Назад

Купить и читать книгу за 130 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Охота на маршала

   Зима 1946-го… Украина. На железнодорожной станции маленького городка ограблены и сожжены три вагона. Бывший фронтовой разведчик, а теперь – начальник местной милиции Дмитрий Гонта сразу понял: это дело рук уголовников и дезертиров. Однако в простое на первый взгляд расследование внезапно вмешивается МГБ. Ниточка ведет к самому маршалу Жукову… Гонта осознает: если о похищенном грузе станет известно особистам, для Жукова это равносильно приговору. Но, стремясь спасти маршала Победы, бывший разведчик и его друзья сами оказываются между двух огней…


Андрей Кокотюха Охота на маршала

   Вот уже зазвучали трофейные аккордеоны,
   Вот и клятвы слышны – жить в согласье, любви, без долгов…
   И все же на Запад идут, и идут, и идут эшелоны,
   А нам показалось – почти не осталось врагов.
Владимир Высоцкий. О конце войны
   © Кокотюха А., 2014
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2014
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2014
   Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Вступление первое
Страх и риск

Окрестности Каменец-Подольского Апрель 1944 года
   – Оружие не сдам.
   Гонте стоило немалых усилий произнести эти слова спокойно.
   Хотя внутри бурлило, клокотало. Могло взорваться в любой момент – и Дмитрий не пожалел бы. Все равно его участь уже наверняка решена.
   Это читалось в глазах полкового особиста.
   За начальником особого отдела водилась привычка смотреть на собеседника не отрываясь и не мигая. Казалось, он пытался соревноваться с жертвой – а вот кто кого пересмотрит, кто первый отведет взгляд. Так истребители в воздушном бою идут на таран. Но, скорее всего, особист гипнотизировал. Точнее, пытался гипнотизировать, чуть сузив глаза, буквально сверля ими визави, вгоняя в трепет, ступор. Даже парализуя.
   Эту его манеру уже успели испытать на себе многие. За нее полкового чекиста окрестили Удавом. Очень удачно вышло: прозвище перекликалось с фамилией особиста – Вдовин. Принял он особый отдел чуть больше месяца назад, предшественник ушел на повышение.
   Если глаза – открытая книга, то командир разведроты Дмитрий Гонта читал во взгляде начальника особого отдела свой приговор большими буквами. Со времени своего назначения Василий Вдовин успел выявить в полку с десяток неблагонадежных солдат и, что очень важно, офицеров. Главный обвинительный пункт Вдовина обычно сводился к фразе: «Распустил вас товарищ маршал!»
   Речь шла, конечно же, о командующем Первым Украинским фронтом Георгии Жукове, невероятно популярном в войсках. Правда, Гонта старался не думать о том, что их маршал может себе позволить возражать лично товарищу Сталину. А такие слухи ходили.
   И если кто забывался, позволяя себе вслух сказать, что Жукову, мол, даже Сталин не указ, – тому прямая дорога была в особый отдел.
   Вряд ли Вдовин умел читать мысли. Хотя по лицам, кажется, научился. Гонте хотелось, чтобы этот капитан, которому не было еще и тридцати, прочел по выражению его лица, как он, боевой офицер, к нему относится. Но понимал: даже если до Вдовина дойдет, выводы он вряд ли для себя сделает. Ведь, похоже, совсем ошалел от собственной безнаказанности. И осознания беспредельной власти над бойцами и командирами. Однако в удавьих глазах особиста четко читался приговор, вынесенный им лично еще до передачи дела в трибунал.
   Да и дела пока еще не было. Впрочем, за Василием Вдовиным не заржавеет.
   – Не дури, капитан, – процедил он, не отводя взгляда и не опуская руки. – Давай сюда.
   – Забери.
   – Говорю же – не валяй дурака. Стану силой отнимать – хуже будет.
   – Кому?
   – Остынь, капитан. Сдай оружие по-хорошему. Как положено арестованному.
   Сдерживать себя Гонте становилось все труднее. Дать бы ему сейчас в рожу, расквасить до крови, чтобы юшкой умылся, пару зубов своих, белых и ровных, на землю выплюнул. Тогда все решится сразу же. Отпадут всякие ненужные, откровенно лишние разговоры и движения.
   Драка. С офицером НКВД. К тому же – явное нападение на сотрудника особого отдела. Это, в лучшем случае – разжалование в рядовые. Затем – штрафной батальон. Искупайте вину кровью, бывший капитан Гонта.
   Пусть так.
   Пускай даже убьют в первом же бою, когда штрафников бросят на прорыв, в мясорубку. Зато Дмитрий сделает то, что все это время хотел сделать каждый в его роте. Скорее всего, половина личного состава полка давно точит на Вдовина-Удава зубы.
   Отпустить чувства сейчас, поступить, как душа просит, – получить глубокое удовлетворение. Но и признать поражение. Гонта же хотел еще побороться.
   – Сам не дури, капитан. Ты сука, но мужик не глупый.
   – В смысле?
   – Наморщи ум, как говорит один мой взводный, гвардии старший лейтенант Борщевский. И сложи два и два, как советует всем другой мой взводный, гвардии лейтенант Соболь.
   – У тебя в роте, как я погляжу, что не гвардеец, то умник.
   – Не без того, – охотно согласился Гонта. – За линию фронта дурням нельзя. Немцы ведь не глупее.
   – Вот, кстати, и расскажешь товарищам в особом отделе фронта, как читал своим подчиненным разлагающую лекцию о преимуществах противника. Понося при этом высшее руководство Красной Армии! – Особист моментально оседлал любимого конька. – Заодно объяснишь, почему завел подобные разговоры именно теперь, когда по всем фронтам ведется успешное наступление. И главное – это ты сам додумался, что противник сильнее, или повторяешь антисоветские мысли командующего фронтом?
   – При чем здесь командующий?
   – Который год в армии, капитан? Пора бы уразуметь.
   – Чего ж я не уразумел, по-твоему?
   – Командующий фронтом всегда прямо или косвенно имеет отношение к тому, какие настроения среди полковых офицеров.
   – Не больно ли мудрено, капитан?
   – Так сам же сказал – не глупый я мужик. Или передумал, я уже дурак, по-твоему?
   Гонта стиснул зубы и решил отвести взгляд.
   Ладно, пусть особист радуется маленькой победе. Сейчас Дмитрия всерьез обеспокоило другое.
   А именно: как бы Вдовин не отпраздновал победу поважней. Ведь капитан, возглавлявший особый отдел отдельно взятого полка, только что вольно или невольно подтвердил – под Жукова, командующего Первым Украинским фронтом, понемногу, тихой сапой копают.
   Кто и за что – вникать в подобные тонкости хитрой и одновременно беспощадной политики командир разведчиков не собирался. Все расклады в высших эшелонах узнать все равно не удастся. Но играть против командующего фронтом Жукова в угоду особому отделу Гонта был не намерен.
   Поглядел в неровный прямоугольник окошка, в котором каким-то чудом уцелело грязное стекло. Ответил, не поворачивая головы:
   – Не передумал. Сволочь ты, но не дурак. Потому должно у тебя, товарищ капитан, хватить ума на то, чтобы не вывести меня отсюда под конвоем. Да еще и безоружного. Мои хлопцы – народ отчаянный. Меня уважают, ценят как своего командира. Я с ними на передке не первый год. Ваньку Борщевского раненого как-то на себе волок. От всей группы только мы двое остались да «язык», майор фрицевский. Считай, двоих я вытащил. Потому морщи ум, Вдовин.
   – Болтаешь много. Кто из твоих орлов против особого отдела рыпнется?
   – До конца меня дослушай, капитан. Особый отдел – это одно. Твоя персона – совсем другое. Увидят мои разведчики, что ты меня арестовал, – твой «виллис» из расположения не выпустят.
   – Допустим. А дальше? – парировал Вдовин. – Время военное, передовая. Сопротивление представителю власти. Тут уже не трибунал, как бы до расстрела на месте дело не дошло. Подумай о своих ребятах. Скажи: пусть без эксцессов.
   – А зачем доводить до такого? Капитан, прошу как человека: не играй с огнем.
   – Огонь – твои хлопцы?
   – Верно понимаешь. Делаем так. Мы выйдем отсюда спокойно. Вместе, без конвоя. Дойдем до машины. Декорация такая, что мы просто в штаб фронта собрались проехаться. Оружие сдам, когда за расположение выедем. Это я тебе, Вдовин, обещаю. А вот все остальное про меня пусть решают в особом отделе фронта. Там-то поумнее тебя люди сидят, разберутся.
   – Ну-ну…
   Особист слушал разведчика и напряженно думал, взвешивал услышанное, оценивал все «за» и «против» ситуации. В которую загнал себя сам, преследуемый острым желанием арестовать командира разведроты за антисоветскую агитацию и пропаганду.
   По сути, капитан Гонта подставился сам. Ведь знал же – Вдовин усиленно ищет повод свести с ним счеты.
   Капитану удалось отбить у особого отдела своего разведчика, сержанта Золотарева. Тот вернулся с задания на тридцать шесть часов позже, чем ожидалось. К тому же не выполнил его – «языка» не привел. Чем, как следовало из рапорта Вдовина, умышленно усложнил полку выполнение поставленной боевой задачи. Особиста интересовало, где Золотарев пропадал все это время и не перевербовал ли его враг.
   При других обстоятельствах шансы выкарабкаться у разведчика оставались минимальные. Но Гонта активно вмешался. И это удачно совпало с переходом полка в наступление.
   Разворачивалось оно успешно. Их гвардейский полк в кратчайший срок взял Каменец-Подольский и продвинулся на западном направлении ближе к Хотину[1]. Потому рапорт капитана Вдовина по поводу сержанта Золотарева застрял где-то между инстанциями, очень скоро потерявшими к бумажке всякий интерес.
   Что же, следует признать: реванш начальнику особого отдела взять таки удалось…
   И вот сейчас, отметил Дмитрий, капитан лихорадочно думает, как бы ему не потерять лицо.
   – Пусть рискнут, – молвил он наконец. – Поглядим, у кого наглости хватит. Думаешь, напугал? Я, Гонта, при таком раскладе банкую наверняка. Не одному болтуну вроде тебя язык прищемлю – целый заговор в гвардейском полку раскрою. Понял, нет? Меня за такое, глядишь, в звании повысят.
   – Так ты для этого? – вскинул брови разведчик. – Тогда добро пожаловать на грешную землю, товарищ капитан. Пойдут на тебя мои ребята гурьбой. Возьмешь ты всех на карандаш. С тебя станется. Теперь прикинь хрен к пальцу. И подумай.
   – О чем? – подозрительно спросил Вдовин.
   – А о том, что под носом особого отдела зрел и развивался заговор в полку. Который ты проворонил. На предшественника свалишь? Так что место для дырки орденской рано ищешь. Не забудь – Жуков обязательно вмешается. Маршалу сильно захочется узнать, откуда это у него в хозяйстве, в отдельно взятом гвардейском полку столько врагов завелось. Причем сразу. И коли ты, капитан, целый заговор в особом отделе фронта предъявишь, наживешь личного врага в лице самого товарища маршала.
   Говоря так, Гонта многозначительно нацелил указательный палец на давно не беленый потолок хаты, в которой расположился особый отдел.
   – Мудришь. – Теперь в голосе Вдовина звякнули нотки сомнения.
   – Рискни, проверь, так ли уж крепко мудрю. Думай, нужен ли тебе такой враг, как маршал Жуков Георгий Константинович.
   Их взгляды вновь скрестились. И теперь уже глаза отвел Вдовин.
   – Много берешь на себя, капитан, – выдавил особист, все-таки стараясь оставить последнее слово за собой и сохранить лицо. – Не знаю, кто кому сказал, что Жуков горой встанет за таких, как ты. Маршал, насколько я знаю, вообще людей не слишком ценит. Скольких бросал под пули, не думая о потерях…
   – Однако люди за ним идут, – отчеканил Гонта.
   – Ладно, верь своему богу. – Особист с видимым раздражением повел плечами. – И послушаю тебя потому, что мне как начальнику особого отдела бардак в полку ох как не нужен. Особенно накануне очередного наступления. Потому двинем, капитан. Пистолет сдашь, как договорились.
   Ответа не было. Вдовин, сочтя вопрос исчерпанным, подошел к столу и принялся укладывать нужные ему бумаги в старый, но вполне добротный, даже представительский кожаный портфель. А капитан Гонта машинально провел большими пальцами обеих рук под ремнем вокруг талии, ровняя складки на кителе. Затем одернул его, коснувшись кобуры, машинально поправил фуражку.
   Хотелось верить, что он вернется обратно в свою роту.
   Ну а если не вернется…
   Что же, третий год войны приучил Дмитрия быть фаталистом.

   Со стороны арест командира разведроты таковым не выглядел, как и хотелось Гонте.
   Офицеры спокойно, даже как добрые друзья, вышли из хаты, в которой временно разместился особый отдел. Причем Вдовин позаботился о том, чтобы оказаться под лучшей из возможных крыш в поселке. Даже штаб расположился в школе – здании старом, с виду добротном, построенном, похоже, еще при царе-батюшке. Вот только с одним изъяном: дальнее крыло разрушило попадание снаряда, и с той стороны вместо стены была дыра, наглухо заваленная кирпичом.
   Позже Гонта узнал: по дикому, почти невероятному стечению обстоятельств хату, приспособленную под особый отдел, где также расквартировались и его сотрудники, при немцах занимал начальник местной вспомогательной полиции. По мнению капитана, подобное совпадение обрело некий дополнительный, скрытый и тонкий смысл.
   Стараясь не глядеть по сторонам, тем самым не давая Вдовину повода обозначить подлинную суть происходящего, Гонта легко запрыгнул в открытую кабину «виллиса». Особист сделал молчаливый знак головой, требуя подвинуться.
   Дмитрий и не подумал пошевелиться.
   Начальник особого отдела обошел машину сзади, примостился с противоположной стороны. Это стало сигналом для усатого старшины Орешкина, прикомандированного к отделу водителем: он завел мотор, «виллис» тронулся с места.
   Уже когда проехали последний пропускной пункт и старшина взял курс на восток, к месту расположения штаба фронта, Вдовин, опять ни слова не говоря, протянул руку. Гонта вытащил свой ТТ из кобуры. Слегка подкинув его на ладони, в движении легко перехватил оружие за ствол. Не вручил – сунул особисту. Тот, щелчком вынув обойму, чуть привстал, пряча пистолет в правый карман галифе. Обойму поместил в нагрудный, зачем-то легонько прихлопнув по карману ладонью: дело, мол, сделано. После чего одарил разведчика торжествующей улыбкой – вот так, дескать, нынче он победитель. Вероятно, ожидал ответа. Но Дмитрию вообще расхотелось обмениваться с капитаном даже дежурными фразами.
   Демонстративно отвернувшись, он стал глядеть по сторонам.
   На его родине, в черниговском Полесье, весна наступала обычно позже. Тот край считался северным, более холодным. Зима из тех краев уходила долго, но зато времена года сменялись как-то внезапно, иногда даже стремительно. Вот только сейчас злой слякотный март из последних сил грозил заморозками – и в одно прекрасное утро слякоть резко сменялась сухостью, мягким теплом. Леса же спохватывались от спячки резко, словно труженики по звонку старательно накрученного с вечера будильника.
   Здесь, на Подолье, где Гонта, уроженец Бахмача, раньше никогда не бывал, весна напоминала изнеженного лежебоку. Он уже проснулся, дал о себе знать, но вставать не спешит. Ворочается с боку на бок, потягивается, зевает. Медленно и уверенно готовит всех вокруг к тому, что вот сейчас спустит с кровати левую ногу, затем – правую, еще немного – и поднимется весь. Уже проснулся, уже заявил о себе, но еще не активен, еще не расцвел.
   Глядя на третью военную весну, которая медленно, но уверенно просыпалась вокруг, Дмитрий Гонта вдруг с особой для себя остротой осознал: а ведь его из этой весны увозят. Надутый, исполненный гордости за хорошо проделанную работу особист Вдовин сделает все возможное, чтобы испортить строптивому, слишком уж независимому командиру разведчиков всю оставшуюся жизнь. Или же значительную ее часть – уж непременно.
   С какого-то момента Дмитрий даже перестал задаваться вопросом, для чего тому это нужно. Видимо, капитан не все еще знал о правилах военного времени. Если работа Гонты и его разведчиков – ходить за линию фронта, не зная всякий раз, вернутся они или нет, то боевая задача таких, как Вдовин, – оформлять дела. Получается, каждый из офицеров делает на фронте свою работу. Один рискует жизнью за линией фронта, другой – выполняет разнарядку по выявлению изменников среди своих.
   Ну, вот так как-то…
   Пока Гонта размышлял о весне и задачах, стоявших перед офицерами НКВД, «виллис» свернул на проселочную дорогу.
   Если ехать по ней через лес, можно основательно срезать крюк, сократив путь и выиграв время. Дмитрия, который так и не успел до войны освоить технику, всегда удивляло, как водителям удается найти в незнакомой ранее местности самые короткие пути. Решив наконец, что шофера дорогу чуют, он перестал занимать голову подобными мыслями, отдав водителям должное.
   Машину трясло. Но это не помешало капитану воспользоваться случаем и попытаться хоть немного вздремнуть вот так, сидя на заднем сиденье. Прикрыл глаза, опустил голову, настроился на сон. Могло получиться, ведь фронтовик любую передышку старался использовать хотя бы для дремоты.
   Удалось: то ли на несколько минут, то ли на несколько секунд.
   А потом грянула длинная автоматная очередь, мгновенно вернув Гонту в реальность.
   Открыв глаза, он машинально схватился за кобуру.
   Тут же вспомнив – пустая.
   – Оружие дай! – рявкнул он капитану.
   Вдовин, будто забыв о существовании разведчика, тянул свой пистолет, как-то не очень ловко, где-то чем-то зацепившись.
   Пока тащил, стрекотнуло второй раз.
   Пригнувшись к спинке сиденья, Гонта все-таки успел отметить: били не прицельно, поверху, больше пугая, сбивая с толку. И видимо-таки добились своего.
   Уходя с линии огня, Орешкин резко вывернул руль вправо, тоже пригнувшись, практически ложась всей грудью на баранку. Скорость он при этом не сбросил. Поворот получился резким, старшина чудом избежал столкновения с ближайшим к нему стволом. Однако в следующее дерево врезался левым боком – той стороной, с которой сидел Вдовин. Особист потерял равновесие, завалился на разведчика, при этом таки умудрился наконец выхватить свой пистолет.
   Пальнул сразу же, перед собой, метя в белый свет как в копеечку. Бил на звук очереди, но откуда именно стреляли, ни он, ни тем более Гонта пока что понять не могли.
   Удержался за рулем и Орешкин, успевший ударить по тормозам. Тут же сполз на пол. Подхватил автомат, выкатился из «виллиса» с правой стороны, двигаясь слишком уж неуклюже.
   Оттолкнув от себя особиста, Гонта тоже выбрался из машины. Укрывшись за задними колесами, почувствовал себя беспомощным: оружия ведь как не было, так и нет.
   – Пистолет! – вновь крикнул Вдовину.
   Однако тот словно не слышал – опять выстрелил куда-то перед собой. Только после этого ужом выполз наружу, пристроившись возле капитана.
   Оба тяжело дышали.
   – Чего? – переспросил наконец особист.
   – Оружие отдай.
   – Арестованным не положено!
   – Идиот! Не видишь, что делается?
   – Не вижу! – огрызнулся Вдовин.
   Это таки было правдой. Кто стрелял и с какой стороны противник, впрямь оставалось загадкой.
   Однако в следующую секунду они услышали выкрик Орешкина:
   – Немцы!
   И тут же впереди, между деревьями, на которых только-только стали распускаться свежие весенние листья, мелькнули фигуры в касках и пятнистых маскхалатах.
   Немецких.
   Это разведчик определил сразу.
   Тут же, словно для того, чтобы попавшие в засаду окончательно убедились, кто перед ними, до них донеслось несколько отрывистых немецких фраз.
   – Откуда? – спросил Вдовин.
   – Шут его знает, – процедил в ответ Гонта. – Может, десант… Или из окружения кто выбирается.
   – Знать бы, сколько их…
   – Верни ТТ – отобьемся.
   Ничего не ответив, Вдовин сменил позицию. У Дмитрия мелькнула мысль попытаться отобрать у особиста свое оружие силой. Тут же отбросил ее. Начнется возня, и немцы, сколько бы их там ни было, успеют обойти их, зайти с тыла и расстрелять в упор.
   Тем временем Орешкин, подхватив автомат, по-пластунски пополз под прикрытие густого кустарника.
   Скользнув взглядом в том направлении, Гонта зацепился за неглубокий, но вполне пригодный для оборонной позиции овражек. Лихорадочно соображая, как же ему быть, разведчик снова вернулся к идее попытаться отнять у Вдовина свой пистолет. Но слева вдруг обозначилось движение.
   Особист выстрелил на звук.
   В ответ коротко огрызнулся автомат.
   Все внимание офицеров, вооруженного и безоружного, на какое-то время переключилось на левую сторону. Когда ветки хрустнули справа и послышался громкий вскрик, Гонта понял, еще не успев развернуться обратно: опоздали.
   Движение слева и выстрел оказались примитивным отвлекающим маневром. Противник успел зайти с другой стороны. И сейчас в овражке, куда скатился Орешкин, маячила фигура немецкого солдата в маскхалате.
   До «виллиса» с той стороны было каких-то три десятка метров.
   Гонта отчетливо понял: немцы, кем бы ни оказались, откуда бы ни взялись, легко и быстро сделали их.
   Со своим пистолетом Вдовин не сможет ничего. Разве что в отчаянии попытается рвануть вперед, прорваться, запетлять между деревьями. Словно читая его мысли, особист приподнялся на все четыре, на миг принял спринтерскую стойку, рванул с места, будто выполнял спортивный норматив на беговой дорожке. И дал стрекача, помчавшись от машины вперед по кратчайшему расстоянию – к широкому стволу дуба.
   На передовой Василий Вдовин не был никогда.
   Это Гонта знал точно.
   Не принимал особист боя с немцами – также не подлежащий сомнению факт.
   Однако, спасая жизнь, капитан НКВД действовал, словно опытный воин. Двигался грамотно и вполне мог добежать до укрытия, уцелеть, прикрыть огнем отход разведчика.
   Но противник не оставил ему шанса. В какой-то момент Гонте даже показалось – со Вдовиным играют, дают ему шанс до последнего. Но стоило ему добежать до дуба, как автоматные очереди, выпущенные одновременно с двух сторон, буквально срезали его на бегу, даже развернули.
   Взмахнув руками, пошатнувшись и выронив пистолет, особист рухнул спиной на ствол. Сполз по нему. И замер в нелепой позе.
   Когда человека убивают, совсем не к месту отметил Дмитрий, поза его обычно неуклюжа, позорна, даже унизительна. Люди не должны уходить из жизни вот так. Им предназначено природой жить до старости, встречать смерть в собственных постелях.
   Теперь и его очередь умереть.
   Гонте не хотелось, чтобы его тоже расстреляли лежачим.
   Он поднялся, фиксируя движение противника с двух сторон.
   Руки невольно поднялись на уровень плеч. Сдаваться разведчик не собирался. Инстинкты срабатывали сами по себе, врага просто нужно подпустить поближе, выиграть время.
   Один из немцев выступил из-за дерева.
   Со своего места капитан мог хорошо рассмотреть его.
   Разглядел.
   И все равно до конца не поверил – слишком уж невероятным оказалось происходящее.
   Потому что Гонта узнал противника еще до того, как тот опустил «шмайсер» и свободной рукой снял каску, открыв бритую голову.
   Тому же, кто вывел из строя старшину Орешкина, даже не надо было разоблачаться – достаточно оказалось выкрика:
   – Как дважды два, командир!
   В «немцах» командир разведроты узнал своих взводных: лейтенанта Павла Соболя, до войны – учителя математики, и старшего лейтенанта Ивана Борщевского, который при каждом удобном случае брил наголо идеально круглый череп. Что выделяло его среди прочих, не позволяя спутать ни с кем.
   Но легче капитану от этого не стало.
   Нереальность и явный ужас происходящего обрушились на Гонту моментально.
   Нет такого человека, который хотел бы погибнуть на войне. Но в этот миг капитан подумал: лучше бы на них напали настоящие немцы. Диверсанты или солдаты, выбирающиеся из окружения. И лучше бы он сейчас принял смерть – нелепую, как любой насильственный уход из жизни в полном расцвете сил.
   Двое офицеров Красной Армии, переодевшись немцами, устроили засаду на «виллис» начальника особого отдела полка. И на глазах своего комроты убили капитана НКВД Вдовина.
   Смертный приговор для вчерашнего школьного учителя и выпускника Оренбургского военного училища уже звучал в ушах Гонты. Прямо здесь, в лесной тиши. Хотя, конечно же, никто вокруг ничего не слышал. Вокруг вообще стояла слишком уж спокойная, какая-то убаюкивающая тишина.
   Место для операции выбрано со знанием дела, выстрелов никто не услышит, но…
   Черт возьми!
   – С ума сбрендили!
   Ничего другого в голову не пришло. Да и «сбрендили» в данной ситуации – явно не совсем точное и верное объяснение происходящего.
   – Ага, двинулись мозгами, – охотно подтвердил Соболь. – Ты правда хотел, командир, чтобы эта пакость тебя в особый отдел фронта доставила? Хотя… Если что – все вопросы вон к товарищу лейтенанту. Это он ум наморщил. Мое дело – поддержать инициативу. И спасти своего командира.
   Пока Павел объяснял, Борщевский подошел к «виллису», вытащил из-под сиденья портфель особиста.
   Открыл, быстро перебрал бумаги.
   Сейчас он вел себя точно так же, как если бы группа перехватила немецкую машину. Шерстя трофейные документы, оценивая важность добычи. По-прежнему не находя слов, так и не поняв, какие нужны – благодарности, отчаяния или порицания, Гонта глянул в сторону овражка, где лежал без движения Орешкин. Перехватив взгляд командира, Соболь поднял руки, выставил перед собой, словно собираясь сдаться.
   – За кого ты нас держишь, командир? Сержанта отключили по науке. Главное в нашем деле – чтобы он успел перед этим фрицев срисовать. Засек, я так мыслю. Как по-немецки шпрехали, тоже слыхал.
   Гонта даже не спрашивал, кто говорил: Соболь еще до войны, в институте, освоил язык вероятного противника довольно хорошо. Борщевский между тем разложил документы Вдовина на капоте «виллиса», приготовил зажигалку.
   – Засада. Ежу понятно. Как отбились – это уже, командир, ты сам ум морщи. Главное – побольше про то, как наш Удав героически погиб в неравном бою с фашистами. Откуда фрицы тут, в нашем тылу взялись, нехай себе те, кому надо, головы ломают.
   Красно-синий огонек «катюши»[2] вспыхнул, лизнул тонкую стопочку рапортов и докладных. Листы занялись разом.
   – Гори, гори ясно, чтобы не погасло, – известную детскую присказку лейтенант произнес, словно заклинание.
   Тем временем Соболь, опустившись на колени перед мертвым особистом, ловко и быстро обыскал труп. Нащупал и вытащил из его кармана пистолет Гонты, подбросил на ладони.
   – Твой, командир? – И, получив в ответ молчаливый кивок, спросил: – Обойму он что, выкинул?
   – В кителе глянь, Павло.
   Капитану очень хотелось вмешаться в действия подчиненных.
   Более того – приказом запретить все, что здесь происходит.
   Однако Гонта понятия не имел, к чему приведет команда: «Отставить!» Потому продолжал быть зрителем разворачивающейся специально ради него драмы. Более того – точно угадывал каждое следующее действие.
   Для Дмитрия Гонты это предугадывание не представляло особой сложности. До войны у себя в Бахмаче он служил в милиции. Даже ожидал повышения, документы ушли по инстанции перед самой войной. Вот только вместо ожидаемой должности начальника розыска получил в июне 1941 года в подчинение взвод таких же добровольцев. И отправился на фронт, даже не успев пройти вместе с ними минимальную подготовку. Это потом были ускоренные офицерские курсы, когда немцев отбросили от Москвы.
   Отыскав обойму и зарядив командирский ТТ, лейтенант Павел Соболь вскинул пистолет и за несколько секунд опустошил ее, паля в разные стороны. После протянул бесполезное оружие Гонте.
   Поймал автомат Орешкина, брошенный Борщевским. Перехватил наперевес и, не убирая палец со спускового крючка, расстрелял весь диск, кладя пули веером.
   Затем, обойдя командира и на ходу тронув его за плечо, заглянул в кабину «виллиса». Отыскал возле водительского места запасной диск. Сменил его, перезарядив автомат, снова дал короткую очередь в белый свет как в копеечку. Только после этого с чувством выполненного долга опустил ППШ.
   – Все, командир. Пока старшина был без сознания, вы с товарищем капитаном приняли бой. И отбились. Его убили, на войне такое бывает.
   – А где немецкие трупы?
   – Ну, это уже высший пилотаж! – развел руками Борщевский. – Никто сюда не вернется и трупы шукать не станет. Свидетель очухается, ты ему байку задвинешь. Старшина потом с твоих слов станет петь, даже если это и не понадобится специально.
   – Как дважды два, – вставил Соболь.
   Только сейчас Гонте захотелось курить.
   Похлопал себя по карманам, ища папиросы. Уловив желание командира, Борщевский извлек из недр немецкой формы тощенький кисет. Нашлась тонкая папиросная бумага. Капитан не мог припомнить случая, когда бы подчиненные сворачивали ему «козью ножку»[3], тем более – раскуривали ее. Но сейчас он позволил Ивану не только соорудить, но даже прикурить ее.
   Когда брал у него папиросу, почувствовал легкую дрожь в руке.
   На его, командира разведывательной роты, глазах, при его фактическом попустительстве, даже соучастии, только что совершилось воинское преступление. За которое на фронте не предусматривалось даже суда. Приговор выносится и приводится в исполнение немедленно. И расстрелять обоих должен он, капитан Гонта. После чего самый верный ход – застрелиться самому.
   Конечно, так поступать он не собирался.
   Гонта сделал одну большую затяжку, не рассчитал, зашелся кашлем. Павел Соболь участливо похлопал командира по спине.
   – По Удаву никто не заплачет, командир. Эта сволочь давно напрашивалась. Я тут послушал бойцов… Короче, не мы сейчас, так другие желающие при первом же удобном случае подстрелили бы товарища капитана в спину. Одна беда – в атаку не ходит. На передке такую суку не выпасешь.
   – Было дело, – подтвердил Борщевский, тоже закуривая. – Завалить такого кабана просто так, чисто по злости, не обставившись, – плохо. Засыпаться можно, что нежелательно. Лучше уж мы, чем кто-то зеленый. Скажешь нет, командир?
   Убит не просто офицер НКВД – целый начальник особого отдела. Расследование проведут обязательно.
   – Ничего я вам говорить не буду. – Гонта сделал вторую затяжку, послюнил палец, затушил папироску. – Если по уму, благодарить должен. Только… Павло… вы как из расположения ушли?
   – Когда и кто пасет разведку, командир? – Удивление Соболя было искренним. – Особый отдел к тебе давно подбирался. Думаешь, отдадим волкам своего ротного? – Он согнул правую руку в локте, сжал кулак, хлопнул левой по локтевому сгибу. – Вот чего они давно не видали! Ты ж сам нынче сказал – можешь не вернуться.
   – А роте без командира нельзя, – вставил Борщевский. – Неправильно это.
   – Форма трофейная. Как можно путь срезать – тоже известно. Попутная полуторка. Марш-бросок. Переоделись по нормативу. Немецкое подпалим и закопаем, как дважды два. Не тушуйся, командир, выход продуман. Говорю же, Ванька ум наморщил. У него котелок варит, сам же знаешь.
   Хватит.
   Гонта принял решение и больше сдерживать себя не собирался.
   Выпустив из руки разряженный пистолет, капитан решительно шагнул к Соболю, стоявшему ближе.
   Резко и крепко обнял, коротко и сильно прижал к себе.
   Миг – и обнимались уже все трое.
   Сейчас их не разделяли звания. Не было старших и младших, ротных и взводных, командиров и подчиненных. Здесь, в лесу, волю чувствам давали боевые товарищи. Двое из которых только что на свой страх и риск спасли жизнь и честь третьего.
   – Спирту бы, – буркнул Соболь.
   – Наморщим ум и найдем, – заверил Борщевский, разжимая объятия и чуть отступая назад. – Тем более повод есть.
   – Что? – спросил Гонта, по привычке расправляя под ремнем складки на кителе.
   – Именинник, – подмигнул Соболь.
   – Не понял…
   – Письмо от жены получил.
   Женился Иван Борщевский за несколько месяцев до войны, сразу после выпуска из училища, когда прибыл по месту службы в Киевский военный округ. Уходя на фронт, взял с собой фотографию жены, которую умудрился сохранить до сих пор. Встречались Иван и Анна недолго, прожили вместе еще меньше. Но у Гонты, Соболя и остальных, с кем Борщевского свела война, создалось четкое впечатление: все они знали жену лейтенанта бо́льшую часть своей жизни. Иногда даже казалось – Анна где-то рядом, в одной с ними части, служит в медсанбате: до войны как раз окончила медицинский.
   Она осталась в Киеве. Муж понятия не имел, успела ли она уехать. И только прошлой зимой получил первую весточку.
   Анне таки удалось покинуть Киев. Причем ей крупно повезло. Перед самой войной один их общий приятель устроил Борщевскую медиком на Киевскую киностудию. Поэтому, когда началась эвакуация, Анна как сотрудник студии выехала в Туркмению вместе со всеми. А писать не могла, потому что все завертелось быстро. Нужно было брать только самое необходимое.
   В спешке же случилось, как написала она мужу позже, самое страшное. Анна потеряла записную книжку с номером его полевой почты. С тех пор писала настолько часто, насколько было возможно в условиях военного времени.
   Каждому письму Иван Борщевский радовался, как ребенок. Гонта, чья семья, как он узнал, была расстреляна зимой сорок второго вместе с другими заложниками, взятыми за убийство партизанами немецкого гауптштурмфюрера[4], всегда искренне разделял его радость.
   Но только не теперь.
   – Письмо – это хорошо. Только если вот это, – Гонта обвел рукой вокруг, – всплывет, как было, Анна твоя может получить даже не похоронку. Знаешь, кем станет жена офицера, который убил не просто другого офицера, не просто сотрудника НКВД – начальника особого отдела полка?
   – Знаю, – ответил Борщевский.
   Вдруг замолк. Бросил короткий взгляд в сторону овражка, проверяя, не пришел ли еще в себя отключенный специальным приемом старшина Орешкин.
   Видимо, что-то ему показалось не так, он кивнул Соболю.
   Тот быстро подошел к лежащему. Глянул, тронул, показал большой палец – нормально, свидетелей пока нет. Но к товарищам решил не возвращаться. Остался рядом со старшиной, присел, чтобы полностью контролировать и тем самым обезопасить ситуацию. А Борщевский продолжил, только снизил голос, заговорил громким шепотом:
   – Понимаю, командир, чем мы все сейчас рискуем. И что времени мало у нас, тоже понимаю. Только я и другое знаю. Мы ведь земляки с тобой, если не забыл. Я в селе под Глуховым родился. Ты – в Бахмаче. По карте глядеть – не так уж и далече. Километров сто, не боле. Ты должен помнить, как у нас люди, было время, с голоду пухли.
   – Я тогда в армии служил. Но когда вернулся… – Гонта сглотнул внезапно образовавшийся во рту вязкий ком. – Не хочу вспоминать.
   – А надо! – Иван начинал заводиться. – О таком не забывают, командир! Или ты мне сейчас скажешь, что война тоже забудется, как только закончится? А она – кончится! Ты был в армии тогда. Ты паек получал. Не голодал. Я тебя в этом не виню, вообще ни в чем тебя не виню. Только когда у нас в селе кушать стало нечего, я себе два года лишних приписал. Чтобы по возрасту в армию пойти, понял! Сказал, метрику, мол, посеял. Поверили. Иначе бы меня как комсомольца записали в дружину. Дали бы винтовку, поставили за родным селом в оцепление – никого не выпускать! Приказ такой был! Если не периметр охранять – так по хатам ходить, с повязкой на рукаве – народный дружинник! Вместе с такими вот, – Борщевский показал на труп особиста, – у людей последнее отнимать! Спрятанное, вишь, от родной власти! Нехай люди с голоду дохнут!
   – Почему из армии обратно не вернулся?
   – Куда? В родное село? Скажу. Представил, что надо будет смотреть в глаза тем, кто остался в живых, – и не смог! Написал рапорт. Послали дальше, в училище, готовить из меня офицера! Так я от голодной смерти себя спасал! Думаешь, простил себе?
   – Ты не говорил, – выдавил Гонта. – Я не слышал.
   – Нет, командир! Я – сказал! Ты – услышал! Павло – тоже все слышал, и все мы все знаем! Так что совесть никого из нас не мучает! Не своего мы здесь в засаде ждали, не нашего человека! Врага мы ждали, командир! Как там было у товарища Молотова? Наше дело правое?[5] Вот и сделали мы сейчас, как я считаю, правое дело! Они же хуже фашистов, командир! Они же своих стреляют, сволочи!
   – Ты не заговаривайся.
   Гонта одернул взводного скорее из-за того, что должен был так реагировать как старший по званию, а не потому, что действительно был не согласен со старшим лейтенантом.
   – От таких, как Вдовин, боеспособность армии падает, – гнул свою линию Борщевский. – И все, командир, хватит об этом. Давай доведем наше дело до конца. Как думаешь, он сообщил что-то о тебе своему начальству?
   – Подготовил документы. Все должны были рассмотреть там, на месте. Арестовать меня вот так, прямо, все-таки не рискнул.
   – Выходит, со стороны это выглядит так, будто вы просто поехали вместе в особый отдел фронта? – уточнил Борщевский.
   – Так и есть.
   – Тогда наше дело, как ни верти, правое. Верно, Соболь?
   – Как дважды два, – подтвердил тот.
   – Ну, стало быть, погнали мы обратно в расположение.
   К Ивану Борщевскому снова вернулось прежнее спокойствие. Он даже не сдержал улыбки. Когда этот крепкий парень двадцати восьми лет, выглядевший, как все мужчины на войне, старше своего возраста, улыбался, лицо его становилось будто бы игрушечным. И бритая голова с чуть оттопыренными ушами это впечатление усиливала.
   Трудно, практически невозможно было поверить, что этот добродушный парнишка мог, не раздумывая, полоснуть финкой по вражескому горлу.
   Выпрямился и Соболь, отряхнул прелые листья с колен.
   – Снимаемся, Ваня. Правильно приказ понимаю, командир?
   – Я ничего никому сейчас приказывать не могу.
   – А и так все понятно. Как дважды два.
   Бывали ситуации, когда эта присказка, намертво вошедшая в обиход бывшего учителя математики, всерьез раздражала не только Гонту. Она бесила всех, кому так или иначе приходилось общаться с лейтенантом. Но сейчас она странным образом успокаивала капитана. И все, что произошло, уже перестало казаться ему таким уж тяжким преступлением. Влекущим необратимые последствия.
   – Давайте, – кивнул Дмитрий. – Осторожно только смотрите.
   – Могила, командир. Сам же знаешь.
   – Не каркай. Язык дурной…
   – А ты сплюнь – полегчает.
   Позже Гонта сам себе не мог объяснить, зачем послушал своего взводного и суеверно сплюнул через левое плечо.
   Трижды, как велели неписаные правила.
   Разведчики, переодетые немцами, скрылись среди деревьев, прихватив с собой для достоверности портфель Вдовина. А Гонта не спешил приводить Орешкина в чувство сразу. Немного постоял, опершись на капот «виллиса». Смел при этом золу от сгоревших бумаг. Вдохнул полной грудью лесной апрельский воздух. И подумал: ребятам своим доверяет полностью.
   Общая тайна их сегодня не слишком связала. Они и без того не раз рисковали жизнями друг за друга. Но все равно Гонта предпочел не говорить Соболю с Борщевским о том, какую отдаленную цель преследовал Вдовин его арестом.
   Ведь все гораздо сложнее.
   Рыли под командующего фронтом.
   Их фронтом.
   И копал полковой особист под маршала наверняка не по личной инициативе.
   Медленно, вряд ли слишком успешно, однако, судя по всему, уверенно собирали материал на маршала Жукова.
   Любой, какой получится.
   Всякая, в большинстве случаев косвенная мелочь непременно оформлялась документально. И подшивалась где-то кем-то в одну – а может, уже и не одну – стандартную картонную папку с обязательной надписью «Дело №…» на титуле.
   Дмитрий Гонта не знал, зачем ему, капитану полковой разведки, втягиваться вот так же, косвенно, в непонятные, неподвластные его разуму чужие игры.
   Перекурить бы эти мысли. Да вот беда – папирос-то и нету…
   Из овражка донесся слабый стон. Слава тебе Господи, старшина оклемался.
   В который раз расправив складки на кителе и по устоявшейся привычке одернув его, капитан приготовился завершать эту неожиданно разыгравшуюся драму.

   Как и предполагали, все обошлось.
   Вернувшись в часть с телом Василия Вдовина, полегшего в неравном бою с немцами, выходящими из окружения, они со старшиной еще долго отвечали на однотипные вопросы как устно, так и письменно. Однако никаких расхождений в показаниях в процессе допросов выявлено не было.
   Старшина подтвердил: своими глазами видел, а ушами слышал фашистов. Бой принять не успел: напали сзади, из засады. Когда очнулся, всерьез думал, что уже на том свете. Но увидел товарища капитана Гонту. Он и пояснил, как они вместе с товарищем капитаном Вдовиным заняли у машины круговую оборону.
   Сам же Дмитрий также особо не упражнялся в красноречии. Объяснил: остался в живых, потому что повезло. И сделал вывод, очевидный для дознавателей, – видимо, проявили себя не диверсанты, а перепуганные окруженцы. Диверсионная группа легко уничтожила бы троих противников, боясь обнаружения. Если же солдаты выходят из окружения, передвигаясь по тылам с огромной опаской, они могут только показать зубы. И, встретив отпор, сдать назад, в схватку не ввязываться.
   О том, зачем Гонта ехал с Вдовиным в особый отдел фронта, дознаватели спрашивали без особого энтузиазма. Старшина Орешкин этого не знал и знать не мог. Он вообще старался не вникать в дела товарища Вдовина, в чьем подчинении находился. Объяснения же Гонты прозвучали слишком уж обтекаемо.
   Но при этом ни у кого не возникло ни малейших сомнений: особисту и командиру разведчиков было что сказать в особом отделе фронта. Поскольку планы Василия Вдовина оборвала вражеская пуля, его похоронили. Отправили известие родным. В полк прислали нового особиста.
   А вскоре наступление по всему фронту продолжилось.
   И происшествие забылось.
   На войне каждый день кого-то убивают.
   Ничего необычного.
   …Через пять месяцев, когда разведка проверяла возможности перехода через Вислу, капитан Гонта повел группу сам. Велел идти только добровольцам, весь строй дружно сделал два шага вперед. Тогда Дмитрий сам назвал тех, кто пойдет с ним. А через несколько часов, отходя под шквальным минометным огнем, командир был тяжело ранен, пока прикрывал уцелевших.
   Когда и как это случилось, Гонта не понял. Не мог восстановить все в памяти и позже, придя в себя в госпитале. Контузия оказалась не такой уж тяжелой, а вот левую ногу доктор грозился отнять – слишком все плохо, как он утверждал. Упрямство капитана вряд ли возымело на медика нужное действие. Видимо, доктор сам не был до конца уверен в том, что его приговор окончателен и обжалованию не подлежит. Потому дал шанс не столько раненому ротному, сколько самому себе.
   Ногу сохранить удалось, хотя даже после операции хирург сомневался в этом. Затем еще несколько месяцев Дмитрий учился ходить. Делал это с особым удовольствием: опираться поначалу приходилось не только на костыль, но и на молоденькую рыжую медсестру.
   Комиссовали капитана подчистую в конце сорок четвертого. За это время его полк уже дошел до Европы, вел бои в Силезии. Именно оттуда в начале сорок пятого пришло известие – без вести пропал старший лейтенант Иван Борщевский. Мертвым его не видели, но с задания не вернулся. Как и группа, которую взводный повел за линию фронта.
   А ведь это Ваня тогда, у Вислы, пер его на себе…
   Получив печальное известие накануне выписки, свою последнюю ночь в госпитале Гонта провел, выпросив у рыжей сестрички спирту: сидел в коридоре у открытого окна, курил в форточку, пил его, не разводя и не закусывая, а перед глазами стояло почему-то лицо Анны, жены, теперь уже – вдовы Ваньки Борщевского. Ей должны были сообщить. Но уже тогда Гонта решил отправить ей письмо от себя лично.
   Обратный адрес имелся. В личных вещах старлея хранились письма от Анны.
   Дмитрий обязательно напишет ей.
   Расскажет, как геройски воевал ее муж.
   Как спасал ему жизнь, не раз и не два.
   Напишет.
   Как только вернется домой – ведь родной город Бахмач уже свободен.

Вступление второе
Алхимия войны

Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, Главное управление имперской безопасности Август 1944 года
   Пятое управление. Криминальная полиция. Всего лишь.
   Когда Густав Винер понял, что его вызвали не в гестапо, а привели в кабинет обычного полицейского следователя, он даже в какой-то момент сам мысленно пожелал в чем-нибудь признаться. Изменой делу Великой Германии это все равно не будет. А остальное обойдется.
   Нет, инженер не чувствовал за собой никакой вины. Мысль возникла спонтанно: любой, кого окликнет шуцман[6] на улице, уже невольно ощутит себя нарушителем чего-нибудь. Однако Винер быстро взял себя в руки, отдавая себе отчет: криминальная полиция ему, офицеру, предъявить ничего не сможет. Для этого в рейхе есть другие инстанции. Стало быть, предстоит обычный разговор, и он приготовился отвечать на вопросы.
   Хотя, по сути, военным Густав не был. На службе оказался по чистой случайности: гражданский человек не может выполнять задания рейхсфюрера, такого просто не будут принимать всерьез. Хотя, впервые облачившись в форму и встав перед зеркалом, Винер и сам не смог принять себя с должной серьезностью.
   Начать с того, что мундир плохо сидел на его вызывающе непропорциональной фигуре. Когда Густав отбрасывал тень, она всегда своей формой напоминала некое подобие груши. Голова была похожа на большую фасолину, и на ней с трудом держалась шляпа, не говоря уже об офицерской фуражке. Винер не мог похвастать солидным достатком, однако ему приходилось раскошеливаться на постоянного портного – этот мастер точно знал потребности Густава и шил костюмы, скрывающие изъяны сложения и в то же время не висевшие мешком.
   Тем не менее Винер чувствовал себя неуклюжим. Даже в армейской форме он видел в большом трюмо отражение сугубо штатского человека, который слабо разбирался в военных делах. Если ему что-то вменят, то всегда есть вполне логичные и исчерпывающие, как считал Густав, объяснения. Он выполнял приказ. Причем – не просто приказ уважаемого им господина Виммера: он и другие, с кем довелось работать за эти два года, получали приказы непосредственно от рейхсфюрера Гиммлера. Значит, находились у него в прямом подчинении. Получается, он, Густав Винер, тоже находился если не в прямом, то косвенном подчинении у второго после фюрера человека в рейхе. Раз так, то какие могут быть специальные вопросы к нему, тем более – у криминальной полиции?..
   Его не арестовали – просто приехали утром, когда семья только села завтракать. Разрешили доесть, даже выпить кофе. Хотя какой там кофе, когда война кругом, так, морковный суррогат… Уже когда одевался, поймал себя на том, что не потрудился спросить у этих двоих господ в штатском документы. Пришли, задали вопрос, он ли инженер Винер, пригласили проехать с ними для важного разговора. И ни Густав, ни его жена Грета не возразили: немцы были так воспитаны и вот уже десять лет готовы к тому, что в любой момент в любой дом могут прийти люди в плащах и шляпах. Молчание которых красноречивее любой зажигательной речи доктора Геббельса.
   Тем не менее он не боялся встречи с неизвестным. Даже предупредил Грету: вероятнее всего, вернется к обеду, в крайнем случае – к ужину. Фрау Винер успела привыкнуть, что с некоторых пор ее супруг имеет прямое отношение к неким секретным проектам государственной важности, курируемым самим Гиммлером, даже несколько раз пережила внезапные исчезновения мужа. В первый раз подумала – больше его не увидит, но после, когда Густаву позволили дать о себе знать, успокоилась и в других случаях принимала внезапные отлучки Винера стойко.
   Сердце забилось сильнее, когда черная машина подъехала к пользующемуся дурной славой зданию на Принц-Альбрехтштрассе. Мелькнула мысль: вызывает рейсхфюрер, хотя раньше подобного не случалось, слишком мелким казался Густав сам себе по сравнению с ним и важными государственными делами, которыми занимался великий человек.
   Поэтому вполне объяснимой была следующая мысль – везут в гестапо, и там начнется страшное… Именно потому, что он слишком мелок для того, чтобы им озаботился лично Гиммлер, свою песенку Винер считал спетой. Даже попробуй он воззвать к имени рейхсфюрера, гестаповцы только злобно рассмеются, после чего станут бить еще сильнее. Всякий в рейхе знал, что происходит в тайной полиции с теми, кого туда доставили даже по ошибке. Пока все прояснится, несчастному непременно сломают как бы между прочим пару ребер.
   Крыло, в котором располагалось Главное управление криминальной полиции, да и сам вид следователя его успокоили. В кабинете, куда завели Густава, за столом сидел не ретивый мальчишка, только что надевший форму и стремящийся выслужиться, обвинив в чем-нибудь и посадив как можно больше немцев. Это был мужчина под сорок, в очках с толстой старомодной оправой, аккуратно подстриженный, с начавшими седеть висками. Костюм был старательно выглажен, со знанием дела повязан простой, но вполне дополняющий внешний облик галстук. Запах кельнской воды не перебивал сигаретного дыма, скорее, органично дополнял его – если подобное сочетание ароматов вообще допустимо.
   Полностью поддерживая фюрера в его борьбе с курением в рейхе, Винер тем не менее даже обрадовался, вдохнув эту смесь. Ведь сейчас ему придется иметь дело с чиновником старой закалки, который уже всего достиг, не будет гнать лошадей, и в чем бы ему ни предстояло сейчас разобраться с помощью Густава, этот опытный господин непременно разложит все по полочкам. И не наделает лишнего.
   Взглянув на вошедшего поверх очков, следователь кивнул на стул, приглашая присесть. Какое-то время он молча просматривал бумаги – занимался ими, когда Винер вошел, и, видимо, не хотел прерываться. Но процесс тянулся недолго. Подравняв небольшую стопку документов, следователь закрыл картонную папку, отодвинул в сторону, вытащил из ящика стола пачку сигарет, вопросительно взглянул на Густава. Тот покачал головой, даже выставил руку перед собой: мол, пожалуйста, вы же в своем кабинете. Чикнув спичкой и прикурив, следователь поправил очки, выпустил сизый дым в сторону, задал первый вопрос:
   – Господин Винер, так я понимаю?
   – Именно так, герр…
   – Моя фамилия Кнопп. Я следователь крипо[7]. Отдел, в котором я служу и куда вызвали вас, занимается, помимо прочего, выявлением фактов мошенничества, а также экономическими преступлениями. Здесь расследуют случаи незаконного получения средств из казны рейха и, выражаясь казенным языком, нецелевого их использования.
   – Согласен, – брякнул Густав, теперь уже окончательно перестав понимать, зачем он здесь и какое имеет отношение к роду деятельности именно этого отдела криминальной полиции.
   – С чем вы согласны?
   Винер постарался поскорее собраться с мыслями, ответил:
   – Всякий, кто незаконно получает казенные средства, особенно когда Германия ведет кровопролитную войну на два фронта, вне всяких сомнений, подлежит наказанию.
   – Рад, что вы сразу же готовы сделать признание, – спокойно проговорил Кнопп.
   Густаву показалось – он ослышался.
   – Признание? Какое… в чем мне… В чем я должен признаться?
   – Вы ведь работали с Карлом Хейтельманом в районе Хегау, не так ли?
   – Именно так. Но сразу хочу уточнить: я был подчиненным Хейтельмана, сам Хейтельман выполнял указания господина Виммера. А он, в свою очередь, руководствовался приказами, которые отдавал рейхсфюрер СС Гиммлер.
   – Допустим, мне это известно.
   – Не сомневаюсь, герр Кнопп, что криминальная полиция прекрасно информирована. – Густав старался говорить спокойно. – Не имею ни малейшего представления о том, что вы собираетесь предъявить Хейтельману…
   – Почему именно Хейтельману?
   – Вы же заговорили о нем…
   – На самом деле, господин Винер, речь пойдет о вас. И не советую прикрываться именем Йозефа Виммера, тем более – упоминать всуе рейхсфюрера. Вот, ознакомьтесь.
   Следователь открыл папку, взял лежавшие сверху машинописные листы, сколотые канцелярской скрепкой, пододвинул к собеседнику.
   – Автограф оставлен на каждой страничке. Рука Хейтельмана вам знакома, надеюсь?
   Можно даже не всматриваться.
   – Да… Это его подпись…
   – Мы можем устроить вам очную ставку. Если у вас, господин Винер, такое желание возникнет. Читайте.
   Густав почувствовал внезапную предательскую дрожь в руке. Взяв листы, сильно стиснул их подушечками пальцев, чтобы унять выдающий его состояние тремор, принялся за текст. Уже после первых двух абзацев страх сменило искреннее возмущение. Винер выкрикнул, даже не думая сдерживаться:
   – Хейтельман такой наглец, что обвиняет во всем этом меня? Да это же его идеи, его приказы! Отдавать их – не мой уровень, господин Кнопп!
   – Вы не дочитали до конца. – Следователь сохранял типичное чиновничье спокойствие.
   – Я могу сам рассказать, что там дальше!
   – То есть изложенное – все же правда?
   – Правда – но о деятельности Карла Хейтельмана! Не о моей, поймите вы наконец!
   – Вы дочитайте до конца. – Следователь взял новую сигарету. – Потом и поговорим о сути изложенного. Вы ведь только начали. Вдруг дальше обнаружите откровенную ложь.
   Вновь закурив, Кнопп словно отгородился от Винера легкой пеленой сизого дыма. Вздохнув, Густав продолжил чтение. Много времени изучение документа не заняло. Следователь как раз успел докурить и выжидающе взглянул на собеседника.
   – Итак? Вы готовы признать, что были организатором мошеннической операции, в результате которой фактически списаны и украдены сотни тысяч рейхсмарок из казны?
   – Господин следователь, я только выполнял приказы Хейтельмана!
   – Изложено все верно?
   – Да, верно! Только все идеи принадлежали Хейтельману! Он приказывал – я выполнял! В чем моя вина, если я состоял у него в подчинении?
   – Хорошо. – Лицо следователя сохраняло нейтральное выражение. – Тогда изложите мне свою версию событий.
   – Готов даже письменно!
   – Это обязательно, господин Винер. Но сперва расскажите своими словами. И старайтесь покороче, у меня нет времени слушать сюжеты многотомного авантюрного романа. А еще лучше, если я буду задавать вопросы, а вы – отвечать. Итак, начнем с самого начала. Где и когда вы познакомились с Карлом Хейтельманом?
   Густав постарался максимально собраться с мыслями и, как того требовал следователь, говорить коротко и предельно ясно.
   – Я поступил под его начало в конце позапрошлого, тысяча девятьсот сорок второго года. Тогда в рамках проектов, которые курировал профессор Виммер… Не знаю, могу ли говорить о таком… Но раз негодяй Хейтельман все равно упомянул это в своем так называемом признании…
   – Вы находитесь в Главном управлении РСХА, господин Винер. Здесь хранятся многие тайны. Продолжайте.
   – Гм… Так вот, профессор Виммер выполнял личные распоряжения рейхсфюрера и чуть раньше был привлечен им для работы в одном из военных проектов «Аненербе»[8]. Кстати, именно Виммер пригласил Хейтельмана, тот уже обратился ко мне…
   Президентом организации был Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС. Первого января 1942 года «Аненербе» была передана в состав Личного штаба рейхсфюрера. На базе «Аненербе» возник Институт военных исследований. Йозефу Виммеру, немецкому ученому-физику, Гиммлер поручил организацию поиска залежей полезных ископаемых.
   – Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова, Иаков родил Иуду. Вот на что это сейчас у вас похоже, господин Винер. – В голосе следователя прозвучало легкое раздражение. – Все это не относится к сути дела. Еще раз повторяю вопрос: где и когда вы впервые столкнулись с доктором Хейтельманом?
   Густав судорожно сглотнул.
   – Конец сорок второго года, генеральный округ Житомир, рейхскомиссариат Украина. Тогда Виммер проверял сведения о наличии близ этого украинского города залежей золота и платины…
   – И тогда же вы впервые пошли на сознательный обман, не так ли, Винер?
   Уже без непременного «господин» – это не ушло от внимания Густава, ударило по ушам сильнее даже самой грубой брани. Но он и тут старался не показывать виду.
   – Все, что изложено Хейтельманом, верно с точностью до наоборот! Это не я подал ему идею привозить на место исследования речной песок и землю, специально заранее обогащенные палладием, иридием и другими элементами платиновой группы! И не я придумал добавлять в песок или грунт бурый железняк как доказательство того, что под Житомиром можно найти золото!
   – Однако вы – химик, причем дипломированный, – парировал Кнопп. – Для вас не составляло никакого труда подделать результаты исследований. Говоря грубо, вы подогнали задачку под ответ. А в результате ваши бесполезные работы регулярно и щедро финансировались до тех пор, пока вы не поняли: хватит рисковать. Разве не так?
   Густав глубоко вздохнул.
   – Я знал о том, что Хейтельман блефует. Он честно признался – если мы не дадим профессору Виммеру, а значит, и рейхсфюреру, реальную надежду, проект свернут, группу распустят. Работы будут продолжаться, но уже с другими людьми. А вот в чем я согласился тогда с Хейтельманом – так это в том, что в условиях военного времени мы не можем себе позволить потерять работу.
   – За счет обмана и мошенничества?
   Ответил Винер не сразу, нужно было подобрать слова.
   – Видите ли, герр Кнопп… Дело в том, что Хейтельман был уверен – золото и платина там есть. Обстоятельства требовали быстрого положительного результата. Он говорил: надо выиграть время.
   – Может быть – оттянуть?
   – Именно выиграть, господин следователь! Мы ведь не совершали преступлений…
   – Однако вошли в сговор с целью регулярно получать немалые суммы из государственной казны! Кроме того, Винер, ваш шеф, Хейтельман, понятия не имеет обо всем, что связано с химией. Поэтому мне кажется более убедительным, что идею привозить на места исследований заряженный нужными химическими элементами грунт подали ему вы! Так что, следуя букве закона, вы являетесь организатором крупного мошенничества, и не только этого. В районе Хегау[9], год назад, вы разве не повторили тот же фокус, только в еще более крупных масштабах? – Следователь подался вперед, оперся локтями о стол. – У вас, Винер, абсолютно атрофированы понятия совести и страха. Разве нет?
   – Почему…
   – Я вам объясню, Винер. Не вы один оказались таким предприимчивым. Я веду подобные дела уже не первый раз. Можно сказать, здесь, в Пятом управлении, меня считают профильным специалистом… Так вот, весной на вашем месте сидел и оправдывался профессор Рольф. Знакомы с ним? А, не важно… Профессор Рольф хоть пытался дать своим действиям некое научное или околонаучное объяснение. Например, уверял: следы золота, которые проявлялись во время его экспериментов и тоже, конечно же, оказались фальшивкой, могли оставить очки ассистента. У них золотая оправа, вот химические препараты и вступили с ними в реакцию. Но вы даже такой путь к отступлению для себя не подготовили, Винер!
   Густав подавленно молчал. И впрямь не находил слов для оправдания. Разве что мог повторить правду, в которую следователь вряд ли хотел верить: его статус в «Аненербе» был ниже статуса Хейтельмана, и значит, человеку, считавшемуся его шефом, не пристало выполнять распоряжения подчиненного. Тем более – воплощать в жизнь сомнительные планы, не проверив все с врожденной немецкой тщательностью.
   Видимо, Кнопп пригласил Густава не для того, чтобы разобраться, кто в этой истории больше виноват. Вновь закурив, следователь вынул из ящика стола несколько чистых листов бумаги и положил их перед Винером.
   – Теперь можете написать и вы. Поверьте, криминальная полиция – не репрессивная машина. Мы работаем здесь для того, чтобы досконально разобраться в каждой ситуации. И наказать истинных виновников. Если вы только выполняли приказы Хейтельмана – это существенно меняет дело в вашу пользу.

   Когда Винер старательно и подробно писал свое объяснение, он не знал, что его бывший шеф Карл Хейтельман умер пять дней назад в камере от разрыва сердца.
   После Хегау они какое-то время числились в той же группе под руководством Виммера. Но с начала нынешнего года Густава особым распоряжением привлекли для сотрудничества в другое подразделение, где химик занялся наконец своим прямым делом – вместе с коллегами взялся за военные разработки, позволявшие применить свои знания по прямому назначению[10]. Работа захватила Винера полностью. Он успел позабыть о делах под Житомиром, в Хегау и других районах, связанных с изысканиями профессора Виммера, даже считая все, за что сейчас приходилось оправдываться, чем-то вроде забавного анекдота. Вот только нынче стало не до смеха.
   Не знал Густав Винер и всей предыстории своего вызова в крипо. Сначала был донос на Хейтельмана, и не один. Но особой реакции не последовало: доносить друг на друга для того, чтобы убрать некоего человека со своего места и занять его самому, в рейхе считалось обычной практикой. Тем более что сфера деятельности Хейтельмана находилась не просто под патронатом СС, а курировалась Гиммлером лично. Однако дело решил отчет частного детективного агентства, которое действовало по заказу одного крупного промышленника: Хейтельман, расширяя поле своей деятельности, решил сыграть с ним в те же игры, что и с государством, пообещав выявить несметные залежи железной руды и выбив под этот проект немалое финансирование. Однако, если предыдущая деятельность могла утонуть в бюрократическом море, то долго окучивать частное лицо, к тому же человека, давно бывшего на короткой ноге с бонзами Третьего рейха, не удалось.
   Полученный отчет возымел мгновенное действие, повлек за собой ряд тщательных проверок, и деятельность Хейтельмана вскрылась, начиная с генерального округа Житомир. Обрабатывать его принялись в криминальной полиции, после дело вполне прогнозируемо забрало к себе гестапо, но скончался Хейтельман не от пыток – третью степень устрашения не успели даже применить, – он умер, испугавшись одной только перспективы оказаться в руках палача. Но до того времени все же успел расписать в деталях, какую роль во всей этой афере сыграл его помощник Винер. И опровержения самого Густава носили формальный характер: очную ставку следователь Кнопп между ними провести не мог, отвечать же за содеянное кто-то должен.
   Вот почему в тот день задержанный Винер не вернулся домой.
   Ему предъявили обвинение, отвели в камеру, и, припугнув его перспективой оказаться в гестапо, следователь быстро получил признания, оперативно закрыв дело. Затем Густав Винер оказался в Дахау, но, будучи химиком, попал на «Фарбениндустри»[11], считая, что ему еще крупно повезло. Так он протянул год, и в конце апреля следующего, тысяча девятьсот сорок пятого, вышел на волю вместе с другими узниками, освобожденными американской армией.
   Винер мог остаться там же, в Мюнхене, даже предложить свои услуги американцам – он кое-что знал, работая в «Аненербе», и эти знания могли сослужить Густаву хорошую службу. Но его тянуло к семье, о которой он с февраля не имел сведений, известно ему было только о бомбардировках Восточного Берлина, где находился их дом. Поэтому, не встретив особых препятствий, бывший заключенный, а значит, пострадавший от нацистов инженер-химик через три недели после освобождения добрался наконец домой.
   Эта часть Берлина уже находилась под контролем советской администрации. Дом, конечно же, не уцелел. Но жена и дети выжили, сейчас обитали в подвале, их кормили русские полевые кухни, и Густав снова понял, как ему повезло – его судьбе теперь мог позавидовать всякий.
   Переведя дух и осмотревшись, Винер принял решение, отправился в комендатуру, долго ждал, пока его примут.
   А после, поведав немаловажную для собеседников информацию, получил дополнительный паек, крышу над головой для себя и семьи, новые возможности.
   До тех пор, пока за ним не пришли, как в тот раз. Только теперь Густаву предстояла еще более дальняя дорога…

Часть первая
Военные трофеи
(19–23 марта 1946 года)

1
Однополчане

Украина, Черниговская область, город Бахмач
   Разбрызгивая мартовскую грязь, мотоцикл начальника милиции с ревом подкатил к крыльцу управления.
   Гонта, даже через полтора года после выписки из госпиталя упорно не желая считаться с тем, что уже никогда не будет так ловок, как раньше, надавил на педаль тормоза и лихо спрыгнул с седла. Тут же случилось то, что бывало в большинстве подобных случаев: Дмитрий неловко встал на левую ногу, она отдала быстрой тупой болью, которая, впрочем, тут же прошла – разве что капитан на мгновение потерял равновесие.
   Беззлобно ругнувшись, Гонта одновременно поприветствовал взмахом знакомого железнодорожника. Тот как раз выходил из располагавшейся недалеко от управы строительной конторы. Она, как и большинство городских учреждений, разместилась там временно. Бахмач, крупный и стратегически важный железнодорожный узел, сильно пострадал уже в первые месяцы войны. А когда выбивали немцев, пробывших здесь два года, от города, в котором Дмитрий родился, вырос и откуда уходил на фронт, не осталось камня на камне.
   Комиссовавшись по ранению и вернувшись домой в конце сорок четвертого, Гонта не узнал здесь ничего. Собственно, узнавать-то особо и нечего было – уцелели редкие здания, под бомбами и снарядами разлетелись некогда аккуратные дома и старые уютные, сохранившиеся даже с царских времен здания и усадьбы. Теперь же люди ютились в землянках и наспех, своими руками восстановленных домах, отапливаемых железными «буржуйками». А то и просто приспособленными под печи бочками из-под горючего, в которых, когда стояли холода, огонь поддерживали все время, пока не ложились спать. Кое-кто умудрялся приспособить такой агрегат под плиту. Сверху укладывали плотный лист железа и на нем, раскаленном снизу докрасна, варили нехитрый суп, картошку, словом, все, чем удавалось разжиться для пропитания.
   Но когда Гонта вернулся, в разрушенном городке уже вовсю кипели восстановительные работы. И здесь за всех впряглись путейцы. Бахмачский транспортный узел находился на стратегически важном московском направлении. Потому «железку» подняли в первую очередь. При этом железнодорожники вкупе с женским населением занимались в Бахмаче практически всеми строительными работами. Под комендатуру, райком, милицию отдали все чудом уцелевшие сооружения, и некоторое время все местное начальство вынуждено было руководить, как говорили люди, буквально друг у друга на головах. Так же пришлось на первых порах трудиться и самому Дмитрию – ничего другого, кроме должности начальника милиции, ему предложить не смогли.
   Из хромого отставника неважный борец с бандитизмом, и Гонта отдавал себе в этом отчет. Однако в его пользу работали два неоспоримых факта. Первый – до войны Дмитрий все-таки послужил в органах. И второй – в милиции, как, впрочем, в любой обезглавленной войной организации, был огромный недокомплект. В подчинении Гонты оказались вчерашние партизаны или такие же, как он сам, комиссованные по ранению мужчины разных возрастов. Они освоили науку бить врага, но в большинстве своем не представляли, чем занимаются правоохранительные органы. Правда, пока не закончилась война, все выглядело проще: действовали жесткие законы военного времени, позволяющие расстреливать на месте преступников всех мастей.
   После войны дела пошли иначе. В милицию не одного только Бахмача потянулось пополнение с фронта. Многих, конечно, приходилось обучать, особо рвущихся в бой – сдерживать, вводить в новую для них специфику службы. Правда, высшее руководство никак не могло разобраться, в чьем же подчинении находятся органы милиции. Даже сейчас, когда ситуация, что называется, устаканилась[12], Гонте часто поступали совершенно противоречивые указания и инструкции, составленные в разных инстанциях и подписанные разным начальством. Тем не менее Дмитрий уже освоился на своем месте. И милиция, помимо своих прямых обязанностей, тоже принимала посильное участие в восстановлении разрушенного города.
   Да и здание собственного управления сотрудники решили довести до ума самостоятельно. К концу прошлого года справились, не без помощи путейцев, конечно же. Здание было не ахти каким просторным, милиционеры разместились там впритык, и все-таки это лучше, чем когда вокруг вечно гудящий человеческий муравейник.
   Отряхнув бурые брызги с шинели, Гонта двумя резкими движениями соскреб грязь с подошв хромовых сапог о край деревянного крыльца. Обувка была его тайной гордостью. Анна, жена, увидела их на базаре: продавала пару незнакомая женщина, как оказалось – учительница, присланная по разнарядке из Сум на работу в недавно отстроенную школу. Анне повезло еще и потому, что за совершенно новые офицерские сапоги учительница просила дорого, к таким ценам в Бахмаче не привыкли. Люди приценивались, но брать не спешили.
   Разговорившись с незнакомкой, Анна узнала: на самом деле направление из области в район учительница приняла радостно. Найти работу в Сумах было сложно, тем более что муж ее – майор, вернувшийся с фронта без обеих ног. Сперва пил радостно, празднуя победу, и женщина радовалась не меньше. Затем оказалось, что хоть какое-то пособие даже ему, воевавшему, выколотить непросто. В военкомате отдавали честь, жали руку и посылали в собес, где на его медали и ордена старались не глядеть, городя какую-то нелепицу про то, что, дескать, много вас тут таких.
   Рабочую карточку безногий майор получить не мог, так как не работал. Решение вопроса с пенсией затягивалось. А оформляться как иждивенец жены, получая, по сути, детский паек, боевой офицер категорически отказывался. Когда однажды от отчаяния попробовал он на своей четырехколесной тележке просить милостыню на вокзале, его через несколько часов окружили и откатили в сторону местные криминальные аборигены. Оказалось, чтобы просить подаяние на этой территории, нужно получить «добро» от некоего Лешего, отдавая ему часть заработка. Майор рассвирепел, обложил уголовников матом, пригрозил милицией. Ушлые ребята сами сдали его в отделение, без зазрения совести доложив дежурному: вот, товарищ начальник, нацепил форму, обвешался орденами, выдает себя за героя, позорит честь советского воина-победителя. Конечно же, в милиции разобрались быстро, майора отпустили, обидчиков пообещали наказать, хотя майор уже стал понимать – никому нет дела до того, чем живет тяжело раненная войной страна. И теперь уже запил с горя и от беспомощности.
   Такой, со слов учительницы, была предыстория этих новеньких хромовых сапог. Она не смогла долго терпеть, пошла в военкомат, хлопнула дверями нескольких кабинетов, и результат оказался хоть и действенным, но парадоксальным. А именно: майору выдали новенький комплект офицерского обмундирования. Включая сапоги, не нужные ему по понятным причинам, однако в нынешнее голодное и холодное время ценившиеся чуть ли не на вес золота. Тут как раз уладились и ее хлопоты насчет работы: в Сумах мест нет, но вот пришел запрос в областной отдел народного образования из города Бахмача, предоставляют жилье…
   Долго женщина не думала. Муж также согласился сменить обстановку, им выделили половину частного дома, далековато от школы, но все же крыша над головой, не полуподвал. Да еще можно рядом небольшой огородик затеять. Майор перестал так сильно пить, решил пока здесь же, на базаре, осваивать сапожное ремесло. Благо местный сапожник, сидевший в деревянной будке, служил, как выяснилось, на одном с ним фронте, Втором Белорусском…
   Как в известной поговорке, сапожник должен быть без сапог. Самую большую ценность женщина берегла на крайний случай, который сейчас и подступил. Новое место, новые люди, новая жизнь. На первое время, пока освоятся, деньги очень нужны. Отсюда – высокая цена, учительница боялась продешевить. Анна же, прикинув, кому такое богатство может уйти, если не купить их мужу немедленно, уговорила женщину спрятать товар, подождать немного, сама же побежала к ближайшему патрульному милиционеру, попросила срочно связаться с начальником, майором Гонтой. Крайне важное дело, просьба супруги.
   Дмитрий тогда не заставил себя ждать, прикатил быстро, разогнав ревом своего мотоцикла спекулянтов, не горящих желанием попадаться ему на глаза, и, когда узнал, что случилось, – выругался. Анна не обиделась, выдержала паузу и с терпеливостью педагога, справляющегося с десятками шалопаев, снова объяснила ситуацию, попросила мужа занять денег, клятвенно заверив – она лично вернет долг. Проворчав что-то вроде «будут бабы еще мои долги отдавать», Гонта согласился померить сапоги. По счастливой случайности, они сидели на ноге как влитые, размер совпал идеально. Анна все-таки оказалась умницей, и Дмитрию разве что прибавилась дополнительная забота: беречь новый предмет своей гордости от грязи.
   Даже на фронте, когда все вокруг тому не способствовало, он старался при каждом удобном случае помыться, побриться, постираться и почиститься. Когда же отвоевался, надраенные до блеска сапоги и подтянутый внешний вид независимо от обстоятельств превратились для Гонты во что-то вроде маниакальной привычки.
   С обмундированием пока что дело обстояло туговато. Больше половины милицейского личного состава носили свое, армейское. Особенно это касалось участковых. Некоторые вообще ходили на службу в сержантской или старшинской, много раз стираной форме, которую от военной отличали синие погоны нового, милицейского образца. Оперативники вообще переоделись в штатское, хотя младшему офицерскому составу как раз выдали после войны комплекты новой формы.
   Сам Гонта тоже долго не хотел менять зеленый армейский китель на милицейский. И перешел на синюю форму только тогда, когда вместе с мундиром и шинелью получил новенькие майорские погоны. Правда, если кто-то из подчиненных по-прежнему являлся на службу в чем привык, Дмитрий относился к этому с пониманием. Синее сукно было добротным, поэтому женщины часто перешивали форму, превращая милицейские кители и шинели в полупальто и жакеты, умудряясь при этом даже выглядеть модно.
   По привычке одернув шинель, проведя большим пальцем руки под ремнем вокруг талии и поправив портупею, Гонта, настолько легко, насколько позволяла плохо гнущаяся нога, взбежал на крыльцо, потянул на себя дверь, шагнул в узенький предбанник дежурки, ответил на приветствие чуть подавшегося вперед при виде начальника сержанта.
   И тут же все понял.
   Случившееся читалось на лице дежурного, который, как и многие в управлении, не скрывал того, что знает о сути происходящего. Майор не обсуждал это с личным составом, а тем офицерам, кому действительно надо было это знать, объяснил один раз. Больше вопросов не возникало, однако знание проблемы отнюдь не означало ее понимания. Впрочем, Гонта и сам не до конца понимал, как все случилось и, что важнее, будет ли из создавшейся очень непростой ситуации какой-либо выход хоть когда-нибудь. Потому, ни о чем не спрашивая дежурного сержанта, сразу подошел к немолодой женщине, одетой в старую телогрейку, обутой в мужские кирзовые сапоги, и с теплым, пусть даже чуть порванным в нескольких местах шерстяным платком на плечах – скинула, когда вошла, в помещении было не холодно.
   – Опять, тетя Вера? – спросил он коротко, зная ответ наперед.
   – Снова, – кивнула она, взглянув на майора виновато. – Ну не могу я больше терпеть, Григорьич… Тебя уважаю, только сил уже нету. Пробовала сегодня с утра участкового на него вызвать, чтобы тебя лишний раз не дергать…
   – Дергайте, тетя Вера, чего уж там. Крест-то мой, как ни поверни.
   – А ну как ты тоже с ним справляться перестанешь? Они же там драться завелись, тот… твой-то… Михалычу лицо разбил. Как бы не сломал чего. Тот, другой, с ним который, сразу ноги сделал, только власть увидел. Этот… сам же знаешь, в бутылку полез сразу… Хоть и хватит ему их, бутылок этих-то…
   Гонта стиснул зубы.
   Заиграли желваки на скулах.
   Это никогда не закончится. Или завершится так плохо, как ему совсем не хочется.
   – Участковый там?
   – На месте. Этого-то скрутил кое-как, но все равно говорит: беги, Михална, за товарищем майором.
   – Тогда что же, пошли… Поехали, то есть.
   Не глядя на дежурного и, как всегда бывало в таких случаях, быстро передвинув все запланированные на сегодня дела, Гонта взял тетю Веру за плечо и мягко подтолкнул перед собой. Когда вышли на улицу, кивнул на коляску своего мотоцикла, и женщина послушно полезла в нее, сразу же устроившись там, словно большая птица в гнезде.
   Взревел мотор.
   От управления до дома тети Веры ехать пятнадцать минут, по здешним меркам – далековато. Однако в последнее время Гонта слишком часто ходил и ездил туда из любого конца города, обычно – в самый неподходящий для этого момент. Но другого выхода у него просто не было.
   Когда приехали, не помог хозяйке выбраться из коляски, даже нескольких секунд терять не хотелось. Толкнул калитку, прохромал через небольшой дворик, когда входил в дом – сапоги о половик вытер скорее по привычке, чем действительно боясь здесь наследить. Грязь всегда можно вытереть. А вот картину, виденную Дмитрием за несколько последних месяцев в разных вариациях и увиденную сейчас вновь, не сотрешь ничем.
   Навстречу ему шагнул участковый, старшина Антипенко. Лицо впрямь разбито, даже кровь запеклась в уголке рта – милиционер утерся тыльной стороной ладони.
   Ремня на нем не было.
   Им участковый крепко скрутил руки сидевшего на полу и прислоненного к стене парня, которому, как знал Гонта, тридцать лет исполнится только в следующем году. Он был босой, в стираных галифе, разорванной тельняшке – подарок товарища по госпиталю, морячка, Гонта знал и это, – сильно пьяный и с растрепанными волосами.
   Вот к чему Дмитрий не мог привыкнуть дольше всего.
   Старший лейтенант Иван Борщевский всегда на его памяти наголо брил свой идеально – так уж постаралась природа-матушка – круглый череп.
   – О, гражданин начальник!
   Выкрик Борщевского убедил майора – его бывший взводный не так пьян, как хочет казаться. Сейчас, как и в предыдущие разы, им двигали злость и отчаяние. Тем не менее начинать очередное выяснение отношений с Иваном при участковом начальник милиции не собирался, потому обратился к Антипенко, сознательно стараясь не смотреть на боевого побратима.
   – Что на этот раз?
   – Получка вчера подоспела, – охотно пояснил старшина. – Там же, на станции, и начали гулять.
   – В буфете?
   – Где ж еще! Дома, тута, значить, не ночевал, загудели у Кольки Снегиря. Этот, – Антипенко кивнул на Ивана, – аванец весь тут же спустил. Это Снегирь похвастался, жинке еще кричал: гляди, мол, ни копейки не пропил, Борщу скажи спасибо, вот кто человечище…
   – Ты уже и Снегириху успел опросить?
   – Куда? Колька сам доложился! Потому, говорит, она их обоих у себя и терпела. Ладно, то вчера было. Сегодня у них выходной, не их смена. Вот Ванька и приволок Кольку с собой сюда. Где-то по дороге успели на старые дрожжи сообразить. Иван давай командовать Михайловне: мечи, говорит, на стол, хозяйка. Та давай его корить, Снегиря вообще гнать стала. Борщевский, ясное дело, разбушевался. Давайте, кричит, зовите вашего милицейского начальника. И, гм… – Антипенко кашлянул, явно скрывая смущение. – Про супругу вашу еще…
   – Матом? – Майор знал, что в адрес этой женщины Борщевский ничего грубого себе не позволит в любом состоянии.
   – Да нет. Просто поминал всуе, как говорится, – и быстро перевел тему, закончив рапорт: – Снегиря я прогнал. Борщевский ваш полез с кулаками, пришлось дать ему чутка по темечку, уж простите. Чтобы успокоить да связать. Михайловну сразу за вами послал, кто же, кроме вас-то, ему даст укорот…
   – Не за что извиняться, старшина. Верно все сделал. Сам цел?
   – Кажись, зубу капут. Все равно там дырка была…
   – Я договорюсь с Наумычем, он мне должен. Так что с зубом придумается, – тут же успокоил Гонта.
   Прошлой зимой, когда нормально заработала наконец городская больница и при ней нашлось место вернувшемуся из эвакуации старому зубному технику Семену Наумовичу, его ограбили и чуть не убили охотники за золотом. Считается, у стоматологов оно имеется, и грабители не так уж и ошиблись. Шли по наводке, отняли все, но уже через три дня Гонта лично вернул Наумычу все, что бандиты не успели продать. Нашли при обыске в той же хате, где обоих положили при попытке сопротивления, и потерпевшего привезли на опознание. С тех пор доктор считал себя вечным должником «господина майора», как он называл Дмитрия, не простившись со старорежимной привычкой.
   – Во-во, полечи зубик! – пьяно хохотнул Борщевский. – Ум для этого морщить не надо.
   – Морщить-то нечего! – отозвалась появившаяся в дверях тетя Вера. – Ума нету у тебя, Ванька! Совести тоже, стыда! На войне же был, а такое творишь…
   – Разве я творю?
   Сейчас Борщевский говорил на удивление трезво, глядя снизу вверх в лицо Гонте. Майор, как часто между ними бывало, принял вызов; не отводя взгляда, сказал, обращаясь к Антипенко:
   – Ремень свой забери.
   Участковый присел, легким толчком повернул Ивана на бок. Сопротивления не встретил, освободил тому запястья, привел себя в надлежащий вид.
   – Спасибо, старшина, свободен. К Наумычу все-таки зайди, передашь от меня привет. Все сделает.
   Бросив руку к козырьку фуражки, Антипенко вышел. При этом Дмитрий обратил внимание: кобура застегнута, и вряд ли участковый спрятал пистолет, зная о скором появлении Гонты. Старшина скорее всего даже не пытался применить против разбушевавшегося Борщевского оружие. Поскольку утихомиривать Ивана ему было не впервой, майор знал, не трудясь даже наводить специальные справки: пистолет при этом Антипенко всегда держал в кобуре. Бывший командир взвода полковой разведки Борщевский был если не опытнее, то уж точно ловчее старшины-пехотинца. Но и со своей стороны Иван никогда не пытался разоружить милиционера.
   Понимая, что и она сейчас здесь лишняя, под каким-то предлогом удалилась из комнаты на двор тетя Вера. Оставшись с Борщевским наедине, Дмитрий снял фуражку. Утер ладонью враз взмокревший лоб. Пригладил ежик волос, спросил, глядя на Ивана сверху вниз:
   – Так и будешь валяться, гвардеец?
   – Тебе-то чего? – парировал Борщевский, но все-таки неспешно поднялся, оперся о стену.
   Все-таки он был пьян сильнее, чем пытался убедить себя Гонта. Не зная, куда пристроить свой головной убор, положил на старый круглый стол, расстегнул две верхних пуговицы синей шинели, чуть ослабил портупею.
   – Мы уже много раз пытались поговорить нормально, Ваня. Не получается.
   – Наморщи ум, командир, и угадай с трех раз почему.
   – Ага, уже командир, значит… Ну, раз командир, тогда, может, послушаешь меня наконец и уедешь из Бахмача? Легче и проще станет всем.
   – Легче уже не будет никому, – последовал ответ. – Ты меня что, выгоняешь вон из города? Может, еще приказом оформишь? Если такие приказы, чтобы прогнать человека откуда-то, в нашей стране вообще бывают.
   – Бывают.
   – Верно, командир, извиняюсь, забыл. Это когда кого посадят и человек отсидит, ему с его справкой нельзя проживать в таких-то городах. Только Бахмача твоего это вряд ли касается. И потом, ты меня еще посади. Павло же вон сидит…
   – Знаю, – слишком резко оборвал его Гонта, не желая говорить на эту не менее больную для него тему с Иваном, тем более – нетрезвым и непредсказуемым. – А ты каждый раз, когда мне об этом напоминаешь, забываешь сказать: я не имею к посадке Соболя никакого отношения.
   – Не имеешь, командир.
   – И вытащить его тоже не могу отсюда, из Бахмача. Хотя будь я не тут, а в Киеве, тоже не смог бы. Так что давай не за Пашку поговорим, а за нас с тобой.
   – За рыбу гроши, – парировал Борщевский. – Не срастется у нас с тобой поговорить по душам, командир. Не уеду я отсюда никуда. Всех моих, кто не умер от голода десять лет назад, в войну поубивало. От села одни трубы остались. Я сам мертвый был. А жена моя…
   – Хватит! – Теперь Дмитрий выкрикнул, даже топнул ногой. – Точно что за рыбу гроши! Ни я, ни тем более Анна перед тобой ни в чем не виноваты! Сколько можно выпендриваться, в конце-то концов! Боевой офицер! За линию фронта десятки раз ходил, с того света вернулся! А ведешь себя как… – с языка чуть не сорвалось «баба», но Гонта вовремя сдержался, справедливо сочтя сравнение излишним в такой ситуации, – как я не знаю кто или что… Уже все, кому надо и кому не надо, знают, что твоя персона здесь, в городе, неприкасаема. Пока я тут начальник милиции, во всяком случае. Из последних сил терплю.
   – Это называется чувство вины, командир. – Голос Ивана вновь прозвучал трезвее, чем он был на самом деле. – Ты грехи замаливаешь.
   – Я в Бога не верю. Так что замаливать – это к богомолкам, я тебе молельный дом покажу. Ходят старушки, икону там приладили, тихо, никому не мешают… А вины моей, повторюсь, в том, что с похоронкой на тебя какая-то канцелярская крыса поспешила, нету. Вот сколько можно об этом говорить? Каждый раз одно и то же.
   …А произошла обычная для военного времени история.
   Правда, развитие эти неприятные, банальные, можно сказать – совсем не оригинальные события получили слишком уж неожиданное для всех участников. Вместо радости оттого, что все остались живы, на немало хлебнувших за военные годы людей обрушилось горе. Причем никто из них не знал, когда и как это все закончится.
   Пропавшего без вести старшего лейтенанта Ивана Борщевского поспешили записать в список погибших. Похоронка на мужа догнала Анну, когда та уже вернулась из эвакуации обратно в освобожденный от немцев Киев. Молодая женщина, как положено, горевала, хотя их жизнь в законном браке продолжалась меньше года. Конечно же, была между молодым командиром и без году неделя выпускницей медицинского большая, крепкая любовь, их разлучила война, Анна ждала мужа, радовалась, что может писать ему, всегда перечитывала по нескольку раз ответы.
   Но первые вдовьи слезы выплакались, надо как-то жить дальше, и молодая вдова неожиданно подумала: а ведь мужа-то она помнит не очень хорошо.
   Врозь они находились дольше, чем жили вместе. Да и в то время Иван, как всякий военный, с супругой проводил время не часто. Обычно это были застолья, собирались коллеги, их жены, пили за товарища Сталина, крепость оружия, непобедимость Красной Армии, пели песни из «Веселых ребят», «Трактористов» или дружно тянули «В далекий край товарищ улетает…»[13], танцевали под Вертинского. Так проводили время все в гарнизоне, и много позже, оплакивая погибшего мужа, Анна нет-нет, да и ловила себя на мысли: нравилось ли ей все это? О таком ли мечтала, и вообще – мечтала ли о чем-либо, кроме как выскочить, по примеру большинства подружек, поскорее замуж за командира Красной Армии.
   В этот непростой период раздумий Анну Борщевскую нашло письмо, подписанное Дмитрием Гонтой. Незнакомый офицер сразу же пояснил: служил с Иваном в одном полку, даже в одной разведывательной роте. Был ему не просто командиром, но и другом, тем более что разница в возрасте между ними не слишком большая. Писал, что узнал о гибели фронтового друга в госпитале, сам комиссован по ранению, сейчас вернулся в родной город Бахмач, и главное – не считает Анну чужим человеком. Ведь Иван много о ней рассказывал, хвастался каждым письмом, бережно хранил фото красавицы-жены и даже, если верить Дмитрию, воевал не за Родину, а прежде всего – за нее, Анну. Уходя на очередное задание и сдавая документы, всегда доверял снимок супруги только ему, как самую большую для себя ценность. Заканчивалось письмо вежливыми словами: мол, не пропадайте, Анна, крепитесь, можете писать в любое время, особенно – если помощь нужна.
   Так между ними завязалась переписка. А после войны, ближе к осени, Анна Борщевская решила съездить в гости к Дмитрию Гонте. Сперва ей хотелось расспросить его подробнее, каким же все-таки был ее погибший муж. Очень надеялась ярче вспомнить его для себя, ведь забывать героя вдове вроде бы не положено. Как случилось, что вскоре Гонта и Анна стали жить вместе, объяснить не только друг другу, но и себе никто из них сначала не мог, после – уже не хотел.
   Новый, тысяча девятьсот сорок шестой год они встретили мужем и женой. Анна взяла его фамилию, к тому времени успела уволиться с киевской студии, оставила друзьям и подругам новый адрес: пишите, как говорится, письма. Здесь, в Бахмаче, нашлась работа в железнодорожной больнице. Послевоенная жизнь начинала налаживаться, рана, нанесенная давешней похоронкой – затягиваться, покрываться плотными рубцами.
   До тех пор, пока в январе не объявился в Бахмаче живой и здоровый Иван Борщевский.
   Случилось так, что перед началом наступления в Нижней Силезии[14] его взвод выслали в разведку – нужно было выяснить возможность форсирования одной из тамошних рек. Немцы накрыли группу огнем, когда разведчики уже возвращались обратно. Бо́льшая часть группы погибла, а тяжело раненного и к тому же контуженного комзвода отнесло течением. Ему чудом удалось выбраться из ледяной февральской воды, и там, на берегу, Иван потерял сознание. Когда его наконец подобрали санитары, документов при нем, разумеется, не оказалось. Так же, как и знаков отличия. Разобраться с ним толком времени не было, важнее – спасти жизнь. Это доктору удалось, понадобилась не одна операция, делали в полевых условиях, поэтому окончательно пришел в себя старший лейтенант Борщевский только тогда, когда войска уже вошли в Померанию[15]. Ну а канцелярия тем временем уже сделала свое дело, зачислив Ивана Борщевского в пропавшие без вести, не вернувшиеся с боевого задания, считай – мертвые.
   За все время, пока Иван валялся по госпиталям, ему таки удалось восстановить себя среди живых. Об этом, конечно же, со временем узнали в родном полку. Однако никто не потрудился исправить ошибку, сообщив комиссованному к тому времени Гонте, что Борщевский нашелся и выжил. Война стремительно шла к завершению, и то, о чем думает хромой начальник милиции в каком-то провинциальном Бахмаче, никого не волновало. Да и сам Борщевский понятия не имел, как разыскать не только командира, но и жену. Письма, написанные из госпиталя, когда он смог писать, вернулись обратно с пометкой «адресат выбыл». Несколько месяцев старший лейтенант болтался по госпиталям, позже даже попал в крымский санаторий, так что в этом вихре потерялся сам и, главное, на долгое время потерял тех, кого очень хотел отыскать.
   Осенью сорок пятого Иван Борщевский, в которого полгода госпиталей в буквальном смысле слова вдохнули новую жизнь, наконец вернулся в Киев. Здесь он сразу занялся поисками Анны. И выяснил только одно: уволилась и уехала, не сказавши адреса. Правда, ближе к концу года адрес таки нашелся. Иван мог узнать его и раньше, если бы близкие подруги Анны не решили пожалеть героя войны, скрыв от него правду. Борщевский сперва не поверил: найдя одним махом сразу двух близких людей, он тут же потерял обоих. Нужно было собраться с мыслями, принять решение, в конце концов – спросить у кого-нибудь совета. Хоть у Пашки Соболя, тот как раз тоже отыскался.
   Да только по традиции беда не приходит одна.
   Лейтенант Павел Соболь не только в роте, но и во всем полку считался везунчиком. С начала войны на передовой, а ранило школьного учителя всего дважды. И то шальные пули оцарапали, словно гвоздем зацепило. Демобилизовался везучий разведчик в конце августа прошлого года. А уже в ноябре попал в НКГБ по доносу.
   Что-то не то кому-то сказал в ресторане по поводу того, как партия, правительство и лично товарищ Сталин относятся к героям войны. К фронтовикам, ковавшим победу в то время, как эти самые, из Политбюро ЦК ВКП(б), и разу не появились на фронте. Но указания великим полководцам, вроде товарища маршала Жукова, давали, небось, наперебой. Подробностей случившегося Борщевский не знал, навести справки было не у кого, и вот тогда решение пришло само собой. Собрав нехитрые пожитки, Иван отправился в Бахмач, где сразу направился в управление милиции – в гости к начальнику.
   С той минуты, как фронтовой друг, давно похороненный, перешагнул порог его кабинета, и до сих пор майор Дмитрий Гонта, к своему величайшему стыду, так и не смог найти для себя ответ: действительно ли он рад внезапному воскрешению Борщевского. И не менее неожиданному появлению того не просто в его – в их с Анной жизни. До сих пор будто видел себя со стороны: вместо радостного крика и крепких объятий – неловкое, даже какое-то стыдливое молчание. Ведь Гонта сразу же, по глазам бывшего взводного понял: Иван приехал не просто так, знает все и сам не до конца понимает, чего хочет от своего бывшего командира.
   Потому воскрешение Борщевского из мертвых прошло слишком уж буднично. Мужчины коротко пожали друг другу руки, а затем Иван сам, не дожидаясь, пока Дмитрий станет подыскивать подходящие и нужные слова, начал разговор: Павло арестован. Новость огорошила Гонту, но в то же время, по логике парадокса, оказалась палочкой-выручалочкой, помогшей ему оттянуть как можно дальше важный и неприятный для обоих мужчин разговор. Связавшись тут же, при Борщевском, с нужными инстанциями, с кем-то поговорив спокойно, на кого-то повысив голос, а от одного из невидимых собеседников даже потребовав некоторых действий, он в конце концов развел руками.
   Ситуация оказалась даже сложнее, чем бывает в подобных случаях: как выяснилось, бывший гвардии лейтенант, командир разведвзвода Павел Соболь на одном из допросов не выдержал и ударил офицера госбезопасности. Хотя Павлу, как и Борщевскому, не было еще тридцати, допрашивал фронтовика, как удалось разузнать Гонте в процессе телефонного разговора, вообще какой-то сопляк. Сведения, конечно, не совсем точные, но вроде бы завела Павла фраза чекиста о том, что во время войны особые отделы и вообще весь НКВД работали, надо признаться, не всегда на должном уровне. Не всех врагов выявляли. Вывели бы вовремя на чистую воду таких вот, как Соболь, врагов, да побольше, – немец, глядишь, и до Киева бы не дошел. А то развели, понимаешь, в войсках паникеров с дезертирами да прочий антисоветский элемент…
   Гонта поставил на место Соболя сперва Борщевского, после – себя, и вывод сложился однозначный: они поступили бы точно так же, как Павло. А касаемо Ивана, так этот вообще мог вырвать наглому сопляку кадык. Пусть это стало бы последним, что он мог сделать на этом свете. Непременно попытавшись утащить энкаведешника с собой. Только, отдав себе в этом отчет, Дмитрий понятия не имел, что и как можно и нужно сделать для спасения Павла. Ответа Борщевский ожидал, также не питая особых иллюзий. Сказал только: «Ты, командир, ближе к системе, наморщи ум. Глядишь, повоюем еще».
   И тут же, без перехода: «Анна – как?»
   Тем сырым ноябрьским вечером все трое собрались дома у Гонты за столом. Анна плакала, мужчины пили, разговора не получилось. Дмитрий пытался оставить Ивана ночевать, на что получил в ответ грубое: «Третьим, командир?» Понимая, что Борщевский пьян, в полной мере сознавая исключительную сложность создавшегося положения и даже отдавая себе отчет, что сейчас чувствует Анна, майор все равно не стерпел – ударил. Одного раза оказалось достаточно: Иван, неожиданно для бывшего командира, ответил, метя не в лицо – в грудь, сбил Гонту с ног, отбросил к стене, только дальше ни один из мужчин продолжать не захотел. Подхватив вещмешок, Борщевский ушел в ночь.
   Утром Гонта, страдая от всего, от чего только можно, включая жуткое похмелье, лично принял, как рассказал после жене, остатки Борщевского от дежурного по линейному отделу на железнодорожной станции. Иван, со слов милиционера, пил в буфете до самого закрытия, угощая всех подряд и собрав вокруг себя кучу благодарных люмпенов. А когда рабочее время кончилось и заведение стали закрывать, устроил дебош, требуя водки. Даже грозил невесть откуда взявшимся пистолетом. При этом, сообщил дежурный, понизив голос до шепота, дебошир поносил не только товарища майора Гонту, но и поминал всуе таких людей, что, не будь дежурный сам фронтовиком и не уважай он начальника милиции изо всех сил… Короче говоря, сдать Борщевского из рук в руки товарищу майору дежурный счел своим долгом сегодня. Однако на будущее, пряча глаза, предупредил Гонту: рано или поздно вынужден будет сигнализировать, иначе на него самого уйдет сигнал – дескать, не отреагировал на выходки антисоветского характера.
   Поговорить с проспавшимся Иваном у Дмитрия не получилось. Но решение Гонта принял быстро, как на фронте в критической ситуации: отпускать далеко от себя Борщевского не стоит. Иначе рано или поздно окажется либо на дне, либо – там же, где Соболь, даже, может быть, в соседней камере: гипотетически подобное начальник бахмачской милиции допустить мог. Поэтому, легко выяснив, что в Киеве, как и ни в одном из населенных пунктов Советской Украины и тем более – в масштабах всей страны, Ивана Борщевского никто не ждет и ничего не держит, Гонта предложил бывшему взводному остаться здесь.
   На квартиру одинокого фронтовика взяла сердобольная Вера Михайловна, потерявшая в войну мужа, брата и сына. Была еще невестка, но ее угнали на работу в Германию, и с тех пор вестей от нее не было. Так что крышу над головой, угол и какой-никакой стол Иван в Бахмаче получил. Помог начальник милиции и с работой, похлопотал за фронтового друга и устроил грузчиком на железнодорожной станции. Для кого это делает – для него, для себя или для Анны, – майор объяснить не мог да не очень-то и хотел. Жена с тех пор справлялась о бывшем крайне редко, разве с учетом того, что законный супруг жив, переоформила надлежащим образом документы, перестав числиться вдовой офицера, вышедшей замуж повторно, – просто ради соблюдения бюрократических формальностей оформила с Борщевским настоящий, законный развод.
   Но всякий раз, когда Иван срывался в пьяный загул – а такое за несколько месяцев со дня его появления случалось все чаще, – сперва квартирная хозяйка, затем работники милиции, никого, кроме майора Гонты, в известность об этом не ставили. Анна же, от которой Дмитрий не скрывал ничего, что касалось ее бывшего мужа, всякий раз на некоторое время замыкалась в себе.
   То ли начинала отдаляться от Гонты понемногу, маленькими приставными шажками, то ли казалось это майору…
   Молчали мужчины.
   Тикали старые хозяйские ходики.
   Дмитрий заговорил первым, стараясь держаться так, словно ничего особенного не произошло:
   – Так что дальше, Ваня? Нагуляешься когда?
   – А я не гуляю, командир, – парировал Борщевский.
   – Пусть так. Повторю вопрос: уехать не надумал?
   – Напомнить тебе, что ты же сам меня тут и уломал остаться? Гонишь теперь…
   – Уламывают девок. Я по-хорошему хотел.
   – Ага, очень хорошо. Ловко так. Усыновить вместе с Анькой, вот будто так и надо… С ложечки кормить… Я бы вам по хозяйству, дрова колол бы…
   – Надоело, Иван. Одна и та же песня. Бесишься, чего хочешь – не ясно. Кому жизнь поганишь – непонятно. Жить здесь ты не можешь. Думал – сможешь, теперь понял – ошибочка вышла.
   – А я где-то в другом месте иначе смогу? – ощетинился Иван.
   – Ты так мне и не ответил, как Анна должна была поступить. Сколько раз спрашивал тебя, ответа нету. Вернулся ты, живой, даже подлечили, хоть сейчас в бой, если понадобится. И жена твоя, мужа похоронившая, меня сразу же бросает, перечеркнув все, что между нами было? Так ты думал, а, Иван?
   – Сам не знаю, как думал.
   – Вот-вот, потому-то и валяешься сейчас на полу пьяный, с мордой разбитой да рваный… Боевой офицер, разведчик, медали вон, ордена…
   – Не бери на понт. Медали я заслужил. Жизнь такую после войны – нет. И ты, командир, прекрасно это знаешь.
   – Знаю. – Гонта подошел к сидящему вплотную, присел напротив, заговорил тихо: – Знаю, Ваня. Получше тебя. Потому что знаний обо всем, что делается вокруг, у меня побольше твоего. Так уж сложилось, Иван. И наши с тобой дела касаемо того, кому Анна законная жена, а кого, как ты постоянно толчешь, предала, мелочи на самом-то деле. С Аней все в порядке будет, пока я живой, на своем месте да живу с нужной оглядкой. А вот если ты у меня здесь доиграешься, Борщевский, так же, как Павло уже нарвался, и не один он, кстати, – вот тогда женщине нашей… – майор специально сделал нажим на последнем слове, произнеся его, тут же повторил: – нашей женщине, Иван, очень плохо будет. Вот сам и наморщи ум. Соображай, считай – война кругом. Только воюем не с фрицами по ту сторону нейтральной полосы, а будто туда, за линию фронта, попали хрен знает за каким заданием. Колечко вокруг, и уцелеть надо. Пока положение на этом фронте не изменится.
   Чувствуя – вот сейчас нашел для Борщевского нужные слова, Гонта медленно выпрямился. Слегка подтянул и поправил портупею. Одернул шинель, взял со стола фуражку.
   – Ляпнешь по пьяной лавочке вот об этом нашем разговоре – сам понимаешь, чем для всех это кончится. Так сильно невмоготу – закройся здесь, в комнате, пей себе молча. Еще лучше – к нам заходи.
   – К вам?
   – К нам. Анна будет рада. Хватит уже, давно пора всем успокоиться и дальше жить. Мирное время все-таки, тишина, как говорится.
   – Уже не гонишь из города?
   – Сам гляди. Легче тебе станет – правда, уезжай. Устроиться помогу, люди сейчас не только в нашем районе нужны. Я тут все-таки кое-какой вес пока имею. Но решишь, что переболел всем этим, – оставайся, будем вместе держаться. Как тогда, на войне. Тебе решать, Ваня, короче говоря.
   Надев фуражку, Гонта нашел взглядом зеркальце на стене, поправил головной убор, выровняв козырек с помощью растопыренной под углом ладони, снова машинально поправил портупею.
   – И рубаху свою полосатую сними. Михайловна постирает и зашьет. Ее-то хоть не обижай. Кормит тебя, денег за койку не берет, хотя сама еле концы с концами сводит. Хлопот вокруг тебя чего-то слишком много… разведчик. На предмет прийти к нам в гости – думай. Анину просьбу передаю, чтобы ты знал…

2
Хозяин

Россия, Подмосковье, город Кунцево
   Увидев Сталина, грызущего мундштук трубки, и при этом не учуяв в его недавно проветренном обслугой кабинете запаха табачного дыма, Берия понял: Хозяин снова не в духе.
   Вот уже многие годы эта привычка подтверждала подозрения не только всесильного главы НКГБ, но и остальных, входящих в ближний круг единоличного правителя огромной страны: где-то происходит что-то не так, как товарищ Сталин замыслил. Начался ход событий, не на шутку обеспокоивший, встревоживший и вызвавший его недовольство. А значит, событие происходило отнюдь не из разряда рядовых.
   Для Хозяина мелочей не было ни в одном деле. Но если он не курил, а держал в зубах либо незажженную, либо вообще не набитую табаком трубку, значит, повод для беспокойства появился довольно-таки серьезный. Не очередное желание свести с кем-то давние счеты либо сменить одну политическую фигуру на другую – такие решения давно стали для Сталина обыденным делом. Можно даже сказать, развлечением.
   Но здесь случай не тот.
   Обычно в подобных ситуациях Лаврентий Павлович понимал: Хозяин таким образом сигнализирует о вполне реальной опасности. И от него, не просто главного ответственного за порядок в стране, но и недавно избранного единогласным решением члена Президиума Центрального Комитета партии, потребуется принятие быстрого решения. Результат которого – локализация и последующая ликвидация угрозы, которую Хозяин в очередной раз почуял.
   Зная Иосифа Сталина давно, Лаврентий Павлович научился предугадывать ход его мыслей. Но в то же время приобрел привычку страховать себя от ошибок, которые делали в разное время очень многие, кто пытался, образно выражаясь, бежать впереди паровоза.
   Тем более что Берия знал причину сегодняшнего утреннего вызова на ближнюю дачу. Она была озвучена не так уж давно.
   С некоторых пор Сталин окончательно переселился сюда, в Кунцево. Официально загородная резиденция, как и несколько ей подобных, считалась дачей. Но именно это двухэтажное строение в пригороде Москвы стало теперь главной резиденцией Хозяина.
   В Кремле он появлялся все реже. И если приезжал в свой тамошний рабочий кабинет, для ближнего круга это было неким сигналом: дела в стране развиваются так, как того хочет товарищ Сталин. Нужно лишь обсудить и утвердить рабочие вопросы.
   Местом же главных, наиболее непростых решений, он выбрал кабинет в кунцевском особняке. Который, по сведениям, полученным Берией от обслуги, Сталин почти не покидал. Здесь ел, спал, работал, принимал особо доверенных людей, обсуждая с ними и принимая решения, о которых не всякий должен знать.
   …Тогда, три недели назад, когда Хозяин впервые откровенно заговорил с Берией о том, что его остро беспокоило, он так же неспешно прохаживался по кабинету.
   Сшитые по спецзаказу сапоги из мягкой кожи делали шаги бесшумными. Сталин не ходил, а будто крался, стараясь, видимо, не тревожить лишним шумом даже самого себя. Мундштук пустой трубки он привычно грыз зубами. И этим же мундштуком ткнул в передовицу разложенного на столе свежего, датированного двадцать третьим февраля номера «Красной звезды»[16].
   – Жуков, – проговорил он зло, даже еще раз постучал мундштуком по странице, повторил, не находя, видимо, других слов: – Жуков.
   – Что-то не так, товарищ Сталин? – спросил тогда Берия, придав своему тону как можно больше официальности. Хотя здесь, на ближней даче, оставаясь с ним один на один, мог себе позволить назвать вождя по имени – Иосиф. Или даже Кобой, по давней партийной кличке: будучи еще Иосифом Джугашвили, тот носил ее, занимаясь до революции подпольной работой в Грузии, подписывая так свои первые статьи и воззвания в большевистской печати.
   – Пишут все верно. – Злость никуда не исчезла, даже усилилась, но только в интонациях – внешне Сталин продолжал сдерживать себя. – Правильно пишут, Лаврентий. Как и положено, когда День Советской Армии: хвалят боеспособность, непобедимость русского оружия, заслуженно пишут, как наши войска сломали хребет фашизму. И заслуга в этом – маршала Советского Союза товарища Жукова! – Здесь Хозяин повысил голос, глаза недобро блеснули. – Великий полководец получился, если внимательно прочитать.
   И, уже не желая сдерживаться, Сталин выругался матерно – коротко, без загибов. Никогда в мате особо не упражнялся, да только именно такая, словно выплюнутая сквозь пожелтевшие от табака зубы брань демонстрировала настроение Хозяина четче и точнее, чем самые длинные, близкие к истерике тирады.
   – Жуков популярен в войсках, – сдержанно и ровно проговорил Берия. – Я уже просмотрел эту газету. О заслугах в нелегкой победе над Гитлером товарища Сталина как Верховного Главнокомандующего тоже упоминается постоянно.
   Сколько именно раз авторы «Красной звезды» вспомнили о Хозяине в этом праздничном номере, Берия решил не уточнять. Оба прекрасно понимали: не указывать в связи с победой над фашизмом, да и вообще – не вспоминать о величии товарища Сталина и его учения где бы то ни было, в любом контексте, советские газеты – от заводской многотиражки до «Правды», органа ЦК партии, – не рисковали. Однако Берия сразу же понял: говоря правильные вещи, он по сути, разозлил Сталина еще больше. Невольно сказав то, что бесило Хозяина уже давно.
   – Вот именно, Лаврентий – «тоже»! – Мундштук снова ткнулся в развернутый газетный лист. – Сначала – товарищ Жуков, а уже после, для приличия – товарищ Сталин! Капитуляцию в Берлине принял Жуков! Парад Победы на Красной площади – Жуков! На белом коне! Ты понимаешь, Лаврентий, что такой расклад может стать только началом?
   После этих слов Берия ждал если не обвинений в свой личный адрес, то хотя бы укоров. Ведь Сталин решил не лететь в павший Берлин, чтобы принять у немецких фельдмаршалов капитуляцию вместе с союзниками, не в последнюю очередь вняв его, Лаврентия Павловича, советам. Немецкая столица горит, армия противника разгромлена и в панике разбегается. Но отдельные группы еще вооружены и способны огрызаться. И там по-прежнему передовая, ведутся локальные бои. Сталин же не может появиться в Берлине тайно. Значит, намекнул тогда Берия, вполне может найтись фанатик, даже не один, готовый рискнуть и покуситься на жизнь Верховного. Если здесь, в Москве, на своей территории, охрана непробиваема, то кто знает, как дело пойдет на территории хоть и разбитого, однако же – врага. Все придется организовывать на ходу, вдруг да упустят брешь.
   Конечно, Сталин испугался.
   И отдавал себе в этом отчет.
   Потому капитуляцию и принял Жуков, став в одночасье маршалом Победы. При желании Хозяин мог, конечно, обвинить Лаврентия Павловича в политической недальновидности. Не учел, дескать, важности момента. Однако ожидания не подтвердились: в том, что напугали, он никого не обвинил.
   Ну а насчет парада на Красной площади Берия сам решил промолчать. Ведь был прекрасно осведомлен, по какой причине Сталин сам не выехал на белом коне.
   Знали об этом, кроме самого Хозяина, еще двое: Николай Власик, начальник его личной охраны, и Василий, младший, самый сложный из сталинских наследников. Власик, ясное дело, держал язык за зубами – проболтался в пьяном угаре Васька, мальчишка-генерал. Ляпнул где не надо, как на его глазах отец дважды упал с лошади, не удержавшись в седле. После чего махнул рукой: пускай Жуков верхом катается. Помолчал, добавил: «Авось его при всем честном народе норовистый конь тоже скинет, вот конфуз-то получится».
   Не получилось: маршал – военная косточка, начинал кавалеристом, легко справился с лошадью, и не только Красная площадь – весь мир потом аплодировал маршалу Победы. Зарубежная пресса – та вообще восхищалась Жуковым, ставя его в один ряд с величайшими полководцами.
   Тогда Берия начал догадываться, что гложет Хозяина. Чтобы подтвердить догадку, сказал осторожно:
   – Жуков – военный. Он не политик и никогда в эти игры не играл.
   – У тебя с памятью плохо, Лаврентий? – мгновенно отреагировал Сталин. – Де Голль – генерал, а руководит французским правительством. Кто там у нас еще – Тито? Премьер Югославии. И этот американец, Эйзенхауэр – кстати, нашего Жукова большой друг, – тоже, похоже, в правительство метит. Так что сегодня армией командует, завтра, глядишь, захочет руководить государством. Или не так?
   – Со стороны Жукова ничего подобного ожидать не стоит, – все так же уверенно ответил Берия.
   – Значит, Сталин, по-твоему, разучился думать?
   Встретив хитрый и одновременно жесткий взгляд, Лаврентий Павлович решил смолчать, ожидая дальнейшего развития темы. И оно последовало. Держа в руке пустую трубку, покачивая ею в такт движения, Сталин прошелся по кабинету, продолжил, уже не глядя на Берию, будто беседуя сам с собой:
   – Разве не ты мне докладывал, Лаврентий, что народ ропщет? Война закончилась, люди выстояли, а где лучшая жизнь? Где должное уважение к героям? Они все, – рука Хозяина очертила в воздухе неправильной формы круг, – почувствовали себя победителями. Что делает человек, когда побеждает? Он считает – ему, победителю, позволено все. Мы можем допустить, чтобы всем вокруг было позволено все?
   – Нет, – коротко ответил Берия.
   – А как ты думаешь, что может получиться, если народ однажды станет вспоминать товарища Жукова чаще, чем товарища Сталина? Он тщеславен, наш маршал Победы. Рано или поздно до него дойдет: за ним, по одному его слову поднимется вся армия. Не отдельные воинские формирования, не определенные рода войск – за Жуковым встанут все вооруженные силы Советского Союза. А народ их поддержит. Потому что товарищ Жуков принес ему победу над фашизмом! Вернулись мы к тому, с чего начали. Да, Лаврентий?
   Берия снова ответил не сразу.
   – Опасения, конечно, есть, – проговорил он, прекрасно понимая: сейчас с Хозяином лучше не спорить. – Тем более народ и правда разболтался, пока мы воевали.
   И вновь промолчал: ослабить гайки, закрученные с его, Лаврентия Павловича, помощью, перед самой войной распорядился именно Сталин. Который в полной мере отдавал себе отчет: поражения первых месяцев войны и стремительный прорыв немцев через Украину на подступы к Москве объясняются, среди прочего, тихой ненавистью к власти. Это потом, когда люди в полной мере осознали, что немцы оказались, мягко говоря, ничем не лучше, началось организованное сопротивление. Потому – да, законы военного времени были суровы, только именно эта строгость, по логике парадокса, позволила людям вести себя свободнее. Ведь все сражались за Родину, каждый человек был на вес золота, волей-неволей с населением приходилось считаться.
   Теперь же даже тем немногим вольностям, которые успел вкусить народ-победитель, должен прийти конец.
   И здесь Берия в принципе готов был согласиться с Хозяином. Если победителей возвращать в то же стойло, откуда они вышли, вчерашние бойцы с командирами, которых массово демобилизовали, а тем более действующая армия, могут проявить недовольство. Вот тогда на первый план может выдвинуться фигура маршала Жукова.
   …Они в тот день еще о многом говорили. Когда Берия попрощался, Сталин, словно его осенило только в тот момент, напомнил, как полтораста лет назад началось восстание тех, кого в истории называют декабристами. С одной стороны, сказал Хозяин, это была вроде как прогрессивная часть дворянства. Выступили против царского самодержавия, так же, как много позже они, большевики. Но ведь с другой-то – вышли против императора военные. Они самого Наполеона победили, по Европам прошлись, тоже вольницу почуяли: вот они какие, победители. Только в тот раз на простой народ военные не опирались, даже не думали о нем. Теперь время иное, да и народ другой: только недавно оружие держал, у многих оно даже на руках осталось, и вообще, вооружить страну именно Жукову вполне по силам…
   Тогда, возвращаясь в Москву, Берия уже понимал, для чего Сталину понадобился подобный разговор именно с ним. Осталось найти решение. А вот этого Лаврентию Павловичу как раз и не поручили открыто. Хозяину очень нравилось озвучить некие мнения, либо же – что чаще случалось – опасения как бы невзначай. И сразу после этого услышать не просто хор, соглашающийся с прозорливостью вождя, но также главное – конкретные предложения по поводу того, как нужно действовать в том или ином случае.
   Выходило – товарищ Сталин лишь наводил на мысль. Зарождал сомнения. Ну а все остальные только выполняли сталинские рекомендации.
   Конечно же, неся за происходящее личную ответственность. Тогда как Сталин оставлял за собой абсолютное право либо возвышать старательных исполнителей его воли, либо – карать, если нужно было сыграть строгого, но справедливого правителя, которому в определенный момент перестала нравиться политическая недальновидность – если не глупость – соратника.
   Лаврентий Берия справедливо относил себя к той немногочисленной категории входящих в ближний круг Сталина, на которых не распространялись риски сперва возвыситься, поддержав инициативу Хозяина, а после впасть в немилость. Теоретически от смены окружения никто не застрахован. Да взять хотя бы опыт предшественников Лаврентия Павловича: плохо закончили как Ягода, так и Ежов[17]. Не говоря уже о руководителях ведомства меньшего масштаба. Хоть взять, для примера, того же Балицкого…[18]
   Но именно себя Берия с полной уверенностью относил к категории неприкасаемых: успел доказать, что нужен Хозяину на своем месте как никто другой.
   Особенно теперь, после войны, когда нужно не только продолжать успешно налаженную лично Лаврентием Павловичем работу по проектам создания нового для страны вооружения[19], но и разгребать грязь, хлынувшую потоком уже после войны.
   Потому сейчас он приехал в Кунцево, держась уверенно, чувствуя себя во всеоружии и подготовив для Хозяина четкий, наиболее приемлемый в создавшемся положении способ решения так беспокоившей того «проблемы Жукова». И тем не менее не форсировал, дожидался вопроса. Вместо этого Сталин сказал, вынув изо рта обгрызенный мундштук:
   – Два дня назад я говорил с Жуковым по телефону. Напомнил нашему маршалу – Эйзенхауэр и Монтгомери их правительствами из Германии отозваны. Пора бы и ему возвращаться домой. Что скажешь?
   – Встретим, – коротко ответил Берия.
   – Чем? Должности для него нет. Заместитель Наркома обороны уже не нужен, Генштаб возглавит Василевский, флот – Кузнецов. Ему остаются сухопутные войска.
   Берия пока не совсем понимал, к чему ведет Сталин, ответил уклончиво:
   – Тебе решать, Иосиф.
   – Ты сказал – встретим. А если подробнее?
   Берия собрался, приготовившись к самому главному, выдержал короткую паузу, заговорил:
   – Жукова ты отзываешь из Германии надолго. С чем обычно возвращаются победители? С трофеями, Иосиф. Каждый победитель имеет право на военные трофеи. Во все времена, от сотворения мира, ему давали три дня на разграбление города. Но что украшает победителя? – Стекла очков блеснули. – Настоящего победителя украшает скромность. Тем более, если речь идет о таком великом полководце, как маршал Советского Союза Жуков Георгий Константинович.
   – Неужели нескромен? – Сталин изобразил удивление, и одновременно в его взгляде появился заметный интерес. Он даже оживился, перестал грызть пустую трубку, словно забыл о ней – а потом и вовсе положил на стол, обошел его, чуть приблизился к Берии. – Личную нескромность проявляет? Жадность обуяла? Неужели нахапал много? Ай да маршал Победы, ай да Жуков, ай да сукин сын!
   – Несколько вагонов с его трофеями ушли из Германии, пока маршал еще находился там, – доложил Берия. – Но, по моим данным, это только первая, малая часть. Хотя и этого при желании будет достаточно для демонстрации того, что маршал Жуков – обыкновенный мародер.
   – Даже так?
   – Я ж говорю – при желании. Подобное поведение маршала Жукова может и должно, просто обязано возмутить многих офицеров, причем не только из высшего командного состава. Пойдут соответствующие рапорта. Все они непременно лягут на стол товарища Сталина. И вот именно тогда он должен будет поставить зарвавшегося и зазнавшегося Жукова на место. Кто знает, достоин ли будет человек, лишенный такого важного для офицера качества, как личная скромность, командовать сухопутными войсками страны? Я бы с трудом доверил такому человеку обычный военный округ…
   – Хватит, – прервал его Сталин, сделав рукой неопределенный жест. – Пока, Лаврентий, по поводу личной нескромности товарища Жукова мне ни одного сигнала не поступало. Значит, он уже начал паковать трофеи, набрал их вагонами, и это – только начало?
   – Именно так. Путь следования вагонов известен и контролируется. Я уже отдал соответствующие распоряжения.
   Имелись еще кое-какие детали, касающиеся того маршрута.
   Но о них Берия решил Сталину пока не докладывать.
   Пусть будет сюрприз.

3
Запасной путь

Украина, Черниговская область, город Бахмач
   Машины появились в половине второго ночи.
   На крыше караулки прожектор установили в тот же день, когда взвод охраны заступил на пост, и его свет направили в сторону колонны, как только в холодной тишине мартовской ночи до часового донесся шум моторов. Сперва загудело вдали, со стороны станции. Но почти сразу же в темноте блеснули фары, стали уверенно приближаться. Сначала часовой видел только пару, но тут же сзади мигнула вторая, затем – еще, и уже через минуту рядовой, держа автомат наперевес, докладывал вышедшему на шум командиру взвода: к охраняемому объекту приближаются три грузовых автомобиля.
   Тогда-то дали свет.
   Луч выхватил из ночи три крытых полуторки, следовавших одна за другой по направлению к железнодорожной ветке, которая никуда не вела. Это был запасной путь, пост выставили двое суток назад, и командир взвода, младший лейтенант Игорь Дорофеев, получил четкие указания: без особого распоряжения не пропускать сюда никого. Не важно, когда и на чем приедет желающий попасть на охраняемую территорию. Не имеет значения, кем представится и какие документы покажет. Может козырять любой фамилией, ссылаться хоть на самого Господа Бога – как раз на этот, крайний случай младший лейтенант имел приказ послать его в Бога, душу и мать одновременно.
   Три вагона, которые должен был охранять взвод Дорофеева, загнали в самый конец недавно проложенной колеи. Дальше запасной путь не просто обрывался: края рельсов оградили сложенными одна на другую шпалами, причем в три ряда. Дорогу предполагалось тянуть и дальше, но пока здесь заканчивался запасной путь. Под караульное помещение оборудовали один из пакгаузов, расположенный к охраняемым вагонам ближе остальных. Всю территорию не оцепляли и не охраняли. Станция Бахмач считалась не просто узловой – она по-прежнему оставалась одной из важнейших железнодорожных развязок. Сюда часто поступали вагоны с грузами, необходимыми для восстановления как станции, так и пристанционных территорий, не говоря уже о самом городе. Нужные вагоны загоняли на тупиковую ветку, и грузчики трудились у пакгаузов, иногда в две смены. Транспорта на железной дороге все еще катастрофически не хватало. Нужно было как можно скорее освободить его, а после – и пакгаузы, освобождая место для новых грузов.
   Поэтому жизнь здесь не прекратилась с появлением трех вагонов и приставленной к ним охраны. Просто, как понял младший лейтенант Дорофеев, теперь, на время выполнения его взводом поставленной задачи, рабочий день грузчиков сократился на одну, ночную смену. Это, как понял взводный, существенно снизило темпы работы. Но, похоже, мужики, трудившиеся у пакгаузов, не особо расстраивались по этому поводу. В первый день кое-кто – кажется, из старших – пытался заговорить с ним и бойцами, интересовался, откуда служивые да что такое важное стерегут. Но, услышав в ответ короткое: «Не положено!», караульных оставили в покое. Уже на второй день считали их пост привычным явлением, словно так здесь было всегда. А вагоны, как и их содержимое, явно перестали всех вокруг интересовать.
   Признаться, Дорофеев сам не знал, что охраняет его взвод. Даже не пытался полюбопытствовать, считал: ответ на данный вопрос не входит в выполнение поставленной боевой задачи.
   Именно боевой: младший лейтенант, как практически все его бойцы, успел повоевать меньше полугода. Командовал ровесниками, с несколькими ребятами даже вместе, в одном эшелоне, отправился на фронт, воевал на Первом Белорусском, первый бой принял на Одере, а офицерское звание получил, отличившись в районе Бреслау. Погоны вручили в госпитале, ранение оказалось несерьезным, уже в апреле Дорофеев догнал своих, принял командование своим первым взводом и, когда немцы капитулировали, никому, даже самому себе не желал признаваться: а ведь хотелось дальше бить врага, не навоевался…
   Вот почему, когда его, девятнадцатилетнего, неожиданно доставили сюда, в Бахмач, и поставили охранять три вагона на запасном пути, младший лейтенант воспринял это обычное задание как полноценную воинскую операцию, подойдя к выполнению задачи с полной ответственностью.
   Командира взвода не предупредили о появлении грузовиков. Его вообще не поставили в известность, сколько охрана должна здесь находиться. Но пока Дорофеев отвечал за все, что происходило на вверенной ему территории, решения принимал он и только он. Поэтому, приказав осветить машины прожектором и подняв людей по тревоге, двинулся навстречу небольшой автоколонне, на ходу расстегивая кобуру. За ним, в нескольких шагах, держась с левой стороны, шел боец с автоматом.
   Остальные быстро оцепили периметр.
   Между тем угрозы от полуторок не исходило. У Дорофеева мелькнула мысль – заблудились люди. Судя по всему, машины шли пустые. Вполне могли прибыть за каким-то грузом, заплутать в ночи. Нужно проверить документы и путевые листы. Ведь просто так грузовики по ночам, да еще в районе узловой станции, кататься не станут.
   Выйдя в свет фар, Дорофеев жестом велел головной машине остановиться. Махал левой рукой, правая все еще лежала на кобуре, пальцы расстегнули заклепку.
   Он не смог не только достать оружие и задать положенные в таких ситуациях вопросы – даже не смог понять, что случилось, почему головная машина вдруг резко рванула вперед, летя всей массой прямо на него. Не успел увернуться, инстинкты не сработали: Дорофеева ударило, отбросило в сторону, яркий слепящий свет фар – вот последнее, что недовоевавший младший лейтенант увидел в своей жизни. Второй грузовик, свернув чуть в сторону, специально переехал тело колесами, давя голову, словно тыкву.
   Шедший позади Дорофеева боец растерялся. Однако в его распоряжении оказалось немного больше секунд, чтобы успеть сорвать с плеча автомат и выйти из-под света фар, избежав столкновения с грузовиком. Это не спасло солдата: длинная очередь, выпущенная из кабины головной машины со стороны пассажира, не оставила ему ни малейшего шанса. Одновременно рявкнул автомат из машины, переехавшей взводного, – метили в слепящий прожектор, били прицельно, потушили в момент.
   Территорию теперь освещали только фары полуторок. Из крытых кузовов на ходу высаживались вооруженные автоматами и пистолетами люди – кто в военной форме, кто в гражданской одежде. Выживи кто-то из бойцов в короткой схватке, больше напоминающей бойню, он непременно рассказал бы: напавших было меньше, но действовали они четко, слаженно, профессионально, быстро и уверенно. Света фар трех машин оказалось достаточно, чтобы пуля достала каждого солдата. Среди них было несколько первогодков, даже не успевших понюхать пороху, – и они просто растерялись, не понимая, кто стреляет в них и убивает в мирное время.
   Нападавшие сразу же, как и было договорено заранее, разделились на две группы. Первая стремительно локализовала сопротивление, догоняя и добивая солдат. Вторая тем временем сбивала замки с вагонов. С тем, что стоял ближе всех, справились быстро. Два других оказались заперты крепче, чем ожидалось, но проблему решили быстро: в дужки висячих замков сунули по динамитной шашке, короткий фитиль догорел быстро, рвануло – и вот уже напавшие споро перегружали содержимое вагонов в крытые кузова. Нескольких выставили в охранение, но, судя по тому, как уверенно действовали остальные, специально командовать ими не было необходимости, план нападения был продуман с точностью до минуты – группа работала буквально по секундомеру.
   Управились очень быстро. Где-то далеко уже ревела тревожная сирена, нужно было скорее давать деру, однако невысокий крепкий мужчина, руководивший операцией, пока не спешил.
   Ему нужно было сделать еще одно, пожалуй, самое важное дело.
   Только когда его люди щедро полили вагоны бензином из заранее приготовленных канистр, а после он сам поджег тот, к которому стоял ближе, и они вспыхнули, крепыш с чистой совестью посчитал операцию законченной.
   Три крытых полуторки на полной скорости исчезли в ночи, провожаемые отблесками пламени.

   Начальник областного милицейского управления появился в кабинете майора Гонты, когда начальник милиции лично допрашивал начальника станции.
   И от этого утомительного процесса взопрел.
   Не потому, что это было первое вооруженное ограбление, которым Дмитрию приходилось заниматься. Наоборот, еще во время войны сперва бывшие полицаи, не успевшие уйти с немецкими хозяевами, потом – дезертиры, многие из которых в недавнем прошлом были уголовниками, да и обычные бандиты, остававшиеся такими при любой власти, несмотря на военное время, промышляли на освобожденных территориях. Грабили все, что можно было ограбить, особо наглые атаковали продуктовые базы воинских частей, в людей стреляли без содрогания. И как раз на усиление борьбы с разгулом бандитизма бросали пришедшее в органы пополнение из числа фронтовиков. Поэтому картина, которую застал Гонта на станции у запасного пути возле пакгаузов, для него, к сожалению, чем-то невиданным не была.
   Но вот уже битых три часа Дмитрия всецело занимало другое.
   Начальник милиции безуспешно пытался получить простой и ясный ответ на элементарный вопрос: что похищено из уничтоженных огнем вагонов. Соответственно, почему для их охраны выставили специально присланный взвод солдат. И, раз уж содержимое вагонов было для кого-то очень важным, почему не поставили охранять груз подготовленных бойцов из подразделений МГБ. Или хотя бы опытных, желательно обстрелянных бойцов, взятых из ближайшей воинской части. Нет, груз, который для кого-то явно был настолько важен, что его загнали на тупиковую ветку стратегически важного железнодорожного узла, поставили под охрану зеленых мальчишек.
   Ладно, решил Гонта. Ответы на этот и другие вопросы появятся только после того, когда он выяснит, чей груз и что было в вагонах. Однако такой элементарный вопрос, который решал обычный просмотр сопроводительной документации, повис в воздухе, став чуть ли не главной загадкой случившегося. Начальник станции Игнат Николенко, худой, с красными глазами, рано постаревший и все время, даже летом, простуженный, занял на этой высоте неожиданно крепкую оборону.
   Майор надеялся взять Николенко измором. Даже немного взбодрился, когда, стукнув в дверь для порядка и открыв ее, не дождавшись ответа, вошел подполковник Юрченко. Взмокший Гонта успел скинуть фуражку. Потому не козырнул в ответ на приветствие – просто вытянулся. А скукоженный, казалось, еще сильнее похудевший, почти растаявший в воздухе за эти несколько часов начальник станции посмотрел на гостя с явно читающейся в глазах надеждой на спасение – эти искорки от взгляда Гонты не ускользнули.
   Но в следующий миг майор понял: Николенко смотрит мимо начальника УМВД. Ведь следом за ним вошел высокий офицер с погонами подполковника, в котором Гонта не узнал – почуял сотрудника МГБ, и тут же понял: не ошибся. А еще догадался: Игнат Николенко знал этого подполковника, видел его раньше. Что подтолкнуло майора к не очень хорошим для него выводам: во всем происходящем каким-то боком замешаны чекисты, и более того – подполковник либо вызывал начальника станции к себе, либо, что более вероятно, приезжал в Бахмач лично. Город невелик, начальник милиции знает если не обо всем, происходящем здесь, то о многом. А вот о визите на узловую станцию целого подполковника госбезопасности, да еще, можно сказать, в режиме минимальной огласки, даже секретности…
   История, и без того скверная, сразу же обрела для Дмитрия еще более неприятный запах.
   – Работаете? – быстро спросил Юрченко, пожав майору руку, и, не дожидаясь очевидного ответа, кивнул на своего спутника: – Знакомьтесь, товарищи офицеры.
   – Майор Гонта, – представился тот старшему по званию. – Начальник городского…
   – Знаю, майор. Лишнее. Подполковник Коваль, начальник УМГБ области.
   Дмитрий уже слышал о том, что на эту должность нового человека назначили совсем недавно. Вот только фамилия не закрепилась в голове, да и голову есть чем постоянно занимать.
   – Я пересекался с Журовым…
   – Переведен, – ограничился подполковник коротким ответом, давая понять – личность своего предшественника и его отношения с Гонтой, какими бы они ни были, он обсуждать не намерен, вместо этого сказал: – Я тут справки наводил, товарищ майор. Воевали вместе, хотя вы вряд ли об этом знаете.
   – В смысле? – Дмитрий, не ожидая такого поворота, даже слегка растерялся.
   – Первый Украинский, сорок четвертый год. Особый отдел фронта. Ну а вы – командир разведывательной роты двадцать первого гвардейского стрелкового полка.
   – Бывший.
   – Бывших командиров не бывает. Как и бывших офицеров. Я к тому, что задачи мы с вами выполняли разные, но враг у нас был общий. И били мы его на одном фронте. Так что общий язык, надеюсь, найдем быстро. Возражений нет?
   – Никак нет, товарищ подполковник.
   – Отлично. Тогда давайте-ка сразу выйдем на два слова. Товарищи пока здесь пообщаются.
   По-прежнему чувствуя приближение чего-то неладного, Гонта быстро взглянул на Юрченко. Начальник областной милиции кивнул. Судя по всему, он не собирался беседовать с Николенко, уже не так заметно испуганным, даже слегка воспрянувшим духом. Этот обмен взглядами не ускользнул от Коваля. Но подполковник никак не отреагировал на подобную попытку проявить субординацию – просто повернулся и вышел из кабинета первым. Поэтому Гонте ничего не оставалось, кроме как, накинув шинель, последовать за ним.
   Они прошли по коридору, на ходу отвечая на приветствия, вышли на улицу, где моросил мелкий неприятный дождик, зарядивший еще с утра, и отошли за угол здания.
   Когда Коваль достал из кармана шинели пачку «Казбека», предлагая Дмитрию закурить, тот вдруг почему-то представил себя и нового знакомого пацанами, стащившими у одного из их отцов папиросы, чтобы затихариться подальше от посторонних глаз и в безопасном месте подымить.
   – Разговор будет, майор, – сказал Коваль, сразу же отбрасывая лишние политесы и переходя на «ты». – У тебя на хозяйстве ЧП, есть соображения, кто в округе такой наглый?
   – Они появятся, товарищ подполковник, как только я выясню, почему бандиты оказались в данном случае такими нахальными и дерзкими.
   – То есть?
   – По предварительным данным, они приехали на трех грузовиках, были хорошо вооружены и пустили в ход оружие сразу, без колебаний. Более того: наверняка зная, что пальбу услышат и в ружье поднимут не только личный состав милиции, но и подразделение МГБ, они не думали останавливаться.
   – И какие выводы, майор?
   – Ситуация, как на фронте, товарищ подполковник, разве нет? Противник нанес решительный удар на опасном для себя участке фронта. Риск огромный, но есть ситуации, которые его оправдывают. Во всяком случае, так считает противник. Преимуществом нападавших стала внезапность. Слабой стороной охраняемого объекта – личный состав. Однако рисковали они не потому, что охранять вагоны на тупиковой ветке поставили мальчишек сопливых. Их привлекло содержимое вагонов. Качество охраны в данном случае – вопрос второй, хотя наверняка была проведена предварительная разведка.
   Сейчас Гонта не просто говорил – он докладывал, шестым чувством понимая: ответы на все интересующие его вопросы новый начальник УМГБ знает. И вызвал его не просто покурить, даже не для того, чтобы выслушать доклад, не содержащий ничего секретного, а только очевидные вещи. Затянувшись, Дмитрий замолчал в ожидании, и долго ждать не пришлось.
   – Ты все правильно просчитал, майор, – проговорил Коваль. – При других обстоятельствах мое вмешательство никому здесь не нужно. Разве только подтянуть живой силы, когда надо будет этих бандитов брать. Силами милиции ты точно не справишься. Тут, как я погляжу, понадобится войсковая операция. Ты грамотный офицер, Гонта, ты их вычислишь. Но, – подполковник выдержал короткую паузу, – есть обстоятельства, которые должен знать ограниченный круг лиц. Сразу скажу: даже начальство твое непосредственное, подполковник Юрченко, введен в курс дела только в общих чертах. Ты должен знать больше.
   – Намного?
   – Нет. Но достаточно для того, абы знать, что искать. Кого – покажет время и результаты оперативных мероприятий. Ты прав, здесь надо понимать, что взяли.
   – Это военная тайна? – усмехнулся Гонта.
   – Можно и так сказать. Короче говоря, майор, никаких документов на груз тебе никто не покажет. Хочешь – считай, что это мое личное распоряжение. Хотя… Ладно, – Коваль махнул рукой, – да, я распорядился никому не показывать документацию. Тебе достаточно знать, что три товарных вагона отцепили от состава, следующего из Германии в направлении Москвы. По пути следования их уже несколько раз загоняли на такой вот запасной путь, чтобы позже прицепить к другому составу. Вагоны эти, майор, должны были привлекать как можно меньше внимания, и это просьба… – Оборвав фразу на полуслове, Коваль с многозначительным видом ткнул пальцем вверх. – Понятно?
   – Не совсем, товарищ подполковник.
   – Понятно, – снова отмахнулся Коваль. – Говорю же тебе – будешь знать ровно столько, сколько положено для того, чтобы по возможности оперативно вычислить и поймать преступников. И в свете последних событий – особо опасных, майор, преступников. Или ты с этим не согласен?
   – Полностью согласен, товарищ подполковник. Что было в вагонах?
   Коваль хмыкнул.
   – От ты ж упертый, Гонта… Трофеи, майор.
   – Трофеи? – переспросил Дмитрий, словно не веря собственным ушам. – Какие трофеи?
   – Военные трофеи. На вполне законных основаниях, по праву победителя взятые в Германии старшими офицерами советской группы войск. Думаю, Гонта, тебе, боевому офицеру, не нужно долго и сложно объяснять, почему они доставляются в Москву в обстановке строгой секретности?
   – Если только в двух словах.
   – Хорошо, – легко согласился Коваль. – Во-первых, вещи очень дорогие, сами по себе представляющие определенную ценность. То, что во-вторых, вытекает из этого обстоятельства: советские офицеры, победившие в тяжелой войне, принесшей горе в каждую семью, могут показаться… как бы помягче выразиться… не слишком скромными. Как подобает победителю. Сейчас страна только начала оправляться от ударов, люди работают над ее восстановлением, не щадя себя. И в это самое время военные озабочены тем, как бы вывезти из Германии и других освобожденных от фашизма стран Восточной Европы некие материальные ценности. Не могут же они разделить это все с народом, верно? – Коваль помолчал. – Ладно, я тебе более конкретный пример приведу. У моей жены есть шелковый халат, трофейный. Красивый, я бы даже сказал – шикарный. Из отменного материала. Это трофей, я привез его с фронта в чемодане и, заметь, майор: не снимал с трупов. Немецкая фрау, с виду – ровесница моей Любы, совала мне эти тряпки в обмен на тушенку, хлеб, мыло: они все хотели жрать и заросли грязью! Понимаешь?
   

notes

Примечания

1

   Упоминается Проскуровско-Черновицкая наступательная операция Первого Украинского фронта под командованием маршала Г. К. Жукова, в результате которой была окружена и разгромлена большая часть немецкой группы армий «Юг». (Здесь и далее примеч. автора, если не указано иное.)

2

   Самодельная солдатская зажигалка. Состояла из четырех частей: трута – фитиля из туго скрученных толстых нитей, металлической трубки, в которую втягивается трут, тщательно оберегаемый от сырости; кремня или иного камня, способного при ударе по нему давать искры, и обломка напильника с крупной насечкой или другого подходящего кусочка железа.

3

   Папироса-самокрутка, загнутая на одном конце буквой «Г», по форме напоминающая козью ногу.

4

   Воинское звание в войсках СС, соответствовало званию капитана в Красной Армии.

5

   Упоминается фраза, которой заместитель председателя Совета Народных Комиссаров Вячеслав Молотов (наст. фамилия Скрябин, 1890–1986) завершил правительственное сообщение о начале войны, сделанное по радио 22 июня 1941 года в 12.00: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Неоднократно обыграна в литературе, например, Владимиром Высоцким в стихотворении «Про Сережку Фомина»: «И вот о том, что началась война, сказал нам Молотов в своей известной речи».

6

   Шуцман – полицейский в Германии до 1945 года. (Примеч. ред.)

7

   Крипо – криминальная полиция. (Примеч. ред.)

8

   «Аненербе» («Наследие предков») – организация, созданная для изучения традиций, истории и наследия германской расы. Существовала в нацистской Германии с 1935 по 1945 гг.

9

   Хегау – юго-восточная часть немецкой земли Баден-Вюртемберг. Регион известен землями вулканического происхождения. В 1943 году Йозеф Виммер в рамках «золотого проекта» «Аненербе» был уполномочен проводить в районе Хегау поиски легендарного средневекового золота.

10

   С конца 1943 года «Аненербе» привлекала, среди прочих ученых, биологов и химиков. Гиммлер поставил перед ними ряд задач, связанных с проектами создания биологического и химического оружия массового поражения. К тому времени «Аненербе» уже курировала создание германского супероружия – баллистических ракет дальнего действия типа «Фау-2», другое название – «оружие возмездия».

11

   И. Г. «Фарбениндустри» (нем. Interessen-Gemeinschaft Farbenindustrie AG – общность интересов промышленности красильных материалов) – конгломерат германских концернов. Создан во время Первой мировой войны. Представлял собой объединение шести крупнейших химических корпораций Германии. Концерн занимался, среди прочего, исследованием промышленного получения химикатов, необходимых для производства взрывчатых веществ. В указанный период предприятия располагались в окрестностях концентрационного лагеря Дахау, недалеко от Мюнхена. На них использовался бесплатный труд узников.

12

   Восемнадцатого марта 1946 г. V сессия Верховного Совета СССР приняла Закон о преобразовании Совета Народных Комиссаров СССР в Совет Министров СССР, а народных комиссариатов – в министерства. НКВД СССР преобразовывается в Министерство внутренних дел СССР (МВД СССР). До этого времени органы милиции прямо входили в структурный состав Народного Комиссариата Внутренних Дел (НКВД) СССР и прямо подчинялись его руководству. Однако и после реорганизации НКВД с разделением его на МВД и Министерство государственной безопасности (МГБ) органы милиции продолжали оставаться не вполне самостоятельными, согласовывая свою деятельность с руководством МГБ, которое долгое время доминировало. Особенно явно такое положение вещей проявлялось на местах.

13

   Песня «Любимый город» из кинофильма «Истребители» (1939), слова Никиты Богословского (1913–2004), музыка Евгения Долматовского (1915–1994), исполнял популярный актер Марк Бернес (1911–1969).

14

   Наступательная операция в Нижней Силезии (юго-запад Польши, в тот период – провинция Пруссии), проводившаяся в феврале 1945 года войсками Первого Украинского фронта. По плану, целью операции был прорыв немецкого фронта в направлении Берлина. Задача была выполнена лишь частично.

15

   Историческая область на юге Балтийского моря, находившаяся в разное время в составе разных государств. В описанный период упоминается как территория, граничащая с Польшей и Германией.

16

   Ежедневная (с 1924 г.) газета советских Вооруженных сил, до 1991 года – центральный орган Министерства обороны СССР.

17

   Ягода Генрих (Енох) Григорьевич (1891–1938), Ежов Николай Иванович (1895–1940) – советские партийные деятели, один за другим занимавшие пост Генерального комиссара госбезопасности СССР. Оба, возглавляя НКВД, руководили партийными чистками и массовыми репрессиями, после чего каждого обвинили в измене родине, объявили «врагом народа» и приговорили к смертной казни. Берия, сменив Ежова на посту главы НКВД, занимал его до декабря 1945 года.

18

   Балицкий Всеволод Апполонович (1895–1937) – в период с 1932 по 1937 гг., с незначительными перерывами, нарком внутренних дел УССР. Расстрелян как «враг народа», реабилитации не подлежит.

19

   В декабре 1945 года Лаврентий Берия был освобожден от должности главы НКВД, в марте 1946 года назначен заместителем Председателя Совета Министров СССР. На этом посту, кроме всего прочего, курировал работу МВД, МГБ, а также усилил полученный ранее контроль над разработками, касавшимися создания ракетной техники, ядерного и других видов оружия массового поражения.
Купить и читать книгу за 130 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать