят сначала на тебя, а потом на меня. И завидуют. Мне.
   – Почему же?
   – Потому что это у меня такая женщина! Одна на всю Москву!
   – У… у тебя? – Я старалась произнести это как можно небрежнее, но голос у меня сел. – Ты говоришь это так, как будто заявляешь на меня права…
   Этот разговор происходил вечером в Сокольниках – осень догорала, и мы старались не упустить последние теплые дни, каждый день выбираясь в парк побродить по засыпанным золотом аллеям. Где-то жгли листья. Ветер доносил до нас этот вечный запах уходящей осени – с его горьковатым вкусом, с напоминанием о том, что все проходит, и, наверное, и это пройдет…
   Павел взял меня за руку. От каждого такого прикосновения сердце у меня начинало бухать, как кузнечный молот. Я остановилась, сделав вид, будто хочу присесть на одну из засыпанных листьями скамеек.
   Он предупредил это мое желание, стряхнув с лавочки листву, и посадил меня на нее как настоящую принцессу на настоящий трон.
   – Смотри, как красиво. – Он обвел рукой Сокольники с таким видом, как будто показывал мне свои родовые поместья. – Если бы я мог, я положил бы это все твоим ногам. А ты?
   – Что я? – краска бросилась мне в лицо, и, чтобы скрыть это, я подняла к самым глазам крупный кленовый лист, похожий на растопыренную лапу какого-то сказочного животного.
   – А ты бы приняла?
   – Конечно… Ведь я принимаю от тебя любые подарки… – Эта фраза звучала несколько двусмысленно, и, спохватившись, я поторопилась внести уточнение:
   – Ведь эти подарки – от тебя…
   С замиранием сердца – вот он, самый подходящий момент, чтобы сделать мне признание! – я робко, чуть выглядывая из-за кленового листа, смотрела на Павла. А он смотрел в другую сторону и смотрел как-то странно – как будто поверх всего: и стыдливых в своей надвигающейся наготе деревьев, и даже поверх медленно плывущих по небу лоскутов облаков.
   Вдруг он повернулся ко мне – в прищуренных глазах светилась задумчивость, и нежность, и ласка… Я никогда не видела его таким! Взял меня за руки, тихонько их сжал. И присел на корточки рядом со скамейкой. Теперь наши глаза находились на одном уровне.
   – Знаешь, Таня, я хочу рассказать тебе одну историю… То есть не историю, а легенду. Мне она всегда очень нравилась – всегда! Правда, я и подумать не мог, что со мной тоже произойдет что-то подобное…
   Он выпустил мою руку и отвел с моего лба нечаянно выбившуюся прядку. Затем снова накрыл мою руку своей широкой и теплой ладонью:
   – Я прочитал это в одной книге… И столько раз перечитывал, что выучил почти наизусть. Вот как она звучит…
   Не отрывая от меня ласковых глаз, он начал говорить медленно и чуть нараспев. Я слушала, стараясь впитать в себя не только слова – но и голос, звучавший в эту минуту только для меня одной:
   – Тому, кто верно служит богине любви, дарит Афродита счастье, – начал Павел. – Так дала она счастье художнику Пигмалиону. Он ненавидел женщин и жил уединенно, избегая всего, что могло бы привести к браку. Но однажды Пигмалион сотворил из блестящей белой слоновой кости статую девушки необычайной красоты. В мастерской художника стояла она, как живая, – казалось, что скульптура дышит и вот-вот задвигается и заговорит. Художник любовался своим произведением часами, сутками напролет. И случилось невозможное – мастер полюбил созданную им самим статую. Он дарил ей драгоценные ожерелья, браслеты и серьги, одевал ее в роскошные одежды, украшал голову венками из пышных цветов. И шептал при этом Пигмалион: «О, если бы ты была живая, если бы могла отвечать на мои речи, о, как был бы я счастлив!»
   Последние слова Павел произнес, наклонившись к самому моему лицу. Я почувствовала на лбу и щеках его прерывистое дыхание. Руки его по-прежнему сжимали мои, и он поднял их, повернул ладонями вверх и осторожно, словно лаская ребенка, дотронулся губами сначала до одной, потом до другой. Я открыла рот, чтобы сказать ему – о боже, что же я могла ему сказать, кроме того, что люблю, люблю! – но он покачал головой, повелевая мне молчать, и продолжил:
   – Но статуя, которую сотворил Пигмалион, была нема. И вот наступили дни торжеств в честь Афродиты. Принося Афродите в жертву белую телку с вызолоченными рогами, художник простер к богине любви руки и взмолился: «О вечные боги и ты, златая Афродита! Если вы все можете дать молящему, то дайте мне жену столь же прекрасную, как та статуя девушки, которая сделана мной самим!»
   Я почувствовала, как дрогнули его руки.
   – Понимаешь, Таня, Пигмалион не решился просить Афродиту оживить его статую, боясь прогневить такой просьбой богов Олимпа. Но, как только произнес художник свою просьбу, ярко вспыхнуло жертвенное пламя перед изображением богини любви. Этим Афродита давала понять Пигмалиону, что услышала его заклинание. Художник вернулся домой. Подошел к статуе. И что же?
   – Что? – прошептала я, осторожно вытягивая ладони из его рук и обхватывая ими такое любимое, такое родное его лицо.
   – Статуя ожила! Бьется ее сердце, а в глазах светится жизнь. Так дала богиня Афродита Пигмалиону красавицу-жену Галатею.
   Я закрыла глаза. Он целовал меня. Губы у него были мягкие, как бутон. А скулы твердые и колючие. Сама не знаю, как я оказалась уже не на скамейке, а в его объятиях. Как крепко он меня держал!
   – Так ты любишь меня? – спросила я, переводя дыхание.
   – Я с ума по тебе схожу. Ты просто дурочка, Танька, если до их пор этого не заметила!..
   Больше мы ничего не говорили: мы целовались.
   А где-то жгли и жгли листья…
* * *
   Мы поженились перед самым окончанием института. Свадьба была шумной и веселой – в кафе «Встреча» на Малой Бронной. Конечно, обошлась она нам, что называется, в копеечку. Вернее будет сказать, что свадьба наша обошлась в копеечку Павлу, потому что мои родители при всем желании не могли покрыть таких затрат: на свадьбу был приглашен весь наш курс, почти сто человек!
   – Зачем же такие излишества, Павлуша? – робко спрашивала мама, оглядывая стены кафе, когда мы пришли туда заказывать меню. – Вы же еще студенты, вы оба не зарабатываете, было бы вполне достаточно, если бы мы просто посидели в семейном кругу… Ну в крайнем случае, можно было пригласить человек пятнадцать, только самых близких…
   – Не беспокойтесь, Людмила Аркадьевна, – отвечал Павел, тщательно скрывая снисходительную улыбку. – Все будут сыты и довольны, а что касается денег – то пусть это вас не заботит, это я беру на себя.
   – Да откуда же они у тебя, Павлуша?
   – Найдутся…
   В этом я нисколько не сомневалась. Деньги у моего будущего мужа водились всегда. И при этом он вовсе не был скрягой – с «денежными» людьми это бывает. Поэтому я понимала, почему Павел так настаивает на том, чтобы на свадьбе гулял непременно весь наш курс: он опять хотел быть первым! Первым из тех, кто сыграл настоящую свадьбу, в настоящем кафе, с настоящим церемониалом, с по-настоящему солидным числом приглашенных. До сих пор все расходы на студенческие свадьбы на нашем потоке укладывались в покупку двух тонюсеньких обручальных колец, двух ящиков водки и ведра винегрета…
   – А твои родители, Павел? Они приедут? – вспомнила я за неделю до бракосочетания, в перерыве между надписыванием приглашений и очередной примеркой. Родители моего будущего мужа жили где-то под Иркутском, и Павел порой любил гордиться тем, что был коренным сибиряком. «Салаги, жизни не знаете!» – щелкал он по носу наших московских мальчиков.
   
Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать