Назад

Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Не гламур. Страсти по Маргарите

   Женщина, чтобы отомстить мужчине, способна на многое. Если ее опрометчиво оскорбит мужчина, она сделает все, чтобы стереть его с лица земли. А если оскорбленных девушек целых семь? Не сомневайтесь, убойная сила увеличивается даже не в семь, а в семьдесят семь раз.
   Умные и красивые девушки создают модный глянцевый журнал с обманчиво игривым названием «Лапушки». Применив хитрость и чисто женскую смекалку, они разоряют своего обидчика и конкурента. Что им пришлось пережить, вступив на тропу войны, вы узнаете, прочитав этот необыкновенный роман.


Андрей Константинов Не гламур. Страсти по Маргарите



Рассказ Риты

   Маргарита Альбертовна Лаппа
   (она же – Рита, она же – Марго).
   Феминистка. 170 см, 32 года.
   Бывший следователь следственного управления РУВД.
   Волевая, целеустремленная.
   Считает, что женщины способны на большее, чем мужчины.
   Водит машину, стреляет, прыгает с парашютом.
   Играет на гитаре.
   Имеет затянувшийся, вялотекущий роман с опером угро.
   Дружит с Пчелкиной. Редактор журнала. Не замужем.
   Девиз: «То, что женщине хорошо, мужчине – смерть».

   – Дай пять!
   Хриплый голос донесся откуда-то сбоку, от темных, раздавленных февральским снегом-дождем кустов спиреи. Весной, в конце мая, они покроются веселыми розовыми свечками соцветий, пушистыми и душистыми, как сахарная вата на палочках от горластых цыганок у метро из детства. Сейчас же спирея неряшливо топорщилась хлипкими голыми ветками, слезилась крупными холодными каплями; в общем, до весны было далеко.
   Я прищурилась (утренняя мгла не способствовала остроте зрения): возле кустов шевелилось что-то низкое и темное.
   – Дай… пять! – настойчиво прошипел тот же голос. Это он меня, что ли, просит? Чего – «пять»? Пять – чего?
   Я неуверенно шагнула с тропинки.
   – Дай… ик… на счастье лап-пу мне!..
   У меня противно засосало под ложечкой. Нечто подобное испытываешь, когда изредка, дабы пустить пыль в глаза министерскому начальству, из личного состава нашего ГУВД собирают команду и заставляют (нет, просят, конечно) показательно прыгнуть с парашютом. Лично у меня за спиной уже семнадцать прыжков, мне, как считают многие в нашем следственном управлении, все до фени, поэтому я вечно оказываюсь в списках парашютистов. Мне всегда стыдно признаться в том, что внутренности сводит противной судорогой когда подходишь к открытому люку самолета, а внизу – далекая земля. Поэтому я прыгаю. Мне так легче.
   Вот и на этот раз у меня точно так же вдруг подвело живот. Рука инстинктивно потянулась к кобуре.
   – Дай лап-пу… на счастье – лап-пу!..
   – Лежать! Руки!..
   Я пулей выскочила из кустов. ПМ в этот день у меня с собой не было, но я вытянула вперед руку, точь-в-точь как в американских боевиках.
   В двух метрах от кустов взору открылась живописная картина. Зачумленный бомж, пережевывая часть надкушенной сосиски чуть ли не единственным на весь рот зубом, вторую часть пытался засунуть в пасть похожему на него же щенку-бомжу. Но стоило голодному кутенку броситься навстречу лакомому кусочку, мужик отдергивал руку и, изрядно икая, требовал, выставив вперед грязную растопыренную пятерню:
   – Дай пять! Дай лап-пу!
   Заслышав мое «Руки!», оборванец оторопело моргнул конъюнктивитными глазами и как-то даже по-детски попытался оправдаться:
   – Да я вот – дресс…срю…срю…рюю… Прикинь, не хочет дать пять. Лап-пу… не хочет… на счастье.
   Щенок жалобно заскулил. Это мужик снова отдернул руку с сосиской.
   Заср…ср… сранец! Чем больше я понимаю собак, тем больше ненавижу мужиков.
   Я уронила «взведенную» руку. Живот отпустило. Дыхание восстановилось. Я развернулась на тропинке, собираясь завершить путь к рабочему кабинету.
   – А ты, что ли, мент? Баба – мент? – похмельно закашлялся «синяк». – Во дела! Ая, – передразнил он себя: – «Дай лап-пу, дай лап-пу!» – И уже, видно, обращаясь к щенку: – Какая лап-па, когда баба – мент! – и он недоуменно засмеялся-закашлял.
   Злясь на себя за малодушие, я вывернула на тускло освещенную дорожку. За спиной затихало: «Какая лап-па? Какая лап-па! Ты, что ли, мент?»
   Да, я – мент! И я – баба! И я – Лаппа! Я – майор милиции Маргарита Альбертовна Лаппа. Как бы ни было смешно этому засранному бомжу.
* * *
   – Здравствуй, Риточка, здравствуй, фенимисточка наша! – тетя Наталья распрямила натруженную спину и отодвинула швабру.
   – Феминисточка, – автоматически поправила я. – Доброе утро.
   – И я говорю – майор-Лаппушка, – согласилась наша уборщица.
   Тетя Наташа, не старая еще женщина, выглядела абсолютной бабулей. Про ее личную жизнь ходили всяческие легенды: начиная с того, что ее сын – большой человек в бизнесе, но несогласная с его жизнью мать порвала с ним и назло живет на нищенскую зарплату уборщицы; и кончая тем, что никакой личной жизни у нее нет вообще, а есть вечная любовь к кому-то, кто погиб при исполнении (вроде как из нашего ведомства), из-за чего она тут и околачивается – в память о большой любви. И то, и то – романтично. Мы теть Наташу не выспрашиваем, а сама она не делится. Нас любит, но критикует изрядно.
   – Видано ли: женщина – милиционер, – вздыхает традиционно уборщица, подталкивая меня на чистую часть коридора, предварительно бросив под ноги мокрую тряпку. – Три-три, дома, небось, полы не моешь…
   – Ну, да, дома у меня – три горничные, – хихикаю я, не обижаясь.
   – Вот-вот, «три горничные»… – дразнится тетя Наташа. – Кто ж тебя, такую, замуж возьмет?..
   Они что – все с утра решили мне настроение портить? Сначала этот – «хочу Лапушку», или – как он там?.. Теперь эта – «замуж не возьмут». Как будто все дело в замужестве!
   Я открыла ключом дверь и раздраженно вошла в кабинет. Скинула мокрую дубленку и встала со щеткой у зеркала. На меня глянули огромные, влажные от злости глаза. Я провела рукой по голове. Волосы, освобожденные из-под вязаной шапочки, тугими струями упали на плечи. Верхняя пуговица кителя сама грозила выскользнуть из петли, и я дала ей свободу, оправив рубашку, под которой вздымались эти знаменитые женские два холма…
   Тьфу, дура! Кто бы меня сейчас увидел! Еще бы юбку задрала, проверяя, насколько стройны ноги. Стройны. Стройнее не бывает!
   «А что толку? – снова противно напомнил о себе внутренний голос. – И кто последний раз, вспомни, целовал эти колени? И кому ты такая раскрасавица нужна? Кто тебя замуж возьмет? А годков, между прочим, уже тридцать два».
   Внутренний голос очень смахивал на голос тети Наташи, и от этого стало еще тоскливее.
   Я не к тому, что очень хочу замуж. Я, если совсем уж честно, об этом почти и не думаю. Но ведь помимо замужества есть элементарная бабская жизнь. Истории. Интрижки. Любовники, в конце концов. Вот даже про сгорбленную седую уборщицу нашего следственного управления и то ходят какие-то романтические легенды. А какие легенды про меня? Ритуся – хороший парень. Ритку можно послать прыгнуть с парашютом. Она не промахнется в тире по мишеням. Не запыхается в кроссе. Споет на День милиции. Спляшет на 8 марта. Ее не стыдно послать с рапортом к начальству. С ней надежно при «усилении». Не страшно в разведке… Что еще? Ах, да, главное: Ритку можно попытаться потискать по пьянке – а вдруг что выгорит? Все! Вот и все твои, Маргоша, истории – и героические, и романтические.
   Я не по-утреннему устало опустилась на стул. Вся моя жизнь – как на ладони. Мне и самой-то от себя скрывать нечего. Ну не Кирилла же Сергеевича прятать в памяти. Ну, того самого, что проходил свидетелем в деле о мошенничестве одной риэлторской фирмы. Проходил… Он со второго раза явился на допрос с охапками роз, пронзительно смотрел в мои глаза, закатывал собственные, а однажды, в конце следствия, пригласил в ресторан – вечером, со свечами. Тихо лилась латиноамериканская музыка, шипели свиные ребрышки на досках, медленно отпотевала бутылка водки…
   А утром он положил на журнальный столик в моей квартире конверт – в благодарность за честное ведение дела, за мой профессионализм, помогший спасти ему бизнес…
   Нет, были, конечно, и не такие грустные истории. И не так быстро заканчивающиеся. Был, например, терапевт Лева из нашей районной поликлиники. Его больше всего поразила не моя двусторонняя ангина, не «экзотическая» профессия (я, кажется, скоро свыкнусь с тем, что «баба-мент» – это убойно), а моя редкая фамилия. «В этом, Риточка, есть что-то аристократическое», – грассировал Лева. – «Да ничего аристократического, – отмахивалась я. – Мой прадед – из поморов. Только его соседи рыбу ловили на Белом море, а мой – дома рубил; и не просто – венцы крестом на углах, а с врезом на стыках, в лапу, чтобы потом бревенчатый сруб тесом легко было обшивать. Отсюда и прозвище у деда было – Лапа. А уж откуда вторая „п“ в фамилии появилась – одним сельсоветовским грамотеям и известно». Левушка полгода слушал эту историю, а потом, смущаясь, сознался, что мама ему невесту подобрала – учительницу из музыкальной школы. Он так убивался…
   Зато сейчас – гордись Ритка! – у тебя в любовниках – самый красивый опер твоего управления. Он, правда, женат, зато внешне – сам Шон Коннери в первых сериях «Агента» не дотягивает. Он, правда, и бывает у тебя раз в месяц, но другого, похоже, в ближайшее время не предвидится…
   От всех этих мыслей однажды мне стало просто невмоготу. Однажды, это когда я смотрела ночью по телевизору трансляцию с «Оскара». Вернее, еще до «Оскара», когда все они стекались в зал сквозь толпу поклонников. Господи, вот она – жизнь! Там даже если Кирилл Сергеевич оказывается таким придурком или Левушка – маменькиным мямлей, то ведь всегда найдется рядом какой-нибудь Том Круз или Антонио Бандерас, кто просто протянет руку, улыбнется и не даст скиснуть классной девчонке с такими глазами, ногами, с такой талией, с такой душой. Ну чем, скажите, я хуже агента ФБР Джоди Фостер из «Молчания ягнят»? Да ничем. Я – лучше! К тому же у меня нет этой вечной скорбной улыбки на лице, как у нее. Просто ей – повезло. Она попала в этот круг, и теперь ей легко: хочет, будет странной девочкой в «Алисе…», хочет – проституткой в «Таксисте», хочет – дружит с Мартином Скорсезе, хочет – с самим Хопкинсом… А ведь Джоди – тридцать пять. И она тоже – не замужем. Зато какая жизнь!
   Все дело в круге, решила я однажды. Стоит вырваться из своего, тесного, душного, с грубоватыми коллегами, с вечным матом, с бессонными ночами, с рейдами по грязным подвалам и чердакам, с облавами и министерскими проверками, и попасть в другой – яркий, легкий, с сильными и щедрыми мужчинами, где женщина ценится только потому, что она – умна и красива, с тонкой душой, и все наладится, начнется другая жизнь…
   И однажды я решила кардинально поменять жизнь, вырваться из своего круга. И когда решила, сразу стало легко, я почувствовала, что все в моей жизни очень скоро изменится.
   От мысли, что я уже в двух шагах от счастья, я снова пришла в хорошее расположение духа и, тряхнув волосами, решительно направилась к своему рабочему столу.
   Полированная столешница, протертая заботливой рукой тети Наташи, звала к началу рабочего дня. Только один предмет на столе был чужим, лишним – яркий глянцевый журнал. Я машинально посмотрела на обложку.
* * *
   Теперь я точно знаю, почему про умирающего человека говорят – «отдает концы». Потому что, когда приходит «косая», она хватает не за горло, не за сердце, не в печенку вгрызается, а начинает с конечностей.
   Вот и у меня сначала похолодели ладони, потом ледяная дрожь пробила от пальцев на ногах до по самое некуда («До хвоста, – резонно поправила бы меня умница Люся Пчелкина. – Во-первых, там, где „самое некуда“ – у настоящей булгаковской Маргариты должен быть хвост, во-вторых, в русском языке два предлога вместе – „до по“ – не употребляются»).
   В общем, до самых ягодиц прошибла меня дрожь, и я перестала ощущать ноги. Поэтому села и снова уставилась в глянцевую обложку журнала.
   Рита, мать твою, где ты была, когда Бог раздавал мозги? И ладно бы, шлялась по модным бутикам, выбирая убойную кофточку, чтобы сразить наповал оперов из убойного же отдела. Ладно бы, кувыркалась в постели до синяков под глазами с тем, от кого тихо умирают все кадровички нашего следственного управления, а также те, кого он вызывает повестками на допрос. Нет, скорее всего, вы, Маргарита Альбертовна, в то время, когда и без того умные люди выстроились к нашему доброму боженьке в очередь за умом, сидели в своем долбаном кабинете и подписывали очередную пачку особых поручений ментам-ленивцам из угро.
   Я провела ладонью по холодному глянцу обложки журнала, словно это могло стереть изображение. Нет, наваждение не исчезало. Эта наглая сисястая девка с раздвинутыми ногами, эта шлюха с зазывно выгнутой спиной… это была я.
   Ну ты, Рита, блин, и вляпалась…
* * *
   Я скользнула взглядом по настенным часам: до начала рабочего дня оставалось пятнадцать минут. Каждое утро, сверяясь с часами, я автоматически отмечаю про себя, что портрет президента по-прежнему висит на своем законном месте. На этот раз я чуть дольше задержалась на нем взглядом: Владимир Владимирович, как всегда, слегка улыбался, только сегодня это почему-то больше походило на усмешку; да, на похотливую мужицкую ухмылку. Я инстинктивно прикрыла фото из журнала ладонями. Все равно ухмыляется…
   Не выдерживая больше собственного бесстыдства с обложки, я быстро открыла журнал: там, где посередине, сложенные пополам, были соединены скрепками три двусторонних постера.
   Кажется, я даже вскрикнула. С первой цветной страницы во все свои фиалковые глаза на меня смотрела… Люся Пчелкина. Только была она… абсолютно голой и так же, как и я на обложке, в абсолютно отвратительной позе.
   Я быстро перевернула страницу. Мать вашу!.. Роза! Гибкая, смуглая, как пантера Багира. Солнечные блики плясали на ее обнаженной груди, на темных сосках, возле пупка.
   Боясь упустить трепещущую, как птица, мысль, я перевернула еще страницу, еще… Катя. Оля. Маша. Ника. Все семь!
   Только сейчас, задним числом, я сообразила, что, испытав шок от вида собственной порнофотографии на обложке, я бросилась критиковать свои мозги, но ни разу не задалась вопросом – откуда? кто посмел? Сейчас же, когда обнаружила рядом в журнале еще шесть фотографий своих новых приятельниц, мне стало просто страшно. Второй вопрос – «кто посмел?» – оставался. Зато на первый – «откуда ноги растут?» – я могла ответить. И от этого стало еще противнее. Словно нас, как семь дур, заманили чем-то красивым в клетку, раздели, приковали цепями и теперь за деньги показывают на площади; словно продали в рабство, в гарем, в бордель. И насилуют прилюдно.
   Так откуда же, спросите вы. С чистейшей воды кастинга. С честнейшего, как мы полагали, конкурса. С невиннейшей из девичьих забав. С киностудии с благороднейшим из режиссеров. Со съемочной площадки, где разбиваются сердца и надежды.
   Господи, какой позор!
* * *
   С чего же все началось? Ах, да…
   Однажды Мишка Лосев принес в отдел газету. Вообще-то я не замечала до этого, чтобы мои коллеги интересовались периодикой, но тут все склонились над какой-то статьей.
   – Что-нибудь новенькое в деле об убийстве Старовойтовой? – Я знала, что газета «Явка с повинной» специализируется на расследовательской журналистике, в том числе – на криминальных расследованиях.
   – Да нет, – отмахнулся Мишка. – Что там может быть новенького? Да туда и журналистов-то не пускают – усиленно оберегают свидетелей.
   – Тогда чего же вы к газете прилипли?
   – Представляешь, Вортко решил снимать «Мастера и Маргариту»!
   Мишка когда-то закончил филфак, про это мало кто помнил, но иногда он потрясал наш, не приученный к интеллектуальным беседам отдел лингвистическими и литературоведческими изысками.
   – Да, здесь он карьеру свою и закончит, – поправил очки Игорь Сергеевич, самый старый следователь нашего управления. – Еще никому снять «Мастера» не удавалось.
   – А может, он – не суеверный? – попыталась я защитить любимого режиссера. – Булгакова он уже снимал, с Достоевским все так классно получилось.
   – Суеверный – не суеверный, а «Мастера» снимать нельзя. Мистический роман. Не такие зубры на нем ломались…
   Я, честно говоря, Игоря Сергеевича Литвинова не шибко жалую: ленивый, безынициативный, посплетничать любит почище любой бабы, свои же суждения высказывает безапелляционно, главный его аргумент в споре – «Я старше вас, деточка (молодой человек)». Но тут я почему-то прислушалась. И разом вспомнила все, что говорилось о многочисленных попытках съемок фильма по этому роману. Про то, как почти снятый материал откладывался на дальнюю полку. Про то, как один олигарх, давший утром согласие стать спонсором, вечером оказывался за решеткой. Как в автокатастрофы попадали актеры, рискнувшие сниматься даже в третьестепенных ролях…
   Про Вортко тоже много чего говорили. Он, кстати, уже не первый раз подступался к этому роману, но по разным причинам ничего не получалось. Я собственными глазами читала одно с ним интервью, где режиссер сам рассказал полумистическую историю. Однажды, мол, он гулял в Москве на Патриарших прудах. Про «Мастера» вроде даже не думал – просто гулял. Вдруг мимо него проходит незнакомый мужчина в черном, приподнимает шляпу и на ходу, не глядя на режиссера, произносит: «Ничего у вас не получится. И не пытайтесь». И – исчезает.
   Вортко тогда еще посмеялся на вопрос корреспондентки – «не боитесь?»: нет, мол, я в мистику не верю; да и в самом романе нет ничего мистического: хороший, крепкий роман о любви, не более того…
   Я, помнится, тогда еще подумала: ой, лукавит господин постановщик. А с другой стороны, что ему оставалось: не заявлять же на диктофон, что боится, дрожит от страха, но снимать жуть как хочется…
   Пока мы базарили о «Мастере», Мишка продолжал читать статью дальше и вдруг как подпрыгнет:
   – Во дает: уже в мае к съемкам приступает, а главную героиню еще не нашел!
   – Так не бывает, – оторвалась я от своих протоколов. – Если есть срок начала съемок, значит, уже и смета утверждена, и график работ…
   Я сказала это, а где-то в груди, слева, почувствовала неожиданное волнение. Я страшно люблю этот роман, меня давно интригует эта неземная, придуманная Булгаковым женщина, не умеющая починять примус, не приспособленная к жизни, имеющая эту жизнь – спокойную, тихую, скучную, как гладь болота, и вдруг взорванную появлением Мастера… Мне казалось, что мало кто понимает суть Маргариты. Уж тем более – мужчины. Сам Булгаков – не в счет: мне кажется, ее образ создан им не в здравом уме, не при свете дня, не в добром здравии. Может, в горячечном бреду. В страшную грозовую ночь. При полной луне. Под морфием…
   В общем, почему-то было приятно, что режиссер никак не может найти актрису на роль Маргариты. Лично мне это было понятно и естественно.
   – Ничего себе! – продолжал захлебываться Лосев. – Он ее уже даже в трамваях высматривает.
   – Кого – ее? – поднял голову Литвинов.
   – Актрису.
   – А что – актрисы сплошь в трамваях ездят? – снова не понял Игорь Сергеевич.
   – Да ему без разницы: актриса – не актриса, закончила Театральный или домохозяйкой при муже сидит… Ему главное – образ найти, который соответствует его представлениям о героине. Он готов даже непрофессионалку снимать… А что? – вдруг даже разозлился Мишка на снисходительный взгляд Литвинова. – Сидит себе где-нибудь дома небесная красавица и знать не знает, что ее-то и ищет известный режиссер.
   – Ну да, небесная, типа Оксаны Федоровой… – съехидничал Игорь Сергеевич.
   Лучше бы он не вспоминал это имя. Почему-то у нас все мужики управления не любят прошлогоднюю «мисс мира». Вернее, думаю я, если бы она не принимала участие в том злосчастном конкурсе, а скромно работала где-нибудь в нашей конторе за дверью по-соседски, то на 8 Марта по количеству букетов она переплюнула бы любую девицу во всем ГУВД. А так, стоило ей выйти на мировой подиум, и началось: и мордашка, мол, как у всех, и грудь маловата, и ноги коротковаты, и улыбка не так ослепительна, да и вообще – таких, дескать, в базарный день за три копейки на любой улице – пруд пруди. И ладно бы бабы разорялись: было бы понятно – завидуют. А тут – мужики. А впрочем, мужики, как известно, – хуже баб. Тоже завидуют – пришла я однажды к выводу: потому как не им досталась. Сидят дома со своими тетехами, которых из-за сварливых характеров, бесцветных кудельков и низких задниц в люди вывести неудобно, вот и брызжут ядом. Оксана Федорова им, понимаешь, не нравится! Подкаблучники фиговы.
   Лосев Оксану тоже не любил. Но он был не женат. А стало быть, его в предвзятости заподозрить трудно. Во всяком случае он красавицу не развенчивал вслух, а просто отмахивался: «Красавица? Фи! У меня младшая сестра – Сонька – сто очков форы даст».
   Но в этот день Лосев Соньку не вспомнил, а резко обернулся к Литвинову:
   – При чем тут Федорова? У нас своя Маргарита есть, даже имя совпадает…
   Все повернулись ко мне.
   – А уж ведьма-а… – нарочито грубо протянул стажер Коленька под хохот наших идиотов.
   Почему, когда мужчина влюблен и пытается скрыть это, он – такая гадина?
* * *
   Да, теперь я точно знаю, что началось все с той газеты, а виноват во всем – Мишка Лосев. Хотя, если честно, обвинять Мишку, это – валить с больной головы на здоровую: он потрепался и забыл. А вот я, дурища, запомнила. И стала каждый понедельник покупать «Явку с повинной».
   А там разворачивались нешуточные события. Газета на полном серьезе объявила на своих страницах кастинг на роль «народной Маргариты». Условия были простейшие: посылаешь две свои фотографии – портрет (почему-то журналисты это называли «крупняком») и в полный рост; их, якобы, непременно передадут Вортко; а потом жди результатов. Поначалу мне все это показалось полной фикцией. Но газета в каждом номере сообщала, сколько фотографий уже в банке данных народного конкурса, информировала, на какие роли в фильме главреж уже утвердил актеров, периодически печатала интервью и комментарии самого Вортко.
   Мало того, в каждом номере газета помещала фотографии очередных девушек, изъявивших желание принять участие в народном конкурсе. Среди них действительно большинство было непрофессионалок. И в правдивости конкурса меня убедила как раз-таки фотография обычной девушки, напомнившей мне одну московскую актрису, на которую я обратила внимание на каком-то гастрольном спектакле, куда меня затащила подруга Анька. Настроение было – дрянь (накануне Олег позвонил и сказал, что завтрашняя встреча отменяется: заболел сын, на днях – министерская проверка, а у жены – предзащитная лихорадка), спектакль был дрянь, но та темноволосая московская девочка запомнилась. Была в ней какая-то скрытая страсть, которая взрывала атмосферу скучающих кресел, пробивалась сквозь вечные покашливания и покрехтывания аллергичного (от пыли?) зала, достигала галерки и возвращалась назад, к кулисе, где стояла та, которая вроде бы даже ничего особенного и не говорила, вроде бы даже и не двигалась почти… И вот эта девушка, из газеты, с редким нынче «цветочным» именем Роза, которая так напомнила мне те два часа почти молчаливой страсти на сцене, – тоже участница конкурса, тоже хочет быть Маргаритой…
   У меня появилось новое увлечение. Вечером (если он выдавался свободным) я заворачивалась в теплый плед на диване и раскладывала перед собой вырезки из газеты (я под прицелом Макарова не призналась бы никому, что заразилась болезнью провинциальных девчонок) с фотографиями претенденток на роль Маргариты. Я пыталась смотреть на них глазами Вортко. Или даже… самого Булгакова.
   Вот Ника. Красивая, как… Хотела сказать – как ведьма, но, все-таки – как стерва. Это для Маргариты, на мой взгляд, чересчур. Ей бы чуть помягче. А вот Оленька, наоборот, слишком мягкая, ей бы Никиной страстности; да что и говорить – совсем малышка, чуть за двадцать, а Маргарите нужен мой тридцатник…
   «Мой»? Я резко откинула ставший вдруг душным плед. Может, я простыла? Температурю? Подошла к окну, открыла форточку. В окно вихрем влетели колючие снежинки. Бледный круг луны с трудом пробивался сквозь низкие темные тучи. Размытые пятна фонарей, казалось, только усиливали тревожную темноту. Самое время воров и прочей нечисти.
   Какой-то вялой, абсолютно больной рукой я прикрыла окно.
   За тяжелой стеной соседней квартиры стали медленно бить старинные напольные часы. Раз, два… Я слушала глухой бой, и время как будто остановилось. На меня нашло странное оцепенение… Пять, шесть… Я словно со стороны увидела себя – высокую, бледную, с резко обострившимися скулами, с приспущенными ресницами, сквозь которые из глаз рвался наружу горячий огонь, немыслимое пламя… Семь, восемь… У меня появилось почти физическое ощущение, что я в комнате не одна: будто кто-то тихо и пристально наблюдает за мной. Стоит мне подойти к зеркалу и… увижу его за спиной.
   Я вздрогнула от резкого стука-выстрела. Не закрепленная на шпингалет форточка отлетела к раме. Вздыбилась занавеска. Волосы вихрем поднялись с плеч и закрутились вокруг лица.
   …Одиннадцать, двенадцать.
   Полночь!
   Опять словно со стороны, я услышала жуткий хохот. Это я хохотала, как сумасшедшая.
   Я и вправду походила на сумасшедшую. Я решила не на жизнь, а на смерть сразиться за роль Маргариты. Я хотела вырваться из своего круга. Встретить своего Мастера.
* * *
   Первым – без пяти девять – в кабинет вошел Коленька Миронов. Николаша – студент юрфака и проходит у нас практику. Он всегда является первым (не считая, конечно, меня; я много лет прихожу в отдел за тридцать-сорок минут до начала работы: мне нравится разобрать горы бумаг, наметить, кому позвонить в первую очередь, подготовиться к допросу обвиняемых или свидетелей) и всегда – без пяти. Наверное, их так научил руководитель практики. Миронова, ко всеобщему удовольствию отдела, прикрепили к Игорю Сергеевичу: мы с Лосевым не любим, когда у нас «на хвосте» кто-то висит, а Литвинов обожает поучать, изображать из себя гуру, к тому же он всегда сваливает на стажеров всю рутинную работу по оформлению документов.
   Едва заслышав деликатное покашливание Николаши за дверью, я, предупреждая его стук в дверь, рявкнула:
   – Входи, не заперто!
   Что за идиотская манера – стучать в дверь кабинета, в котором ты сам работаешь? Или он думает, что может застукать своих старших коллег за каким-нибудь неприличным занятием? За разглядыванием дешевой порнушки, например?
   При мысли о порнушке у меня екнуло сердце, и пока Николаша бочком протискивался в дверь кабинета, я быстро схватила журнал и швырнула в верхний ящик стола. Николай вошел в кабинет как раз в тот момент, когда я нервно задвигала дверцу; мы оба покраснели.
   – Не помешал, Маргарита Альбертовна?
   Мне показалось, он догадался, что я что-то прячу. Черт!
   – Помешать можешь только в женской бане, а здесь – работа! – грубо отрезала я и поняла, что невольно скатилась на фривольность.
   Миронов снова покраснел.
   Черт! Черт! Выгляжу абсолютной идиоткой.
   А вдруг – пригвоздило меня на месте – это он, Николаша, подсунул мне на стол этот журнал? Подсунул, а теперь проверяет реакцию. «Маргарита Альбертовна, я не помешал?» Чему помешал – разглядыванию собственного бесстыдства?
   Я пристально посмотрела на Миронова. Тот опять смутился (или сделал вид?) и зашуршал бумагами. Да, конечно, мне Лосев все уши прожужжал по поводу юношеской влюбленности в меня стажера, но сегодня как-то он уж чересчур смущается.
   От мыслей о подлой душонке юного коллеги меня отвлек Лосев. Мишка, как всегда, опоздал ровно на десять минут и, как всегда, стал врать:
   – Пробки, господа, однажды погубят нашу цивилизацию. Бедный царь Петр, как это он не дотумкал, что через триста лет по его любимому городу начнут ездить «пятерки», «шестерки», «мерсы» с «тойотами», прицепы, фуры и прочие лошадиные силы…
   Мне хотелось напомнить Мишке, что его «восьмерка» вообще-то уже неделю на приколе (полетела коробка передач, а денег нет, чтобы съездить в мастерскую), но Мишка, как всегда, вторым номером программы утреннего фарса выбрал меня:
   – Маргарита Альбертовна, ну нельзя же быть такой ослепительной в такой мрачный февральский день! До весны еще целых пять дней, а вы – просто сама «Весна» Боттичелли, словно сошли с картины художника, словно – с обложки журнала, с самого что ни на есть глянцевого постера…
   Я подпрыгнула, как мышь, встретившая на тропинке в лунную ночь не евшего месяц кота. Даже двух голодных котов, потому что Миронов тоже захихикал.
   Так, кто-то из них! Точно. Или – оба, в сговоре! Какой ужас!
   Мой мобильник взорвался цирковым тушем, на проводе был Литвинов:
   – Риточка, вы на работе? Как хорошо! Видите ли, я задерживаюсь…
   Еще бы, а когда вы, Игорь Сергеевич, вовремя приходили? То у вас протечка, то сын ключ забыл, то тещу на вокзале надо встречать… Ну, хоть не врет, что в управление вызвали с утра.
   – …Там у нас с Николаем сегодня допрос намечен в девять тридцать, наркоманка одна придет. Пусть уж Миронов без меня с ней пообщается – ему даже полезно. А вы проследите краем уха, прокурируйте. У нее – первое задержание, так что 228-я, часть I, на большее не тянет, пусть Николай не переусердствует…
   – А вы сами-то когда будете?
   – Да пока не знаю – меня в школу вызывают, на внеплановое родительское собрание…
   – Что-нибудь сын натворил? – ахнула я: у Литвинова был идеальный сын-отличник.
   – Ну что вы, Ритонька, у Сережи все в порядке. Там у них учительница что-то начудила: в какую-то порноисторию вляпалась. Я точно не понял: директор школы так взволнован, а я, сами знаете, – член родительского комитета…
   Я дала отбой прежде, чем он договорил.
   Катя. Бедная Катя!
   И только потом вспомнила о себе.
* * *
   С Катюшей Розовой мы познакомились на том самом кастинге по отбору в Маргариты. Я еще не успела толком разглядеть ее, а уже поняла: учительница!
   Похоже, что она пришла на студию раньше всех, потому что, выяснив все заранее у администратора, поучала тех, кто появился чуть позже. «Девочки, снимать будут даже тех, чьи фото уже были напечатаны в газете. Они говорят, что наши фотографии – любительские, у них там какое-то плохое „разрешение“, ну, то есть, не резкие, не четкие. К тому же с нами будет работать профессиональный фотограф. Видите того парня лохматого? Валентин. На нас вроде совсем не смотрит, в свою камеру уставился, но я вам скажу: глазами зыркает, почти спиной все видит. Мне говорит: девушка, вас будем снимать и с косой, и с распущенными волосами – приготовьте щетку. А я в шапочке стояла: как он косу-то увидел?»
   Мне знаком такой тип женщин: моя тетя Алла – мамина сестра – учительница. Если она приходит в гости – спасайся, кто может. Аллу Александровну послушать – она знает все и обо всем. Спорить с ней бесполезно, даже если зайдет речь о выращивании свеклы: непременно выяснится, что и это она «проходила». Алла абсолютно незлобива, но выносить ее долго невозможно – заболит голова.
   – Вас, наверное, Рита зовут? – спросила меня Катя.
   – Да, но откуда вы знаете?
   – Так в газетном кастинге победили семь девушек, фото шести, в том числе – мои были опубликованы, значит, вы – седьмая: Рита Лаппа. Я списки видела у администратора. А почему ваши фото не напечатали?
   – Я послала их в последний день, просто не успели напечатать…
   – Какая вы умница! Я тоже хотела дотерпеть до последнего, чтобы карты не раскрывать. А то, представляете, только мои фотографии напечатали, а в следующем номере – Роза Асланова. Я как увидела, так и обмерла: ну где с такой тягаться?
   – Вы тоже очень красивая, – улыбнулась я Кате, хотя сама так же ревностно проследила взглядом за той самой девушкой, которая, по сути, спровоцировала меня на участие в этой авантюре.
   – Но не на фоне вас с Розой, – вздохнула Катюша. – К тому же я – русая…
   А потом появилась Люся.
   Если бы я была мужчиной, мне нравились бы исключительно пышнотелые голубоглазые блондинки! Но у Люси глаза были даже не голубые – фиалковые. Светлые кудряшки красиво обрамляли матовую кожу лица. Пухлые губы карминного цвета совсем не нуждались в помаде. А походка была легкой, изящной и чуть-чуть ленивой. Этакая Мэрилин Монро и Ханна Шигула в одном флаконе, только лучше.
   Люся села в одно из кресел в центре студии, небрежно поправила подол юбки и развернула карамельку. Это невинное действо было таким логичным, так соответствовало всему ее образу, что я невольно залюбовалась. А потом произошла и вовсе замечательная вещь, после которой я влюбилась в эту девчонку окончательно и бесповоротно. Люся, вероятно, спиной почувствовав чуть снисходительный взгляд одной из нас (это была танцовщица Ника), даже не повернувшись, а лишь склонив голову набок, царственно произнесла:
   – Запомните, милая: худая корова – еще не газель! Ее последние слова утонули в дружном хохоте всей студии. Гоготал даже Валентин.
   А Люся за секунду стала всеобщей любимицей.
* * *
   Воспоминания о кастинге снова больно ранили. Я вдруг запоздало сообразила, что в историю с порнофото вляпалась не только я. Разве легче моим подругам? Учительнице Кате, например? Или Маше Верхогляд – парламентарию от своей глухой псковской деревни с многочисленными родственниками? Или Розе Аслановой? Не думаю, что командир летного экипажа, увидев свою стюардессу не в форме, а в форменном безобразии, захочет держать ее в своей команде…
   Так, а знают ли девчонки о том, что случилось? Конечно, нет. Иначе бы… Господи, ведь нужно же срочно предупредить! Неприятности-то уже начались: вон у Кати в школе уже родительское собрание…
   – Маргоша, ты сегодня какая-то излишне серьезная, – оторвал меня от тяжелых мыслей Мишка. – За «висяк» с иконой нагорело?
   Я оторвала глаза от кипы бумаг на столе. За украденную и ненайденную икону из одного из соборов города мне предстояло получить втык еще только дня через три, но забота Лосева приятно порадовала.
   – Да нет, Мишка, что-то голова сегодня болит.
   – Это из-за вьюги, давление меняется. К весне…
   Я поняла, что у меня совершенно нет сил и времени размышлять, кто из моих коллег подсунул мне этот злосчастный журнал: нужно было срочно предупредить девчонок.
   Я выскочила в коридор и вздохнула с облегчением – возле курилки никого не было. Быстро набрала номер мобильника Пчелкиной:
   – Мила, привет, ты где?
   – Привет, Ритуся, только что домой ввалилась. У меня на работе компьютер сломался, а на днях – аудит, вот я все бумаги домой и привезла. Теперь сидеть до ночи…
   Люся – бухгалтер в очень солидной фирме. У нее, если послушать, что ни день – то квартальный или балансовый отчеты… Как можно во всех этих цифрах разбираться, видеть в них даже какую-то музыку и при этом оставаться очаровательной, женственной Люсей Пчелкиной? Я лично без калькулятора даже на рынок не хожу, и всегда у меня дебет с кредитом не сходится.
   – У тебя все… нормально? – я затаила дыхание.
   – Да где ж нормально: я ведь тебе говорю – грядет аудиторская проверка.
   – Ну, а… вообще?
   – Ты кого – Костю имеешь в виду? – мягко спросила Люся. – Нормально, Ритуся, вчера с цветами встречал, сегодня уже два раза позвонил.
   Мне, честно говоря, Костя Пчелкиной совершенно не нравится. (Хотя я, объективности ради, его ни разу не видела.) И дело не в том, что он на семь лет ее моложе: в конце концов Люсечке ни за что не дашь ее тридцать четыре. Но какой-то, кажется мне, он все-таки приспособленец. С друзьями ее не знакомит, на ночь ни разу не остался («Мама будет волноваться…»), дарит исключительно цветы и конфеты. Люся с ним уже год, но прогресса – никакого. Прогресс – не в смысле жениться, а просто как-то все вялотекуще.
   – Слушай, Милка, а если я к тебе сейчас приеду?
   – Здорово. У тебя что – выходной?
   – Да нет, просто «окно» образовалось.
   – Давай. Только, знаешь… – слегка смутилась подруга.
   – Знаю: две «картошки», эклер и кусок шоколадного с орехами! Если эклеров нет – булочку со сливками. Покупать только в твоей «Сластене».
   – Ишь ты, запомнила! – ахнула Люся. – Знаешь, я без сладкого как-то соображаю туго, – это уже вроде как извиняясь.
* * *
   В дверях своего кабинета я столкнулась с зареванной девицей, которая, глянув затравленно, быстро выскочила в коридор.
   – Чья такая? – спросила я машинально, собирая бумаги со стола.
   – Во ты даешь! – удивился Лосев. – Она же при тебе к Николаю на допрос пришла. Совсем ты, Рита, плоха сегодня…
   – Да? Надо ж – не заметила.
   – И вы даже не слышали, как я допрос вел? – обиженно протянул Николаша.
   – Ах, да, краем уха слышала, – сделала я вид, что вспоминаю.
   – Ну ты, Ритка, совсем!.. Да ради тебя Колька тут такой концерт устроил. Ну чистый прокурор! Он ее, представляешь, так запугал, что вынудил наркодилера сдать.
   – У нее, наверное, ломка началась, – автоматически осадила я Лосева. – Вот и наговорила бог знает что, лишь бы уйти поскорее и ширнуться.
   – Ну, не без этого, конечно. Но ты бы слышала Николая! Сыпал статьями, призывал к разуму, обвинял. О, как он обвинял! Какой прокурор – чистый прокуратор!..
   Я мельком взглянула на пунцового от гордости Николашу. Негодяй: похоже, судьба этой бледной восемнадцатилетней девчонки его совсем не волновала, он был рад хорошо составленному протоколу и эффекту, произведенному на коллег. Посмотрела на Мишку: тот уже накручивал телефон очередной визави. Ишь ты – «чистый прокуратор»…
   Похоже, они решили меня сегодня доконать.
   – Парни, все, до завтра. У меня важная встреча с источником.
   Кажется, я хлопнула дверью.
* * *
   Весна, похоже, потерялась где-то на пути к нашему городу. Обычно я, родившаяся в марте, люблю эти последние февральские дни – предвестники весны. Световой день уже значительно увеличился, городские птицы – синицы и воробьи – тенькают и чирикают во все свои маленькие горлышки, по-особому пахнет мокрым снегом, а в парках появляются истинно левитановские сиреневые тени.
   Но уж коль непруха – так с утра.
   Выйдя на улицу, я поняла, что ждать чего-то хорошего сегодня не приходится. Обложное небо повисло где-то на уровне последних – пятых – этажей центра города, в лицо больно швыряло острыми струями дождя со снегом. Не доходя до машины, я наступила в ледяное крошево прямо у тротуара, – зачерпнув полные ботинки воды.
   Одна отрада – оказаться в машине. И пусть у меня затрапезная «пятерка» – моя «Фросечка» меня всегда вывезет. (Как и любая женщина-водитель со стажем, я даю машинам имена. Первую старую «копейку» звали «рупия»: из-за оголтелой любви моей мамы к индийским фильмам вообще и к Раджу Капуру, в частности; а вот вторая у меня – «Фрося»).
   Я разогрела мотор, включила радио «Шансон», и в салон – самое приятное событие за день – полился голос Паши Кашина:
Ты не достроил на песке
безумно дивный, чудный город…

   Не забыть бы тормознуть у «Сластены».
   Вспомнив о Пчелкиной да после песни Кашина, я немного пришла в себя. Сейчас мы с Люськой все обмозгуем и что-нибудь придумаем.
   …Уже с пирожными я шла к машине, как вдруг что-то задержало мой взгляд. Рядом с кондитерской расположился газетный «ручник»: его продукция лежала на широкой фанере, прикрытая от мокрого снега полиэтиленом. Торговля, похоже, не шла: парень замерз и безнадежным взглядом провожал редких прохожих.
   Я решительно развернулась и направилась к продавцу. Он сразу оживился, надеясь сбагрить хоть какую-то газету, хоть японские кроссворды за три рубля.
   Я бегло пробежала глазами по цветным обложкам, выискивая злосчастный номер журнала «Дамский поклонник». В углу стеллажа даже пришлось варежкой отгрести снег.
   – Спрашивайте, дамочка, я подскажу… – Продавец притоптывал на месте от холода, дул в перчатки без пальцев. – Хотите последнюю Донцову? У нее сейчас новый цикл – про Ивана Подушкина. Все хвалят. Или вы Донцову не читаете? Возьмите Устинову – только она испортилась: не сравнить с первыми романами…
   – Да нет, молодой человек: того, что мне нужно, у вас нет.
   – У меня есть все, вы спрашивайте. Я нерешительно вынула из сумки журнал, показав край обложки:
   – Вот, последний номер…
   – Есть, конечно, журнал дорогой, мы такие под снег не выкладываем: товарный вид потеряется.
   И он полез куда-то под прилавок, вернее, под фанерный щит.
   «А если скупить весь тираж? – вдруг мелькнуло у меня в голове. – Скупить – и дело с концом».
   – И почем?
   – Я же говорю – дорогой, по пятьдесят рублей.
   – И много их у вас?
   – Осталось семь штук, а что?
   Так, двести я уже истратила на пирожные, еще триста пятьдесят… Так никакой зарплаты не хватит. Но я уже решительно полезла за кошельком.
   – Давайте. Все семь.
   – Ух ты! – изумился продавец. – Вы мне трехдневную выручку в мороз делаете. – Потом внимательно посмотрел на меня: – А что там особенного – в этом номере?
   – Да ничего особенного – советы по засолке огурцов. Парень вытащил из-под прилавка пачку журналов и, прежде чем передать мне, внимательно посмотрел на обложку. Я инстинктивно натянула капюшон дубленой куртки на глаза. Продавец подержал журналы на руке, словно взвешивая, потом взял верхний, сунул его назад под прилавок:
   – С вас – триста.
   – Вы же сказали – по полтиннику. Что – скидка оптовому покупателю? – я сделала попытку пошутить, хотя изменившийся вид парня мне совсем не понравился и к шуткам он явно не располагал. Продавец набычился, засопел, и улыбка его стала какой-то гаденькой.
   – Зачем же? Я таким дорогим шлюхам скидок не делаю, это они готовы за всех и каждого заплатить. А журнальчик один я себе на память оставлю – не обеднею на полтинник. Зато буду всем говорить, что одна из моих покупательниц – порнозвезда. Автограф не оставите?
   Я швырнула три сотенные на мокрый прилавок, выхватила из рук у мерзкого человека пачку журналов и почти бегом бросилась к машине.
   – Что, весь тираж хотела скупить, погремушка? Каждому трахальщику – по экземпляру?
   Я резко обернулась. Ах ты…
   – Нет, дорогой, не весь. По экземпляру в каждой розничной точке оставлю онанисту недоделанному. Чтоб было на что по вечерам в туалете сперму спускать… Ведь каждый дрочит, как он хочет, не так ли?
   Краем глаза я почти с удовлетворением увидела, как этот сукин сын открыл рот, как рыба, и медленно осел на нечто, похожее на заснеженный картофельный ящик. Чтоб ты еще и задницу себе отморозил, вместе со всеми причиндалами, урод невостребованный!
* * *
   – Рита, батюшки! Ну ничего себе!..
   Люся смотрела на меня так, словно я появилась не через дверь, заранее предупредив, а влетела в форточку на метле или вывалилась из дымохода.
   – Ты о чем?
   – Класс! Я такого даже не ожидала…
   Неужели она уже знает о журнале? Тогда чего прикидывалась по телефону: «Эклеры, булочки со сливками…»
   – Ри-и-та! Ты – майор?!
   Тьфу ты, Господи! Я только сейчас поняла, что стою перед Люськой в форме.
   – Ты же знаешь, что я – следователь.
   – Знаю. Но – форма, звезды. Вот это да!
   На самом деле форму я ношу очень редко, благо нам не запрещают ходить «по гражданке». Но сегодня утром, перед работой, заезжала к отцу. А отец – полковник милиции Альберт Иванович Лаппа – к форме относится со стариковским пиететом и не понимает, как милиционер может носить «эти лямочки-рюшечки».
   Отец с мамой развелись рано, когда мне было восемь. И при разводе я досталась отцу. Мама – аккомпаниатор из бывшего «Ленконцерта» – не очень переживала по этому поводу: она мнила себя крупным деятелем культуры, артисткой с большой буквы, вечно моталась по провинциальным гастролям, и до меня ей было дела мало. Из детства остались воспоминания: запах пудры, когда она прижималась ко мне щекой при редких встречах, вечные заламывания рук («Ах, у меня мигрень!»), раздоры с отцом («И кто поймет нас, людей искусства!»).
   С отцом было хорошо. Он не проверял уроки: «Ритка, ты взрослый парень, сама должна понимать, что учиться – надо». Не загонял рано домой, потому как сам приходил поздно. А если не приходил, то звонил: «Не пугайся: луна – не страшная, а за портьерами – никого нет». А иногда притаскивал домой весь свой отдел. Какие детективные истории я знаю с детства!..
   Не удивительно, что я стала следователем. А от мамы получила в наследство музыкальный слух. До пианино дело не дошло, но на гитаре научилась играть сама. Просто однажды провела рукой по струнам, и вдруг зазвучала песня, папина любимая: «Растаял в далеком тумане Рыбачий…»
   Мама после этого сходила замуж, но сейчас живет одна. К пенсии ее вдруг обуяла страсть к активной воспитательной деятельности, и она теперь периодически достает меня своими нравоучениями. Суть которых в основном сводится к тому, что мы с отцом – неблагодарные люди, она потратила на нас свои лучшие годы, а могла бы сделать сольную карьеру, ездила бы, как некоторые, по заграницам, а не прозябала в нищете на грошовую пенсию. После каждого такого звонка я начинаю пересчитывать сторублевки в кошельке. Их там, как всегда, оказывается мало, но я выгребаю все и везу матушке. Она забирает с обиженным видом: «И что прикажешь мне на эти деньги купить? Крупы перловой? Вот, вырастила дочь…»
   После очередного внепланового заезда к матери я, как правило, звоню отцу: «Пап, у тебя когда зарплата?» Он начинает хихикать: «Что, Эмма опять все подчистила? Ладно, приезжай: нам с Оскаром много не надо».
   Оскар – это самая умная в мире немецкая овчарка.
   Вот и сегодня утром я заезжала к отцу за тысячей рублей (от которой у меня – увы! – уже почти ничего не осталось). Отсюда и выгляжу я сегодня по полной форме – то есть в форме с погонами.
   Я прошла четким шагом на Люсину кухню, чтобы сунуть пирожные в холодильник, по пути отметив, что у таких женщин, как Пчелкина, и кухни – соответствующие: с веселенькими занавесками, с фиалками в горшках на подоконнике. Села на табуретку, закурила и швырнула на стол журнал:
   – Ты только будь спокойна…
   Люся уставилась на обложку и застыла. Я внимательно следила за выражением ее лица. И без того румяные щеки подруги порозовели еще больше, глаза округлились. Она так долго не отрывала глаз от обложки, что я уже начала злиться.
   – Ну, как? – я затянулась сигаретой и вдруг поймала себя на мысли, что очень боюсь того момента, когда Люся, наконец, поднимет на меня глаза. Она все-таки их подняла:
   – Р-и-та. А ты… зачем это сделала? Из-за денег? Мать твою! Прямо приклеилась к обложке!
   – Да ты журнал-то открой! Там, где постеры. Только спокойно…
   Люся в недоумении раскрыла журнал. На первом постере, как я помнила, была она – в полный рост. Я отошла к форточке, став к Люсе спиной. Пусть насладится зрелищем.
   Прошла минута, другая… Огонь сигареты дошел до фильтра и неприятно обжег пальцы.
   За спиной раздавались странные звуки. Вздыхает? Истерично всхлипывает?
   Я осторожно обернулась.
   Люся правой рукой – уже, наверное, по двадцатому разу – перелистывала страницы постера с нашей обнаженкой, а левой доставала последнее пирожное (я так и не донесла коробку до холодильника). Пальцы, рот, щеки – все было в шоколадных крошках и креме. Причем последний кусок заварного теста она просто заталкивала в рот пальцами.
   Меня передернуло:
   – Ты что делаешь? Тебя же сейчас вырвет…
   Наконец Люсечка подняла на меня свои фиалковые глаза (такой цвет – оттого что на свои цветы каждый день смотрит?):
   – Извини, Рита, когда мне плохо, мне нужно много сладкого.
   – Тебе плохо? О, Господи, зачем ты столько съела? Тебе очень плохо?
   – А тебе – хорошо? – тихо спросила Люся и, наконец, заплакала.
* * *
   – Хватит! – рявкнула я через полчаса, обессиленная вразумлениями и уговорами. – В конце концов я тоже в этом журнале, причем на обложке. Костя твой перебесится, а если бросит – туда ему и дорога. А вот как с работой будем разбираться? Мне теперь хоть в управлении не появляйся. У Кати, это я точно знаю, уже сегодня будут проблемы в школе.
   – А девчонки знают? – всхлипнула Люся.
   – Откуда? Что они – порножурналы покупают?
   – Так нужно же срочно предупредить! – наконец пришла в себя Пчелкина. – Может, все вместе что-нибудь придумаем?
   – Хоть бы версия какая – откуда эта гадость? – вздохнула я.
   – Ясно откуда – с кастинга.
   – Но кто посмел?
   Мы, не сговариваясь, схватили записные книжки и сели обзванивать девчонок по мобильникам.
   – Вау! У Люси – день рождения? – зачирикала Ника.
   – Одеваться в любое или как на Пасху? – уточнила Маша.
* * *
   За Люсю я уже не переживала: та свое отплакала. Как поведет себя оставшаяся пятерка?
   Заплакала единственная – маленькая Оля:
   – Что я маме скажу? Как объясню?
   Роза долго и хмуро рассматривала фотографии, потом тяжко вздохнула, вытащила из сумочки фляжку, сделала глоток:
   – Да-а. Казанские братки меня за это по головке не погладят…
   – «Казанские»? Это которые «тамбовские»? – уточнила Маша.
   – При чем тут «тамбовские»? Я братьев имела в виду – родственников. Город такой есть – Казань. Откуда я родом.
   – Ой, девочки, – всплеснула руками Маша. – А у нас в деревне случай был – одна в подоле принесла…
   – И что такого? – насторожилась Оля.
   – Так от нее вся деревня отвернулась. Но это, – вздохнула Маша, кивнув на журнал, – по-моему, еще хуже…
   – Дай глотнуть, – решительно протянула руку к Розиной фляге Катя. – Боже, какая гадость! Что это?
   – Текила. Кактусовая водка. Лично мне помогает, – Роза сделала еще глоток.
   – От чего? – удивилась Катя.
   – От всего.
   – Знаете, девчонки, – сказала Ника, еще раз пролистав свой экземпляр (каждой как раз досталось по журналу) – а я думаю: все это – классно! Такая реклама! Люди деньги предлагают, чтобы на обложку или на постер попасть, а тут – за бесплатно. Лично я думаю, – сладко потянулась она, – меня теперь замучают приглашениями в дорогие ночные клубы.
   – Тебя сначала из этого выгонят, – желчно заметила Роза. – Не каждому директору понравится, что его танцовщица в таком виде в порножурнале печатается. За клиентов ведь, наверное, борьба идет…
   – Ты думаешь, выгонят? – расстроилась Ника.
   – Нас всех выгонят, – отрезала я. – Поганой метлой.
   – А меня и выгонять не надо. Я сама не смогу в свой класс войти, – печально подвела черту Катя Розова.
   – А что делать будешь? – спросила Оля.
   – Не знаю… Может, в какой-нибудь частный детсад устроиться? Если до него, конечно, слухи не дойдут: ведь у меня потребуют характеристику с предыдущего места работы.
   – Да… – протянула Роза. – Рите легче всего. Может в какое-нибудь сыскное бюро устроиться. Или собственное создать.
   – Ага – «мисс Марпл и К». Знаешь, у нас в стране частный сыск не очень-то приветствуется. Можно и на статью напороться…
   – Ну, я, наверное, так бухгалтером и останусь. Только места предыдущего очень жаль – мне такого больше не найти, – вздохнула Люся.
   – А мне что – опять в деревню возвращаться? – скривилась Маша. – Хвосты коровам вязать, навоз ботами месить? Господи, да легче руки на себя наложить, – хлюпнула она носом.
   – Ой, мамочки! – снова заплакала Оля. – Что же я маме-то скажу?..
* * *
   – Ладно, девчонки, мы собрались не для того, чтобы слюни распускать, – решила я как-то направить разговор в конструктивное русло. – Как могла появиться в журнале эта гадость? У кого какие версии?
   – Ну, – протянула Люся, – мы же победили в кастинге? Победили. Нас на фотосессию приглашали? Приглашали. Снимали? Снимали. Вот отсюда и фотографии.
   – Но ведь мы снимались только для Вортко! Лично мне в редакции еще накануне сказали, что все будет чинно-благородно, что даже в «Явке с повинной», кроме редактора, никто снимков не увидит! – зло сказала Роза.
   – Зато теперь – в «Дамском поклоннике», в полный рост, – вздохнула Катя.
   – А может, это – монтаж? – с надеждой спросила Оленька Клюева.
   – Ты что – с дуба рухнула? – взвилась Маша. – Я все-таки фотолаборантом в «Цветном мире» работаю, я бы монтаж сразу распознала. К тому же… на фото – я. Как садилась голой задницей в кресло, как забрасывала ноги на подлокотник – так все и пропечатано…
   – Если бы это был монтаж, девчонки, я бы сейчас не выслушивала все эти ваши стоны, – кажется, я входила в раж. – Я бы уже с утра стояла перед этим гадом со снятым с предохранителя «Макаровым»: «За дискредитацию офицера… Молись, сука!»
   – Ой, Ри-та… – поежилась Оля.
   – Как бы здорово было, если бы это был монтаж! – продолжала я. – Ну, поржали бы мои мужики на работе – наконец-то, дескать, рассмотрели «комиссарское тело», ну, объяснительную бы написала, зато честь была бы спасена. А так, милые, как ни крути – лохи мы, самые настоящие лохи! Сами лоханулись, сами кашу заварили, самим и расхлебывать…
   – А ведь Маргоша права, – решительно поднялась с места Ника. – Убить этого пидараса мало.
   – Кого? – уточнила я.
   – Как – кого? Про кого ты только что говорила.
   – А про кого я говорила?
   – Ну, про этого… – Ника театрально вытянула вперед правую руку: – «Молись, сука!»
   – Но я никого конкретного не имела в виду. Я не знаю – кто этот гаденыш…
   – Здрась-те… – Ника обвела всех взглядом. – И вы, что ли, не догадываетесь?
   – Нет.
   – Не-а…
   – Да вы что, все в оргазме, что ли? Совсем от сексуального удовольствия ополоумели! Это же фотограф! Валентин. У него же у единственного наша пленка со съемки. Вот он, видно, и решил подзаработать – сдал фотки в конкурирующую фирму: в порножурналах, говорят, гонорары-то высокие…
   – А почему он – пидарас? – в раздумье уточнила Роза.
   – Розамунда, ну ты прикинь: я перед ним и в такой позе, и в разэтакой – а у него ни один мускул не дрогнул. Один раз, правда, уточнил: «А вы готовы, Вероника, в таком виде предстать перед миллионной аудиторией?» – «Конечно, – говорю, – главное, чтоб на роль Маргариты выбрали. Ведь там, на балу Сатаны, даже младшие ведьмы – голые». Ну, думаю, после этого телефончик попросит. Ни фига!
   – А может, он – женат… – предположила я.
   – Тем более – пидарас. Быть женатым и не реагировать на чужое женское тело?
   – Что ж ему – на всех кидаться? – вступилась за фотографа Маша. – Вообще-то, нас он тоже голыми фотографировал. И тоже разговоры разговаривал. У меня, например, уточнил: не будет ли возражать мой муж, если меня, голую, кроме него, увидит еще кто-то.
   – А ты?
   – Я сказала, что мужа – нет, а искусство – больше, чем муж, искусство – это жизнь.
   – Нет, ну точно – гомик! – вконец разозлилась Ника. – Ну ни на кого – в том числе на вас – не среагировал. Да за одно это его убить мало!
   …В редакцию к Валентину решили ехать завтра с утра. В качестве парламентариев выбрали меня, Машу и Нику. Маша сразу засобиралась домой.
   – Да посиди еще, – гостеприимная Пчелкина уже в третий раз пошла заваривать кофе. – Рано, девяти нет.
   – Не, мы в нашей деревне привыкли ложиться с курами.
   – В каком смысле? – обалдела Катя.
   – В таком, что встаем – с петухами.
* * *
   Припарковав «Фросю», я вошла в свой подъезд. И вот только сейчас, ближе к ночи, у дверей собственной квартиры меня проняло. Все утро я в тупом бессилии разглядывала наши фотографии в порножурнале, ругалась с газетным «ручником», утирала сопли девчонкам, строила планы мести. А ведь, по сути, мы так ни до чего и не додумались. И что нам даст завтрашний визит к фотографу? Скорей всего – ничего. Отмщение не наступит. И скорей всего придется расставаться со службой, с погонами. А ведь как я мечтала об этой майорской звезде, как трудно, если бы кто знал, продвигаться по служебной лестнице, когда ты – «баба-мент».
   Доставая ключ из сумочки, я почувствовала предательское пощипывание возле глаз. Только бы не расплакаться. Вот когда войду в квартиру… А там – никого. И никто не узнает, как мне обидно и тяжело, никто не подоткнет теплый плед у ног, не погладит по голове, не предложит чаю с клюквенным вареньем на ночь…
   Ключ не попадал в скважину, потому что соленая влага уже обожгла глаза, готовясь выплеснуться наружу. Только не здесь, не на лестнице. Вот когда войду в квартиру…
   Дверь распахнулась сама собой, и я фактически рухнула на руки подполковнику милиции Вихрову.
   – Ты как… здесь? – хлюпнула я носом. – Сегодня же – понедельник?
   – Кто обидел мою лапушку? – лихо пропустил он подкол. От низкого баритона «агента 007», по слухам, сходила с ума не одна мадам этого города.
   – Ты почему здесь… сегодня? И не позвонил? – Я пыталась спрятать мокрые глаза.
   – Выпала командировка в Самару – у них там, кажется, наш «Библиотекарь» засветился; кстати, похоже, он и к твоему делу с украденными иконами близко-близко, а рейс отменили. До утра. А ты, между прочим, почему-то мобильник отключила…
   Мобильник я действительно отключила еще у Милки: боялась, что позвонят из отдела. Вихрова я жду всегда, как кошка, считая дни до очередной встречи; но сегодня не была уверена, что готова к его внепротокольному визиту.
   – Ну и ехал бы домой – с женой бы переночевал…
   – Риточка, это – пошло. Ну ты же все знаешь, мы же уже давно обо всем договорились…
   Он подошел сзади и уткнулся лицом мне в затылок. Я хотела напомнить Вихрову, что вообще-то это он со мной договаривался, а я – возражала, но запах его волос, рук уже заполнили все пространство вокруг меня, вызвав знакомый горловой спазм и судорогу в плечах. В какую-то долю секунды я подумала, что – сильная и сейчас вырвусь из этого сладкого плена, а потом крикну ему, что отныне я – порнозвезда, а отнюдь не возлюбленная лучшего опера нашего угро, но вырваться не давали его сильные смуглые руки, а крик был погашен неотвратимо надвинувшимися губами…
   «Ну и пусть… – промелькнула в остатках сознания мысль. – В последний раз…»
* * *
   – Твоя работа? – мы, не сговариваясь, одновременно швырнули на стол Валентина три экземпляра «Дамского поклонника».
   Парень отложил в сторону сигарету и стал внимательно рассматривать обложку и постеры.
   – Только не вздумай врать, что не твоя, сучонок! – Ника плюхнулась в кресло и достала из сумочки свою пачку.
   – Вероника Стрельцова, это – не интеллигентно. – Он снова взял из пепельницы сигарету, затянулся, делая вид, что не видит, как Ника судорожно ищет зажигалку.
   – Так твоя или нет? – меня он тоже уже начал выводить из себя.
   – Моя, вы же знаете. А что – классная работа! – Он любовно провел ладонью по моей фигуре на обложке.
   – Меня передернуло.
   – Нет, ты посмотри, Рита, он еще и фиглярствует, гаденыш, – задохнулась Ника.
   – Убить тебя мало! – вставила Маша.
   – Девки, да вы чего? – Официально-вальяжный тон все-таки слетел с Валентина.
   – Ах, это мы – чего, а ты – ничего? – завелась Машка. – Сейчас прикончим на месте, тогда узнаешь – чего! Рита, доставай пистолет.
   Я инстинктивно дернула руку к боку… Тьфу ты: совсем меня Верхогляд с панталыку сбила: мы ведь пришли всего лишь узнать, откуда фото в журнале; да и «Макарова» у меня с собой нет.
   – Не понял… – Валентин неуверенно стал сползать со стула.
   – Поймешь, когда уборщица придет твои мозги со стенки соскребать…
   – Погоди, Маша… Ответьте нам, уважаемый, как эксклюзивная съемка с фотосессии для кастинга, предназначенная только для глаз режиссера Вортко, оказалась в этом журнале?
   Валентин, все еще поглядывая с опаской на Верхогляд, снова взял в руки журнал. Минуты две он рассматривал логотип издания, выходные данные, потом поднял на меня глаза.
   – Это не моя работа.
   – Гад, ты же только что сказал, что твоя! – взвилась Ника.
   – Да, снимал я, – рассердился Валентин. – А к публикации в этом издании никакого отношения не имею.
   – Мы с девчонками переглянулись.
   – А кто имеет?
   – Откуда я знаю? Мое дело – снимать, а дальше – хоть потоп…
   – Какое-то время мы молчали.
   – …Что – плохо, девчонки? – неожиданно участливо спросил фотограф. – Я вас понимаю – сам женат.
   – Да что ты, Валечка, понимаешь, – вдруг утробным голосом сказала Машка. – У тебя хоть жена есть… А кто нас теперь, таких, возьмет?..
   – Девки, ну я правда не при делах… У меня даже мысли ни одной нет, как это получилось…
   – Слушай… – Я поняла, что мы зашли в тупик, а Валентин уже не враг и даже сочувствует. – Ну, вспомни: может, ты негативы кому-то давал посмотреть, а этот кто-то – скопировал…
   – Рита, – Валентин устало затянулся новой сигаретой (а я поразилась, что всех нас он помнит по именам), – сейчас нет такого понятия – негатив, это было в моей юности. Я работаю «на цифру»: отснял, принес, бильд-редактор все перекачал в свой компьютер и адью! И там все под своим файлом и похоронено.
   – Но кто-то в эту «могилку» заглядывал? – не унималась я.
   – Так все на пресс-конференции вас видели…
   – На какой такой пресс-конференции? – встрепенулась Ника.
   – Да на обычной. Наш редактор Обнорский вместе с режиссером Вортко созвали пресс-конференцию для журналюг: один рассказывал, как фильм собирается снимать, другой – как с помощью газеты проходит народный кастинг на роль Маргариты. Ваши – в смысле мои, в смысле – ваши – фото на дисплее показывали… Не все, конечно… – Валентин кашлянул. – Только портреты-«крупняки». Вот и все…
   – А кто в пресс-конференции участвовал?
   – Да много щелкоперов. У нас в секретарской список…
   – Принеси… – вскочили мы разом.
   – Да ладно. – Валентин нехотя встал. – Только что это даст?
   Минут через десять он принес ксерокопию списка участников пресс-конференции по поводу начала съемок фильма «Мастер и Маргарита».
   Седьмым в списке (седьмым!) был редактор «Дамского поклонника» господин Ворошилов.
   В редакции журнала мы были через полтора часа.
* * *
   – Батюшки! Ну, свезло же мне, грешнику, одновременно лицезреть – а я и не мечтал о таком! – сразу трех из своих семи благодетельниц, в одночасье поправивших все мои финансово-издательские дела…
   Плешиво-рыжий черт (я до этого никогда не думала, что даже плешь у мужчин может намекать на изначальный цвет волос) сразу задал тон в разговоре. Он повел себя так, что мы не могли рта открыть, а он – вещал:
   – Что, рыбоньки мои, пришли за сатисфакцией? А чего так поздно? Я лично вас, Маргарита Альбертовна, еще вчера с утра поджидал, как только тираж по розничным точкам развезли. Я ведь даже свои кровные, – рискуя бизнесом! – типографии заплатил за то, чтобы формы не разбирали. А знаете, как это сложно? А когда вечером пришел сигнал, что тираж улетел за день, дал отмашку на доптираж! Сладкие вы мои, да я в ноги готов упасть каждой из вас: вот выручили-то! Вот подсобили! Подарили молодому человеку обеспеченную старость!..
   Ворошилову было около сорока. Он издевался по полной схеме.
   Мы переглянулись с девчонками. В глазах Маши читалось: Рита, он – сумасшедший? В глазах Ники: Рита, может, карету с «Пряжки» вызвать?
   Видно, Ворошилову не по душе стали наши переглядки, он, гаденько захихикав, повысил голос:
   – Нет, лапушки, это не я – дурак, это вы – недоразвитые. – Он кинул в рот жвачку и стал противно причмокивать. – Знаете, есть такой анекдот. – Он внимательно посмотрел на нас и, увидев, что мы, шокированные, молчим, продолжил: – Бегут по влагалищу сперматозоиды. Впереди – быстрые, сильные молодцы, а за ними – бледненький, хиленький, непоспевающий. Ну не угнаться ему за силачами! И в какой-то момент он выкрикнул: «Стоп! Впереди-то – презерватив!» Молодцы разворачиваются и – назад. Бежит этот хилый вперед к яйцеклетке и думает: «Вот так и рождаются умные люди…»
   Я знаю, что в другое время Ника захихикала бы (она обожает анекдоты с перцем), но тут она нахмурилась, набычилась и подалась вперед:
   – Так ты что, козел, не понял, что мы, молодые яйцеклетки, на тебя, сперму уродливую, в суд подадим и выиграем?
   «Козел» даже глазом не повел:
   – Верочка… Или ты, Вероника, больше любишь быть Никочкой?
   – При чем тут мое имя? – не мигая, спросила Стрельцова.
   – А при том, что вы, лапушки – Риточки, Никочки, Олечки, – суд не выиграете.
   – Это почему же? – лично меня этот козел уже достал.
   – А потому – что…
   Он тихонько нажал на какую-то кнопочку, и в комнате, сквозь шипение и треск, раздался диалог… Ники с Валентином: «А вы готовы, Вероника, в таком виде предстать перед миллионной аудиторией?» – «Конечно (треск)… на балу… даже младшие ведьмы – голые…»
   Потом мы услышали Машу: «…меня – голую?…мужа нет, а искусство – больше, чем муж, искусство – это жизнь…»
   Но дальше – мне показалось, что я при этом поседею – я услышала свой голос: «Да я и так перед ними каждый день, словно голая…»
   – Девчонки… – мой голос предательски дрогнул. – Я имела в виду, что на моей работе каждый день приходится…
   – …Это вы на суде будете объяснять, перед кем вы на работе каждый день – голая… – заржал Ворошилов.
   Машка моргнула, словно давая понять: молчи, хоть перед этим уродом не сентиментальничай…
   – Ну, что, лапушки мои? В суд пойдете?
   – Пойдем… – еле сдерживая слезы, сказала Маша.
   – И правильно. За правду нужно биться до конца, – снова заржал Ворошилов. – Тем более что в нашей стране закон – что дышло. Только предупреждаю: суд будет идти года полтора-два… Правильно, Маргарита Альбертовна?.. И даже если вы его выиграете – что не исключено… Что вы получите?.. Некую моральную компенсацию в рублевом эквиваленте. Я не знаю, какой будет курс у. е. на тот день, но то, что я сегодня заработал на дополнительном тираже, сможет мне безболезненно покрыть в будущем все судебные издержки и алименты… Ну, что, целочки, вляпались? Спасибо вам, милые, низкий вам поклон…
* * *
   Когда Ника успела всех собрать и объяснить суть разговора с Ворошиловым, я не проследила, только в моей квартире нас был полный комплект – все семь.
   Все семь молчали.
   Я сняла со стены гитару:
Добегалась, допрыгалась, допелась, долюбилась…
Моя шальная молодость в тумане заблудилась…

   – Да ладно тебе, Рита… – маленькая Оля положила мне руку на плечо. – Может, правда в суд подать?..
   Я устало отложила инструмент.
   – Подать можем. Только ничего не получится.
   – Нет судебной перспективы? – уточнила Пчелкина.
   – Перспектива есть. Заявление примут. И при хорошем адвокате, даже с учетом этих наших диктофонных записей, где мы сами – заметьте, по доброй воле! – согласились сниматься голыми и готовы, чтобы наши телеса увидел весь мир, – мы его можем выиграть.
   – Ну? Так вперед!.. – вдохновилась Катя.
   – Скажи, Катюша, тебя устроит сумма в тысячу долларов при условии полного исчезновения из этой жизни?
   Катя моргнула непонимающе:
   – Тысяча – устроит. Но как это – «при полном исчезновении»?
   – А так! В школу тебя на работу теперь уже все равно не возьмут – ты же сама это знаешь… Многие знакомые – отвернутся. А ты, Люсечка, – повернулась я к Пчелкиной, – можешь за тысячу долларов удержать жениха возле подола реабилитированной порнозвезды?
   – Его и за миллион возле монашки не удержишь, если не захочет, – вздохнула Мила.
   – Вот и я про то… Сволочь Ворошилов прав. Суд будет идти долго – полтора-два года. И в случае выигрыша мы получим на всех какую-то тысячу-полторы у. е. – в лучшем случае. Через два года никто не будет знать, что суд мы выиграли и стали снова белыми и пушистыми. Зато шлейф «шлюхи» за нами навсегда закрепится. И от него мы уже не отмоемся даже за миллион долларов.
   – А почему тысячу-полторы? – встряла деловая Ника. – Вот пусть миллион и платит.
   – Не заплатит. – Я снова перебрала гитарный аккорд. – Нет таких прецедентов.
   – А нравственные страдания? Они что – вообще не учитываются? – Опять Милка вспомнила о своем Косте.
   – В практике российского судопроизводства не существует оценки нравственных страданий потерпевшего. Оценка лежит исключительно на плечах судьи. А судья посчитает, что и тысяча долларов – хорошая плата за страдания…
   – И выхода нет? – скорбно спросила Маша.
   – Через суд – нет. Мы можем наказать его только в частном порядке – собственными силами и средствами.
   – Ну, слава Богу! – оживилась Ника. – Я уж думала – тупик. Значит, если через суд нельзя, возмездие будем вершить сами!
   – Самосуд? – уточнила Роза.
   – Да, сами осудим, сами накажем, – топнула ногой Ника.
   – Правильно, убить его надо! – строго сказала Маша.
   – Девчонки, – почти равнодушно зевнула я. – Меня достало ваше постоянное «убить»…
   – Правильно, Рита, – влезла Оля. – Убивать нельзя. Куда труп потом денем?
   – Ну можно же расчленить и вывезти, – предложила Роза.
   – Отставить! – гаркнула я. – 105 статья Уголовного Кодекса Российской Федерации: «убийство, совершенное группой лиц по предварительному сговору…» От восьми до двадцати лет либо пожизненное заключение.
   – За этого негодяя – столько лет тюрьмы! – ахнула Катя.
   – А вы как думали?
   – Мы думали, – вздохнула Маша, – клин клином. У нас в деревне говорят: против лома нет приема, окромя другого лома.
   – Это не только у вас в деревне так говорят… – задумалась я.
   Девчонки переглянулись.
   – Рита, у тебя какая-то идея? – осторожно спросила Катя.
   – …Клин клином – это хорошо… Против лома ничего нет, кроме такого же лома?..
   – Рит, не тяни.
   Я отложила гитару.
   – Убивать нельзя. И знаете почему?
   – Потому что… 105 статья УК РФ.
   – Потому что он ведь нас не убил! Он что сделал?
   – Опозорил нас на весь свет, – буркнула Роза.
   – А как он это сделал? Каким образом?
   – Потому что у него есть журнал, и он…
   – Правильно. С помощью журнала. А мы можем воспользоваться его методом?
   – Нет! – разочарованно сказала Ника. – Что-то я не припомню в нашем городе издания, которым мы могли бы воспользоваться, чтобы сделать с ним нечто похожее.
   – Правильно. Ему такое даже в голову не приходит. Потому что мы – кто? Никто! Мы в разных весовых категориях: у него есть свое оружие, а у нас – нет.
   – Значит… – встряла Ника. – Если такого оружия у нас нет…
   – …Значит… его надо создать! – торжественно сказала я.
   В комнате воцарилось молчание. Я сама молчала, переваривая сказанное. Ведь идея о создании собственного журнала возникла не вчера, не загодя, а только что, в ходе разговоров с девчонками.
   – И что мы должны сделать? – снова подала голос Ника.
   – Мы должны создать журнал. И такой, чтобы о нем заговорили, чтобы он стал главным женским изданием города. Представляете? У него будет самый большой тираж, самая большая популярность. Наш журнал потеснит на рынке всю подобную продукцию. Да что – потеснит! – в моем голосе появился пафос. – Он погубит, съест всех конкурентов!
   – И мы будем отомщены?
   – Нет. Мы всего лишь сравняемся в условиях с этим подонком.
   – А потом?
   – А потом… можем и сразиться. Если захотим! Главное – мы должны быть вместе. Ведь любой прутик легко сломать руками. А попробуй всю метлу!..
   – А кто статьи будет писать? – подозрительно спросила Ника.
   – Все будем делать сами! Писать, фотографировать, верстать…
   – Ау нас получится? – засомневалась Люся.
   – Милка! Ну ты посмотри на нас! Семь умниц. Семь красавиц. Семь деловых и предприимчивых. Семь молодых, не обремененных мужьями, детьми и свекровями. Ну какие мужики смогут с нами тягаться? Мы возьмем реванш! Мы – победим!
   – А кто будет редактором? – неуверенно спросила Маша. – У журнала должен быть редактор.
   – Кто-кто? Кто придумал эту авантюру, тот пусть и рулит, – заметила Роза. – К тому же Рита – следователь, юрист.
   – Верно, – поддержала Ника. – Пусть, если что, Ритка и расхлебывает…
   – А как мы назовем его? Журналу нужно имя. Девчонки задумались.
   – Рита, у тебя в школе какая кликуха была? – уточнила Роза.
   – Ну я же – Лаппа. Мальчишки звали «лапушкой». Даже гад Ворошилов, как знал, несколько раз назвал нас лапушками.
   – Вот и чудненько! – кивнула Роза. – «Лапушки» – что может быть лучше для названия дамского журнала.
   Я нарочито торжественно встала со стула:
   – За? Против? Воздержавшиеся?.. Принято единогласно! А девчонки вдруг встали и захлопали. У меня снова неожиданно защипало возле глаз.
   – Ножки бы обмыть новорожденному! – тоже шмыгнула носом Маша.
   – Ау некоторых с собой было, – Роза достала из спортивной сумки бутылку водки.
   Налили в чайные чашки.
   – Ну, за «Лапушек»!
   – За нас, хорошеньких, и бешеный успех!
   – Чтоб нам повезло!
   – За богатство!
   – За женскую дружбу!
   – Чтоб сдохли враги наши!
   – За реванш!
   Мы сдвинули чашки.
   – И запомните, лапушки, – подвела я черту, – то, что женщине хорошо, мужчине – смерть!

Рассказ Кати

   Екатерина Александровна Розова
   (она же – Катюша).
   Девушка с косой. 171 см, 25 лет. Бывшая учительница.
   Имеет сестру-близнеца Наташу (аспирантку университета), чем в прежней жизни (да и в нынешней) с успехом пользуется.
   Весела, романтична, но не без авантюризма.
   Дружит с Розой Аслановой.
   Корреспондент журнала.
   Разведена.
   Девиз: «Вся жизнь – комедия положений».

   – То, что женщине хорошо, мужчине – смерть! – этими словами Лаппа словно скрепила заключенный нами союз.
   Господи, когда же это кончится! Голова моя напоминала переспелый арбуз, по которому только – дзынь! – и он расколется, выставляя напоказ сахаристую мякоть и черноту косточек. Представляю, как я сейчас выгляжу… И как я в таком виде классу покажусь! И моментально – отрезвляющая мысль: «Какому классу ты теперь покажешься?» После всего, что случилось. Причем тогда я чувствовала себя отнюдь не булгаковской Маргаритой, а распятым на кресте Иешуа.
   «То, что женщине хорошо…» Отчего же женщине так плохо после того, как ей было хорошо? Кто же вчера сказал эту фразу, почти на пике отчаяния? Ну конечно, такой закоренелый феминизм может быть только у женщины, которая всю свою сознательную жизнь доказывала, что она – ничуть не хуже мужчины. Бывший следователь Рита. Даже имя у нее такое жесткое – Маргарита. Просто припечатывает.
   ….И эта пара глупых фраз Как карусель кругов в аду С тех пор мне голову кружила…
   Да, эту жизнеутверждающую сентенцию относительно женщин и мужчин, мучившую меня всю ночь, сказала Маргарита Лаппа. Наш новоиспеченный главный редактор. Тьфу ты, Боже мой, как вспомню… Нет, не вчерашний наш «совет в Филях». Он, кстати, в свете нашего нового прожекта может считаться фактически первой редакционной летучкой. И как он все-таки отличался от тех «собраний», которые устраивались у нас в учительской! К счастью, теперь это в прошлом. В который раз убеждаюсь: что ни делается – все к лучшему.
   Нет, ну зачем нужно было все так смешивать? Коньяк, текилу (из заветной Розиной фляжки), шампанское? Полное бескультурье, как сказала бы моя категоричная сестрица Натка. Я бы – из чувства противоречия – возразила: полновкусие. Во имя наших будущих побед. Но, как говорил легендарный маршал Семен Буденный, побед без жертв не бывает. И жертвой – пока только неумения вкушать спиртные напитки – оказалась я. При том, что до побед еще было очень далеко. Хотя опять же кто-то из военачальников говорил: главное – это стратегия. А стратегию мы себе выработали. Не унижаться, используя свою внешность, а уничтожить всех врагов их же оружием. На их же территории. Это я о нашей дерзкой (если не сказать – утопической) идее издавать журнал. И о нас, «лапушках». Нас – семь, и мы… Мда, мы все такие разные. «И все-таки мы вместе», – сказал черт в телерекламе, помахивая облезлым хвостом.
* * *
   «Ты помнишь, как все начиналось…»
   – Вот а ю дуинг? – хриплый женский голос в телефонной трубке в семь часов утра не внушал оптимизма.
   – Айм слипинг, – так же хрипло со сна ответила я.
   – Нет, ну хватит выпендриваться! Я – понятно, к аспирантскому минимуму готовлюсь. А ты-то чего? – в незнакомой хрипотце стали проглядывать знакомые – с первых моментов жизни, как казалось мне, – нотки. Понятно, Наташка. Вот ведь не спится! А у меня сегодня только второй урок. Могла бы спать еще и спать… Хорошо, что сестра не видит гримасы, исказившей мое лицо. Впрочем, если она в это время смотрит в зеркало…
   Мне всегда было любопытно наблюдать, как эмоции, которые испытываю я, находят отражение в моем абсолютном двойнике – сестре-близняшке Натке. Как только моя правая бровь в недоумении поднималась вверх, Наташкина бровь автоматически ползла в том же направлении. Ехидная усмешка на моем лице зеркально отражалась в Наташке. Мы даже икать начинали почти одновременно – с разницей в минуту, с которой, собственно, и народились на этот свет. Я, понятное дело, раньше. Сестрица – вдогонку. Но это было только тогда. Сейчас Натка развивается такими темпами, что догонять – в прямом и переносном смысле – приходится исключительно мне.
   – И?! – прервала я поток возмущения. – Если ты хочешь в очередной раз рассказать мне, какие мужики – сволочи, то уволь. Я и так постоянно об этом помню. В общем, я не лукавила. На прикроватной тумбочке – как памятник мазохизму – красовалась фотография, где мы с Кириллом, залитые солнцем, стояли, обнявшись, на развалинах Херсонеса. С тех пор солнце не раз закатилось, развалины стали еще масштабнее, а наши объятия – разомкнулись. А фотография все стояла… Иногда, взглянув на нее, я почти физически чувствовала тепло солнечных лучей.
   – Какие мужики? – обиженно ответствовала Наталья, все так же подозрительно хрипя. Такое впечатление, что о существовании этих особей в данный момент она не имела никакого представления. – Ты мне друг или портянка?
   Ох, уже этот подростковый сленг!
   – Я тебе, если ты забыла, сестра. И, между прочим, старшая, – не преминула я поставить ей на вид. Я понимала, что выгляжу как типичная училка, но – что делать, привычка есть привычка. Я даже родителям иногда, говоря о Наташке, сообщала, как на родительском собрании: «Ваша дочь…»
   – Катюнь! – голос сестры стал почти жалобным. Она надсадно закашлялась и, сквозь приступ, прохрипела: – Выручай, а?
   У меня заныло сердце. Противно так, тягуче. Когда Натка говорила «выручай», это почти всегда означало, что дело дрянь. Таким же жалобным у нее был голос, когда она просила меня сходить за нее на вступительный экзамен в университет. Нет, в том виде, в каком она была тогда – с ярким бланшем, происхождение которого так и осталось неизвестным, под глазом, – в универ действительно ходить не стоило. А если учесть, что к истории Наталья готовилась по методу героя Евгения Леонова из «Большой перемены» – во сне, то это мероприятие и вовсе могло окончиться плачевно. Тонкость ситуации состояла в том, что я накануне уже сдавала историю – в том же универе, только на другом факультете. И когда, вняв мольбам сестры и сдержанной просьбе родителей, я предстала пред очи экзаменаторов, с одним из них случился нервный тик. Потому что он лично вчера принимал у меня экзамен. И, поскольку я проявила поразительные познания относительно восстания саперов в Ташкенте во время революции 1905 года, историк меня запомнил. Через несколько минут после того, как я вытащила билет, нервный тик случился уже со мной. С моей везучестью мне мог достаться только тот же билет, по которому я отвечала накануне. Так мы и сидели – друг против друга, нервно подмигивая. Не старый еще экзаменатор жалобно – почти как Наташка – спросил:
   – Что вы можете рассказать о действиях армии и флота во время революции 1905–1907 годов?
   И вздрогнул, когда я, сочувственно вздохнув, стала рассказывать о восстании ташкентских саперов. Не скажу, что мне было смешно. Хохотала Наташка, маскируя вечером свой бланш тональным кремом и собираясь на дискотеку.
   Еще раньше, в школе, Натка втравила меня в историю с соседским парнем, в которого она втюрилась. В общем, он и мне был симпатичен – спортивный такой, без растопыренных пальцев и приблатненного мальчишеского гонора. Старше нас года на три. В тот день сестра то и дело изучающе смотрела на меня, пока мы сидели на уроках. На физкультуре, как мне показалось, даже сравнивала – у кого из нас грудь больше и ноги стройнее. Вот дурочка-то! У нас вся разница – в минуте рождения. В общем, к вечеру Натка созрела и, мучительно подбирая слова, сказала почти вызывающе:
   – Ты ведь целовалась уже? – Я тогда еще испуганно оглянулась – чтобы, не дай Бог, не услышали родители. Вообще-то, от сестрицы я такой подлости не ожидала. Ведь я сама ей месяц назад рассказывала, что целовалась с Темкой из параллельного класса.
   – С ума сошла?! – я была вне себя от злости. А потом и вовсе дар речи потеряла, когда сестрица сделала мне предложение, от которого уже невозможно было отказаться. У нее назначено свидание с соседом. Ей кажется, что дело может дойти до поцелуев. Ей, конечно, хочется, но она боится показаться неопытной. А вот этого ей не хочется вовсе. А я старшая, и у меня уже есть опыт(!). И потом, мы для него – на одно лицо.
   Я до сих пор не могу понять, благодарна мне Наташка или же злится за то, что я все-таки согласилась ее выручить. Мне, конечно же, не хотелось, чтобы парень, которому приглянулась моя дорогая сестрица, подумал, что он у нее – первый даже в деле поцелуев. Потому что это почти дискредитирующая характеристика в нашем возрасте. Возомнит потом о себе Бог знает что. И потом – я уже говорила, что мальчишка был и мне симпатичен…
   Короче, домой я вернулась с опухшими от поцелуев губами. Губы Натальи тоже были опухшими – ожидаючи меня с докладом почти три часа, она искусала их в кровь. На следующий день она сказала мне: «А ты классно целуешься!» Мне оставалось только гадать – ее ли это личное мнение или же того парня. Спросить сестру об этом я так и не решилась. А она молчит до сих пор. Но по этим примерам хотя бы можно судить, до какой степени самопожертвования готова я дойти, чтобы помочь сестре.
* * *
   – Катюнь, ты где?! – вновь прохрипела мне в трубку сестра.
   – Слушай, если ты насчет аспирантского минимума, то я сегодня не могу – у меня четвертное сочинение, – я попыталась быть категоричной, но руки уже лихорадочно тянулись к косе – я стала теребить кончик, то сплетая, то расплетая его..
   – Нет, иногда ты бываешь поразительно тупой. Это, между прочим, очень плохо для учительницы старших классов. – Похоже, наряду с мольбами сестрица собралась меня еще и поучить жизни. Это что-то новенькое в ее тактике. – Помнишь, я брала твои фотографии? Ну те, что еще твой Кирилл делал?
   Еще бы не помнить, особенно если учесть, при каких обстоятельствах эти фотографии были сделаны. Я тогда, как в лучах славы, купалась в любви Кирилла. А потому была совершенно неотразима. Нет, в принципе у меня никогда не было особых претензий к нашей с сестрой внешности. Но на этих фотографиях я – настоящая красавица. Даже Наташка, глядя на них – фактически на свое собственное отражение, – с завистью говорила:
   – У, какая ты здесь!
   На фото из глаз моих струился такой свет, который, казалось, освещал жизнь всех, кто смотрел в тот момент на меня. В позах, обычно сдержанных, была какая-то томная, почти кошачья гибкость. Весь мой облик говорил: я – Женщина. Женщина любимая. Вдохновляющая на великие дела.
   – Только не говори, что ты эти фотографии потеряла! – От одной мысли об этом у меня сжалось сердце. Я ведь такой уже никогда не буду! Коса была уже расплетена, и теперь руки готовились заплетать ее снова. Четкими, заученными за много лет движениями. Еще в школе – не сейчас, в учительской, а когда я сама еще сидела за партой – меня, будущего филолога, поразило одно слово. «Опростоволоситься». Сколько бичевания, снисходительности, небрежности нашла я в нем. И поделилась своим открытием с сестрой. Именно тогда мы решили – волосы всегда должны быть в косе. С распущенными, то есть «простыми» волосами с тех пор нас никто практически не видел. Вот что значит подростковая впечатлительность! А коса теперь всегда со мной. То царственной короной на голове. То удобной «ракушкой» на затылке. То струящаяся змеей по спине. Наташка несколько раз не выдерживала – остригала свое богатство. Но, устав ходить по парикмахерским, где ее один раз изуродовали до неузнаваемости, смирилась со своей судьбой. Да и потом – это с косой мы на одно лицо. А последним обстоятельством она никогда не пренебрегала.
   – Да целы твои фотографии! – Пауза, а потом сестра – как тогда, с соседом, решительно: – В общем, нужно пойти в одно место и там еще сделать несколько фотографий. Я не могу. Я простужена, у меня герпес на пол-лица. А дело серьезное. Слышала, режиссер Вортко «Мастера и Маргариту» снимает?
   Ну, разумеется, слышала. Фильм еще не снят, а разговоров-то! Я вспомнила наших училок, которые… Минуточку, которые посылали куда-то свои фотографии. Типа, на конкурс народных Маргарит или еще какую-то дребедень. Только не это!
   – Наталья! – в этот возглас я вложила все свои опасения по поводу уже случившегося и дурные предчувствия.
   – Ты радуйся! Из тысяч, можно сказать, выбрали единицы, и ты – в их числе. Вернее, я. Нет, если выбирали по фотографиям, то, конечно, ты. Но собиралась идти я. Правда, под твоим именем. Но не идти нельзя, понимаешь, иначе – все пропало! – Сестрицын бред я могла оправдывать только ее болезнью. Я и сама уже чувствовала, что меня лихорадит – то ли от одинаковости наших с сестрой организмов (если заболевала Натка, я неизбежно готовилась к тому же), то ли от необходимости очередного подвига ради Наташки.
   – Ты потом мне спасибо скажешь! Это хоть какое-то разнообразие в твоей учительской жизни… – Натка начинала использовать запрещенные приемы. Хотя, действительно, после того как из моей жизни ушел Кирилл, она стала до ужаса однообразной. Однообразие спасало меня от необдуманных поступков и уныния. Я подозревала, что этому рано или поздно придет конец. Но чтобы такой!
   – Предупреждаю, голой на метле я сниматься не буду! – Мне вспомнились разговоры в учительской о пожеланиях Вортко к потенциальным Маргаритам. – И не на метле тоже. – Я сдалась. Желание выкинуть что-нибудь этакое слилось в экстазе с осознанной необходимостью помочь сестре. Знать бы тогда, во что это выльется. Хотя вся наша жизнь – комедия положений.
   Получив подробные инструкции от Наташки и изучив на перемене оставленные кем-то в учительской номера газеты «Явка с повинной» (в ней печатались фотографии желающих попробовать себя в роли Маргариты), я исполнилась решимости. Особенно, когда увидела своих соперниц. Одной из них я искренне позавидовала – этой яркости в чертах мне, казалось, очень недоставало. «Роза Асланова» – прочитала я. Бывшая стюардесса. Да, с такой еще потягаться!
* * *
   Нет, все-таки Лаппа – большая умница. Это же надо было придумать – выпускать женский журнал. Причем такой, чтобы им зачитывались и мужики. Пока мы все умирали от бессилия и злости к этому говнюку-редактору Ворошилову, у Марго рождалась мысль. Я сразу заметила ее зарождение – лицо Риты стало решительным и светлым. Еще несколько минут, и мысль обрела конкретное содержание. Лаппа, по всей видимости, решила идти ва-банк. Как на допросе подозреваемого – сделать так, чтобы он поверил, будто другого выхода у него нет и нужно «раскалываться». С названием мы тоже не мудрствовали. Школьная кличка Лаппы – Лапушка – послужила нам отправной точкой. Пусть и зовется наше будущее детище «Лапушками». Кто-то из девушек вроде и скривился, но Марго строго взглянула в нашу сторону:
   – За? Против? Воздержавшиеся?
   Может, другие мысли и были у каждой из нас, но они имели мало отношения к названию журнала.
   Идея издавать журнал мне понравилась. Тем более что некий опыт в этом направлении у меня был – я писала в школьную стенгазету и редактировала ее. Когда я сказала об этом девчонкам, Стрельцова, разглядывая себя со всех сторон в висевшем в Маргошиной квартире зеркале, снисходительно заметила:
   – О, это многого стоит…
   В общем-то, в своей иронии Ника была права. Мы все имели весьма относительное представление о том, как делать журнал. Исключение составляла только сама Стрельцова, закончившая журфак. Но, если честно, я лично сомневалась в глубине никиных познаний в этой области. Потому что красавица Ника зарабатывала отнюдь не написанием статей, а демонстрацией своих прелестей в ночном клубе. Правда, достаточных оснований для сомнений у меня не было. Просто – интуиция, до крайности обостренная работой в школе. Остальные девушки, если и разделяли мои предположения, то виду не показывали. А Рита и вовсе пошла на то, чтобы просить Стрельцову хоть в общих чертах рассказать, как делаются журналы.
   Мы – как в партере – заняли места у стола в комнате Риты. Лаппа предусмотрительно убрала все спиртосодержащие напитки в бар. Понятно, дело серьезное – нужно иметь трезвую голову. Мы приготовились внимать Нике. Она же, пренебрегая оставленной для нее табуреткой, села на стол, картинно закинув ногу на ногу. Красивые такие ноги, мимоходом подумала я. И тут же заметила неодобрительный взгляд Розы, направленный туда же, куда секунду назад смотрела я. Оленька же Клюева, напротив, почти влюбленно смотрела на Стрельцову – в ожидании, когда та начнет делиться секретами профессионального мастерства. Но Ника, внезапно осознав свою роль в обществе, не торопилась. Гибким движением потянувшись через весь стол, который угрожающе заскрипел, к пепельнице, Ника не спеша стряхнула пепел с тонкой манерной сигаретки.
   – Хм, – кашлянула Марго. Ей, родительнице нашего журнала, вынужденно пришлось уступить на время пальму первенства Нике. Но, видимо, злоупотреблений «служебным положением» со стороны Стрельцовой Рита терпеть не собиралась. Да и остальные, похоже, тоже. Нам уже не терпелось начать ковать железо нашей победы.
   – Не тяни кота за яйца, – угрожающе произнесла Верхогляд, уловив общее настроение. – И убери со стола свои ходули.
   Ника поняла, что переборщила с эффектной паузой. И наконец решила доказать всем, что она – не такая пустышка, как может показаться на первый взгляд. Услышанное от нее мы поняли лишь частично.
   – Предлагаю журнал делать из нескольких «тетрадок». – Тут я встрепенулась, услышав знакомое школьное слово. – У каждой – своя тематика. Кто в чем силен, тот о том и будет писать. Надо только подумать, как все это обозвать. Да, еще придется заказывать кому-то оригинал-макет. Сами, я думаю, мы с этим не справимся. И фотографа классного бы нам. Ведь этот засранец Ворошилов даже не текстами – фотографиями рейтинг зарабатывает.
   Чем больше говорила Ника, тем грустнее становились у нас лица. Я поняла, что моя школьная стенгазета имеет мало общего с тем, что нам предстояло сделать. Лицо Люси Пчелкиной пошло красными пятнами – по всей видимости, она уже в уме высчитывала, во что нам выльется наш акт отмщения. Марго мрачнела на глазах, а Роза Асланова становилась все отстраненней.
   Возникшую было напряженность со свойственной непринужденностью развеяла Маша Верхогляд:
   – Чур, я буду фотографировать! – Мы уже знали, что Верхогляд батрачила фотолаборантом в «Цветном мире». Но одно дело – лаборант, другое – фотограф. Словно услышав наши сомнения, Машка возопила: – Я умею. Я всем своим родственникам портреты сделала. Ха, некоторые об этом даже не догадывались. Кто у Машки под брюхом оказался, кто – вусмерть ужрамшись. Могу принести, показать.
   – Э… – замялась Люся, задавая вопрос, возникший у всех одновременно: – У какой Машки и под каким брюхом?
   Верхогляд посмотрела на нас свысока. Насколько это было возможно – с учетом того, что несостоявшаяся баскетболистка ростом была ниже многих из нас.
   – Машка – это наша корова. Мамка ее доила. А я их фотографировала в это время.
   – Прямо папарацци какой-то, – снова съязвила Ника, которая, по всей видимости, все еще решала – как она будет проявлять себя в нашем проекте.
   – А что, Маша, правда, – оживилась Лаппа, которая, озвучив идею о журнале, будто сомневалась – не сказала ли чего лишнего, что в дальнейшем может сказаться на… Видимо, никакой тайны следствия она так и не обнаружила, поэтому продолжила: – Ты у нас кто? Спортсменка. А фотографу придется много бегать. А иногда и прыгать. И в засаде сидеть. Для этого нужна хорошая физическая подготовка. Вот тебе и флаг в руки.
   После того как двум из нас – Марго и Маше Верхогляд – уже нашлось занятие, потребность определиться возникла и у остальных. Голос подала наша маленькая Оля Клюева:
   – Я могу писать о детях, – сказала она и покраснела.
   – Откуда? – недоуменно спросила Лаппа.
   – Что откуда? – не поняла Оленька.
   – Откуда ты знаешь, что такое дети и с чем их едят? – конкретизировала свои сомнения Марго. Сама, между прочим, женщина бездетная.
   – Ну… Во-первых, я из всех вас – самая младшая, – попыталась объяснить Оля.
   – Ага, то есть не вышедшая из детского возраста, – захихикала неуемная Стрельцова. Наша медсестричка чуть не плакала.
   – Да нет же, просто я многое помню про детей. И потом, не забывайте – я же медсестра. И имею детскую специализацию, между прочим. – Следователя Маргариту Лаппу такие показания вряд ли удовлетворили бы. Но как редактор еще не созданного журнала, Рита довольствовалась сказанным.
   – Заметано. Назовем твою рубрику… «Лапушка и ребенок». Годится? – процесс пока лишь виртуального создания журнала захватил Лаппу целиком. Ее энтузиазм, как вино по крови, передался всем нам. Вероника, видимо, испугавшись, что на ее долю не останется ничего примечательного, поспешила застолбить место под солнцем. Облизнув внезапно пересохшие губы (был бы среди нас хоть один мужик…), Ника с чувством превосходства произнесла:
   – Так и быть. Я буду писать «гвозди».
   – Гвозди, вроде, забивают, – нерешительно возразила Маша.
   – Деревня! – позволила себе грубость Стрельцова. – Гвоздь – это самый забойный материал номера. В рубрике «Лапушка и любовник».
   – А что, есть такая рубрика у нас в журнале? – насмешливо спросила Роза. Они с Никой как-то сразу не приглянулись друг другу. По силе характера и жизненному опыту девушки, пожалуй, были равны. Только Роза была целомудреннее, что ли. В отличие от кичившейся своей женской опытностью Ники. Я не знаю, какой опыт был у Стрельцовой. Но в Розе была какая-то тщательно ею скрываемая тайна. Тайна любви. Какая-то боль и – твердое желание никому эту боль не показывать. Этой силой меня Роза к себе и притягивала. А еще – схожестью ее имени и моей фамилии, наверное.
   – Нет, такой рубрики у нас не будет, – категорично сказала Марго, и Ника сникла. Спорить с Ритой она не решилась. Стрельцова, как человек явно не законопослушный, похоже, еще и трусила перед пусть теперь и бывшим следователем Лаппой. – Но вот «Лапушка и друг» – может быть. Там и реализуешь все свои наклонности и способности.
   Ника победоносно посмотрела на окружающих. По ее взгляду можно было понять – хоть горшком назови. Все равно я там напишу то, что считаю нужным.
   Тут, тщательно подбирая слова и почему-то глядя на меня, вступила Роза Асланова:
   – Я думаю, читательницам будет интересно знать, как и где можно найти работу. – Мы знали, что Роза в свое время работала стюардессой на международных рейсах. И попала туда не случайно, а по причине сложных межличностных отношений с командиром одного из экипажей. – Во всяком случае я могу рассказать или посоветовать, что (Роза сделала ударение на этом слова) нужно сделать для того, чтобы получить желаемую работу.
   Предполагая, какие навыки должны присутствовать у стюардессы – например, умение спокойно общаться с террористами или принять роды у женщины, которой приспичило родить еще до посадки самолета, я нисколько не сомневалась, что Розины советы могут оказаться для читателя весьма полезными. В том числе и мне. Кстати, а чем могу оказаться полезной я? И тут я поняла, насколько мы все уже настроены на одну волну. Шесть пар глаз уставились на меня. Вопросительно, доброжелательно, одобряюще, снисходительно.
   – Девчонки, вы когда-нибудь долго работали в исключительно женском коллективе? – я решилась. Мне показалось, что если бы Лаппа верила в Бога, она бы перекрестилась – мол, миловал меня. Приблизительно такая же реакция была и у остальных. – А я – работала, – многозначительно закончила я. – И, смею вас заверить, теперь знания об отношениях женщин между собой у меня весьма обширные. Могу поделиться. У нас в учительской – вся правда жизни.
   Девчонки – кто-то искренне, кто-то с недоумением – позволили мне заполучить рубрику «Лапушка и подруга». Те, кто сомневались, были не правы.
   …До того как я попала в компанию несостоявшихся Маргарит (ну, за исключением, конечно, Лаппы, которая была Маргаритой от рождения), подруг у меня, по большому счету, не было. Не считая Наташки, разумеется. Но Натке, в силу наших родственных связей, я многое прощала из того, чего в жизни не простила бы подруге. А таковой, как я уже сказала, у меня не было. «Я ликвидировала всех подруг», – сказала в моем любимом фильме «Служебный роман» Мымра, она же мадам Калугина. Любимая мною не меньше, чем сам фильм.
   Еще на ранних стадиях моих взаимоотношений с женщинами – сначала в детсаду, потом в школе и университете – я заметила, что мои душевные тайны в какой-то момент становятся достоянием общественности. Стоило мне поделиться чем-то сокровенным по большому секрету с предполагаемой подругой, как обладателем этой тайны оказывался неограниченный круг людей. Мои ночные страхи, моя слабость к высоким и сильным мужчинам, моя страсть к авантюрам, моя нелюбовь к… Словом, все то, что я со временем, наученная горьким опытом, стала доверять исключительно дневнику, однажды всплывало в самый неподходящий момент. Например, в присутствии высокого и сильного мужчины «подруга» невзначай упоминала о моих ночных страхах или слабостях, после чего мужчина начинал смотреть на меня совсем не так, как мне хотелось бы. А через некоторое время я замечала обоих – и подругу, и мужчину – в обществе друг друга, которое им (и это тоже было заметно) нравилось. Помню, у «лирического поэта советского времени» Эдуарда Асадова (как называют его в кроссвордах) были такие стихи:
Тайно открыл ты другу
То, чем душа согрета.
Он же в часы досуга
Выдал твои секреты.
Тут не корысть, не злоба —
Просто болтать охота.
Он тебя предал, чтобы
Поразвлекать кого-то.

   В общем, мои отношения с женщинами складывались именно так. Вне зависимости от того, сколько лет было мне и моей подруге – три, шестнадцать или двадцать четыре. Исходя из этих соображений, мне, наверное, не следовало бы вести рубрику «Лапушка и подруга». И в то же время именно потому я считала себя вправе что-то советовать нашим потенциальным читательницам.
   «Если вы с удивлением узнали, что сказанное по секрету одному только человеку – вашей подруге – вдруг стало известно кому-то третьему, а подруга клянется-божится, что молчала „как рыба об лед“, прибегните к небольшой хитрости. Расскажите подруге (и только ей!) о том, чего в действительности не было и свидетелем чего никто другой не может быть по определению. Будьте уверены, что результат не заставит себя ждать – если это действительно подруга упоминает ваше имя всуе».
   Учительницу английского языка в школе, куда я пришла работать, коллеги не любили – за броскую красоту, независимый характер и незаурядный ум. У меня эти качества тоже присутствовали, пусть и не так щедро, как у Алины. На этом сходстве, а также на сложившейся в коллективе нелюбви к нам, мы с Алиной и сошлись. Совместные вечерние посиделки – вино при свечах, просмотры недублированных фильмов на английском языке, специфическое отношение к мужскому полу (требовательное и снисходительное одновременно) способствовали нашему сближению к доверительным отношениям. Во всяком случае мне так казалось. Алина была в курсе моих перипетий с Костей – эту страшную тайну я не открыла даже Наташке, опасаясь насмешек с ее стороны. К моей радости, на сообщенный ей факт Алина отреагировала, как истинная англичанка – спокойно. «Будь осмотрительнее», – только и сказала она. Я подумала, что наконец мне повезло с подругой. Однако на праздновании 8-го марта, когда все училки уже хорошо выпили, а потому потеряли свою чопорность и стали откровеннее в разговорах о взаимоотношениях с мужчинами, Алина позволила себе фразу – так, вскользь, никто, наверное, и не понял, в чем дело. Но я-то знала – это был камень в мой огород. И я стала присматриваться к подруге внимательнее. Увы, небезрезультатно.
   О безобразной стрелке на новых колготках, которую я не заметила, мне, стесняясь и заикаясь, сказал наш физрук. Между тем я только перед этим разговором болтала с Алиной в курилке и, уходя, обернулась, почувствовав на себе ее внимательный взгляд. «Ты чего?» – в недоумении спросила я. «Так, ничего», – ответила подруга, пуская колечко дыма. Потом-то я поняла, что стрелка была ею зафиксирована. Но из одной только ей понятных соображений Алина не сказала мне об этом.
   «Если даже вы точно знаете, что ваша подруга – умнее и красивее вас, не расслабляйтесь. Потому что подруга всегда будет видеть в вас соперницу. И не преминет поставить вас в такое положение, при котором она окажется в более выгодном свете. Если только она, конечно, не была замечена в абсолютном человеколюбии и совершенно искренней любви конкретно к вам».
   Да, боюсь моя рубрика «Лапушка и подруга» рискует превратиться в практикум по ликвидации подруг…
   Мои размышления прервала Люся Пчелкина:
   – А я? Кем я буду?
   – Ты? – удивилась Рита. – Ты, Люсечка, будешь нашим главным финансистом. Будешь добывать деньги. Будешь следить за тем, чтобы мы тратили не больше того, что ты добыла. В общем, назначаем тебя главной по нашему кошельку.
   – Хорошая работа, – хихикнула Ника, – считать деньги, которых нет.
   – Деньги будут, – беспечно отмахнулась Лаппа. – Чтобы такой проект и не окупился?..
* * *
   В тот день у меня опять был только второй урок. Я успела выспаться, вымыть голову и даже как следует высушить волосы. Любовно заплетя косу, я собрала тетрадки и отправилась в школу.
   На улице уже было светло – весна вступала в свои права, хотя и не очень решительно. Старательно обходя месиво из растаявшего снега, дождя и соли, я дышала полной грудью, пытаясь сквозь выхлопные газы уловить чистоту и свежесть утреннего воздуха. Настроение – впервые за долгие дни – было приподнятым. Спокойствие и умиротворение баюкали мою душу. Я даже улыбнулась водителю, который, лихо сворачивая с Невского на Литейный, обдал мое светлое полупальто грязными брызгами. Водитель от столь не свойственной пешеходам реакции опешил и резко затормозил, едва не влетев своим «ниссаном» в скромно припаркованную «пятерку». Я улыбнулась еще шире и, взглянув на часы, прибавила шагу.
   В сумке затрезвонил мобильник. Голос Риты я узнала с трудом.
   – Срочно приезжай! К Люсе, – скомандовала Лап-па. – Есть серьезный разговор.
   – Рит, я не могу – мне в школу надо.
   – Поздно в школу в твоем возрасте ходить, – невесело пошутила Рита. – Кать, это вопрос жизни и смерти.
   Услышать такие слова от железной Риты было равносильно потопу в зимний день. Хорошее настроение как ветром сдуло. Беспокойство окатило меня – как минуту назад «ниссан» грязной водой. Прикинув, сколько нужно времени, чтобы добраться до Люси и не опоздать на урок, я решительно шагнула на проезжую часть.
   В квартире Люси я застала Риту, нервно шагающую из угла в угол, как маятник на часах, и зареванную Пчелкину. На столе лежала стопка цветных журналов.
   – У тебя здесь что – филиал «Роспечати»? – попробовала я пошутить. Но увидев, кто и в каком виде изображен на обложке, обомлела и, потеряв дар речи, вопросительно уставилась на Риту. Та молча подошла к столу и, все так же нервно листнув страницы, показала мне постер, на котором я с изумлением обнаружила улыбающуюся Наташку. Мать честная, но в каком виде! И тут интерес к фотографиям стал пропадать. Не только потому, что Наталья была там в… Никакого «в» в помине не было! Я поняла, что это не сестра. Это – я. Собственной персоной. Уж эти фотографии – во всяком случае эти сияющие глаза – я с сестринскими не спутаю.
   Дар речи ко мне вернулся не скоро.
* * *
   Директора – мужчину средних лет с ранней сединой на висках, маячившего в школьном вестибюле, – я заметила сразу. И удивилась. Обычно он редко выходит сюда без надобности – только для того, чтобы встретить гостей из РОНО или же подняться к нам в учительскую, на второй этаж. Семен Семенович, увидев меня, покраснел, снял очки, нервным движением протер их, надел и тут же опустил глаза. Затем как-то бочком, мелкими шагами направился ко мне. Я устремилась навстречу.
   – Екатерина Александровна! – Директор постарался быть официальным. Странно, он давно и упорно называет меня Катенькой, что меня жутко злит. Но сегодняшнее «Екатерина Александровна» мне не понравилось. – Зайдите ко мне, пожалуйста.
   – Семен Семеныч, у меня ж урок!..
   – Я надолго не задержу, – сказал директор, останавливая взгляд на моих ногах. Вот еще новости!
   В своем кабинете Семен Семенович, помогая мне снять пальто, по-моему, переборщил с дистанцией. Краем глаза я увидела на столе директора яркий глянцевый журнал. Причем на «Итоги» или «Лица», которыми зачитывался директор, этот журнал не походил. Ни яркостью красок, ни тем, что было изображено на обложке. А то, что было на обложке, я уже видела несколькими часами раньше. Вопреки моим ожиданиям, Семен Семенович даже не попытался спрятать компрометирующее его издание в стол.
   – Узнаете?
   Я промолчала.
   – Узнаете, – констатировал директор. – А это? – Семен Семенович открыл заранее заложенную транспортиром страницу.
   Я продолжала молчать.
   – Кхе, – напомнил о своем присутствии директор. – Я хотел бы услышать что-нибудь в качестве объяснения. Прежде чем мы пойдем с вами в учительскую.
   Я бы тоже рада была что-нибудь услышать в качестве объяснения. Потому что ни я, ни мои новые подруги в тот день еще ничего не понимали. «Кто виноват?» и «Что делать?» – были единственными вопросами, крутившимися у меня в голове, пока мы шли в учительскую. Но ни Герцен, ни Чернышевский подобных сюжетов не описывали… В учительской (на дверь которой меня иногда так и подмывало повесить табличку «Серпентарий») шло активное обсуждение. Я взглянула на часы. Уже несколько минут, как начался урок. Истории, литературы, музыки, математики. Ученики, наверное, решат, что их преподы объявили забастовку. Цокание моих каблучков гулким эхом отдавалось в пустом коридоре. Я тоскливо посмотрела через окно на школьный двор. Там, на спортплощадке, в ожидании преподавателя болтался мой класс. Мой 11 «А». Девчонки демонстрировали друг другу новинки спортивной моды, а ребята – уже девчонкам – накачанность своих мышц. Знают?!
   Гудение в учительской смолкло, едва мы с директором показались в двери. Вопреки своей обычной воспитанности, Семен Семенович не пропустил меня вперед. Но я на него за это не обиделась. Напротив, была благодарна. Я поняла, что директор взялся принять первый удар на себя. За это время я успела соорудить из косы корону, наспех закрепив ее шпильками на голове, и уже вот так царственно – войти в учительскую.
   – Коллеги… – слова директора словно утонули в омуте ожидания. Семен Семеныч посторонился, давая мне возможность встать рядом. Наверное, мы смотрелись, как бессмертное творение Веры Мухиной «Рабочий и колхозница». – Предлагаю сейчас ситуацию не обсуждать, а разойтись по классам. Встретимся после уроков в кинозале. Тогда и выслушаем Екатерину Александровну. – Директор расправил плечи и вопрошающе посмотрел на коллектив. Коллектив был явно не удовлетворен исходом ожидания. Но – делать нечего, приказ есть приказ. И, нарочито не обращая на меня внимания, мои коллеги потянулись к выходу.
* * *
   – Хочешь, я им всем скажу, что на этих фотках – не ты? – предложил мне после аутодафе, устроенного мне школьной и родительской общественностью, Костя. И добавил: – Уж я-то точно знаю, что на них – не ты. «Я помню все твои трещинки…» – затянул он любимую мной Земфиру.
   – С ума сошел! Ты хочешь, чтобы меня посадили за растление малолетних? – содрогнувшись от одной только мысли о том, что Костя действительно может сказать «всем им».
   – Во-первых, я уже не малолетний, – возразил Костя, готовящийся поступать на юридический, а потому различавший такие тонкости, как «малолетний» и «несовершеннолетний». – Мне уже почти семнадцать, и это существенно меняет дело.
   Нет, это было бы совершенной катастрофой. Я и так была придавлена сознанием своей вины перед этим миром. А уж совращение учительницей своего ученика – это вообще ни в какие ворота. Хотя, конечно, это вопрос – кто кого совратил. И потом я – не старая дева, которая на малолеток бросается. А Костя – не прыщавый юнец, молящийся на свою молоденькую учительницу.
   …Его я заметила сразу. И не только потому, что он был самым высоким в классе. На год старше своих одноклассников, он выделялся и полным отсутствием пиетета на лице, когда в класс вошли директор и я – в первый раз. Одиннадцатиклассники, еще по привычке советских времен, приветствовали нас стоя. Он встал неохотно, с ленцой, сразу возвысившись над остальными. Серо-зеленые глаза смотрели на меня не с тем все еще детским любопытством, которое сквозило в глазах других ребят. Его взгляд скользнул по моей фигуре, задержался на ногах (черт! – в очередной раз поздравила я себя с «удачной» мыслью надеть на свой дебютный урок костюм с юбкой выше колен). Густая черная бровь насмешливо-одобрительно поползла вверх. Я с трудом удерживала себя от желания схватиться за косу и начать расплетать-заплетать ее. Это было бы совсем не по-учительски.
   – Здравствуйте! – ну вот, я почти справилась с охватившим меня волнением. То ли оттого, что наконец увидела свой класс, то ли – от этого совсем не мальчишеского взгляда.
* * *
   Наши ежедневные «летучки» у Риты напоминали мне ведьминские сборища. Словно мы замешивали какое-то снадобье, которое должно было сделать нас счастливыми. Но, кажется, ведьмами мы были начинающими, а потому со снадобьем у нас как-то не складывалось. И счастья больше не становилось. Зато головной боли – хоть отбавляй. После того как мы поделили фронт журналистской работы, встал вопрос – где взять денег на все это. Нет, про зарплаты корреспондентов вопрос даже не вставал. Но аренда, компьютеры, полиграфия?!
   Сегодня мы договорились поменять место встречи. Ритку залили соседи сверху, и теперь в ее квартире проходила ликвидация последствий чрезвычайной ситуации. Я шла к кофейне «Рико» на Чернышевской, где «ровно в пять!» меня должны ждать остальные члены нашей редакции. Пешая прогулка по кварталу, который я называла Литераторскими мостками (улицы Маяковского, Некрасова, Радищева, Рылеева, Пестеля, Белинского и т. п.), всегда поднимала мне настроение. Город уже зажигал огни, хотя до сумерек еще было далеко. Я свернула с Невского на улицу, названную именем Владимира Владимировича. Нет, не президента России, а товарища Маяковского. Но мне почему-то было милее ее прежнее наименование – Надеждинская. Жизнеутверждающее такое. Между прочим, очень многие не знали, что эта узкая, бегущая до самой Кирочной улица так красиво называлась. А я этим активно пользовалась. Например, когда мне не нравился кто-нибудь, кто набивался мне в провожатые.
   – Ты где живешь? – спрашивал меня такой поклонник.
   – На Надеждинской, – отвечала я.
   – А где это? – этот вопрос был неизбежен в 95 процентах случаев.
   – Вот когда узнаешь, где, тогда и увидимся в следующий раз.
   Я даже стишок сочинила про Надеждинскую улицу:
По улице Надеждинской,
Надежды не тая,
Идем мы, одинокие
Друг с другом, – ты и я.

   Наташка считала мое поведение снобизмом. Но однажды я засекла ее на использовании моего приема. И с тех пор упреки в снобизме перестали поступать в мой адрес. Кстати, Натка после случившегося со мной вот уже несколько дней не дает о себе знать. Я надеюсь, что она удавилась сознанием своей вины передо мной. Но видеть ее желания у меня не было. И, в общем, появляться ей сейчас передо мной было бы небезопасно. Я бы запросто могла ее убить. Несмотря на наши родственные чувства.
   Иногда мне хотелось застрелиться оттого, что у меня есть сестра. Да еще близнец. Потому что порой мне очень хотелось, чтобы рядом со мной был брат. Желательно – старший. А вот родители по этому поводу совершенно не страдали. Папа, в отличие от представителей его пола, вовсе не молил Бога послать ему сына. Он почему-то был уверен, что у него будут две дочки. Правда не догадывался – что обе сразу. Они с мамой задолго до нашего рождения решили, что старшую дочь назовут Екатериной – в честь императрицы. И будет она старшая, умная и какая-нибудь там еще. А младшенькую будут звать Натальей – в честь Натальи Гончаровой-Пушкиной. И вот она-то будет красавицей – если вдруг старшей не повезет. В общем, две дочки у родителей появились, и обе они разом. С уже упоминавшейся разницей в минуту. Это, однако, никак не сказалось на задуманном раскладе.
   Нас путали не только соседи и учителя, но иногда и родители. Мы как-то рано уяснили, что выглядеть одинаково – не только зло, но и польза. Индивидуальности, конечно, маловато, но зато какой простор для фантазии! Взрослея, мы становились все более изобретательными в наших выдумках. Тем более что с первого взгляда нас редко кто бы в них заподозрил – русоголовые девочки, словно списанные со сказочной Аленушки, производили ангельское впечатление. В сочетании с решительным характером и авантюризмом это была гремучая смесь…
* * *
   – Где взять тетушку Чарли из Бразилии? – в который раз задались мы самым актуальным вопросом, собравшись в кофейне.
   – Люся, ну это же элементарно! Находишь рекламодателя, расписываешь ему нас, в смысле журнал, в красках – и он рад будет у нас проявиться. – Рита горячилась, объясняя Пчелкиной, как ей казалось, прописные истины. – Особенно, если мы ему скидки дадим на первый номер.
   Люся Пчелкина, наш бухгалтер и рекламный агент, оптимизма Лаппы не разделяла. Хотя бы потому, что имела о стоявшей перед ней задаче чуть больше представления, чем Рита.
   – Нет, ну ты что, меня за дуру держишь? – Пчелкина начинала терять терпение. Ее голубые глаза стали метать молнии. Люся автоматически сунула в рот третью булочку со сливками. Роза меланхолично отодвинула от нее тарелку с пирожными. Пышная грудь Пчелкиной волнительно вздымалась. – Я и так уже ноги по самые уши стоптала. Ты этим рекламодателям сначала хотя бы оригинал-макет покажи – тогда они еще подумают. А так, на пальцах, – фигушки.
   Бедная Мила рассказала, как она сегодня пыталась пробиться к медицинскому магнату Авазу Пчелидзе. Пчелкина надеялась, что хотя бы относительная схожесть фамилий поможет ей найти понимание у руководителя известнейшей в городе клиники красоты. Однако холеная секретарша («Ногти – как у вампирши, талия – осиная, ноги – от шеи растут!» – почему-то возмущалась наша Плюшка) цербером встала у двери Пчелидзе.
   – Все рекламные контракты – через рекламный отдел, – ядовито улыбаясь и снисходительно глядя на пышные Люсины формы, сообщила секретарь.
   В рекламном отделе Людмилу, естественно, не поняли. Посочувствовали, пожелали удачи нашему журналу – и попросили освободить помещение.
   – Ая уже несколько статей написала, – с упреком глядя на Пчелкину, сказала Ника. – И куда? В корзину, что ли? Или я самоудовлетворением занимаюсь? Так у меня масса других вариантов.
   – Ты бы, Никуся, пока бумагу не изводила, дорогая, – попыталась защитить раскрасневшуюся от обиды Пчелкину Роза. – У тебя вон связи – в шоу-бизнесе. Могла бы и сама подумать, где деньги найти.
   В этот момент мимо кофейни, где мы сидели, медленно проехала инкассаторская машина. В наших глазах, как у Скруджа Мак-Дака, появились долларовые значки.
   – Девчата! – мгновенно уловив, что наши мысли приняли опасное направление, одернула нас Рита. – Вы с ума сошли!
   – Рита не ошиблась. Мы признались друг другу, что за время, пока бежевый броневик «Росинкаса» проплывал мимо окон кофейни, мысль о насильственном отъеме денег у инкассаторов промелькнула у каждой из нас. И это действительно походило на массовое сумасшествие. Да, женщина в отчаянии – страшное дело…
* * *
   Я, например, с отчаяния пошла работать в школу. Потому что при другом раскладе мне, выпускнице филологического факультета университета с красным дипломом, ни за что в жизни не пришла бы в голову такая мысль. Подвид «учитель русского языка и литературы» был мне так же чужд, как и другие подвиды этих особей. Но, как говорится, где-то убавилось, где-то – прибавилось. В моей жизни убавилось Кирилла. Зато в голове прибавилось – мысль: «А не пойти ли работать в школу?» Буду учить детей доброму, светлому, вечному. Чтобы не вырастали такими, как Кирилл.
   А как лихо закручивался сюжет! В тот вечер я, разделавшись с экзаменом по зарубежной литературе, мирно попивала любимый кофе по-ирландски в «Республике кофе», исподтишка наблюдая за посетителями. В «Республике» в любое время дня тусовался самый разнообразный народ. Только вот интересных лиц я там давно не видела.
   – «Прикинь, а он…» – «Ну, а ты?» – от однообразия тематики разговоров девочек-подростков в немыслимых нарядах хотелось зевать. Молодые люди тоже не впечатляли. Ни внешним видом, ни чем-нибудь другим. «Господи, даже взгляд остановить не на ком!» – в который раз за последние дни подумалось мне. И тут я встретилась с глазами, в которых сквозила точно такая же мысль. Высокий темноволосый парень, сидящий за столиком поодаль, перекрикивая шум и гам, стоящий в кофейне, спросил:
   – И взгляд остановить не на ком?
   Ошарашенная схожестью наших мыслей, я кивнула. Он вопросительно посмотрел на меня, и я, словно онемев, кивнула во второй раз. Подхватив свои пожитки, он пересел за мой столик. Карие глаза, богато опушенные длинными ресницами, снова задавали вопрос.
   Екатерина, – мысленно фыркнув на себя от официальности своего тона, представилась я. На мое счастье, этот официоз не подпортил первого впечатления, которое я произвела на своего нового знакомого.
   – Кирилл, – он встал и церемонно, словно передразнивая меня, шаркнул ногами. – Правда, интересное место? Столько людей, столько характеров! А чтобы приглянулся кто – и не найдешь. Парадокс. Прогуляемся?
   Его глубокий голос словно гипнотизировал меня. Я не могла похвастаться многочисленными поклонниками, хотя и жаловаться на отсутствие таковых было бы грешно. Но уже давно никто так не завладевал моим вниманием. Мы долго гуляли по осеннему городу, не видя никого вокруг себя. Когда я совсем озябла в своей куртешке на рыбьем меху, Кирилл внезапно обнял меня за плечи – бережно, словно сдерживая исходившую от него силу. Я поддалась порыву и прижалась к нему…
   Кирилл постоянно удивлял меня. Своей целеустремленностью – он знал, чего хочет и как этого достигнуть. В отличие от меня, которая часто витала в облаках и всерьез не задумывалась над смыслом жизни. Мне бы тогда понять, что подобная целеустремленность может иметь и другую сторону… Но, как я уже говорила, в то время я редко смотрела так глубоко.
   Мой новый знакомый даже не поддался на нашу с сестрой провокацию. Это была наша излюбленная шуточка. Кто-то из нас (в зависимости от того, кому назначалось свидание) договаривался о встрече где-нибудь в кафе. Причем за столик у входа садилась та сестрица, которая была ни при чем. Но зато ее сразу было видно. А вторая располагалась где-нибудь в непосредственной близости. Ну, напоминать о том, что мы – как две капли, очевидно, не стоит. Дальше – картина маслом. Ухажер входит в кафе, видит, как он думает, свою пассию, кидается к ней. Она (естественно!) делает недоуменное лицо, вроде: «Да вы кто такой и что вам от меня надо?!» Поклонник окидывает взглядом зал и видит в нескольких метрах от себя клон той, которая только что отвергла его. Голова его начинает нехорошо трястись, язык – заплетаться. В общем, нить событий утрачивается. Так было всегда. Но не с Кириллом. Он, войдя в кофейню, где его уже поджидала Наташка, потирающая в предвкушении цирка ладошки, обвел взглядом зал, задержался на сестре, посмотрел еще внимательнее и двинулся дальше. То есть ко мне. Мы были потрясены. А я – еще и преисполнена гордости, поскольку Натка успела подвергнуть сомнению то, что с Кириллом у нас может быть все серьезно.
   Мы с Кириллом поженились через несколько месяцев после того, как впервые увиделись. Родители украдкой утирали слезы, глядя в ЗАГСе на своих дочерей (Наташка была у меня свидетельницей, чем сбивала с толку не только даму, которая регистрировала наш брак, но и друзей, приглашенных Кириллом. Они все боялись ошибиться невестой: сестра настояла, чтобы ее наряд тоже отличался торжественной пышностью). А потом… Потом Кирилл возомнил себя Пигмалионом. И стал лепить из меня Галатею. В какой-то миг я вдруг поняла, что от меня прежней осталось совсем чуть-чуть. Я перестала бывать в студенческих компаниях, которые так любила – с капустниками и шарадами. Потому что Кириллу не нравилось, что, во-первых, там всегда бывали другие парни – например, с юрфака. Во-вторых, как правило, такие вечеринки поздно заканчивались. А время, уделенное не Кириллу (как он считал), – впустую потраченное время. Меня учили, какие новости смотреть, какие газеты или книги читать, кого выбирать себе в друзья и все в таком духе. Я чувствовала, будто меня заковывают в какой-то панцирь, ключ от которого находится только у одного человека. И только в его власти – отпереть меня или нет.
   Вообще-то, по натуре я не бунтарь. Я согласна была стать примерной женой, но не хотела становиться идолопоклонницей. Однако мои предложения о компромиссных решениях спорных ситуаций отклика у Кирилла не находили. Он был безапелляционен и тверд. В один из дней мое терпение закончилось. Я сказала мужу:
   – Давай каждый из нас пойдет своим путем, – и замерла в ожидании ответа. Я любила его, любила сильно, несмотря на только что сказанные слова. Конечно, я втайне надеялась, что он отвергнет мое предложение, обнимет меня, как бывало в начале нашего знакомства, поцелует…
   – Твой путь изначально неверен, – ответил Кирилл. И эти слова решили все. Долгое время я ходила по квартире, как слепой котенок, то и дело натыкаясь на знакомые вещи – забытый галстук, подаренную на двухмесячную годовщину нашего знакомства музыкальную шкатулку, зачитанный томик Галича, которого так любил цитировать Кирилл:
И ты можешь лгать, и можешь блудить,
И друзей предавать гуртом!
А то, что придется потом платить,
Так ведь это ж, пойми, потом!

   В общем, так я пришла в школу. Это можно было сделать только в беспамятстве отчаяния. Потом стало легче. Я привыкала к своему классу – разница между нами всего-то несколько лет, и все-таки. Неформальность моего общения с учениками вызывала осуждение и злословие со стороны остальных учителей. Кто-то из них даже, не заметив моего присутствия, демонстрировал в учительской сочинение, на котором я красной ручкой вместо оценки вывела «БСК».
   – Нет, кто-нибудь мне скажет, что она себе позволяет? Что это за «БСК»? – надрывалась завуч, перед которой и в спокойном ее состоянии все робели.
   – Бред сивой кобылы, – разъяснила я Виолетте Гаррьевне из-за ее спины. – Никак иначе я оценить это не могу. Не нахожу такой оценки. А так – емко и предельно ясно. Понимаете?
   Нет, они не понимали. Как, впрочем, и того, почему после уроков я с ребятами могла пойти в кино – не в культпоход, запланированный за месяц согласно графику, а, просто так – в кино. Или кататься на коньках – на ночной каток. А потом в школе маскировать длинной юбкой полученные синяки и шишки на ногах… Так что вынужденное прощание со школой и с этим коллективом, если это сообщество можно назвать таким хорошим словом, было для меня скорее благом, нежели злом. Даже при том, что все получилось, как получилось.
* * *
   Костя распустил мою косу и перебирая в руках пряди, любовался ими. Я, сидя перед зеркалом, задумалась:
   – Может, волосы продать? Какие-то все же деньги на наших «Лапушек»…
   – Не смей! Это единственное богатство, которое у тебя есть. – Костя критически в который раз осмотрел мою скромную квартиру. Кирилл забрал с собой новый телевизор, музыкальный центр, компьютер. В квартире остался только «больничный», как я его называла, телевизор на кухне и стеллажи с книгами. Моими книгами. Никаких излишеств. Только книги и цветы. Мой ученик, дитя состоятельных родителей, чувствовал себя в этом жилище аскета некомфортно. – Я могу отца попросить. Он же бизнесмен, у него обороты солидные. Хочешь?
   – И как ты ему объяснишь необходимость такой суммы? – саркастически спросила я, понимая всю бесперспективность этого предложения.
   – Скажу, что это нужно любимой учительнице, – не задумываясь, ответил Костя. – Подчеркиваю – любимой.
   – Ты только не подчеркивай, что твоя любимая учительница на днях стала порнозвездой. А также суть наших с тобой отношений, хорошо? – попыталась предотвратить я порыв откровенности. Меня до последнего времени устраивала недосказанность, которая была между мною и Костей. Была какая-то надежда на отступление… Как и в ситуации с деньгами Костиного отца, я понимала, что наши с Костей отношения не имеют никакой перспективы. Особенно ясно это стало теперь, когда мне пришлось уйти из школы. Нить, связывающая нас, стала слишком тонкой. И меня даже не беспокоило, что мой любимый ученик может влюбиться в новую классную.
* * *
   …Помнится, в тот день еще несколько литров кофе было выпито в поисках источника финансирования наших «Лапушек». Девчонки, когда я рассказала про свою идею с волосами («Ведь дают же за них какие-то деньги?!»), чуть не умерли со смеха.
   – Ну ты даешь, Катя! – утирая выступившие на глазах слезы, причитала Лаппа.
   …Отсмеявшись, мы опять приуныли. Смех смехом, а денег-то нет.
   – Всем – домашнее задание, – строго сказала Лап-па. – Думайте, девочки, где мы можем достать деньги. Думайте! А пока – показывайте, чего вы там понаписали.
   А я думала, что сегодня до этого дело не дойдет! На мой взгляд, мы занимались мазохизмом – писали статьи в журнал, который пока существовал исключительно в наших головах. Рита их исправно читала, так же исправно редактировала. Откуда только взялось это знание дела?!
   Я схватилась за косу. Оля Клюева несчастными глазами посмотрела на Риту. Спокойной и уверенной в себе оставалась только Ника. В качестве своих текстов она не сомневалась. Как, впрочем, и мы, уже имевшие удовольствие их читать. Когда только человек все успевает?
   Девчонки полезли в сумки – за своими шедеврами. Первой на экзекуцию пошла Роза: «Чему быть, того не миновать…» Марго, хмурясь все больше и больше, с досадой откинула стопку исписанных подругой листов.
   – Черт возьми, Асланова, я же русским языком объясняла, мне нужен убойный материал, а не отстойный! – Ритка резким движением откинула челку, щелкнула зажигалкой и нервно закурила. – Все переделать, и завтра к вечеру жду от тебя кондиционный материал!

Рассказ Розы

   Роза Равильевна Асланова
   (она же – пантера Багира).
   Любительница абсента. 173 см, 27 лет.
   Бывшая стюардесса.
   Темноволосая, с короткой стрижкой, гибкая, смуглая, худенькая, стремительная.
   Взрывна, но отходчива. Самолюбива, иногда – высокомерна.
   По неподтвержденным данным – любовница «авторитета» из казанских.
   Имеет связи в татарской диаспоре, может запросто позвонить Альберту Ассадулину и пр.
   По непонятным причинам – сошлась с Екатериной Розовой.
   Замечена пьющей текилу в рабочее время. Корреспондент журнала. Не замужем.
   Девиз: «Рожденный ползать летать не может».

   – Черт возьми, Асланова, – бушевала Марго, – что это ты опять мне подсунула? Я же русским языком объясняла: мне нужен убойный материал, а не отстойный! – Ритка резким движением откинула челку, щелкнула зажигалкой и нервно закурила. – Ты обвиняешь руководителей молодежной биржи труда в безразличии, в непрофессионализме, во взяточничестве, наконец. Тебе что, неизвестно, что в нашей стране существует презумпция невиновности? Где у тебя генеральное интервью, где мнения экспертов? Все переделать и завтра к вечеру жду от тебя кондиционный материал!
   Я понимала, что Рита права, но меня зацепило, что она отчитала меня в присутствии девчонок.
   – Но, Рита, я могу только то, что я могу, с этим отстойным, как ты изволила выразиться, материалом я сидела за компьютером три ночи.
   – А надо не сидеть, а работать, – отрезала Марго, – и думать тоже иногда бывает нелишне.
   – Не расстраивайся, Цветочек, – утешала меня Катюша Розова. – Всем досталось, не только тебе. Ритку можно понять, она дергается. Ведь кроме блестящего интервью Стрельцовой с этим матерщинником Веревкой в номер ставить нечего.
   – Ну, конечно, опять эта Стрельцова «впереди планеты всей»! – с досады я швырнула папку с ксерокопиями на пол. – Сколько раз я просила ее помочь, подсказать, что вынести в лид, как выстроить материал, и всегда в ответ одни отговорки. И когда она только успевает лепить свои гениальные тексты?
   – Я и сама удивляюсь, – пожала плечами Катюша, – на работе целыми днями трендит по телефону, вечерами шарится по ночным клубам, но, видно, талант не пропьешь и не прогуляешь. Ничего, Роза, ты еще свое наверстаешь!
   Катюшу я впервые увидела на кастинге и сразу прикипела к ней душой. Нежная, романтичная, с пушистой русой косой и мечтательным взглядом, наша Катюша, казалось, опоздала со своим рождением лет на двести.
   – Ох, Катька, когда он еще выйдет, этот номер, и выйдет ли вообще? – горестно вздохнула я. – Проблема ведь не только в том, что мы взялись за дело, в котором ни бельмеса не смыслим. Да сейчас любой, даже самый бездарный проект можно раскрутить, были бы деньги, а у нас их нет.
   – И в ближайшее время поступлений не будет, – слизывая взбитые сливки с губ-сердечек, подала реплику с места Мила Пчелкина.
   Ведь недаром же говорят мудрые люди, что месть – это блюдо, которое подают холодным. Прежде чем пускаться в авантюру с журналом, надо было хорошенько все рассчитать и при этом предвидеть, что никто не принесет нам ни копейки на блюдечке с голубой каемочкой. Деньги, будь они трижды прокляты, требовались везде и всюду: на разработку макета, на оплату договоров с типографией, на покупку оргтехники и канцтоваров. Нам их катастрофически не хватало с самого первого дня. Но все мы подсознательно надеялись на чудо. Но чуда не случилось.
   – Ой, девчонки, а что мы мучаемся? Есть старый и испытанный способ, как молодая и красивая девушка может заработать, – как всегда некстати встряла в разговор Стрельцова.
   – Кто о чем, а вшивый о бане, – резонно заметила Маша Верхогляд.
   – Нет, постойте, – Пчелкина жестом фокусника достала из сумочки калькулятор, – а в этом что-то есть. Если среднюю цену секс-услуг стоимостью в сто баксов умножить на семь девушек, потом на семь дней недели, потом на четыре недели месяца… Ого! Ничего себе! Это как раз то, что нам надо! Пятнадцать тысяч зеленых у нас в кармане!
   – Стрельцова, – в голосе Марго послышался металл. – Ты бы вместо того, чтобы провоцировать коллектив на дурацкие разговоры, провела бы занятия… ну, к примеру, о том, как готовить материал к публикации.
   – Ну, уж нет, – сладко потягиваясь, отнекивалась Ника. – Сегодня пятница, я к родителям на дачу намылилась. А то обижаются шнурки, да я и сама соскучилась, надо же наведаться в родовое гнездо, заодно с друзьями потусуюсь, я же там все детство провела…
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать