Назад

Купить и читать книгу за 14 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Волшебница Колдовского мира

   Кемок освободил Каттею из места тени, но для нее платой за освобождение стала потеря всей магии и тяжелая болезнь. Братья отправляют ее в Эсткарп к Мудрым, которые возможно сумеют ее излечить, но караван, переходящий через горы, попал под снежную лавнину, и Каттея оказалась в плену у племени вупсалов. Среди них она встретила колдунью, предложившую ей помощь в восстановление колдовского дара.


Андрэ Нортон. Волшебница Колдовского мира

Андрэ НОРТОН ВОЛЩЕБНИЦА КОЛДОВСКОГО МИРА

Глава 1

   Морозное дыхание Ледяного Дракона на высоте было сильным и жестоким, поскольку была середина зимы. Да, как раз в это время я серьезно задумалась о будущем. Сожалея и вздыхая о прошлом, я знала, что должна сделать, чтобы те, кого я ценила дороже собственной жизни, освободились от Тени, могущей добраться до них через меня. Я – Каттея, из дома Трегарта, когда-то обучалась как колдунья, хотя не приносила их клятвы и не носила на груди колдовской Камень. Но знание, которое мне дали, было выбрано не мною.
   Я была одной из троих, и эти трое могли при необходимости становится единым существом: Киллан – воин, Кемок – провидец-чародей, и Каттея – колдунья. Так назвала нас мать, когда мы, близнецы, родились. Такими мы и стали. Мать, колдунья Эсткарпа, была отвергнута из-за своего брака с Саймоном Трегартом. Он был не обыкновенным человеком, а чужеземцем, пришедшим через Врата из другого мира. Он не только был сведущ в военном искусстве, которое высоко ценилось в Эсткарпе, потому что эта раздробленная и измученная страна осаждалась тогда соседями – Карстеном и Ализоном, но и обладал собственной Силой, которую Властительницы не хотели признать в мужчине.
   Однако после замужества Джелит доказала, что не только не лишилась своего волшебства, как все думали, но и нашла новые пути, и это привело в ярость тех, кто отвернулся от нее из-за ее выбора.
   Однако они просили у нее поддержки при большой необходимости, хотя открыто и не признали, что она доказала ошибочность традиционного мнения.
   Мои родители вместе выступили против остатков колдеров, иноземных дьяволов, которые так долго угрожали Эсткарпу. Они обнаружили источник, откуда просачивалось это зло, и уничтожили его. Колдеры, как и мой отец, были пришельцы из другого времени и места, они соорудили Врата, через которые их гибельный яд проникал в Эсткарп.
   После этого великого дела волшебницы уже не смели открыто выступать против Дома Трегартов, однако не забыли и не простили поступка моей матери. Дело даже не в том, что она вышла замуж – это они могли бы принять, хотя и презирали бы ту, которая позволила эмоциям увести себя с их сурового пути, – главное, что она не потеряла свою силу и осталась равной им, и этого они не могли простить.
   Как я уже сказала, мы были близнецами, мои братья и я. Я родилась последней. После родов моя мать долго болела, и нас воспитывала Ангарт, женщина из фальконеров. У нее была тяжелая судьба, но она дала нам любовь и заботу, которую не могла дать нам наша мать. А отец так был поглощен страданиями своей жены, что вряд ли знал в эти долгие месяцы, живы мы или умерли. Думаю, что он и потом не чувствовал к нам никакого сердечного тепла из-за того вреда, который мы нанесли ей своим появлением на свет.
   Детьми мы мало видели своих родителей, потому что их сложные обязанности в продолжавшейся войне держали их в Южном Форте. Отец ездил по пограничным местам, как Хранитель Границ, а мать – как его вестница.
   Мы жили в замке, у леди Лойз, боевой подруги моих родителей.
   Мы трое знали, что в нас есть нечто, отличающее нас от других: мы могли объединять наши сознания и становиться единым существом, если было нужно. Сначала мы пользовались этой силой по мелочам, но с каждым разом совершенствовали ее. Мы также инстинктивно понимали, что это надо хранить в секрете.
   Разрыв моей матери с Советом избавил меня от проверок, какие проходили все девочки для избрания в ученицы. Наши родители догадывались, какие способности мы унаследовали, и охраняли нас как могли от исполнения законов Эсткарпа.
   А потом мой отец исчез. Во время затишья он сел на корабль салкаров, ближайших союзников и боевых друзей Эсткарпа, чтобы обследовать некоторые острова, где, как говорили, наблюдалась подозрительная активность, и с тех пор о нем и о корабле не было ни слуху, ни духу.
   Мать приехала в наше убежище и в первый раз создала настоящий Треугольник Власти. Объединив наши силы со своей, она послала поисковый луч и увидела нашего отца. Получив этот слабый сигнал, она уехала снова – искать мужа.
   Вскоре Киллан и Кемок отправились охранять границы, а я осталась, и Властительниц стали действовать, как давно собирались. Они послали за мной и поместили меня в Место Власти, и я на несколько лет была отрезана от знакомого мира и от братьев. Но мне были показаны другие миры, и я мечтала, чтобы врожденный Дар нашего рода рос и заполнял меня. Однако все эти годы я боролась с искушением полностью утолить эту жажду познания, чтобы хоть какая-то часть меня осталась свободной.
   Я преуспела настолько, что смогла мысленно дотянуться до Кемока, и прежде чем меня заставили произнести обет, братья приехали и забрали меня оттуда.
   Нам не удалось бы порвать узы Совета, если бы не то обстоятельство, что вся власть была собрана воедино на сутки для нанесения единственного удара по Карстену, для уничтожения большей части вражеской силы.
   Совет послал всю свою мощь в горные страны и своей объединенной волей сотряс вершины гор, искривил поверхность.
   Поэтому Совет не мог тратить свою силу на нас, и мы уехали в другом, восточном направлении. Кемок открыл, что Древняя раса Эсткарпа в отдаленные времена создала мысленный заслон, и восточное направление для нее как бы не существовало. Сделано это было тогда, когда Древние пришли в Эсткарп как раз с востока.
   Так что мы отправились через горы в Эскор.
   Там, изучая то, что нам следовало знать, я произнесла несколько заклинаний, чуть не уничтоживших всю страну. Дело в том, что в том месте в прошлом находились мощные силы, выпущенные древними магами народа моей матери, и, стремясь овладеть этими силами, адепты погубили страну. В конце концов те, кто ушел основывать Эсткарп, перевалив через горы, поставили за собой предположительно вечный барьер. Но когда я испытывала возможности своих чар, несравнимых с теми, что применялись в Эскоре в прошлом, Силы пробудились, неустойчивое равновесие нарушилось, и возобновилась борьба между добром и злом.
   Мы приехали в Зеленую Долину, которой управляли те, кто был даже старше, чем Древняя раса, но все-таки имел и нашу кровь, и были они не под властью Тени. Мы собрали армию и послали всем дружественным племенам предупреждающий меч, чтобы созвать добровольцев для сражения со слугами Тени, и тогда пришел тот, кого в Долине считали своим.
   Он был из Древней расы, лорд Высот Дензил, бывший ученик одного из последних магов, который остался в Эскоре и не вмешивался в борьбу. Дензил был ясновидцем. Кроме того, был очень честолюбив. Когда он только начал заниматься ясновидением, то еще не был так испорчен жаждой власти. Он давно знал зеленый народ, они встретили его с почетом и были ему рады. Этот человек умел нравиться, даже больше чем нравиться, как я сама убедилась.
   Для меня, окруженной до сих пор только своими братьями да еще стражниками, которых мой отец приставил к нам, этот человек стал новым другом, и что-то затрепетало во мне, когда я впервые увидела его темное лицо.
   Он начал ухаживать за мной, и весьма умело.
   Киллан нашел себе Дахаун из Зеленой Тишины, а сердце Кемока пока оставалось свободным. Киллан не хватался за меч, когда я улыбнулась Дензилу, а Кемок хмурился, и я считала, что он просто ревнует из боязни, что наша тройка распадется.
   Когда Кемок уехал, я поддалась на уговоры Дензила помочь ему в решении его задач. Тут сыграли роль и мои сердечные желания.
   И вот я тайно пришла с ним в Темную башню.
   Теперь я не могу вспомнить, как ни стараюсь, что там делалось. Будто кто-то начисто стер память всех тех дней, когда я помогала Дензилу в магии. Если же я очень напрягаю память, во мне возникает только боль.
   Кемок вместе с Орсией из рода кроганов пришел за мной и действовал со сверхчеловеческой настойчивостью и силой, чтобы вырвать меня из того места, что стало местом Тени. Но я в то время так была захвачена тем, во что втянули меня Дензил и моя собственная глупость, что готова была вместе с Дензилом нанести вред самым любимым и близким людям. Кемок, предпочитавший скорее видеть меня мертвой, нежели павшей так низко, произнес древние заклинания. С этого часа я стала как новорожденная, потому что этот удар выбил меня из колеи и уничтожил все мои знания.
   Сначала я, как маленький ребенок, делала все, что приказывали, не имея ни воли, ни желания, и всем была довольна.
   Потом начались сны. Проснувшись, я не могла вспомнить их полностью, и это было благом, потому что здоровый мозг не мог бы их вынести. Даже слабые, отрывистые воспоминания бросали меня в дрожь, так что я лежала в постели в доме отца Дахаун, не могла есть и боялась спать. Всякая защита от подобного зла, какую я изучала, живя среди мудрых женщин Эсткарпа, теперь стерлась во мне, так что я ощущала себя как на зимнем ветру, даже хуже, потому что этот ветер был мраком и грязью.
   Дахаун, жена Киллана, а она была целительницей, делала что могла. Но она лечила мозг и тело, а страдал дух. Киллан и Кемок следили за мной и оберегали от Тени. Все знания жителей Долины были применены для моего спасения. Но в те моменты, когда я сознавала, что они делают, я понимала, что это для них – Зло, потому что Долина нуждалась в защите не только видимым оружием, но также в защите мысленной и духовной.
   Сражаясь за меня, они ослабили собственную защиту.
   Пора было отбросить детское стремление к безопасности и комфорту, которые мне были предложены. Я стала старше и не была больше бездумным ребенком.
   Теперь я знала, что сны – это только предвестие того, что может напасть на меня, а через меня и на других. Мои собственные знания исчезли, а пустое место легко может быть заполнено чем-то чуждым, и, таким образом, я могла стать вратами для Зла, которое сломает защиту моих близких, а меня сделает их врагом.
   Я дождалась, когда Киллан и Кемок пошли на военный совет, и вызвала Дахаун и Орсию. Я откровенно сказала им, что нужно сделать для блага всех, в том числе, возможно, и для меня.
   – Здесь для меня не отдых, – объявила я им.
   И прочла в их глазах согласие.
   – Я быстро стану дверью для того, что только и ждет, чтобы войти. Я худший враг, чем любое чудовище, пролезшее через вашу охрану. Ты сильна в древней магии, Дахаун, потому что ты – леди Зеленой Тишины, и все, что растет, должно подчиняться тебе, все животные и птицы. А ты, Орсия, тоже имеешь свою магию, и я могу засвидетельствовать, что она не так проста. О, клянусь вам, то, что хочет теперь войти через меня, гораздо сильнее, чем ваша объединенная сила. Я сама пуста, но могу наполниться, чем – не знаю, да и вы тоже не можете себе представить.
   Дахаун медленно кивнула. Меня пронзила резкая боль, потому что хоть я и сказала правду, у меня оставалась слабая надежда, что я ошибаюсь, и Дахаун, превосходившая всех, кого я знала, скажет мне об этом. Но она согласилась со мной.
   – Что ты хочешь сделать? – спросила меня Орсия. Она только что купалась в ручье, и сохнущие волосы серебряным облаком сияли в воздухе, а на перламутровой коже все еще оставались капельки воды. Она их не стряхивала, потому что вода для кроганов – сама жизнь.
   – Я должна уехать отсюда.
   Дахаун покачала головой.
   – Позади нашей охраны скоро появится то, чего ты боишься. Киллан и Кемок не позволят.
   – Нет, я должна уехать, – возразила я. – Тут есть еще кое-что. Я могу вернуться туда, откуда приехала, и найти там помощь. Вы слышали, что обвал в горах почти уничтожил власть Совета. Многие погибли, потому что не могли долго сдерживать Силу, которую собрали. Правление Властительниц в Эсткарпе кончилось. Наш добрый друг Корис из Горма видел, как все это происходило. И даже если всего две-три Властительницы живы, они могут помочь мне, а Корис прикажет им сделать это как можно скорее. Позвольте мне вернуться в Эсткарп, и я вылечусь, а вы будете здесь воевать как вам нужно.
   Дахаун ответила не сразу. Часть ее магии состояла в том, что сама она никогда не была постоянной, а все время менялась. Иногда казалось, что она принадлежит Древней расе, белокожая и темноволосая, а в другой раз у нее были рыжие волосы и смуглое лицо.
   По своей воле она так менялась или нет – я не знала. Сейчас, рассеянно поглаживая черные волосы, прикусив нижнюю губу, она казалась женщиной моей расы. Наконец она кивнула.
   – Я могу установить охранные чары, если ты поедешь быстро, так что тебе не придется бояться вторжения. Но ты должна помогать мне всей силой своей воли.
   – Ты знаешь, что я буду стараться, – заверила я. – Но вы обе должны помочь мне еще в одном: встать на мою сторону, когда я буду говорить об этом с братьями. Они знают, что мне перестанет грозить опасность, как только я доберусь до Кориса. Мы узнали от тех, кто пришел присоединиться к вам, что Корис искал нас. Но все равно, братья могут попытаться задержать меня здесь. Наша связь так же стара, как мы сами, поэтому мы с вами должны держаться одного решения и говорить им, что я вернусь, когда получу новый внутренний мир и щит.
   – И это правда? – спросила Орсия.
   Не знаю, как она ко мне относилась. Когда я находилась под чарами Дензила, то была ее врагом, даже хотела отнять у нее жизнь руками брата, так что она не имела причины желать мне добра.
   Но если она, как я подозревала, составляла одно целое с Кемоком, она ради него могла оказать мне услугу.
   – Не думаю. Меня могут подвергнуть очищению. Но я хотела бы вернуться, – сказала я откровенно.
   – Ты считаешь, что сможешь проделать это путешествие?
   – Должна.
   – Хорошо, – сказала Орсия. – Я встану на твою сторону.
   – Я тоже, – обещала Дахаун. – Но они же захотят ехать с тобой.
   – Наложите на них свои чары. Отпустите их со мной до границ Эсткарпа. От этого мы вряд ли сможем их удержать. Но потом пусть возвращаются. Им нечего делать в Эсткарпе – они отдали свое сердце Эскору.
   – Я думаю, мы сумеем это сделать, – сказала Дахаун. – Когда ты поедешь?
   – Как можно скорее. Если борьба во мне будет усиливаться, я не выдержу и погибну раньше, чем доберусь до границы.
   – Сейчас месяц Ледяного Дракона, горы будут труднопроходимыми, – сказала Дахаун.
   Она не запрещала, она искала в мозгу пути для преодоления препятствий.
   – Здесь сейчас Вальмонд, а он много ездил по тем дорогам. Можно также воззвать к острым глазам Ворлонга, и его вранги полетят над тобой и впереди тебя в разведку, чтобы вам не встретилось никакое зло. Но это жестокий и холодный путь, сестра, можешь быть уверена.
   – Не сомневаюсь, – подтвердила я. – Но чем скорее я уеду из Эскора, тем скорее мы спасем то, что нам дорого!
   Итак, мы договорились и твердо стояли на этом. Братья выдвигали свои аргументы, но мы доказали логичность нашего решения, и в конце концов они нехотя согласились. Я поклялась, что вернусь, как только излечусь, с первой же партией, которая пойдет через горы. Время от времени сюда приходили наши союзники, и об их приходе нас всегда своевременно оповещали часовые зеленого народа, стоявшие в проходах. Часовые были самые разные: несколько разведчиков из Долины, несколько пограничников, которые пришли служить под знаменами моих братьев, были крылатые фланнаны и зеленые птицы Дахаун, чьи сообщения могла понять только она, а иной раз бывал и боец вранг – ширококрылый охотник с горных вершин.
   Как раз один из врангов и изменил наш план, когда сообщил, что прямой путь через проход, которым мы пришли в Эскор, теперь закрыт. Какие-то посланцы или подданные Тени так запечатали этот проход, что его легче было обойти, чем штурмовать, тем более, имея меня среди членов отряда. Я думаю, Киллан и Кемок порадовались, услышав это, и решили, что мы теперь откажемся от своих планов.
   Только теперь я обливалась потом и визжала во сне все чаще, и они, как видно, поняли, что я не смогу долго противиться желавшему вползти в меня Злу. Тогда моим уделом станет смерть. В этом я заставила их поклясться нерушимой клятвой.
   Ворлонг сам явился из Долины на зов.
   Он сел на скалу, уже ободранную его когтями, а его соплеменники сели перед ним. Его красная голова ящерицы на темной шее вертелась, пока его глаза поочередно оглядывали нас, в то время как Дахаун вела с ним мысленный разговор.
   Сначала он не дал нам никакой надежды, но потом, непрерывно настаивая, она вырвала у него признание, что, идя на северо-восток, может быть, удастся обогнуть проход.
   Мы знали, что это очень сложный и очень трудный путь. Он обещал послать с нами своего крылатого разведчика. Из зеленого народа добровольно вызвался их лучший скалолаз Вальмонд.
   В Зеленой Долине Ледяной Дракон только пугал: погода была не холоднее, чем поздней осенью в Эсткарпе. Когда мы проехали мимо Символов Власти, защищавшей наш маленький караван, нас встретила зима в полном разгаре.
   Пятеро из нас ехали на уверенно ступавших рентанцах – четвероногих существах, не животных, а боевых товарищах, как они неоднократно доказывали. Они были равны нам по разуму и, вероятно, превосходили по мужеству и физическим возможностям. Киллан ехал впереди, Кемок – справа от меня, Вальмонд – слева на расстоянии, а позади – Рокнар из Эсткарпа, который хотел ехать со мной до конца, потому что надеялся отыскать своих вассалов и привести их в Эскор. Он был много старше всех нас, и мои братья очень доверяли ему.
   За границами Долины, когда рентанцы остановились, чтобы примять снег копытами, в небе кто-то появился. Это был вранг, обещанный нам гид.
   Мы ехали днем, поскольку наши враги обычно путешествовали по ночам. Возможно, суровая погода загнала их в логовища, потому что, хотя мы слышали однажды охотничьи кличи людей-волков, Серых существ, мы не видели их, как и других созданий Тени. Мы ехали извилистыми путями, обходя места, которые Вальмонд и вранги считали опасными. Некоторые из них были просто гробницами или стоячими камнями. Но однажды мы увидели строение, совсем, казалось бы, не тронутое временем. В стенах его не было окон, так что оно казалось гигантским блоком, тяжело упавшим на землю из гигантской руки. Вокруг него не намело снега, хотя в других местах он лежал сугробами, сверкавшими под зимним солнцем. Создавалось впечатление, что земля здесь была горяча – тот четырехугольник, где стояло это зловещее сооружение.
   Ночь мы провели возле голубых камней, которые иногда встречаются, как безопасные островки в общем мире Зла. В полной темноте от них исходит сияние.
   Оно не освещало нас, а наоборот, скрывало наш отряд, освещая все вокруг.
   Я старалась не спать, чтобы сны не принесли несчастья, но не могла победить усталость и в конце концов уснула. Может быть, эти голубые камни были более сильным лекарством, чем власть Дахаун, потому что я не видела никаких снов и проснулась посвежевшая, чего не было уже очень давно.
   Я с аппетитом поела и окончательно уверилась, что мое решение правильное, и наше путешествие, возможно, пройдет без, инцидентов.
   На вторую ночь нам не так повезло с лагерем. Будь у меня мои прежние знания, я могла бы распространить на нас защитные чары, но сейчас я была беспомощна.
   Вранг и Вальмонд привели нас к холмам у подножия гор, через которые мы должны были перейти, но мы все еще шли на север и на восток, но чуть дальше, чем было надо.
   Мы остановились среди деревьев, образовавших плотный навес. В этом убежище рентанцы легли, дав нам возможность прислониться к ним и отдохнуть, пока мы жевали дорожные лепешки и пили из седельных фляг. В них было вино Зеленой Долины, смешанное с водой тамошних источников, которая издавна славилась как восстанавливающая силы.
   Вранг улетел на выбранную им скалу, а люди остались отдыхать. Я снова боялась заснуть, уверенная, что меня застигнет один из служителей Тени, посланных за нами. Я не думала о том, как мы переберемся через горы. Все мое воображение было занято тем, что может случиться до того, как я снова увижу свою родину, хотя знала, что, думая о зле, я приношу вред себе.
   Слева от меня сидел Вальмонд в своем зеленом плаще. Даже в темноте мы побоялись развести костер – я видела, как его голова покачивается и он смотрит в сторону гор, хотя перед ним была сейчас такая завеса из кустарников и ветвей деревьев, что он не мог ничего увидеть. В его позе было что-то такое, что я шепотом спросила:
   – Впереди что-то тревожное?
   Он повернулся ко мне.
   – В это время в горах всегда тревожно.
   – Охотники? Какие?
   Я удивилась. В низинах хватало всяких страшных сюрпризов. Но какие чудовища могут выслеживать нас на высотах?
   – Нет, сама местность.
   Он не скрывал от меня своего страха, и я была ему благодарна за это, потому что все, о чем он мог сказать, значило для меня меньше, чем то, что происходило во сне.
   – Сейчас много лавин, и они очень опасны.
   – Лавины… Я и не думала о них. Значит, это опасный путь, опаснее, чем другой? – спросила я.
   – Не знаю. Эта местность для меня новая. Удвоим осторожность.
   Я спала в эту ночь, и мои предчувствия не оправдались снова. Я спала в незащищенном месте, но снов не было.
   Утром, когда свет разбудил нас, прилетел вранг. Он на рассвете облетел высоты, но ничего хорошего не сообщил. Есть проход, ведущий на запад, но идти туда придется пешком, и потребуется искусство альпинистов.
   Большим кривым когтем вранг нарисовал на снегу карту и указал каждую точку, где могла быть опасность для нас. Затем он снова улетел и обследовал путь на гораздо большем расстоянии, чем мы могли бы пройти за день. Мы начали поход по горам.

Глава 2

   Сначала наш путь был не хуже всякого другого горного пути, но к тому времени, как поднялось бледное солнце, мы достигли места, где, как и предсказывал вранг, нам пришлось распрощаться с рентанцами и идти дальше на своих двоих. То, что было тропой, пусть хоть и требовавшей осторожностей, теперь превратилось в подобие грубой лестницы, годной только для двух ног, но не для четырех.
   Мужчины уложили наши скудные запасы и достали веревки и посохи со стальными наконечниками. Вальмонд, умевший обращаться с ними лучше нас, пошел впереди, и мы двинулись в путь, ставший испытанием нашей решимости.
   Я была почти уверена, что лестница, по которой мы взбирались, была создана не ветром и погодой, а каким-то разумом.
   Вырубившие ее в скалах вряд ли были похожими на нас, так как ступени были слишком высокими и узкими, иной раз на них можно было стоять только на цыпочках, и очень редко попадались такие, где умещалась вся ступня.
   Но других указаний на то, что когда-то здесь была дорога, не было. От высоких ступеней болели ноги и поясница. Хорошо, что ветер сдул с лестницы снег и лед, и мы шли по голым камням, не боясь ненароком поскользнуться.
   Лестница казалась бесконечной, она шла не прямо по склону, а почти сразу повернула влево вдоль скалы, и это укрепило мои предположения насчет того, что этот путь был не естественным.
   Наконец мы выбрались на плато.
   Солнечный свет, провожавший нас, пока мы взбирались, исчез, низко повисли темные тучи. Вальмонд встал лицом к ветру, раздувая ноздри, словно нюхал, не таят ли эти тучи какого-либо зла. Затем он снял опоясывающую его веревку и встряхнул так, что на ней стали видны блестящие крючки.
   – Обвяжемся веревкой, – предложил он. – И если буря застанет нас здесь…
   Он повернулся и поглядел вдаль. Я подумала, что он ищет место, где бы нам укрыться от бури.
   Я вздрогнула. Несмотря на плотную одежду, которая делала меня неуклюжей, ветер все-таки находил способы добираться до меня ледяными пальцами.
   Мы поторопились, повинуясь приказу Вальмонда, зацепить крючки веревки за наши пояса. Он повел цепочку. За ним шел Киллан, потом Кемок, и, наконец, Рокнар.
   Я была самой неловкой. Во время пограничной войны Рокнару и моим братьям нередко приходилось бывать в горной местности, и, хотя у них не было столь долгой практики, как у Вальмонда, они умели достаточно и не казались неуклюжими.
   Вальмонд шел, опираясь на посох, и мы следовали за ним, не натягивая веревки.
   Тучи быстро сгущались, снег еще не падал, а другого конца плато уже почти не было видно. И вранг не возвращался, чтобы сообщить, что ждет нас впереди.
   Вальмонд простукивал посохом дорогу перед собой, опасаясь ловушки, скрытой под невинной с виду опорой для ног, и шел гораздо медленнее, чем мне хотелось бы, а ветер становился все холоднее.
   Как подъем по ступеням казался бесконечным, так и эта прогулка могла тянуться часы и дни. Время уже не имело значения.
   Если не шел снег, то ветер разметал старые сугробы и окружал нас сбивающей с пути дымкой. Я боялась, как бы Вальмонд не оказался слепцом, ведущим слепцов, и не наткнемся ли мы на какой-нибудь утес вместо безопасной тропы.
   Наконец мы отыскали место, где нависшая скала укрыла нас от ветра и снега.
   Тут мои спутники держали совет – идти или переждать бурю, которой опасался Вальмонд. Я прислонилась к каменной стене, тяжело дыша.
   Холод, который я втягивала в легкие, обжигал. Все мое тело дрожало, и я боялась, что если Вальмонд подаст сигнал идти, я не смогу сделать ни одного шага.
   Я была так занята мыслями о своей усталости, что не заметила возвращения вранга, пока его хриплый каркающий голос не оторвал меня от мыслей. Вранг вперевалку вошел под навес. Он сильно встряхнулся, раскидывая во все стороны мокрый снег, а потом присел перед Вальмондом в позе, показывающей, что он сел надолго.
   Я решила, что наше путешествие на сегодня закончено, и спокойно уснула, сидя у скалы.
   Костер мы не могли развести, потому что не было топлива, и я, коченея, думала, что мы тут замерзнем под ударами ветра, который нет-нет да проникал к нам.
   Но Вальмонд был готов ко всему. Он достал из своего мешка кусок материала не шире ладони. Когда он начал разворачивать эту ткань, она становилась все шире, все пушистее и, наконец, превратилась в огромное одеяло, под которым мы все улеглись.
   Мое дрожащее тело оттаяло под его теплом, мои спутники тоже согрелись.
   Даже вранг залез под один его конец и сгорбился там.
   Одеяло было мягким, как пух, там, где касалось моей щеки, но по виду больше походило на мох. Я рискнула спросить Вальмонда, и он объяснил, что одеяло действительно сделано из растительности, но с помощью насекомого. Небольшой червь, живущий в Долине, питается мхом, а затем прядет нить, чтобы сделать из нее кокон для защиты от непогоды. Зеленый народ давно одомашнил этих червей и кормит их, а из нитей делает такие одеяла. К сожалению, для одного одеяла нужны сотни червей и многолетняя работа, поэтому одеял всего несколько штук, и они являются сокровищами Долины.
   Я слышала, как разговаривали мои товарищи, но их слова пролетали мимо моих ушей, как успокаивающее жужжание, и я задремала, потому что уставшее и болевшее тело не могло больше бороться со сном. Все мои страхи улетучились, и я была не Каттеей, постоянно опасающейся стать жертвой врага, а просто бездумным телом, до боли нуждающимся в отдыхе.
   Я видела сон; не такой сон-кошмар, от которого просыпаешься с криком, но столь же живой, если не больше. Мне снилось, что я лежу с другими под этим одеялом и с каким-то ленивым удовлетворением жду грохота бури, чувствуя себя в полной безопасности в окружении своих защитников.
   Из бури появился поисковый луч, серебряный, живой, и повис прямо над нашими скучившимися телами. Во сне я знала, что этот поиск исходил из другого мозга, имеющего власть. Однако я не считала его злом – просто он отличался от нашего мозга. Конец этого серебряного луча или нити раскачивался, пока не застыл надо мной.
   Тут я в первый раз почувствовала какую-то опасность. Когда я призвала всю небольшую защиту, которую имела, лучи исчезли, и я проснулась. Вокруг все было точно так же, как и во сне – все мы лежали, а вдали гремела буря.
   Я ничего не рассказала своим братьям, потому что мой сон не мог принести пользы, он только помешал бы им в опасных условиях в горах. Я решила, что если почувствую прикосновение настоящего Зла, то отцеплюсь от спасательной веревки и положу конец своим проблемам, лишь бы не потянуть за собой других.
   Мы провели в этом месте остаток дня и ночь. На следующее утро туч уже не было.
   Вранг взлетел высоко и, вернувшись, сообщил, что буря кончилась и все спокойно. И мы пошли.
   Тут уже не было ступеней. Мы ползком взбирались по утесам, шли по гребням.
   Вальмонд все время так внимательно следил за вершинами над нами, что это угнетающе действовало на нас, по крайней мере на меня, хотя я не была уверена, не боится ли он чего-то еще, кроме лавины.
   В середине дня мы нашли более широкий выступ, чем тот, по которому шли раньше, и присели на нем перекусить. Вальмонд сказал, что мы теперь недалеко от прохода и, возможно, часа через два вс¸ худшее останется позади. Спустившись со склона, мы повернем на восток. Так что мы с некоторым облегчением пожевали лепешек и попили из фляжек напиток Долины.
   Мы прошли через проход за время, предсказанное Вальмондом, и вышли на ведущую вниз тропу, показавшуюся нам несравненно более легкой, чем тот путь, который мы преодолели.
   Наш проводник призвал к остановке. Он проверил веревки и сказал, что их надо обновить. Мы ждали, пока он рылся в мешке. Вот тогда-то и грянула опасность, которой он боялся.
   Я услышала только рев и инстинктивно откинулась назад, а потом покатилась, оказалась засыпана снегом, и больше уже ничего не помнила.
   Было темно и холодно, и на мне лежал груз.
   Когда я полубессознательно попыталась освободиться от этой тяжести, оказалось, что я не могу пошевелить ни руками, ни ногами.
   Только голова, шея и одно плечо были свободны, и я лежала лицом кверху. Кругом была тьма. Что случилось? Мы только что стояли у склона горы, чуть ниже прохода, и вдруг я здесь! Мой затуманенный разум не мог связать все это вместе.
   Я снова попыталась вытащить руку. Мне с большим трудом это удалось. Рукой в перчатке я ощупала пространство над головой.
   Мои полуонемевшие пальцы больно ударились обо что-то твердое и скользкое.
   Я ничего не видела в темноте, а осязание мало что сказало – только то, что я захоронена в снегу, а рука, плечо и голова находятся в углублении скалы. Именно это и спасло меня, и я не задохнулась под снегом, который навалился на остальные части моего тела.
   Я не могла смириться с таким положением и изо всех сил начала раскапывать снег одной рукой. Я отбрасывала его горстями, и он снова падал мне на лицо. Наконец я поняла, что готовлю себе ту судьбу, от которой меня спас скальный карман. И начала работать более методично, стараясь сталкивать снег вниз, но убедилась, что похоронена очень надежно. Мои старания были тщетны – снежная ловушка захлопнулась.
   Наконец, измученная и вспотевшая, я лежала, тяжело дыша, и старалась обуздать страх, который толкнул меня на эту бесполезную работу. Видимо, меня погребла лавина.
   Она смахнула нас со склона и засыпала меня.
   Другие, может, уже копают снег в поисках меня. А может, они все…
   Нет, я решительно отогнала подобную мысль. Не могу поверить, что такая удача, как скальный карман, спасла только меня одну! Я должна думать, что все остальные живы.
   Вот когда я горько пожалела о своем утерянном даре общения с братьями и о своей магии, которая тоже была мною потеряна. Может быть…
   Я закрыла глаза и попыталась направить свой мозг, как это бывало раньше, чтобы найти Киллана и Кемока, стать с ними одним существом.
   Но все было так, будто я смотрела на манускрипт, на ясно написанные слова, языка которых я не знала и не могла их прочесть, даже зная, что от этого зависит моя жизнь.
   Жизнь или смерть…
   Допустим, братья и все остальные остались живы. Допустим, что для них будет лучше, если они не найдут меня. Только у меня есть упрямая искра жизни. Она не позволит мне покорно отказаться от существования. Я считала, что могла сама столкнуть себя в ничто, если бы это потребовалось для братьев, и вот теперь задумалась, не сделать ли это.
   Я пыталась сосредоточиться только на своих братьях, на необходимости поговорить с ними мысленно. Если бы я могла сузить этот луч до одного человека, я выбрала бы Кемока, потому что он всегда был мне ближе. Я мысленно рисовала себе его милое лицо, направляла каждую каплю энергии, чтобы коснуться его разума. Все бесполезно.
   По моему телу пробежал холод – не от снега, навалившегося на меня. Кемок…
   Неужели я пыталась коснуться уже ушедшего из жизни? Тогда Киллан. И вот начало вырисовываться лицо моего другого брата. Я обращалась к его мозгу, но тоже напрасно.
   «Это упадок моей силы, – говорила я себе, – а не то, что их нет в живых. Я сейчас докажу это». Я стала думать о Вальмонде, затем о Рокнаре. Ничего.
   Вранг! Ну конечно, вранга не коснулось наша беда! Во мне впервые вспыхнула надежда, искра надежды. Почему бы не попробовать добраться до мозга вранга? Правда, у этого существа мозг устроен совершенно иначе – удастся ли мне это, если не удалось с людьми? Я начала искать вранга.
   В моем мозгу появилось изображение красной головы, поворачивающейся на теле с серо-голубым оперением. Я коснулась его! Я нашла полосу мысли, не принадлежащей человеку! Конечно, это вранг!
   Я закричала вслух, и в этом маленьком кармане звук моего голоса показался оглушительным.
   – Вранг!
   Я не могла удержать эту полосу достаточно долго, чтобы передать точное сообщение. Полоса шла волнами, и я только временами касалась ее. Но прикосновение становилось сильнее, в этом я была уверена. Вранг, видимо, ищет нас где-то поблизости. Я удвоила свои усилия, чтобы дать разумное сообщение. Когда я коснулась этого существа, оно, конечно же, должно было постараться ответить мне, но этого не было. Может быть, только я сознавала, что прикоснулась к его мозгу, и это не могло привести вранга туда, где я лежала?
   Долго ли я смогу удерживать это слабое чувство контакта? Я задыхалась и только сейчас заметила, как стало трудно дышать.
   Не накидала ли я на себя еще больше снега во время беспорядочных попыток к освобождению? Или в этом скальном углублении был слишком малый запас воздуха, и теперь он кончается?
   Вранг! Изображение в моем мозгу скрылось и заменилось другим, и я была так ошеломлена увиденным, что даже забыла о потерянном контакте.
   Не птица-ящерица, нет, это было мохнатое, длинномордое существо со стоячими ушами, белое или серое, вроде снега вокруг меня, с узкими, как щелки, янтарными глазами. Серые существа, люди-волки!
   Я навлекла на себя нечто худшее, чем смерть от удушья под снегом, и теперь они меня найдут!
   Я старалась усыпить свой мозг, пустила всю силу воли на то, чтобы стать ничем, не думать, не звать, скрыться в смерти. Я сделала это так успешно – а может, и воздух стал очень скверным, – что впала в забытье.
   Но я не умерла. Я почувствовала, как воздух ударил мне в лицо, и мое тело механически ответило, но глаз я не открыла.
   Если они откопали меня, то, может, сочтут мертвой и оставят в покое. Кроме этого маленького шанса, у меня не осталось ничего. Я не имела ни своей власти, ни оружия.
   Затем я услышала совсем рядом лай.
   Собственно, это был не настоящий лай, а нечто среднее между лаем и воем. Меня обнюхивали: я почувствовала порыв сильного дыхания на своем лице. Мое тело дернулось, но не по воле моих мышц, а потому что меня схватили за куртку у самого горла и потащили. Я заставила себя быть вялой, как мертвая.
   Тащить перестали, снова энергично обнюхали. Могло ли это существо понять, что я живая? Я боялась этого. Мне показалось, что я слышу отступающие движения.
   Может, мне удастся бежать?
   Я подняла тяжелые веки, и на мгновение свет больно резанул глаза, поскольку я долго была в темноте. Это был солнечный яркий свет. Затем в поле моего зрения появилась фигура.
   Я была так уверена, что меня выкопали Серые, что не сразу поверила своим глазам: здесь сидел не человек-волк. Он действительно походил на волка, но на волка настоящего, на животное. Его шкура была не серая, как у Стаи Мрака, а скорее кремово-белая, торчащие уши, длинная полоса хребта, включавшая хвост и четыре крепкие лапы коричневого цвета.
   Самое поразительное, что на звере был ошейник, широкая полоса его сверкала цветными искрами, как будто ошейник был украшен драгоценными камнями. Мои глаза полностью раскрылись от изумления: животное сидело, слегка отвернув от меня голову, словно ждало кого-то. Зубастая пасть приоткрылась, высунулся красный язык.
   Это было настоящее животное, а не полузверь. Оно повиновалось человеку, иначе не носило бы ошейника. Поэтому то, что я увидела, успокоило меня. Но в Эскоре никогда не принимали необычное за безвредное: надо быть осторожной, если хочешь сохранить жизнь, или больше чем жизнь. Я не шевелилась, только очень медленно повернула голову, чтобы видеть окружающее.
   Мощные сугробы снега, не только от лавины, но и от усилий животного, откапывавшего меня. Был день, но тот ли, в который мы прошли через проход, или следующий – я не могла сказать, но мне казалось, что не тот. Солнце стало очень ярким, резало глаза, и я снова закрыла их.
   Не было никаких признаков, что выкопали еще кого-нибудь из нашего отряда. Я решила снова оглядеться и услышала еще раз голос животного. Я была уверена, что оно зовет своего хозяина или собрата.
   На этот раз ему ответил резкий свист, и собака – если это была собака, – разразилась громким требовательным лаем. Она отвернулась от меня, и я из последних сил приподнялась. У меня было ощущение, что я должна встретить того, кто свистел, на ногах – если смогу.
   Собака не обращала внимания на мои усилия. Она вскочила и побежала, раскидывая снег. Я с трудом встала на колени, а затем в полный рост и стояла, покачиваясь и боясь сделать шаг, чтобы не упасть снова, а собака бежала не оглядываясь.
   Я осторожно и медленно повернулась, стараясь найти какое-нибудь доказательство, что не я одна выжила, и увидела…
   Я качнулась, упала на колени и принялась разгребать руками снег с мешка, который Вальмонд сбросил за минуту до катастрофы.
   Кажется, я заплакала и так и осталась на коленях, не в силах встать. Я держалась за мешок, как за якорь, единственный оставшийся от ушедшего мира.
   Так и нашли меня собака и ее хозяин.
   Животное зарычало, но у меня уже не осталось никакой энергии. Затуманенными глазами смотрела я на человека, бредущего по снегу, утопая по колено.
   Это был человек. По крайней мере, он не походил на кошмарных созданий, бродивших в темных местах Эскора. Но он был не из Древней расы. В меховой одежде, какой я ни разу не видела, широкий, усыпанный камнями пояс стягивал свободную пушистую тунику. Капюшон с полосой зеленоватых волос, похожих на бахрому, был сдвинут назад, так что были видны его настоящие волосы, рыжие, хотя брови и ресницы были черными, и темно-коричневое лицо. Эти рыжие волосы так не подходили ему, что выглядели париком.
   Лицо было широкое, плоский нос с большими ноздрями, толстые губы. Он неразборчиво заговорил, и лишь немногие его слова слегка напоминали язык Долины, который, в свою очередь резко отличался от языка Эсткарпа.
   – Другие… – я наклонилась вперед, опираясь на мешок. – Помоги найти других.
   Я употребляла простые слова, разделяя их, надеясь, что он поймет. Но он стоял, протянув руку к собаке, как бы удерживая животное. Рядом с человеком было особенно заметно, как крупна собака.
   – Другие!
   Я так старалась, чтобы он понял. Если я осталась жива после этого падения, другие тоже могли выжить. Затем я вспомнила веревку, связывавшую нас всех, и стала искать ее на себе. Ведь Кемок был передо мной, значит, его можно найти.
   Но веревки не было, а на месте крючка на куртке была дырка.
   – Другие…
   Мой голос поднялся до визга. Я поползла по снегу, раскидывая его то тут, то там, рыла где попало, в надежде, что если этот человек не понимает моих слов, то поймет действия.
   Первым ответом был быстрый толчок, от которого я упала на спину. Собака запустила зубы в куртку на моем плече и потащила меня к хозяину. Животное было так сильно, что я не могла сопротивляться.
   Человек не подошел, не помог собаке и ничего не говорил, просто стоял и смотрел, словно его вмешательство не требовалось.
   Собака, рыча, тащила меня. Последний рывок – и я растянулась на боку, скользя вниз от того места, где пыталась рыться в остатках лавины.
   Снова послышался резкий свист, и ему ответил далекий лай. Первая же собака, стоя надо мной, все еще рычала. Человек подошел ко мне, но не дотронулся до меня, а только ждал.
   То, чего он ждал, появилось; сани в виде рамы, запряженные двумя собаками.
   Нашедшая меня собака перестала рычать и подошла, увязая в снегу, к саням. Там она остановилась перед своими собратьями, как бы ожидая, что ее тоже запрягут.
   Ее хозяин наклонился, крепко взял меня за плечо и с удивительной легкостью поднял. Я пыталась вырваться.
   – Нет! Тут… другие – кричала я в его невыразительное лицо. – Найти…
   Он поднял руку. Что-то вспыхнуло на моей челюсти. Момент раздирающей боли – и пустота, ничего.

Глава 3

   Боль разлилась по всему моему телу.
   Время от времени меня встряхивало, и тогда тяжелая, постоянная боль переходила уже в настоящую агонию. Я лежала на чем-то, что качалось, опускалось, но не останавливалось. Я открыла глаза. Передо мной бежали три собаки. Ремни, пристегнутые к их ошейникам, крепились к саням, на которых я лежала. Я хотела сесть, но обнаружила, что мои руки и ноги туго связаны, и лежу я под меховой полостью, прикрепленной с двух сторон к саням. Возможно, эта полость предназначалась для тепла и для безопасности, но в данный момент я рассматривала ее как еще один барьер между мной и свободой.
   Сани, какие я знала в Эсткарпе, всегда были громоздкими, и в них запрягали лошадей, а эти, влекомые большими собаками, обладали, как мне казалось, фантастической скоростью, и ехали мы более бесшумно. Не было звяканья сбруи, звона бубенчиков, которые обычно вешались и на сбруи, и на передок саней. В этом молчаливом полете было что-то пугающее.
   Я медленно приходила в сознание. Боль сконцентрировалась в голове, и она, плюс шок от падения, делали построение каких-либо планов почти непосильной задачей. Моя борьба с оковами шла больше от инстинкта, чем от разума.
   Я перестала бороться, закрыла глаза от яркого солнечного света, усугублявшего мои страдания, и поставила перед собой задачу собрать воедино картину случившегося. Теперь я могла разумно обдумать удар, нанесенный мне этим человеком.
   Похоже, что я была не спасенной, а пленницей, и он вез меня в свое жилище или лагерь. То малое, что я знала об Эскоре – зеленый народ не отходил далеко от своей укрепленной Долины, – большей частью шло от слухов и легенд. Однако я никогда не слышала о таких людях и таких собаках.
   Я не видела своего захватчика, но полагала, что его место позади саней. А может быть, он послал меня одну со своими четвероногими слугами, а сам вернулся искать других выживших?
   Другие выжившие! Я глубоко вздохнула, что тоже было чрезвычайно болезненно.
   Киллан, Кемок… Только за них я цеплялась, как лезущий в гору цепляется за спасительную веревку, когда нога его выскальзывает из ненадежного углубления.
   Мы, все торе, были так крепко спаяны, и я думала, что если один уйдет из жизни, другие тут же узнают об этом. Хотя я потеряла свою власть, но наша связь оставалась, и я не могла поверить, что мои братья погибли. А если они живы…
   Я еще раз попыталась разорвать оковы, державшие меня, но только ударилась головой о раму саней и чуть снова не потеряла сознание. Нет, я должна преодолеть страх, привести мозг в холодное и настороженное состояние.
   У Властительниц я научилась такой дисциплине, какой, возможно, нет даже у воинов, и призвала то, что у меня еще оставалось, быть моей броней и поддержкой. Я не могла помочь тем, кто был мне дорог, если они нуждались в помощи, пока не буду свободной сама. Я должна, как всякий пленник, ждать малейшей возможности для освобождения.
   Я слишком мало знала о своем захватчике и о том, какую роль я должна играть, чтобы обмануть его. Лучше всего, наверное, казаться той, за кого он меня принимал: запуганной женщиной, побитой им и покорной. Конечно, это было трудно для женщины Древней расы, особенно из Эсткарпа, где Властительницы считались по положению выше мужчин, их главенство было врожденным и принималось без спора. А теперь я должна была казаться ниже, чем была, слабой и легко подавляемой.
   Итак, я лежала, не двигаясь, следила за бежавшими собаками и старалась овладеть своими мыслями. Если бы я была способна воспользоваться властью, как раньше, я была бы свободна с той минуты, как встала на ноги. Не сомневалась, что могла бы повлиять и на собак, и на их хозяина. А теперь я напоминала человека, привыкшего надеяться на свои ноги, но вдруг оставшегося калекой как раз тогда, когда перед ним долгий и опасный путь.
   Два раза собаки останавливались и садились, тяжело дыша, на снег. Их длинные языки вываливались из пастей. Во второй раз их хозяин подошел и взглянул на меня.
   Меня предупредил скрип его шагов, и я закрыла глаза и, кажется, изобразила вполне убедительную картину обморока. Я не открывала глаза до тех пор, пока собаки не побежали вновь.
   Осторожно взглянув, я увидела, что впереди уже лежит девственный снег. На его поверхности были следы других саней.
   Видимо, мы приближались к цели. Теперь я должна быть особенно внимательной, разыгрывая роль сломленной пленницы. Чем дольше я смогу притворяться, что нахожусь в беспамятстве, тем больше узнаю об этом народе, потому что, судя по следам полозьев, мой захватчик был не один, просто его товарищи ехали впереди.
   Собаки бежали по склону в долину, где деревья казались темными пальцами на крепком и чистом снегу, хотя солнце уже село, оставив в небе несколько светлых полос.
   Из долины донесся дружный лай, и собаки, которые везли меня, отвечали в полный голос.
   Это был лагерь, как я заметила, а не место постоянного жительства, как, например, у зеленого народа. Хотя уже стемнело, я увидела между деревьями палатки, хитроумно поставленные таким образом, что деревья составляли их часть. Я вспомнила рассказ Кемока о том, как он останавливался у моховиц, жилища которых огораживались мхом, свисавшим с ветвей старых деревьев. Но здесь стены были не из мха, а из шкур, разрезанных на полосы и сплетенных в полотнища, гибкие и удобные в обращении. Они висели, создавая неправильной формы комнаты, центром которых были деревья. Костер горел перед входом снаружи, а не внутри.
   У каждой палатки находились, яростно лая, по три-четыре собаки. Люди вышли посмотреть на причину такого шума. Насколько я могла судить при слабом свете, все эти люди имели тот же цвет кожи и те же черты, что и мой захватчик, так что трудно было сказать, племя это или семейный клан. Когда сани остановились на опушке леса, люди подошли ближе, и я сочла за благо прикинуться, что все еще не пришла в себя.
   С меня сдернули покрывавшие меня меха, подняли и отнесли туда, где запах кухни смешивался с запахом свежих шкур, собак и чужих тел. Меня бросили на кучу чего-то, прогнувшегося достаточно мягко для моего болевшего тела, но не избавившего меня от добавочной болезненной встряски. Я услышала разговор, почувствовала тепло и даже увидела свет через закрытые веки: видимо, кто-то поднес к моему лицу факел. Во время моего путешествия я каким-то образом потеряла шапку, так что мои волосы растрепались.
   Чьи-то пальцы потянули их, повернув мою голову, и я услышала взволнованные восклицания, как будто моя внешность их удивила.
   В конце концов меня оставили в покое, и я лежала, боясь пошевельнуться, и внимательно прислушивалась, чтобы узнать, есть ли кто-нибудь здесь рядом. Если нет, мне бы очень хотелось осмотреться.
   Я начала мысленный счет до пятидесяти, до ста – и тогда рискнула открыть глаза, не шевелясь и не поворачивая головы.
   Может быть, даже такой ограниченный обзор поможет мне оценить моих захватчиков.
   Я досчитала до сотни, потом из осторожности еще до сотни и затем решилась.
   К моему счастью, люди племени при осмотре повернули мою голову к отверстию палатки, так что я могла кое-что увидеть.
   Я лежала на куче мохнатых шкур, положенных на свежесрубленные ветки, еще достаточно гибкие, чтобы создать некоторый комфорт. Направо стояло несколько ящиков, тоже покрытых шкурами, очищенными от меха, и разрисованными когда-то яркими узорами, теперь уже потускневшими и осыпавшимися. Я не нашла ни одного знакомого мне символа.
   По другую сторону двери висела рама с зарубками, в которые были с наклоном вставлены узкие полки. Они были завалены мешками, деревянными ящиками и посудой, хорошо сделанной, но без декоративных узоров. Там же висело два охотничьих копья.
   Освещение, при котором я все это видела, привело меня в изумление. От центрального шеста тянулись к сторонам палатки два шнура, на них висели полосы тонкого материала, похожего на самый лучший шелк, какой иногда привозили из-за моря рейдеры салкаров. В этой газовой сетке запутались мириады крошечных насекомых, причем не мертвых, которые остаются в паутине, а живых. Каждое насекомое было искоркой света, так что все вместе они освещали палатку – не так ярко, как я привыкла, но достаточно, чтобы все видеть.
   Я с удивлением осматривалась. В это время вошел чужак и увидел мои открытые глаза. Злясь на свою глупость, я состроила испуганное лицо, и завертелась, как бы желая убежать, но не имея к этому возможности.
   Он встал на колени возле моего ложа, критически и оценивающе оглядел меня, затем грубо просунул руку под мою куртку, так что я не могла ошибиться в его намерениях. Теперь мне не надо было разыгрывать страх; я и в самом деле испугалась.
   Играть роль покорной самки я больше не могла и не собиралась без борьбы позволить ему сделать то, что он хотел сделать. Я тщетно наклоняла голову, чтобы вцепиться зубами в его руки, которые теперь рвали мою куртку и тунику под ней. Затем подняла колени и старалась ударить его.
   Похоже, он рассматривал это как игру, и она ему нравилась. Он присел на пятки, и его ухмылка обещала мне большее зло, чем я могла ожидать. Вероятно, ему хотелось продлить мое унижение, потому что он не продолжал своих действий, а сидел и смотрел на меня, как бы обдумывая следующий шаг и предвкушая заранее то, что он сделает.
   Но ему так и не представилась эта возможность. Послышался резкий оклик, и из-за дверного полотнища показалась голова и плечи женщины племени.
   У нее было такое же широкое и плоское лицо, как и у мужчины, но волосы были уложены в замысловатую башню. В шпильки в ее волосах были вставлены драгоценные камни, игравшие на свету. Ее свободное меховое пальто было распахнуто, под ним, несмотря на холодную погоду, выше талии ничего не было, кроме множества ожерелий из драгоценных камней. Соски тяжелых грудей были покрашены в желтый цвет. Такого же цвета лепестки расходились по радиусам от них, имитируя цветок.
   Разговаривая с моим захватчиком, она рассматривала меня с какой-то надменной веселостью, и у нее был властный вид, как у мудрых женщин Эсткарпа низшего ранга. Я не предполагала найти такой у этого народа.
   Впрочем, с чего я взяла, что в этом обществе главенствует мужчина? Только из-за манеры, с какой этот чужак обращался со мной?
   Они говорили со странным акцентом и очень быстро. Я кое-что улавливала, но общего смысла не понимала. Я снова пожалела о моей утраченной силе, даже о самой малой части ее. Только тот, кто обладал ею и потерял, мог бы понять мои чувства. Эта великая потеря больше чем наполовину опустошала меня.
   Хотя я и не понимала их слов, но мне было ясно, что гнев их усиливался, и что женщина приказывала мужчине сделать что-то, в чем он давал клятву. Один раз она повернулась к двери и сделала жест, который я расценила как угрозу зовать кого-то, чтобы подтвердить ее приказ.
   Злобная усмешка исчезла с его толстогубого лица. Оно стало таким угрюмо-мрачным, что я бы на месте этой женщины испугалась. Но ее надменность и нетерпеливость росли, и она опять вернулась, как будто подмога, которую она хотела позвать, стояла за дверью. Но прежде чем она позвала – если и собиралась, ее прервал низкий медный гул, воспринимающийся человеческими ушами, как многократное эхо.
   Услышав это, я на секунду забыла, где я и какие еще испытания предстоят мне.
   Этот гудящий звук пробудил во мне то, что я считала навеки утерянным – не только крохи памяти, но и немедленный ответ, который был для меня таким разительным и ошеломляющим, что я чуть не вскрикнула.
   Моя Власть была стерта, но память нет.
   Я помнила искусство чар, господство воли и мысли, которому меня обучали, но не могла ими воспользоваться. Память сказала мне, что в этом варварском лагере прозвучал духовный гонг. Кто мог пользоваться этим колдовским орудием в таком месте?
   Женщина явно торжествовала, мой захватчик беспокойно хмурился. Наконец он вытащил из-за широкого пояса длинный нож, встал надо мной и разрезал веревку, связывавшую мне ноги. Когда он поднял меня, его руки скользили по моему телу, обещая причинить зло в будущем, раз уж не удалось это сейчас.
   Поставив меня, как куклу, он резко толкнул меня вперед, и я врезалась бы в стену, если бы женщина не перехватила меня за плечо – ее ногти жестоко вцепились в меня – и повернула лицом к выходу. Мы вышли в ночь, освещенную кострами.
   Люди у костров не смотрели на нас, когда мы проходили мимо, и мне казалось, что по каким-то причинам они умышленно отводили от нас взгляды. В воздухе все еще чувствовалась вибрация, порожденная гонгом, хотя звука уже не было.
   Я ковыляла, поддерживаемая и подгоняемая женщиной, мимо костров, палаток, все глубже в лес, извилистым путем между деревьями. Когда костры остались позади, стало очень темно, а тропа – совершенно неразличима. Но моя стражница-гид шла спокойно, как будто видела в темноте гораздо лучше меня или ходила здесь так часто, что ее ноги сами шли куда надо.
   Замигал другой костер – низкий, с глубоким пламенем. От него исходил ароматный дым. Его я тоже знала издавна, только тогда он обычно вился из жаровни, а не из палочек, поставленных открыто.
   Неужели меня привели к настоящей волшебнице? Возможно, беженке из Эсткарпа, перешедшей, как и мы, через горы в поисках древней родины.
   Палатка, перед которой пылал огонь, была больше других, – она занимала почти всю поляну. В дверях стояла фигура в плаще с капюшоном, время от времени протягивая руку, чтобы бросить в огонь приятно пахнущие травы.
   Услышав этот запах и хорошо зная, зачем он здесь, я обрадовалась: он исходил не от сил зла. Эта пища не для Тьмы, а для Света.
   Магия бывает двух родов. Колдунья родится со своим искусством, ее сила от земли, от всего растущего, от природы.
   Если же она заключает договор с Тенью, она оборачивает во зло все, что живет на земле, и растения вредят, так же как и лечат.
   Волшебница может родиться со стремлением подниматься выше в своем искусстве, а может оказаться и без дарования, и тогда ей очень трудно учиться пользоваться Властью. И она тоже выбирает между Светом и Тенью.
   Наши Властительницы в Эсткарпе родятся со своим искусством, и я была одной из них, хотя и не произносила их обета и не носила на груди колдовской Камень, как их сестра.
   Вероятно, я когда-нибудь стала бы считаться волшебницей, поскольку мое обучение шло гораздо дальше простого колдовства, и работала я без усилий и приготовлений.
   «С кем я встречусь теперь? – думала я, пока моя проводница вела меня к палатке. – С колдуньей или ученой волшебницей? Наверное, с последней, судя по тону гонга».
   В то время как палатка моего спасителя-похитителя освещалась пойманными насекомыми, эта палатка была гораздо светлее.
   В этой палатке тоже были полоски ткани с плененными существами, но на низком столе, высота которого показывала, что перед ним либо стояли на коленях, либо сидели скрестив ноги, но только не на стульях, сиял еще и хрустальный шар.
   Войдя, я увидела, что этот свет, который, казалось, плавно кружился в шаре, горел с яркостью маленького солнца.
   – Добро пожаловать, дочь!
   Акцент был архаичным по стандартам Эсткарпа, но слова не были бормотанием, какое я слышала до сих пор в этом лагере. Я опустилась на колени перед шаром, не понуждаемая проводницей, а просто чтобы лучше видеть говорящую.
   У людей Древней расы не заметны признаки старости, хотя их век долог. Я видела всего одну или двух Властительниц, на которых это было ясно видно. Я подумала, что ссохшаяся, согбенная женщина, которая сидела по другую сторону стола, наверняка очень близка к смерти.
   Волосы ее были белыми и редкими, не скрученными и зашпиленными в стиле женщин племени, они были заплетены в косы, и я тоже узнала их, потому что это была обычная прическа Властительниц.
   Только на ней не было длинной мантии, какие носят волшебницы. На плечах старухи был надет меховой плащ, распахнутый так, что видно было ожерелье с подвеской из одного большого камня, висевшего между обнаженными грудями, которые теперь стали просто лоскутами жесткой кожи. Лицо ее не было широким и толстогубым, как у других из племени, а узким, с четкими чертами, какие я видела всю жизнь, но только изборожденным морщинами и с глубоко запавшими глазами.
   – Добро пожаловать, дочь, – повторила она.
   Она протянула руки. Я должна была дополнить это древнее приветствие – положить свои ладони на ее, но не могла, так как мои руки были связаны. Она повернулась к моей проводнице и резко сказала что-то. Та поспешно наклонилась ко мне и разрезала ножом веревки на моих руках.
   Я неуклюже подняла затекшие руки и коснулась горячих и сухих ладоней. Некоторое время мы оставались в этой позе, и я не пыталась воспротивиться разуму, который изучал мой мозг и узнавал мои воспоминания, мое прошлое, как будто это все было записано в свитке.
   – Значит, такой способ! – сказала она в моем мозгу.
   Я приняла эту мысль так ясно, как не удавалось даже с Килланом и Кемоком.
   – Но так не может оставаться, – продолжала она. – Я чувствовала твое присутствие, дочь моя, когда ты была еще далеко. И я включилась в мозг Сокфора – не открыто, а как будто он сам надумал искать тебя.
   – А мои братья? – резко перебила я.
   Может ли она со своей силой сказать мне всю правду?
   – Живы ли они?
   – Они мужчины, что мне до них! – ответила она с давно известной мне надменностью. – Если бы ты умела читать в кристалле…
   – У меня нет больше Власти, – сказала я ей.
   Впрочем, она и так уже знала об этом.
   – Сон – это не смерть, – уклончиво ответила она. – То, что спит, может проснуться.
   Ее слова были как эхо слабой надежды, с которой я выехала в Эсткарп. Я не только боялась, что моя пустота может наполниться Злом, но и жаждала снова вернуть себе хоть часть того, что у меня было отнято.
   – Ты можешь это сделать? – спросила я ее.
   Я не особенно верила, что ответ будет положительным. Я чувствовала в ней радость, гордость и еще какие-то эмоции, так глубоко спрятанные и такие мимолетные, что не могла их прочесть. Превыше всего была гордость, и она же сквозила в ее ответе:
   – Не знаю. Нужно время, но его быстро можно сосчитать, перебирая бусинку за бусинкой.
   Она шевельнула рукой и покачала передо мной браслетом из бус, которые были нанизаны на некотором расстоянии одна от другой. Бусины были гладкие, холодные, но успокаивали, если их перебирать. Властительницы пользовались ими, чтобы управлять эмоциями или для контроля памяти.
   – Я стара, дочь моя, и часы для меня идут быстро. Но то, что у меня есть – твое.
   Я была вне себя от радости, получив такое предложение помощи, и не подумала даже, что могу подпасть под ее чары. Я расслабилась и чуть не плакала от счастья и доверия, потому что она обещала мне то, чего я больше всего желала. Возможно, какой-то налет чар Дензила остался во мне, и поэтому я слишком легко поверила тому, во что хотелось верить, и забыла об осторожности.
   Итак, я осталась у Утты и стала членом ее дома, воспитанницей и «дочерью».
   Это был дом, вернее палатка женщин, могущих стать мудрыми женщинами. Я ничего не знала о прошлом Утты, кроме того, разумеется, что это не ее настоящее имя.
   У адепта не одно имя, потому что, зная его настоящее имя, можно получить над ним власть более сильную, чем его собственная.
   Я так и не узнала, каким образом она попала в эту группу бродячих охотников. Знала только, что она живет с ними несколько поколений их короткой жизни и стала их богиней и легендой.
   Время от времени она выбирала «дочерей» служить ей, но в этом племени ни у кого не было врожденного дара, который можно было бы усилить, и ей никак не удавалось найти кого-либо, кто мог хотя бы частично взять на себя ее обязанности или понять ее потребность в единомышленнике.
   Она была очень одинока.
   Я рассказала ей все о себе не вслух, а она читала мои мысли. Ее ничто не интересовало в остальном мире. Она давно сузила свой мир до границ этого племени и теперь не могла и не хотела снимать с себя оковы, надетые ею самой.
   Я надеялась, что она поможет мне получить утраченное, и она ухватилась за мысль сделать из меня нечто подобное тому, чем я была раньше.

Глава 4

   Вупсалы – так эти скитальцы называли себя – имели очень смутные представления о своей истории. Из того, что я слышала за время пребывания у них, ничто даже не намекало на то, что они когда-либо были оседлыми, даже во времена, когда Эскор был спокойной страной. У них были торговые инстинкты, и Утта в ответ на мои вопросы говорила, что они, вероятно, были бродячими торговцами, скотоводами или чем-то в этом роде до того, как свернули на варварскую тропу охотников.
   Их обычные места кочевий были далеко на западе.
   Сюда они пришли из-за налетов более сильного народа, который разбивал их отряды и сильно уменьшил кланы. Я также узнала от Утты и ее прислужниц, что на востоке на расстоянии многодневного перехода – по стандартам племени – есть другое море или вообще широкое водяное пространство, откуда пришли те их враги.
   Они, как и салкары, жили на кораблях.
   Я пыталась получить ответ, более точную информацию, рисуя карту, но то ли они и в самом деле не имели таких сведений, то ли из-за какой-то природной осторожности сознательно путали, так что подробностей не удалось узнать.
   Им было тревожно на западе, неуютно, но они не могли осесть здесь и только бесцельно бродили у подножий гор, оставаясь на одном месте не больше дней, чем пальцев на руке. Они были столь примитивны, что считали только на пальцах. Но, с другой стороны, они были удивительными работниками по металлу. Их украшения и оружие были не менее изящными и красивыми, чем те, что я видела в Эсткарпе, только рисунки более варварские.
   Кузнец пользовался у них большим уважением и играл роль жреца в тех племенах, где не было Утты. Я вывела заключение, что очень немногие из этих жрецов были прорицателями и ясновидящими.
   Утта могла управлять их воображением и страхом, но не была вождем. У них был вождь Айфинг, человек средних лет, обладающий всеми добродетелями хорошего вождя. Он был храбр, но не безрассуден, имел чувство направления и способность ясно мыслить.
   Он не был бессмысленно жесток и, как мне показалось, завидовал Утте, но не решался бросить вызов ее авторитету.
   Меня нашел с помощью собаки сын его старшей сестры. Рано утром, после того как Утта потребовала меня к себе, вождь пришел вместе с ним в ее палатку, чтобы предъявить права племянника на мою особу, согласно давнему обычаю.
   Племянник стоял чуть позади, очень довольный доводами вождя в его пользу, а я сидела, скрестив ноги, за спиной своей новой хозяйки, пока старшие спорили. Он так жадно смотрел на меня, что я благодарила далекие Силы, принесшие сюда Утту на мою защиту.
   Айфинг изложил дело, которое обычаи делали ясным и неоспоримым. Я не могла следить, за его речью, но прекрасно поняла ее смысл по частым взглядам в мою сторону и по жестам, указывавшим то на меня, то на горы.
   Утта выслушала его и одной резкой фразой разбила в куски все его аргументы.
   – Девушка пользуется нашей Властью, – сказала она.
   Одновременно в моем мозгу появилась мысль: «Видишь вон ту чашу? Подними ее своей волей и поднеси ее Айфингу».
   Это было нетрудно сделать в прежние дни, но не теперь. Но в ее приказе была такая сила, что я послушно подняла руку и указала пальцем на серебряную чашу, сфокусировав свою волю на задаче, которую требовала от меня Утта.
   Я и теперь думаю, что тут сработала через меня ее воля. Чаша поднялась, пролетела по воздуху и остановилась подле правой руки Айфинга. Он вскрикнул и отдернул руку, как будто чаша была раскалена. Затем он повернулся к племяннику и, возвысив голос, сказал что-то, что явно было руганью, затем снова повернулся к Утте, коснулся рукой лба в знак прощания и вышел, приказав молодому человеку идти вперед.
   – Я этого не делала, – медленно сказала я, когда они ушли.
   – Успокойся, – прозвучало в моей голове. – Ты сделаешь куда больше, если они будут терпеливы. Или ты желаешь лечь под Сокфора для его удовольствия?
   Она улыбнулась, и все ее морщины собрались, когда она уловила мою мгновенную реакцию ужаса и отвращения.
   – Это хорошо. Я очень долго служила племени, и ни Айфинг, ни Сокфор и никто другой не перешагнут через меня. Запомни это, девушка. Будем вместе делать нашу работу. Я единственная твоя защита от этих услуг, пока ты не вернешь себе свое собственное искусство защиты.
   Эта логика дала мне еще большее основание для погружения в тренировки, которые она задумала, и первая из них началась немедленно.
   В ее палатке находились еще две женщины. Одна была из племени, почти такая же старая, как Утта, хотя годами много моложе ее. Однако она была гораздо сильнее, чем казалась, и ее тощие руки со сведенными пальцами выполняли большую часть работы в палатке. Это она в плаще с капюшоном бросала травы в костер, когда я впервые появилась в лагере. Звали ее Аторфи, и я редко слышала ее голос. Она была полностью предана Утте, и думаю, что мы, остальные, были в ее глазах лишь тенями ее госпожи.
   Женщина по имени Висма, которая привела меня к Утте, также была из вупсалов, но не из этого клана.
   Она была, как я узнала, вдовой вождя другого племени вупсалов, погибшего в одной из жестоких междоусобных войн, которые не давали им объединиться в один народ. Айфинг требовал ее, как законную военную добычу, но в его палатке уже было две жены, и одна из них была очень ревнива. После двух-трех дней бурных домашних скандалов он торжественно преподнес эту военную добычу Утте в качестве служанки. В заведении ясновидящей для Висмы было более подходящее место, чем палатка Айфинга, даже если бы она была его первой и единственной женой. Она сама была от природы властной, и ее новое положение связной между Уттой, которая сама редко выходила из палатки, если не считать походов, когда она ехала в санях, укутанная в меха, и остальными членами клана давало Висме именно то, чего она хотела. Как страж и наблюдатель, она была незаменима.
   Я думаю, она сначала негодовала по поводу моего появления, но увидев, что я не вторгаюсь в сферу ее авторитета, приняла меня. В конце концов именно она распространяла слухи о моей растущей силе, чтобы подчеркнуть свое положение в племени.
   В этом кочевом обществе наблюдалась двойственная власть. Утта и ее домочадцы представляли общество женщин, пользующихся Властью для поддержки своего правления. Остальные члены племени, под руководством Айфинга, следовали противоположному образцу – у них главенствовали мужчины.
   Я скоро увидела, что Утта была права: мне следовало поторопиться изучить как можно больше, потому что ее смерть была не за горами. Скитальческая жизнь клана не шла ей на пользу в этом холоде, хотя Аторфи и другие старались создать ей максимум комфорта.
   Наконец Висма пошла к Айфингу и твердо сказала, что он должен как можно скорее установить более постоянное место для лагеря и обосноваться там на какое-то время, пока Утта еще жива. Этот намек так напугал Айфинга, что он тут же послал своих разведчиков искать такое место.
   Служба Утты в течение нескольких поколений приносила его клану «удачу», как они говорили, значительно большую, чем имели другие их соплеменники.
   Спустя десять дней после моего появления клан отправился к востоку. Я не могу сказать, сколько лиг мы оставили между собой и горами, которые все еще виднелись позади. Я много раз просила Утту посмотреть в ее шар и узнать что-нибудь о моих братьях, но она постоянно отвечала, что у нее уже нет сил для такого поиска. До тех пор пока я не научилась помогать ей, это было бы бесполезной тратой ее сил и могло привести старую женщину к смерти. Так что если я сама хотела пользоваться шаром, в моих же интересах было оберегать Утту от лишнего напряжения и вбирать в себя то, что она могла мне дать. Но я с неудовлетворением заметила, что когда она следовала собственным желаниям, она была гораздо сильнее и могла сделать много больше, чем то, о чем я ее просила.
   Я знала, что должна всячески ублажать ее, если хочу получить назад утраченное и иметь ее в качестве буфера между мною и мужчинами клана, особенно Сокфором, который преследовал меня взглядами, что было действительно опасно. Если бы я вернула себе хоть какую-нибудь часть своей власти, я освободилась бы от этой опасности: настоящую колдунью нелегко взять против ее воли. Моя мать однажды доказала это в крепости Beрлейн, когда один из надменных дворян Карстена хотел сделать ее своей наложницей.
   Так что я склонила свою волю перед волей Утты. Она была не просто довольна, она торжествовала и почти лихорадочно работала со мной долгие часы, стараясь сделать меня равной себе, насколько могла. Я думаю, это было потому, что она уже много лет искала ученицу и не находила, и теперь все ее надежды сосредоточились на мне.
   У нее было мало техники Властительниц, и ее таланты в основном были сродни колдовскому искусству, а не волшебному, так что мне, возможно, было легче приспособиться к ее обучению. Скоро меня стало раздражать то, что она скачет от одной части знаний к другой, вовсе не связанной с предыдущей, и то, что я впитывала, стараясь изо всех сил, было множеством концов и начал, которые, казалось, невозможно привести в порядок.
   Я уже начала бояться, что так и останусь ее помощницей, без достаточно прочных знаний в каком-либо направлении, чтобы они послужили мне самой. Вполне вероятно, что именно этого она сама и хотела.
   После первых дней путешествия мы дважды устраивали долгие стоянки – один раз на десять дней, – во время которых охотники пополняли наши запасы. Перед каждой охотой Утта работала со своей магией, заставляя меня прилагать и мою силу.
   Результатом ее колдовства были детальные описания, запечатленные в памяти охотников, не только мест, где находилась дичь, но и мест, находящихся под влиянием Тени, которых следовало тщательно избегать.
   Такие занятия сильно истощали ее, и мы потом не работали по крайней мере день. Но теперь я поняла ценность ее дарования для этого народа и какие опасности и промахи подстерегали кланы, не имевшие такого стража.
   На тридцатый день наши сани свернули в узкую долину между двумя грядами утесов, изборожденную замерзшими ручьями.
   Мы спустились дальше, в узкий конец воронкообразного пространства, где вода уже стояла. Снег здесь стал рыхлым, так что те, кто ехал на санях, не считая Утты, пошли пешком, чтобы облегчить собакам работу.
   Наконец снег вообще исчез. Двое молодых людей подбежали, чтобы толкать сани Утты.
   На темной земле кое-где появились признаки зелени – сначала мох, а затем трава и кустики. Мы как бы перешагнули из одного сезона в другой всего за несколько шагов.
   Было тепло так, что мы сначала откинули капюшоны и распахнули плащи, а затем сняли их. Мужчины и женщины племени оголились до пояса, и я заметила, что моя нижняя туника прилипла к телу от пота.
   Мы пришли к потоку. Над нами клубился пар. Я хотела напиться, так как мое горло пересохло, но вода оказалась горячей.
   Дыхание этого источника принесло в эту долину почти лето.
   Наш ход сильно замедлился – не из-за недостатка снега для прохода саней, а потому, что мы время от времени останавливались и Айфинг консультировался с Уттой. Было место, куда клан желал бы войти, но там могли быть опасности. Наконец Утта дала сигнал, что можно идти без страха, и мы вошли в явно излюбленное для лагеря место – излюбленное если не этим кланом, то каким-то другим. Везде были следы старых костров, длинные белые палки, служившие шестами для палаток. Гладкие скалы тоже могли обеспечить добавочную безопасность. Вупсалы быстро устроили более постоянный, чем обычно, лагерь.
   Кожаные стены палаток укрепили снаружи новыми каменными стенами, так что в конце концов шкуры остались на виду только на крыше. Благодаря горячему пару в центре этого места требовалось меньше защиты от холода, чем в тех снегах, откуда мы пришли.
   Горячий источник снабжал нас водой, не требовавшей подогрева, и мы в нашей палатке тщательно вымылись, что доставило мне истинную радость. Висма достала чистую одежду из разрисованных сундуков и сказала, чтобы я надела, как все женщины племени, расписанные символами брюки, широкий, украшенный камнями пояс и множество ожерелий. Она хотела раскрасить мне груди, когда возобновляла рисунки на своих, но я покачала головой. Позднее я узнала от Утты, что мой инстинкт сработал правильно, потому что девственница украшает себя подобным образом только тогда, когда выберет себе воина, а я невольно могла бы вызвать предложение «руки и сердца» какого-нибудь гордого члена племени, принимать которое не собиралась.
   Но у меня не было времени углубляться в формальности повседневной жизни, потому что Утта сразу загрузила меня занятиями, давая мне время лишь на еду и сон, я похудела и устала; не знай я раньше муштровки Властительниц, могла бы сломаться, но мне казалось, что сама Утта не страдает так, как я.
   Она учила меня тому, чем пользовалась для блага клана. Не один раз заставляла меня отвечать на кое-какие просьбы тех, кто приходил к ней. Она сидела и смотрела, а я должна была заменять ее. К моему удивлению, люди клана не обижались на это.
   Может быть, присутствие Утты внушало им большее доверие ко мне.
   Я научилась излечивающим чарам, чарам для охотников, но в прямое предвидение, которым она пользовалась, она меня пока не включала, и я начала подозревать, что она поступает так намеренно, не желая давать мне возможности контакта с кем-то вне лагеря, что я обязательно бы сделала, поскольку методы такого предвидения и дальновидения, в сущности, те же самые, что и для прямого мысленного поиска.
   Мои старания в области личных интересов, похоже, все время встречали препятствия.
   Туман, покрывший мои последние дни с Дензилом, рассеялся, и я знала, что значит злоупотреблять этой частью Силы и что, вероятно, я никогда не верну ее. Я вспомнила дрожь и жаркое чувство вины, когда Кемок сказал, что я, полностью находясь во власти Тени, пользовалась мысленным контактом с братьями, чтобы принудить Киллана предать Долину. Не удивительно, что теперь это мне запрещено. Такова природа Власти. Если пользоваться ею неправильно или только в личных целях, она может уйти.
   Все мои просьбы к Утте позволить мне узнать, живы ли мои братья, оставались без ответа, кроме нескольких загадочных утверждений, которые можно было толковать по-разному. Я могла уповать только на нашу крепкую природную связь: я бы знала, если их нет в живых.
   Мой счет дней, приколотый булавкой к внутренней стороне куртки, рос, и я подсчитывала, что сделала за это время. Исключая предвидения и мысленный поиск, я уже умела столько же, сколько на втором году обучения у мудрых женщин, хотя в том, что я теперь изучала, было больше колдовского искусства, чем волшебства. Но и тут еще были пробелы, которые Утта то ли не могла, то ли не хотела заполнить.
   Несмотря на то, что нашему лагерю жить здесь было гораздо легче, чем во время путешествий, люди не сидели без дела. Теперь они занялись ремеслами. Меха были выдублены, и из них сшиты одежды, кузнецы стали набирать учеников.
   Охотничьи отряды часто уходили из долины горячих источников, и Утта всегда уверяла, что им нечего опасаться. Я сделала вывод, что хотя осенью бывает много рейдеров, зимние месяцы хороши для охоты.
   Свободные от этой опасности и от вторжения других кланов, которые были либо истреблены, либо так же подались на запад, вупсалы были в этой местности одни.
   Здесь ничего не напоминало Эскор. Мы не видели развалин, не было поблизости мест с дурной репутацией – Тень не успела запятнать их. Люди племени тоже ничем не напоминали Древнюю расу или мутантов, союзников Долины, о которых я часто задумывалась – были ли они уроженцами этого мира или пришли через Врата, открытые магами для прохода из одного мира в другой?
   Мы занимались лечением мальчика, которого принесла мать: он упал со скалы и получил множество повреждений. Пользуясь внутренним зрением, я исправила все, погрузив сначала мальчика в глубокий целительный сон, чтобы его движения не мешали моим действиям. Утта ничем не помогала мне, переложив все на меня.
   Когда мать унесла ребенка, ясновидящая откинулась на мягкую подушку, служившую ей для поддержки ее скелетообразного тела.
   – Хорошо. Ты не зря была названа «дочерью».
   Эта похвала означала для меня многое, потому что я уважала знания Утты. Мы не были друзьями, но плыли вместе, как две щепки, срубленные с одного дерева и брошенные в воду. Ее преклонный возраст, опыт и знания разделяли нас и внушали мне почтение, а договор связывал.
   – Я стара, – продолжала она. – Если я посмотрю в это…
   Она указала на шар, стоявший рядом с ней.
   – Я не увижу ничего, кроме финального занавеса.
   Она замолчала, но меня удерживало возле нее ощущение, что она хочет сказать что-то очень важное для меня. Она приподняла руку и указала на вход нашей палатки. Даже слабое движение, видимо, утомило ее.
   – Посмотри… под циновкой…
   У входа лежала темная циновка, сплетенная не из полосок кожи и меха, как другие, а из какого-то растительного материала. Циновка была очень старая. Когда я по приказу Утты подняла эту циновку, то увидела на обратной ее стороне нечто, чего раньше не видела.
   – Руку… над… этим…
   Мысленные слова Утты звучали как ужасающий шепот.
   Я перевернула циновку и протянула руку над ее поверхностью, и сразу линии на циновке загорелись, и руны на ней ожили.
   Тогда я поняла, что оковы, которые Утта наложила на меня, не зависели от моей воли, а были во власти ее желаний. Это связывало меня с ней и с ее образом жизни.
   Во мне вспыхнуло возмущение.
   Она приподнялась. Руки ее упали.
   – Мой народ нуждается…
   Было ли это оправданием, началом просьбы? Но ведь это не мой народ, и он не принимал меня. Я не пыталась бежать раньше, потому что Утта предложила вернуть мне утраченные знания. Но если она и в самом деле уйдет за финальный занавес, то уйду и я!
   Она легко читала мои мысли. При наших отношениях я не могла закрыться от нее.
   Она медленно покачала головой.
   – Нет, – ответила она на мой план. – Ты нужна им.
   – Я не их ясновидящая, – быстро возразила я.
   – Будешь…
   Я не могла с ней спорить. Она как-то сразу осунулась, усохла, словно это слабое столкновение ее и моей воли истощило ее чуть ли не до смерти. Я встревожилась и позвала Аторфи. Мы дали Утте укрепляющего, но, видимо, настало время, когда оно не могло больше удерживать боровшийся разум в изношенной одежде плоти. Она еще жила, но держалась одним разумом, который нетерпеливо рвал эти ненужные связи с миром, желая вырваться на свободу и исчезнуть.
   Она лежала так и этот, и следующий день. Тщетно Аторфи и Висма делали все, что могли, чтобы поднять ее. Но она все еще имела слабую связь с землей и с нами. Когда я выглянула из палатки, то увидела, что весь клан молча сидит, глядя на дверь.
   К полуночи на Утту внезапно нахлынула волна жизни. Я почувствовала ее приказ, когда глаза ее открылись и она взглянула на нас осознанно и требовательно.
   – Айфинг!
   Я подошла к двери и сделала знак вождю, сидевшему между двумя кострами, которые люди развели как защиту от того, что могло наползти из темноты. Айфинг пошел неохотно, но и без промедления.
   Висма и Аторфи приподняли Утту повыше на подпорке, так что она почти сидела.
   Она сделала правой рукой жест, подзывая меня.
   Висма посторонилась, давая мне дорогу. Я встала на колени и взяла холодную руку Утты. Ее пальцы крепко, до боли, сцепились с моими, но ее мозг больше не касался меня. Она держала меня, но смотрела на Айфинга. Он опустился на колени на почтительном расстояния от Утты. Она заговорила вслух, и голос ее был крепким, вероятно таким, как в дни ее молодости.
   – Айфинг, сын Трина, сын Кейна, сын Джепа, сын Эверета, сын Столла, сын Кжола, чей отец Опсон был моим первым супругом, настало время, когда я шагну за финальной занавес и уйду от вас.
   Он тихо вскрикнул, но она подняла руку, держа меня другой своей рукой, а затем протянула к нему обе руки, подтягивая мою.
   Он тоже протянул к ней обе руки, и я увидела в его лице не личную печаль, а страх, который испытывает ребенок, оставленный взрослым, чье присутствие означало защиту от ужасов тьмы и неизвестности.
   Утта вложила мою руку в его ладони, и он сжал ее так крепко, что я вскрикнула, поскольку не ожидала ничего подобного.
   – Я сделала для вас все, что могла, – сказала она.
   Этот гортанный язык, которому я выучилась, был так же груб для моих ушей, сколь сильна хватка Айфинга для моей руки.
   – Я воспитала другую, чтобы она служила вам, как служила я. – Утта сделала усилие, чтобы выпрямиться и покачнулась. – Я сделала вс¸!
   Последнее слово она выкрикнула с торжеством, как военный клич, брошенный в лицо смерти. Затем она упала назад, и последняя ниточка, связывавшая ее с нами, порвалась навсегда.

Глава 5

   Похороны Утты были великой церемонией для вупсалов. Я никогда такого не видела и была ошеломлена их приготовлениями. Такой ритуал не вязался с варварством, он больше напоминал веками установленный образец похорон в очень древней цивилизации. Возможно, это был последний осколок древнего акта принесенного ими из начала, теперь настолько скрытого в туманном прошлом, что они его уже не помнили.
   Аторфи и Висма одели ее во все самое лучшее, что нашлось в ее дорожных сундуках, а затем несколько раз обернули полосами смоченной кожи, которые стянули и упаковали ее усохшую плоть и тонкие кости на вечные времена. Тем временем мужчины племени ушли на юг почти на день пути и там вырыли яму такой же ширины, как палатка, в которой Утта провела свои последние дни, перевезли палатку и сани, нагруженные камнями, и установили в яме.
   Я искала возможности убежать во время всего этого, но магия Утты держала меня, и мне недоставало сил, чтобы разбить руны, на которые я по незнанию наступала, когда ходила по ее палатке. Когда я попыталась выйти одна за пределы лагеря, то почувствовала приказ вернуться, с которым не могла бороться. При всей моей воле и стремлении бегство было невозможным.
   В течение четырехдневных приготовлений я оставалась одна в своей новой палатке, поставленной чуть в стороне. Видимо, племя рассчитывало получить от меня какую-нибудь магию, благоприятствующую их делу, поскольку от меня не требовали помощи в работе для Утты, и я была благодарна им за это.
   На второй день женщины принесли два дорожных сундука и оставили их в моей палатке. Я открыла их. В одном были узлы и мешочки с травами, большую часть которых я узнала. Они употреблялись для лечения или для наведения сонных галлюцинаций. В другом был хрустальный шар Утты, ее жаровня, жезл из полированной кости и два свитка, вложенные в металлические трубочки, попорченные временем.
   Я жадно схватила трубки, но не сразу смогла их открыть. На них были выгравированы символы, некоторые из которых я знала, хотя они слегка отличались от тех, которые я видела раньше. На концах трубки был глубоко вырезан один знак.
   Гравировка, казалось, была менее затронута временем, чем сами трубки. Здесь была тонкая вязь буквенной руны – только я не могла ее прочесть, – обвивавшейся вокруг маленького, но четкого рисунка меча, перекрещенного жезлом власти. Я еще ни разу не видела эти два символа в такой комбинации, потому что у Властительниц жезл был знаком волшебницы, а меч – знаком воина, а такой контакт знаков женского и мужского считался бы неприемлемым и неприличным.
   При более внимательном изучении я наконец нашла чуть заметную щелку и с большим трудом раздвинула тугие захваты. К своему великому удивлению, я увидела, что хоть свитки и целы, но я не могу их прочесть.
   Эти руны были, видимо, личной записью какого-нибудь мага, который сам придумал код, чтобы лучше сберечь свои секреты.
   В начале и в конце каждого свитка перекрещенные мечи и жезлы были отчетливо выделены цветом: меч – красный, жезл – зеленый, тронутый золотом. Это убедило меня, что свитки не от Тени, потому что зеленый и золотой – от Света.
   Рисунок удивил меня, потому что здесь, в противоположность изображению на трубке, меч лежал поверх жезла, как намек, что главным для рисовавшего было действие, а Власть не вела, а следовала позади. Под символом были выведены широким пером буквы, которые были понятны – по крайней мере, они складывались в читаемое имя, только я не знала, чье – народа, места или человека. Я несколько раз повторила его вслух – может, его звучание пробудит что-нибудь в моей памяти:
   
Купить и читать книгу за 14 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать