Назад

Купить и читать книгу за 119 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Великая Мечта

   Первый роман Андрея Рубанова «Сажайте, и вырастет» (шорт-лист премии «Национальный бестселлер») поразил читателя своей открытостью, между автором и героем (полными тезками) почти не чувствовалось зазора, дистанции.
   «Великая мечта» – своего рода продолжение рассказа о человеке, который налаживает связи в лихие девяностые, а действовать ему приходится в непростое время нулевых, он мягко ностальгирует по советскому прошлому и остается верен старым друзьям. Однажды в ресторане к герою подсаживается его лучший друг и покровитель, убитый пятнадцать лет назад. Фантом видит, что жизнь сильно изменилась, а мечты о прекрасном будущем привели к «полной потребительской корзине», но не более того. И он решает взять шефство над своим незадачливым приятелем, как делал это в далеком девяносто первом году…


Андрей Рубанов Великая Мечта

   © Рубанов А.В.
   © ООО «Издательство АСТ»

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Часть первая

1

   – Понятно, – сказал Юра. – А как ты мечтаешь умереть?
   Я усмехнулся и крутанул руль.
   – Что за вопрос? Естественно, в канаве. Русский писатель обязан умереть в канаве. Как Толстой. Как Хлебников, Грин, Платонов.
   Юра поморщился.
   – Взрослый человек, двадцать один год – и до сих пор хочешь стать писателем?
   – Стану обязательно. А потом – помру в канаве. Вонючим, грязным бродягой.
   – Да, это благородно, – сказал Юра, и его глаза сузились. – И чтобы хоронить тебя приехали дети и внуки на «роллс-ройсах».
   – Именно так.
   Стояли в небольшой, но плотной утренней пробке у самого выезда на площадь Восстания, имея с правого борта огромную, в полнеба, гранитную глыбу сталинского высотного дома, а с левого – вереницу граждан, спешащих ко входу в метро. Еще левее тянулся длинный ряд ларьков, переполненных высококачественными и дорогостоящими западными товарами всемирно известных брендов: спирт «Рояль», сигареты «Магна» и так далее. На фоне обычного и вечного цвета моего города – серого всех его оттенков – яркие глянцевые упаковки и блестящие этикетки словно светились изнутри. Купи и наслаждайся! Отдельно, более солидно – уже не в кривоватых сараюхах, а в магазинчиках с отдельным входом, – потребителям предлагались электрические чайники и магнитофоны, а также их гибриды не менее престижных марок: «Мекасоник», «Акайва», «Панашарп»; все пестрело, все призывно мерцало всевозможными разноцветными огоньками, радовало глаз, победительно оттеняло унылый кирпич зданий и сулило немыслимые наслаждения в процессе эксплуатации.
   Однако обитатели большого города не торопились раскошеливаться. Главным образом по причине отсутствия содержимого в кошельках. Обычное дело для тысяча девятьсот девяносто первого года.
   Наблюдая обитателей через открытое окно машины (а кто в веселом месяце июне катается по городу с закрытыми окнами?), я очень их жалел. Особенно тех, кто постарше. На их глазах столица всемогущей коммунистической империи с завораживающей, ошеломляющей стремительностью превращалась в город желтого дьявола. То, что пять лет назад беспощадно клеймилось с красных трибун, со страниц книг, с телеэкранов, – теперь вовсю торжествовало, бубнило клаксонами дорогостоящих лимузинов, шелестело рекламными разворотами в газетах, глумилось, звенело монетой, золотозубо ухмылялось, безостановочно ползло; сегодня обнаруживалось там, где еще вчера царила сонная тишина.
   Теперь обитатели – девяносто из ста – имели на лицах печать тревоги и недоумения. Сейчас они угрюмо спешили на свои низкооплачиваемые работы.
   А мы с Юрой свою уже сделали.
   – Еще благородно – издохнуть на тюремной больничке, – продолжил Юра, закуривая. – От тубика или менингита.
   – Дохнут животные, – сказал я.
   – Бывает – и люди дохнут.
   Однажды мой друг попался на незначительной афере и год отсидел в Бутырке. Он находился на свободе двадцатый день. Когда он говорил о больничке, его лицо стало злым и гордым.
   Меня, привыкшего жать гашетку до упора, езда в пробке очень утомляла. Что может быть унизительнее, чем непрерывно манипулировать рычагами и педалями и при этом двигаться со скоростью пешехода? Я ведь не пешеход. Пешеходы – вон, бредут, опустив головы, а мы с Юрой вольготно полулежим в креслах, расслабив спины и шеи, положив локти на нижние кромки окон, и рассматриваем окружающую действительность с превосходством.
   – А как мечтаешь умереть ты?
   Юра застеснялся.
   – Представь: девяносто лет. Хрен не стоит. И вообще ничего не работает. Дышишь через раз. Пукаешь кефиром. И вот, когда понимаешь, что уже – все, незачем дальше портить общий воздух, тогда идешь в самый грязный кабак, в самый простонародный шалман. Заказываешь мяса и водки. Неторопливо ешь. Гоняешь туда-сюда халдея. И тем временем наблюдаешь за соседними столиками. Выбираешь самую стремную компанию самых что ни на есть конченых уродов – и посылаешь их всех на хуй! От души. Конкретно. Членораздельно. Словесно опускаешь. Выписываешь по полной программе. Дальше – махаловка, и тебе суют бутылочную розочку в живот… Скажи, сильно?!
   – Сильно, – оценил я, в очередной раз продвигая машину на пару метров. – А назавтра в желтой прессе статьи. «Девяностолетний старик погиб в пьяной драке, которую сам спровоцировал».
   Юра подумал и возразил:
   – Заголовок – плохой. «Которую» – вредное слово. Лишнее. Заголовки должны быть в телеграфном стиле. Чисто под Хемингуэя. Старик погиб в драке. Точка. Ниже более мелким шрифтом: «Он сам спровоцировал свою смерть».
   – Ты прав.
   Юра проучился на факультете журналистики Московского университета полтора года и любил порассуждать на газетные темы. Единственная опубликованная им статья писалась в соавторстве со мной шесть лет назад. Тогда мы оба еще пребывали в статусе пылких девятиклассников, пытающихся как-то дерзать по жизни – еще по той, старой жизни, при старых порядках.
   – Хотя, – продолжил мой лучший друг, закидывая в рот пластинку дорогостоящей жевательной резинки, – я вряд ли доживу до девяноста. И вообще до старости. Да и не стремлюсь.
   – Боишься старости?
   – Нет. После тюрьмы я стал очень спокойный. Ничего не боюсь. Бояться – глупо. Чего ты боишься – то ты создаешь.
   – Метафизика.
   – Дурак! – со своей обычной мрачной горячностью произнес Юра. – Не метафизика, а объективная реальность, данная нам в ощущениях! Предположим, ты боишься, что тебя посадят в тюрьму. Кстати, извини, что я все время съезжаю на эту тему, на тюрьму, – просто она, сука, постоянно в голове сидит… В общем, ты что-то натворил. И боишься, что тебя посадят. Представил?
   – Это легко, – искренне сказал я.
   – Ты становишься напряженным. Лицо делается тревожным и злым. Оно привлекает внимание. Менты в метро все чаще проверяют у тебя документы, а если ты ездишь на машине – обыскивают машину. Это тебя дополнительно нервирует и бесит. В разговорах с приятелями ты начинаешь ронять многозначительные фразы типа «не дай Бог, закроют» и так далее. Слыша такие речи, знакомые тоже напрягаются… Стой!!! Тормози!!!
   Я вздрогнул и ударил ногой педаль.
   – Смотри, какая девчонка! – азартно выкрикнул Юра. – Тормози! – Дернув ручку, он приоткрыл дверь и попытался встать правой ногой на асфальт, но тут трафик слегка проредился, я тронул нашу железную черепаху дальше и возразил:
   – Успокойся. Я тоже ее заметил. Натуральная блондинка с желтой сумочкой. Зачем ты ей нужен? Она спешит на работу или на учебу. Одета прилично – значит, папа с мамой не бедствуют. Или муж подкидывает… Такие ухоженные – как правило, замужем… Или при постоянном мужчине.
   – Не факт.
   – Спорим?
   – С каких пор ты стал специалистом?
   – Я полгода как женат.
   – Но не на этой блондинке.
   – Ты что, не рассмотрел ее глаза? Запавшие, а под ними темные пятна. Явно накануне зажигала в койке как минимум полночи…
   – Если ей так хорошо, – запальчиво повысил голос друг, – тогда почему она в девять утра куда-то спешит, а не спит себе до полудня? На хрен нужен такой мужчина, который свою подругу выгоняет утром на работу…
   – Может, он ей денег дал. И она спешит их тратить.
   Юра задумался и возразил:
   – Но не в девять утра.
   – Ты хотел рассказать, – напомнил я, – как сделать так, чтобы ничего не бояться.
   Юра с сожалением хлопнул дверью, и она задребезжала. Да и вся машина как бы сделала робкую попытку развалиться на составные части. Но не развалилась. «Все-таки хороша советская техника, – подумал я. – Простая и дешевая в эксплуатации».
   – Однажды среди твоих знакомых оказывается кто-то, близкий к ментам, и вот уже куда следует идет информация, что такой-то – дерганый, подозрительный, весь на нервах. Так ты подсознательно делаешь свой страх реальным. Потом к тебе приходят, закоцывают руки в браслеты, а ты думаешь: «Ах, я предчувствовал…» А на самом деле – не предчувствовал, а создал! Поэтому, – Юра упер взгляд в мой висок, – всегда веди себя весело и расслабленно. Генерируй безмятежность! Не бойся. Лучше – мечтай. Любил мечтать?
   Я улыбнулся. Университетский жаргон очень забавен. «Любил выпить пива?», «Любил сыграть в регби?», «Любил “Стенку” Алана Паркера?»
   – Любил.
   – Вот и мечтай.
   – О чем?
   – О том, что через каких-нибудь пятнадцать лет все вокруг изменится. Люди будут веселы и богаты. И мы в том числе.
   Сам он не выглядел мечтателем ни в малейшей степени.
   Я не считал его внешность красивой – но по-настоящему запоминающейся, тонкой. Неординарное лицо неординарного человека, лицо с медали, лицо с флорентийской фрески – оно отличалось необыкновенной живостью. Брови то по-мальчишески резко взлетали вверх, то нагружали глазницы, обнажая непреклонность характера, а рот поминутно ломался в гримасе презрения, когда верхний край губы устремляется вверх, поднимая ноздрю, и вдоль крыла носа пролегает складка, или чаще наоборот – раздвигался в обаятельной улыбке.
   Он любил улыбаться.
   Гладкие щеки скудно снабжались кровью – я никогда не видел Юру румяным или раскрасневшимся, даже если мы играли в футбол. Впрочем, он не любил футбол.
   Как всегда у необычных и сильных людей, выделялись глаза. Глубоко посаженные, иногда прикрываемые тяжеловатыми, с излишком кожи, чуть дряблыми веками, они часто бывали мутными и невыразительными, но в этом угадывалось нечто вроде маскировки; едва их обладатель начинал говорить, они загорались бешеной тысячемегаваттной страстью. Взгляд прожигал собеседника насквозь, мгновенно. Он действовал кумулятивно, он валил наповал, и в результате даже самый цвет этих глаз я никогда не мог воспринять объективно. Серые? Зеленые? Голубые? – Бог знает. Они полыхали изнутри всеми красками спектра. Зраки безумца, чья бешеная воля не подавляет тебя, но демонстрирует наличие неких принципиально иных, величайшего накала напряжений и энергетик. Страшные зрительные яблоки гения, очертившего голову. Пылающие великою бедой. Глаза титана, глаза полубога – то ли великого негодяя, то ли великого подвижника, – они пробивали дыру в ткани скучной повседневности.
   Я умел выдерживать давление его взгляда.
   Не только лицо – казалось, каждый мускул его тела непрерывно движется. То сгибается колено, то нога закидывается на ногу, то ладонь барабанит по бедру, то вторая ладонь отмахивает в такт произносимым словам; сигарета то зажигается, то заталкивается в пепельницу, выкуренная едва на треть; голова вертится чуть ли не на триста шестьдесят градусов; пальцы то сжимаются в кулаки, то хрустят, то ловко, звонко щелкают; челюсть терзает жвачку; спина то распрямляется, то торчит унылым горбом, – и все без единой паузы, без малейшей остановки.
   Такова была вся его манера жить. Без малейшей остановки.
   То же и с голосом. Иногда – особенно по утрам – скрипучий и севший, а в остальное время дня – высокий, хрипловатый, с резкими, почти мальчишескими модуляциями, иногда прыгающий в фальцет, в другие моменты опускающийся в многозначительный баритончик, – голос звучал всякую секунду времени по-разному; клоунада мгновенно превращалась в трагический манифест и наоборот; грусть мешалась с издевкой, поэтическая печаль – с демонстративным, болезненным хамством.
   Его рост превышал метр восемьдесят пять. Фигура – редкого атлетического типа, когда плечи безразмерны и жилисты, руки длиннейшие, мосластые, ключицы рельефны; шея длинная, но и очевидно крепкая; углом там торчал дерзкий кадык, иногда резво путешествующий вверх и вниз; отдельно выделялись, справа и слева, сонные артерии, взбегающие к небольшим, аккуратно вылепленным ушным раковинам.
   Длинноногий, узкий в поясе, он сейчас, в свои неполные двадцать два, олицетворял собой природную взрывную силу, хранящуюся не в мускулах, не в каменных бицепсах, а в сухожилиях и нервах. Такие люди, может быть, и не умеют выжать рекордный вес в спортивном зале, но врага своего в решающий момент всегда поднимут над головой и грянут оземь.
   Особый шарм его облику придавали кисти рук. Рожденный от инженера и университетской преподавательницы, он унаследовал изящнейшие интеллигентские запястья, узкие ладони и длинные, очень белые и худые пальцы. Ими бы ударять по клавишам «Стейнвея» или зажимать лады на «Гибсоне», такими вот мизинцами и указательными, где сквозь прозрачную кожу светятся, едва уловимо, фиолетовые тонкие кости.
   Он смешно комплексовал насчет своих рук и несколько раз признавался мне, что желал бы иметь полноценные боксерские кулачища, здоровые и грубые, эдакие пивные кружки, волосатые лапы записного мачо, а вот поди ж ты – достались от папы с мамой консерваторские паучьи лапки…
   Впрочем, обязательно добавлял он, в драке маленький кулак тоже неплох. Больнее врезается в висок соперника.
   Точно такой же комплекс мучил его насчет нижней челюсти. Она действительно могла показаться внимательному наблюдателю немного узковатой, и лицо в результате напоминало треугольник. Чтобы ликвидировать недостаток, мой друг непрерывно жевал резинку. По-моему, напрасно: все недочеты компенсировались рельефными скулами, идеальным римским носом и небольшим сухим ртом с опущенными вниз углами губ.

   – Тормози, – опять сказал Юра и встревоженно заерзал на сиденье. – Ты что, не видишь? Мент махнул нам рукой.
   – Его проблемы, – ответил я, продолжая давить педали, продолжая продвигать наш поскрипывающий и погромыхивающий агрегат от устья площади к выезду на Садовое кольцо. – Что значит «махнул рукой»? Если бы офицер милиции захотел меня остановить, он бы свистнул в свисток и сделал отмашку жезлом, после чего этим же жезлом указал бы мне место для парковки… Надо знать правила.
   – Каким жезлом?! – воскликнул Юра. – Какие правила? Ты что, на луне живешь? Или в Москве? Соберись и очнись! Мы попали!
   Я и сам понял, что мы – попали. Действительно, инспектор махнул рукой. И я это заметил. И он заметил, что я заметил. Однако я предпочел убедить себя, что ничего не случилось.
   Моя, наша с Юрой (объективно говоря, на сто процентов Юрина), машина не являлась эталоном транспортного средства. В частности, отсутствовал задний номерной знак, не работал ручной тормоз, не функционировали фары ближнего света (кстати, и дальнего тоже), и габаритные огни, и фонарь заднего хода, и люфт на рулевом колесе превышал норму в пять или десять раз, и тормозной путь оставлял желать лучшего, и износ покрышек стремился к критической отметке, да и внешний вид хромал, учитывая царапины и вмятины справа и слева, на носу и на корме, – в общем, мы были те еще парни на том еще авто. Общение с инспектором не сулило нам радостей.
   – Тормози, – повторил Юра. – Выходи и чего-нибудь скажи. Денег дай, и дальше поедем.
   – У меня нет денег, ты же знаешь.
   – Ты этим гордишься, да? – презрительно улыбнулся друг. – Деньги – у меня возьмешь. Иди договаривайся…
   Уязвленный ударом в самое больное место, я с неохотой остановил экипаж и вышел в ревущую, гудящую, утреннюю, гулкую, неуютную улицу. Сжимая в кармане стопку документов, двинулся навстречу судьбе. С той стороны судьбы в мою сторону шагал, энергично тараня пространство мощным животом, офицер Государственной автомобильной инспекции в чине то ли майора, то ли аж подполковника – от волнения я не смог сосчитать точное количество звезд на его засаленных погонах, к тому же они были пришиты немного криво. Немного завалены назад. Когда-то у нас в казарме такие погоны старший прапорщик Олефиренко лично отрывал «с мясом».
   – Ты чего, а? – выкрикнул майор то ли аж подполковник, тут же добавив несколько очень крепких слов. – Ты чего – вообще, а? Ты чего, не видел, как я тебе скомандовал, а?
   Я не люблю хамов с детства и оскорблений никому не прощаю, даже людям в мундирах. Я разозлился и прямо сказал:
   – Пошел ты на хуй! Чего орешь? Вот моя машина. Вот мои документы. Не ори.
   Красная физиономия служивого – я годился ему в сыновья – вмиг набрякла, потом провисла, потом окаменела, потом налилась коричневой державной кровью, вплотную приблизившись по цвету к кремлевской стене.
   – Стоять на месте!!! – заорал он хриплым басом и жирной пятерней сильно толкнул меня в грудь. – Машину к осмотру!!!
   – Пошел ты на хуй, – повторил я громко. – Вот мои документы, вот моя машина, вот я сам. Делай, чего тебе надо.
   Дядька в погонах, петлицах, нашивках и значках, в сизом мундире и фуражке с изящно изогнутой тульей и замысловатой кокардой рассвирепел, схватил меня за воротник рубахи, рванул и ударил коленом в пах. Хотел пробить по яйцам. Но, ребята, мои яйца еще никто никогда не пробил, не родился такой, ни среди милицейских майоров, ни среди прочих слоев населения. Страж порядка повторил попытку, и еще раз – безрезультатно.
   Сам я родился и вырос типичным холериком – такая психика, ничего не поделаешь. К тому же последний, послеармейский год моей жизни прошел под знаком тотального безденежья. Я превратился в угрюмого малого с постоянно напряженными нервами и голодными резями в желудке.
   Не далее как сегодня утром я застал свою жену тихо плачущей на кухне: спросонья разбила куриное яйцо, единственную и последнюю съестную субстанцию в доме, и сидела, в одних трусах, на табурете, поджав к груди колени и уткнувшись в них мокрыми глазами. Закрывая за собой входную дверь (жене сказал «пошел на работу»; куда пошел? на какую работу?), я сам едва не разрыдался. Недоедание способствует не только остроте мысли, но и остроте чувств. Именно теперь, летом девяносто первого года, в девять часов утра, под нависающим циклопическим утюгом сталинского билдинга – все дошло до края, до кризиса, и я стал орать что-то матерное прямо в лицо офицеру. Одновременно не забывая отражать ногами его удары. Руки держал опущенными вдоль туловища. Сдачи дать нельзя. Посадят.
   В паре метров от нас дожидалась зеленого светофорного сигнала вереница машин, в том числе огромный грузовик, окутанный клубами черно-сизого выхлопа. В открытом окне его кабины маячила рябая морщинистая физиономия. Поймав ее взглядом, майор надсадно выкрикнул:
   – Чего смотришь?! Помоги задержать опасного преступника!
   О ком это он, подумал я.
   Водила неохотно вылез – промасленный, угловатый, правая рука белая, левая – коричневая. Шоферский загар. Едва он – без особой, кстати, спешки – направился к месту задержания, как мне подоспела подмога. Возникший сбоку Юра атаковал несчастного сначала криком – «чего лезешь? чего суешься? а ну, пошел отсюда!» – а затем длинной своей ногой отвесил бедняге мощный пинок.
   В отличие от меня, облаченного в застиранные портки типичного охламона-лузера, Юра имел на себе белоснежный и невыносимо дорогостоящий спортивный костюм, руку отягощали золотые часы. Промасленный опознал хозяина жизни не только в служивом майоре, но и в моем друге, резко стушевался и отступил под защиту огромных задних колес собственной машины.
   Тут в поле моего зрения впрыгнули еще не менее пяти фигур в форме. Проезжающий мимо патрульный экипаж обнаружил непотребную потасовку и принял решение пресечь. Вместо одного громко сопящего майора против меня выступило аж трое. Я немедленно скис. Меня ухватили под локти, пнули коленом в живот, сломали в поясе и навешали по физиономии.
   Как обычно, самым болезненным прошел первый удар. Голова загудела, глаза на миг ослепли. Плюс – кратчайшая, кинжальная молния сильнейшего гнева. В такой момент животное, не мешкая, бросается в ответную атаку. Человек же – если он умный – наоборот, хитрит и медлит.
   Ментовская кулачная агрессия показалась мне внешне акцентированной, на деле же – слабоватой. Погружающиеся в мою плоть натруженные кулаки пятидесятилетних служивых мужиков не нанесли особого ущерба. Перегруженные салом, неловкие, они не умели врезать всерьез, с разворота; не умели и попасть точно. Подбородок, виски и нос я уберег. Прошло везде мимо, вскользь. Моя проблема состояла только в том, что я не мог ответить.
   Очень хотелось ответить, по бедрам и по ребрам, с левой и с правой, на максимальной амплитуде, по грудинам, в горла и челюсти, потом провести бросок, уложить заплывшего жиром чудака на горячий асфальт, зажать болевым приемом, с захватом ноги или шеи…
   Наградив мою морду серией тычков, а зад – серией пинков, они споро поволокли меня к машине. Юру уже грузили на заднее сиденье. Запихивали деловито, словно мешок картошки. А когда втрамбовали внутрь – один из офицеров, самый толстозадый, придерживая рукой открытую дверь, несколько раз крепко саданул сапогом прямо в лицо правонарушителю.
   Снаружи это выглядело жутко. Когда оно идет сапогом в лицо – это всегда жутко. Подошва ялового офицерского сапога тверда, а каблук, как правило, оснащен стальной подковой толщиной в монету. Херово, ребята, получить в торец таким армированным сталью каблуком. По лицу Юры хлынуло ярко-алое, но мой друг зачем-то решил оскалить зубы в кошмарной саркастической улыбке – она сверкнула столь бешено и нагло, что каблук начальника, почти коснувшийся было земли, еще раз врезался прямо в ее центр.
   Вылетела красная густая слюна.
   Окрест места схватки рычали, гудели, дымились десятки самодвижущихся механизмов, грузовых и легковых. Многие сотни глаз наблюдали процесс задержания двух дерзких злодеев. Злодеи – красные, вспотевшие, в задравшихся надорванных шмотках, с окровавленными носами и кривыми разбитыми ртами, выкрикивали в пространство нечленораздельные проклятия и протесты, сплевывали на мостовую жидким и багровым, матерились, протестовали и дико вращали глазами. Сторонние же наблюдатели – водители машин, а также прохожие – помалкивали. Наслаждались и впитывали впечатления.
   Уже горел зеленый сигнал светофора, а железная змея из нескольких десятков больших и маленьких агрегатов не двигалась: шоферюги глазели на то, как менты вяжут бандитов. Такие жадно, масляно блестящие, расширенные зрачки всегда можно увидеть в цирке, когда полуголая дрессировщица в ярчайшем вульгарном макияже тонким хлыстом укрощает облезлых тигров, страдающих от хронического недоедания.
   Видит Бог – я никогда не мнил себя тигром. Какой я, на хрен, тигр? Но меня укротили, как того тигра. Деловито, сурово, демонстрируя хорошо отработанный навык.
   …Отделение милиции – кто не знает – располагается тут же, в ста метрах от перекрестка.
   Подъехали. Я и Юра сидели на заднем сиденье. Сопели и подбирали ладонями кровавые сопли. Спустя минуту позади нас взревело знакомым тоном – пригнали следом за нами нашу машину. Из обшарпанной двери кутузки неторопливо вышли несколько линейных милиционеров в форменных кепи, с потертыми автоматами. Приблизились, изучили глазами задержанных маргиналов, вяло обменялись нецензурными междометиями, повздыхали, поплевали себе под ноги. Спокойные, немногословные флегматики, с вескими жестами и равнодушными, всегда направленными в сторону взглядами.
   Я давно заметил, что половина ментов моего города – флегматики. Устойчивые, малоэмоциональные люди. Безусловно, в правоохранительной системе, как в любой другой сложной системе, выживают и торжествуют именно флегматики. Спокойные, философски настроенные особи, с медленным обменом веществ, с железобетонными задницами, животами размером с подушку и бронебойными розовато-белесыми физиономиями.
   Мирно сопя, флегматики вытащили меня из машины. Один пробормотал рекомендации: вести себя спокойно, стоять смирно, дышать по команде. Второй ударил по моему запястью сложенным вдвое браслетом, и тот разложился, щелкнул, врезался в кожу.
   Ну вот и тебя закоцали. Вот и ты сподобился. Сын учителя физики и учительницы русской литературы, брат учительницы русского языка, внук директора школы, книжный червячок, поклонник Гребенщикова и роллингов, ценитель Фолкнера и Кобо Абэ, любитель побренькать на гитаре, посочинять ночами стишки, постучать по клавишам печатной машинки, прилежный студент, автор пятидесяти публикаций в пяти газетах и журналах, рядовой запаса – мрачно поспешает за деловитым, пахнущим гуталином милицейским старшиной, пристегнутый к нему особым стальным механизмом, изобретенным много тысяч лет назад.
   Мне заломили руку, я согнулся. Успел увидеть молодую женщину, держащую за руку маленького мальчика в крошечных джинсиках и курточке с аппликациями – то ли львята, то ли медведики, розовый кулачок сжимает нитку, а над короткостриженой крошечной головой, удерживаемый ниткой, парит воздушный шарик, ярко-желтый; почти такой же яркий и желтый, как июньское солнце, щедро одаривающее теплом и светом всех без разбора – и меня, дурака, и конвоира в серо-сизой форме, и самого мальчика, смотрящего на происходящее широко раскрытыми смышлеными глазенками.
   Вдруг подсознание подвело меня. Открылись доселе более или менее надежно запертые снаружи страшные люки, выскочили волосатые хохочущие демоны, заплясали вокруг – кривлялись, корчили рожи, тыкали кривыми нечистыми пальцами, вертели омерзительными тощими задницами:
   – Ишь ты, какой чувствительный! Сидел бы дома, кропал статейки! Зачем связался с опасным человеком?
   – Он не опасный. Он настоящий. А вы всего лишь отрыжка из мозговых глубин.
   Бесы словно не расслышали. Плевались ледяной слюной, улюлюкали, продолжали вопить:
   – Тебя посадят! Посадят тебя, посадят! Ай, посадят! Еще как посадят! Посадят, посадят, посадят! Закроют, арестуют, упрячут! Повяжут, сгноят, по этапу отправят, клифт лагерный наденут!..
   Пришлось прямо послать распоясавшихся бесплотных придурков по известному адресу. Сгинули послушно, но неохотно. Свои, давно знакомые бесы. Сходить бы в храм, изгнать, да боязно: эти смирные, наивные, хорошо изученные, я к ним привык, выгонишь – а вдруг взамен старых выскочат обитатели самых дальних омутов разума, мне совсем неизвестные, а оттого втройне страшные?
   Уже в дверях кутузки я услышал за спиной звонкий голос той самой женщины с ребенком и шариком:
   – Простите, как нам пройти в зоопарк?
   – Сто метров прямо по улице, – густым баритоном выкрикнул шедший последним мент, толкнул меня в спину и тоном ниже посоветовал: – Шевели поршнями.
   В участке царила тишина.
   – Вынимайте все из карманов.
   Юра – в отличие от меня, он широко улыбался – снял часы, бросил на стол паспорт, сигареты, связку ключей, толстую пачку сложенных пополам купюр. Я положил только документы. Никакая другая собственность меня не отягощала.
   – Остальное, – мирно потребовал старшина.
   – Отсутствует.
   Для вящей наглядности я вывернул карманы, испытав при этом особое босяцкое удовольствие.
   Закрыли в клетку – честной народ правильно именует ее «обезьянником». Едва лязгнул замок, как движения Юры неуловимо изменились, приобрели утрированно-уголовную грацию: ноги чуть согнулись, зад слегка отъехал, локти раздвинулись в стороны. Сопя и шаркая ногами, он прошелся взад и вперед, сел на лавку, дождался, пока дежурный удалится, и тихо спросил меня:
   – Что будешь говорить?
   – В смысле?
   – Сейчас к дознавателю поведут. Что будешь говорить?
   – А что надо говорить?
   Друг перешел на шепот:
   – Правду! – Он подмигнул. – А правда будет такая: мы знаем друг друга много лет – вместе росли в одном городе, вместе поступали в университет, – потом дороги наши разошлись – сегодня утром я позвонил тебе, сказал, что купил машину, а прав не имею, и попросил тебя покатать меня по моим делам: что за дела – не знаешь, куда ездили – не помнишь, потому что Москву знаешь плохо… Сам журналист, зарабатываешь статьями в газетах. Это ведь так?
   – Почти.
   – Забудь это слово, оно для протокола неудобное… Понял, какая правда?
   – Понял. Она в том, что я добропорядочный.
   Юра серьезно покивал.
   – Ништяк. Остальное я сам исполню, потому что у меня больше опыта. А ты – упирай на свою добропорядочность.
   – Упру.
   Неправды в речах Юры содержалось не более десяти процентов. Уже несколько месяцев я не писал ни статей, ни очерков, ни репортажей. Нигде никто за это не платил. Охотно брали и печатали, в том числе уважаемые столичные газеты и журналы, – но никто не платил. Хвалили, жали руку, просили еще – но никто не платил. Уважали, давали дельные советы, подсказывали интересные темы, делились сплетнями – но никто, блядь, не платил. И я решил искать другую профессию.
   Своего друга Юру я возил по городу не с сегодняшнего утра, а уже три недели. С того самого дня, как он вышел из Бутырки.
   Вдруг он заскучал, уронил голову на руки, запустил пальцы в волосы и глухо простонал:
   – Ах, как неохота… Ей-богу, так туда неохота – обратно… Правду говорят: первый раз туда идти не страшно, страшно – во второй… Знаешь как неохота?..
   – Сам говорил – бояться не надо.
   – Да не боюсь я. Неохота, понимаешь? И, кстати, ты прав. Нечего сопли жевать…
   Он встал, сильно пнул ногой решетчатую дверь и громко, с кошмарными заискивающими интонациями, завопил:
   – Слышь, старшенький! На два слова!
   Появился, вразвалку шагая, недовольный дежурный.
   – Чего тебе?
   – Бумагу, ручку давай. Заяву писать буду.
   – На тему?
   – А что, сам не видишь? – Юра показал пальцем на собственный разбитый нос. – Телесные повреждения! Где эти, которые нас повязали? Я, конечно, все понимаю, но сапогами по лицу – согласись, старшой, это перебор. Я вам что, мальчик, что ли? Зови врача. Побои снимать будем. Если со мной по-плохому – я тоже буду по-плохому. Давай ручку, бумагу.
   – Угомонись, – вяло сказал дежурный, глядя мимо. Потом он повернулся и двинулся прочь. – Скоро все будет.
   – Старшенький, – вторично крикнул Юра в удаляющуюся сизую спину, – в туалет выведи!
   – Скоро все будет! – не оборачиваясь, громко повторил мент и исчез.

   Но он наврал: до конца дня так ничего и не произошло. Дознаватели, следователи и прочие начальники не пожелали нами заниматься. Изнывая от скуки, голода и неизвестности, мы просидели в клетке много часов. Очевидно, злой майор из автоинспекции отдал на наш счет распоряжение типа: «Пусть денек посидят и подумают о своем поведении». Не исключено также, что свою роль сыграло желание Юры написать кляузу относительно разбитых носов и губ. Так или иначе, для нас все обошлось без последствий. Периодически подсаживали других задержанных, в основной массе – нетрезвых мужчин средних лет. Но мы с Юрой не уважали алкоголиков и клошаров и в разговоры с ними не вступали.
   В семь – в восьмом часу вечера нас отпустили с миром.
   Машина оказалась в целости.
   – Высади меня где-нибудь на Новом Арбате, – попросил Юра. – Я куплю пива и возьму такси. Хочу съездить в гости к Иванову.
   Я разозлился.
   – Лучше заплати мне то, что собираешься заплатить таксисту. Я сам отвезу тебя к Иванову, а потом домой.
   Юра вдруг тоже разгневался и, более того, – исполнил презрительную мину.
   – Ты не будь халдеем и извозчиком. Ты будь серьезным человеком.
   С этими словами он достал деньги, отслюнявил несколько купюр среднего достоинства, протянул мне.
   – Отдашь с прихода.
   Я шмыгнул носом.
   Вдруг этот дьявол рассмеялся и хлопнул меня по плечу, очень крепко.
   – Деньги будут, не волнуйся. Вопрос одного-двух дней. После тюрьмы я стал очень умный. Я всегда знаю, где и как взять деньги. Большое дело сделаем – и они будут обязательно. Будь уверен. Езжай домой. А по дороге помечтай о чем-нибудь хорошем. Дома – лед к губе приложи, иначе за ночь распухнет…
   – Что будем делать завтра?
   Друг отвел глаза в сторону и задумался, потом улыбнулся.
   – В музей пойдем. Любил сходить в музей?

2

   Мне нравится, что я женат. И всегда нравилось.
   Я женился, когда пришло время. Наличие жены как таковой придавало мне веса в собственных глазах. Забежав вместе с другом Юрой каким-нибудь вечером в гости к тому или иному сверстнику-приятелю, я всегда имел возможность с добрым сарказмом пронаблюдать, как после нескольких доз выпитого, часам ближе к восьми, начинается бесконечный процесс звонков нежным подругам, невестам, а чаще всего – блядям. С кем провести ночь? Куда вставить свое молодое и твердое? Как правило, поиски увенчивались успехом. Считалось, что я должен завидовать. Мол, связан узами брака, всякий вечер обязан спешить домой, а мы тут меняем женщин как перчатки, чередуем школьниц с продавщицами и делимся захватывающими подробностями. На самом деле наоборот – все завидовали именно мне, хладнокровно покидающему всякую веселую компанию ровно за полчаса до того, как будут постелены простыни и начнется самое интересное. И действительно завидовали. Часто – уже в сугубо мужском коллективе – уважительно вздыхали: тебе хорошо, ты женат. Я соглашался. Да, мне хорошо. Объективно. Я не только научился выживать в большом городе, не только прослушал курс наук у лучших в мире профессоров, не только мог себе позволить жить в отдельной квартире. Нет, я поднялся выше еще на ступень, я женился. Я серьезный, а вы – шалопаи. Однажды я поеду к жене, а вы – в венерологический диспансер.
   Иногда сверстники-приятели проявляли бестактность и намекали, что женитьба – еще не повод к моногамии. Я презрительно посмеивался.
   Если говорить о нежных подругах – а хоть и о блядях тоже, – даже самую покладистую и нетребовательную деваху нужно как минимум проужинать и протанцевать, прежде чем приступить непосредственно к делу. Надо включать кавалера, рассказывать что-нибудь интересное и разворачивать хвост веером. Я же как-то не умел веером. Предаваясь со своей самой первой, еще школьной, дамой сердца всяким позволительным для девятиклассников шалостям, я однажды изобрел такое ноу-хау: ключевые слова анекдотов и смешных историй записывал авторучкой на ладони. В нужный момент украдкой бросал взгляд и восклицал: «А вот еще был случай!..»
   Один такой спич имел большой успех. Как ловят мартышек на острове Борнео? В высушенной и пустой тыкве проделывают дыру, насыпают вкусных семечек и оставляют в лесу. Мартышка запускает руку в отверстие, сжимает семечки в кулаке, а кулак обратно вытащить уже не может. С другой стороны, разжать жменю и выпустить из руки еду мартышке жалко. Тут ее и вяжут… Смешно и с подтекстом.
   А как же? Девочку надо развлекать.
   Я ненавидел это все. Клоун я, что ли?
   Травить анекдоты и грузить собеседницам уши я так и не научился. Это казалось мне ненужным и даже слегка унизительным. Однажды с трудом пройдя всю процедуру романа с собственной женой, тогда еще подругой, – от конфетно-букетного периода до альковного, – я этим ограничился. Зачем мне много женщин? И одной-единственной бывает слишком много.
   Кроме того, я женился, потому что мне было страшно одному. Жить в одиночестве – для меня значило быстро превратиться в отчаянного, забубённого бретера, которому нечего терять. Жить одному – значило однажды упиться до ступора и разбить себе висок об угол стола. Или задохнуться в астматическом приступе. Или дождаться какой-нибудь особенно темной полночью «гостей», готовых изувечить любого и всякого ради поношенной кожаной куртки и ста долларов. Жизнь одиночки только внешне выглядит красиво: захотел – выпил, захотел – женщину привел; изнутри же там плохо, страшно; человек не может быть один, потому что тогда его начинает пожирать его собственное подсознание.
   Кроме того, я женился не просто так, а по любви, и это мне отдельный плюс.
   Так я, репетируя возвышенный спич в адрес собственной супруги, в девять вечера возвращался домой. Небеса сулили дождь – набухли черно-фиолетовым пронзительно яркого тона. Воздух звенел. Казалось, швырни вверх камешек – и лопнет, треснет, рухнет.
   Бывают в начале московского лета такие моменты, когда и непогода в радость человеку; он запрокидывает голову, смотрит, как собирается гроза, и улыбается. И думает: эх, как оно сейчас долбанет! Ну и потеха будет!
   Ливень обрушился, и такой силы, что спустя минуту после того, как упали первые капли (самые увесистые, не капли – ядра), я уже вынужденно остановил машину у обочины. Лучше переждать. Изношенная резина могла подвести на мокрой дороге.
   Кстати, где взять денег на новую резину? И на бензин? И квартирным хозяевам? И на еду? И на новые туфли жене? И на новые штаны для себя лично? Опять одолжить у Юры? В счет будущего прихода? А нужны ли мне такие приходы? Я нахожусь возле своего друга уже двадцать дней и досконально знаю все подробности его жизни. А иногда и соучаствую. Например, помогаю вынести вещички из квартиры, в которой Юра явно не живет. Если так пойдет дальше, дорога мне – туда же, откуда мой закадычный приятель не так давно вышел.
   Ладно, сказал я себе очень твердо, об этом не следует думать. Чего ты боишься – то ты создаешь. Деньги – найдутся. Юра сказал, что все будет делать сам, а мое дело – крутить баранку. Быть на подхвате. Обеспечивать тыл и полную исправность нашей тачки. А как поднимем хорошие деньги – займемся чем-нибудь легальным. Каким-либо бизнесом, или как там это теперь называется…
   От невеселых раздумий, одолевающих меня ежедневно по десять раз, отвлек стук по оконному стеклу. Защищая голову от льющейся с неба воды газетой, на меня смотрел, стеснительно улыбаясь, пожилой человек в пиджачной паре и съехавшем набок галстуке, напоминающем о героических временах виниловых пластинок. Импровизированный бумажный зонт его не спасал.
   Я приоткрыл дверь. Старик с недоверием оглядел мою морду, понемногу начинающую опухать (мне досталось по скуле, по губам и под правый глаз).
   – Молодой человек, довезите до метро!
   Неожиданно мой желудок устроил бунт. Не выдержав пустоты внутри себя, он сотрясся, судорога прошла вдоль, или поперек, или по диагонали, бог разберет, – заныло, потянуло, тухло сыграло, скрутило в узел, и омерзительный вращающийся горько-кислый шарик поднялся к самому горлу. Поморщившись и засопев, я поднес руку к губам, словно первокурсница, впервые в жизни опрокинувшая стопку водки. Все длилось не более секунды, но седой оказался внимательным наблюдателем, принял кислую мину на свой счет и собрался ретироваться.
   – Садитесь! – поспешно выкрикнул я, вдруг пожалев промокшего бедолагу.
   Тот влез, шумно и неловко. Сразу стало ясно – человек ездит в автомобиле далеко не каждый день. Юра – тот впрыгивал в салон, словно в собственную постель. Быстро и с громкими удовлетворенными придыханиями.
   – Ну и водопад! – воскликнул старик, вытирая лицо квадратной ладонью. – А сколько надо денег?
   Его совершенно мокрые волосы прилипли к затылку, ко лбу, к вискам, и я смог рассмотреть череп: массивный, правильной формы. Комфортабельное вместилище серого вещества. Такие несокрушимые затылки и крутые лбы можно увидеть на парадных портретах сталинских маршалов. Я вторично проникся к незнакомцу симпатией и сказал:
   – До метро метров триста по прямой. Сейчас ливень утихнет – и поедем.
   Влага хлестала с такой силой, что я не рисковал даже открыть форточку. Под ударами тяжелых струй крыша гудела как барабан.
   Какое-то время сидели молча. Смотрели, как запотевают стекла. От седого шел слабый запах плохого алкоголя.
   – Хорошая машина, – сказал он, оглядываясь. – Я так и не собрался купить себе такую. Мечтал, мечтал – да так и не собрался…
   – А чего мечтать? – небрежно возразил я. – Пошел да купил.
   Старик грустно улыбнулся. С кончика его носа капало.
   – Не то чтобы мечтал, – уточнил он. – Мечтать о железках, конечно, глупо. Но приобрести – хотел…
   Сильный ливень недолог. Не прошло и нескольких минут, как хляби небесные истощились. Я тронулся, несколькими толчками по педали просушил тормоза и спросил:
   – О чем же мечтать не глупо?
   – О чем-нибудь важном. О серьезном… Где-то так.
   – Например?
   Старец задумался, и я задал наводящий вопрос:
   – Лично вы – о чем мечтаете?
   – Я, сынок, свое отмечтал. Мне скоро семьдесят.
   – А когда были моложе?
   – Ни о чем особенном не мечтал. Зачем мечтать? У меня было все. Работа, дом, деньги. Жена, дети, друзья. Я прожил счастливую жизнь. Все мои мечты сбылись раз десять. Где-то так. Ну, мечтал, ко-нечно, – чтобы не было войны, чтоб все были живы и здоровы…
   – Не то, – перебил я. – Неужели жили без какой-то тайной идеи?
   – Вспомнил! – Старик еще раз убрал со лба воду и засмеялся скрипучим смехом. – Была мечта, да. Была.
   – Расскажите.
   – Не получится. Это было давно. В молодости. Началось лет в тридцать – и сидело в голове до пятидесяти, где-то так.
   – И все-таки.
   – Да ну его. Ерунда это все.
   – Как хотите.
   Старик засмеялся.
   – Расскажу, конечно. Мечта моя была – три жилы.
   – Как?
   – Три жилы! – хитро щурясь, повторил седой. – Я всю жизнь был инженером. Корабли строил. Точнее, проектировал. Чертежи чертил. Одной зарплаты в тридцать пять лет имел триста рублей. Попутно написал кандидатскую. Вечерами – репетитором. Натаскивал абитуриентов по физике и математике. Летом отпуск – я на шабашку. Соберем бригаду из своих инженеров, кто покрепче, едем в какой-нибудь колхоз-миллионер коровники чинить. До тыщи рублей привозил, где-то так… Потом – беру еще две недели за свой счет, хватаю жену – и в Сочи. А то в Крым. Или на Карпаты. В Прибалтику – в Ригу, орган послушать в Домском соборе. А то в Москву. Я одного только Высоцкого четыре раза видел, два раза в театре, два раза на концертах. Осенью – к матери в деревню. Картошку копать. Картошка – своя, овощи – свои, яйца, курица – все свое. Самогонка тоже своя. В магазин ходил только за хлебом. Зато одних журналов выписывал пятнадцать. «Вокруг света» с приложением «Искатель», «Смену» с приложением «Подвиг», «Огонек» с приложением «Библиотека мировой литературы»… Хорошо было. А все потому, что знал про себя: я – двужильный. За двоих работаю. Живу правильно, разносторонне. И мечтал третью жилу иметь, чтоб еще лучше все наладить и устроить для детей, для жены, для матери с отцом… Все искал эту третью жилу. Уставал, вкалывал – и искал. Хотелось еще больше сделать, придумать, увидеть. Барахло не копил, зато всю страну объездил, сына и дочь музыке выучил, рисованию, английскому языку… Выросли – купил им по кооперативу, по машине…
   – А потом?
   Старик тяжело вздохнул.
   – Потом жена заболела. Рак. Все деньги на лечение ушли. Потом – умерла жена… А я – на пенсию…
   – А третья жила?
   – Так и не отыскал. Вот – инфаркт перенес. Язва еще. Прободная… Варикоз, артрит, давление. Камень в почках. Зрение – минус пять. Зубы десять лет как вставные. Не нашел я третьей жилы, сынок. Но знаю точно – она есть. Сейчас вот сижу дома, а дети мне лекарства таскают сумками. Это, говорят, тебе, папа. Вчера взял я одну такую сумку, отнес в аптеку. Посчитайте, говорю, девочки, на какую здесь сумму медикаменты. Мне сказали – я чуть второй инфаркт не получил. Выходило, что я своих собственных детей все это время натурально грабил. В общем, снял я с книжки последние деньги, купил билет – и сюда, в Москву. Переночевал у старого друга – и в министерство. Помогите, говорю, хоть чем-нибудь, дайте скидку на лекарства или в больницу положите, я ветеран труда, лауреат Ленинской премии… Не персонально, правда, а в составе коллектива конструкторов, но все равно – лауреат! У меня одних почетных грамот одиннадцать штук, где-то так… Нет, говорят, фондов. Денег то есть… Я говорю – что же мне делать? А мне знаешь что ответили? «В войну было хуже!»
   Неожиданно я понял, что потерял интерес к своему случайному знакомому. За мной есть такой недостаток: в середине беседы вдруг наскучит человек – и все, едва не зеваешь, смотришь в сторону, ищешь повода свернуть диалог. Я сунул старику руку и деловым тоном произнес:
   – Удачи вам и счастливо.
   Старик добыл из кармана штанов влажные деньги.
   – Хватит?
   – Не надо. Зачем мне ваши деньги? У меня свои есть.
   – У меня тоже есть. Возьмите.
   Я протестующе махнул рукой и нажал на газ, чтобы поторопить пассажира хриплым рычанием двигателя. Без лишних слов симпатичный старец исчез – неожиданно энергичной походкой, неожиданно ловко перебросив из руки в руку портфель, неожиданно прямо развернув костлявые плечи.
   Иди, иди, наивный счастливый старик. Доберешься до друга, разопьешь с ним полштоф и ляжешь спать. Интересно было бы посмотреть, как выпивают на пару два семидесятилетних патриарха. Два товарища, чьей дружбе – полвека. Когда-нибудь и мы с Юрой станем такими вот ветхими исполинами, будем раз в год гостить друг у друга… То я к нему – в Ниццу, то он ко мне – в Майами… Но все-таки, как выпивают старики? Быстро пьянеют или медленно?
   – Доживешь – узнаешь, – сказал я себе и выбрался из машины. Прошелся, перешагивая дымящиеся лужи. Впервые поймал себя на пораженческой мысли: не факт, что доживу до семидесяти. Седой – дожил, потому что спокоен и рассудителен. Флегматик. А я – холерик. Взрываюсь, возбуждаюсь, бестолково суечусь. Изнашиваю себя. Нет, не доживу. Вряд ли. Ты, старик, дожил, а вот насчет себя я не уверен.
   Иди себе, добрый седой человек. Никто тебе не поможет. Ни министры, ни замминистры. На дворе капитализм, все считается на деньги. Тебя, старик, содержать невыгодно. Ты свое отработал, нарезал свои витки на государственный болт – теперь иди с миром, держи в карман пенсию из расчета пятьдесят граммов сливочного масла в день. И жди, когда твои медали понесут впереди тебя. Бегай по кабинетам. Проси лекарства от родного государства. Тебе правильно сказали – в войну было хуже. Привыкай, отец.
   Или ты до сих пор думаешь, что мы живем в мирное время?
   Заскучав и даже слегка озябнув – ветер задувал под разорванный ворот рубахи, – я снова влез в салон.
   Странно, еще год назад я обожал пешую ходьбу, а сейчас предпочитаю размышлять в положении сидя. Двигаются только пальцы. Постукивают по рулевому колесу. Могу еще выйти, присесть на капот. В любом случае от машины не отделяюсь. Важно, чтобы общество воспринимало нас как единое целое. Вот, оказывается, как важны для большинства из живущих так называемые признаки успеха. Точнее, видимые признаки успеха.
   Сверстники смотрят с уважением. Девочки – с интересом. Старшее поколение – с горьким раздражением. Сравнительно простой механизм, железный ящик, едва не полностью собираемый и разбираемый мною с закрытыми глазами, вдруг, подобно сверхновой ракете, выбросил своего обладателя на орбиту нового миропонимания.
   Хорошо вот так сидеть в окружении рычагов и интимно подсвеченных приборов на исходе длинного летнего дня в городе Третьем Риме и размышлять.
   Мимо по тротуару прошел человек, похожий на переодетого мента, и я слегка напрягся, но запахи июньского вечера и вид солнца, погружающегося в фиолетовые закатные облака, быстро успокоили.
   Домой спешить не стоит. В крошечной, плотно заставленной наглухо закрытыми шкафами однокомнатной квартире с включающимся через раз черно-белым телевизором меня ждет не только подруга, но и трехмесячный щенок колли. А я страдаю врожденной аллергией на шерсть животных. Сосуществовать в одном помещении с собакой для меня почти пытка. Щекочет в носу, отекает лицо, глаза слезятся. Мучает одышка. Зато я наслаждаюсь, когда вижу, как абсолютно счастливая жена целые вечера напролет возится с крошечным жизнерадостным зверем, целует его в мокрый нос и всерьез переживает за то, чтобы его уши росли правильно: загибались вперед ровно на одну треть.
   Когда жена счастлива – я тоже счастлив, а аллергия – дело десятое. Можно и потерпеть.
   Если завтра я умру – вылечу на высокой скорости на встречную полосу или получу в уличной драке камнем по голове – и если спросится с меня при входе в загробный мир: ради чего ты жил и чего желал? – то я отвечу, что желал, чтобы были счастливы те, кого я люблю. И больше ничего не желал. Зато этого желал – ежесекундно, со всею силою души.
   Жаль только – не очень получается добиться желаемого.
   Мне двадцать один год, я живу в столице трехсотмиллионного государства, арендую отдельное жилье, имею юную красивую супругу и надежный автомобиль, простой и дешевый в эксплуатации. Плохо, правда, что желудок сводит от голода и болит разбитая скула, но это детали. Беспокоит другое. Прочно сидящая внутри, почти не беспокоящая, но и никогда не исчезающая смутная тревога, в груди оформленная как неприятное жжение, в голове же – как вопрос. Да, конечно, живешь, имеешь. Но чем все-таки, мил-человек, ты занимаешься?
   Черт знает чем.
   Едва взглянув на меня с порога, жена испуганно вскрикнула.
   – В спортзале был, – небрежно объяснил я. – Пропустил пару ударов.
   – Не ходил бы ты уже в этот свой спортзал.
   – Нельзя. Надо быть в форме.
   – У тебя все в порядке?
   – Вполне.
   – Ужинать будешь?
   – Позже.
   – Ты что, целый день был в спортзале?
   – Нет, конечно.
   – А еще где?
   – Что значит «где»? Я работал. С Юрой.
   – Деньги принес?
   – Деньги будут завтра.
   – Надо срочно погасить долг по квартплате.
   – Понял.
   – И за телефон.
   – Заплатим.
   – Кстати, скоро осень. Мне нужны новые сапоги.
   – Купим.
   – И еще. В доме нечего есть.
   – Добудем.
   – А вообще, я устала. Тебя все время нет. Денег все время нет. Когда это прекратится?
   – Информации, денег, любви и патронов никогда не бывает много. Кто-нибудь звонил?
   – Илья.
   Да, подумал я. Вот что мне сейчас нужно. Вот что мне требуется на исходе глупо и бесполезно прожитого дня. Поговорить с другом детства. Не с флибустьером Юрой, способным в любую секунду жестоко высмеять, а со спокойным и рассудительным Ильей. Я очень не люблю впустую тратить свое время, и когда это происходит, хорошее средство погасить зреющую внутри досаду – поговорить с человеком, который мне симпатичен, но при этом имеет другой темперамент и другие взгляды на жизнь. Способ не единственный, но самый лучший. Все наилучшие способы обретения душевного равновесия связаны с общением. Старый друг Илья – мы с ним росли в одном дворе – прекрасно подходит для этого. Я мегаломан, романтик, молчун, идеалист и холерик – он циник, практик и экстраверт. Я скрытный и авантюрный – он осторожный.
   Не обязательно беседовать о высоких материях. Достаточно произнести два десятка ни к чему не обязывающих фраз, обсудить футбол, погоду и цены. Главное – обмен энергиями. Живущему на адреналиновых качелях, мне важно не забывать, что есть и другие варианты строительства своей судьбы. Менее драматические.
   Долго накручивал телефонный диск. Родной город – в шестидесяти километрах, но, судя по электрическим хрипам, завываниям, щелчкам и шорохам, находится не ближе, чем в соседней галактике.
   Впрочем, так оно и есть.
   Илья обрадовался.
   – Как в твоей Москве?
   Это обычное его начало. Он всегда подшучивал надо мной – беглецом, покинувшим родной город ради огромного бестолкового мегаполиса. В отличие от меня, с детства мучимого тяжкими и особо тяжкими амбициями, Илья был осторожным и скромным человеком. Очень прагматичным. На журавлей в небе не смотрел. Зато свою синицу в руке держал крепко. После школы я отправился покорять столицу – он выучился на инженера и пошел работать на завод. Там мало платили, зато давали жилье. Пока я метался по редакциям в попытках заработать денег – Илья обратился в обладателя собственной комнаты.
   Характером его Бог не обидел. Он всегда точно знал, чего хочет. Он хотел дом, семью и детей. С его женитьбой вышла романтическая, даже гусарская история. Влюбился в однокурсницу. В технических институтах девушки всегда в сильном дефиците, однако Илья ухитрился отодвинуть в сторону не менее полутора десятков конкурентов и почти торжествовал победу, как вдруг девушка объявила о разрыве отношений. Едва не год Илья горевал и ненавидел всех женщин на свете. К счастью, возлюбленная вернулась. На мой взгляд – правильно сделала. Далее Илья действовал очень решительно: немедленно увез подругу из сытого комфортабельного Третьего Рима к себе. Очень редкий в наши времена поступок, требующий большой отваги. Так постепенно я стал ловить себя на мысли, что не только люблю своего товарища по подростковым игрищам, футбольно-портвейного корефана, но и горжусь дружбой с ним. Он сражался за свою мечту – и победил. Отвоевал у мира.
   – Нормально, – ответил я.
   – Чем занимаешься?
   – Борюсь за денежные знаки.
   – Успешно?
   – Ясный перец. Стою, как свая. Процветаю со страшной силой.
   – Тогда возьми меня к себе. Бороться за денежные знаки. Наверняка тебе нужен толковый инженер.
   – Лучше ты меня возьми к себе. На завод. Наверняка там нужны хорошие журналисты.
   Посмеялись.
   – Нужен совет, – сказал Илья. – Хочу поставить себе железную дверь в квартиру.
   – У тебя вроде комната.
   – Сосед скоро съезжает. Вся хата отходит мне.
   – Поздравляю.
   – Пока рано. Года два подождать еще придется.
   Я давно уже не загадывал больше, чем на сутки вперед, и рассмеялся.
   – Дверь тебе не нужна. Профессионал откроет любую дверь палочкой от мороженого. Поставишь бронированную дверь – люди станут думать, что тебе есть что прятать за этой дверью. И однажды твою хату обязательно выставят. Брать у тебя, насколько я знаю, нечего…
   – У меня есть цветной телевизор, – с обидой сказал Илья.
   Я вспомнил Юру и авторитетно прогудел:
   – Телевизоры уже не выносят. Выносят видео, компьютеры, шубы и золото.
   – Этого у меня нет.
   – У меня тоже.
   Солидные женатики, мы закончили разговор взаимными приветами своим вторым половинам.

   Ночью меня разбудил телефон. Звонил Юра. Он плакал.
   – Андрюха, – позвал он, – извини, что беспокою… Извини, пожалуйста…
   – Ерунда, – ответил я. – Что случилось?
   – Извини, ради Бога… Мне просто некому больше позвонить… Я звонил Иванову, но его нет дома…
   – Что случилось?
   – Ничего. Ничего не случилось. Абсолютно ничего. Можешь выполнить одну мою просьбу?
   – Конечно.
   – У тебя ведь есть Лимонов? «Эдичка» есть?
   – Естественно.
   Юра всхлипывал, словно ребенок.
   – Почитай мне, пожалуйста, последнюю страницу. Самый конец. Извини за такую просьбу…
   Я никогда не видел и не слышал, как он плачет, но почти не удивился. Слезы – это мужская привилегия.
   Книг я имел в доме совсем немного, но это были отборные книги, наши книги: «Остров Крым», «Аквариум», «Эдичка», «Понедельник начинается в субботу», «Крестный отец», «Триумфальная арка». Тексты, выученные едва не наизусть и цитируемые при всяком удобном случае целыми абзацами. На ощупь я нашел зачитанный до дыр томик в мягкой обложке, прошел, едва не наступив на спящего щенка, в туалет, зажег свет, закрыл за собой дверь – хорошо, что недавно купил длинный, в пять метров, шнур к телефонному аппарату.
   Из трубки доносились тяжелые вздохи и сопение.
   Когда через несколько минут обеспокоенная жена отыскала меня в сортире, я сидел на унитазе и негромко, однако с выражением, бубнил:
   – Идите вы все на хуй, ебаные в рот суки! Идите вы все на хуй!

3

   Мы родились в шестьдесят девятом году. С разницей в девять дней. Юра Кладов – шестнадцатого июля. Я – двадцать пятого.
   В тот год и в тот месяц весь мир, затаив дыхание, следил за тем, как американские астронавты высаживаются на Луну. Думаю, что в городе с неблагозвучным, зато современным именем Электросталь, расположенном в полусотне километров к востоку от Москвы, наши отцы были единственными существами, которых не волновали подробности первого в истории человечества космического десанта. Вместо того чтобы слушать сводки новостей, молодые папы с цветами и шоколадками паслись под окнами родильного отделения.
   Как провел первые отрезки своей жизни Юра – мне неизвестно. Лично меня, годовалого, увезли в деревню, где я провел все детство, настоящее, полноценное, деревенское. Зимой – валенки, летом – кеды; зимой – коньки, летом – футбол; в межсезонье – резиновые сапоги до колен: а что вы хотите, Нечерноземье, полгода коричнево-серо-бурая, звонко чавкающая грязь, зато зимой такое раздолье, такой крахмально скрипящий снег, такие норы и тоннели в сугробах, такие умопомрачительные вояжи на затянутую сизым льдом поверхность речки, такая беготня, такие обветренные губы, такой восторг, такое все холодное и белое, в каждом овраге волшебный клад, в каждой проруби бездонная пропасть, – а тут и лето, еще лучше зимы, майка и штаны, пыль, любой тракторист подсадит прокатить по свежей, жирно пахнущей пашне; лопухи, репейники, все зеленое; может, даже слишком зеленое, а может, и не слишком; где та лишка, с которой мерить?
   Я рос хилым. Такой – с вечно красным мокрым носом. Тщедушная жертва простуд и гриппов. К десяти годам развилась астма. Однажды стало понятно, что мне не угнаться за сверстниками ни на футбольном поле, ни на хоккейной площадке. Альтернативой выступили книги.
   Я не читал, а глотал и пожирал. Полностью отдалился от приятелей, умеющих вколачивать мяч под перекладину. Если гулял, то в одиночестве, бормоча себе под нос на ходу сочиняемые длиннейшие, с продолжением, истории о приключениях летчиков, альпинистов и капитанов дальнего плавания, но главным образом – межпланетных путешественников. К моей чести, главным героем всякого ракетно-космического эпоса выступал никак не сам я – лопоухий, сутулый и вечно задыхающийся мальчишка, а выдуманный персонаж, не имеющий с автором ничего общего.
   Родное село тем временем постепенно превращалось в крупный железнодорожный узел. Появившиеся вдруг в огромном количестве строители валили лес, устраивали насыпи, мосты и путепроводы. Отсидев школьные уроки, я затем до вечера пропадал в лабиринтах загадочных металлоконструкций и бесформенных холмов песка и щебня – слишком все там было похоже на дикие пейзажи далеких планет. Во время одной из вылазок вдруг обнаружил брошенный, как мне показалось, циклопический строительный механизм – ярко-оранжевый бульдозер высотой с двухэтажный дом. В приоткрытую дверь кабины вела лестница. Обмирая от восторга, я полез. Естественно, не в кабину бульдозера, а в люк сверхмощного космического супервездехода. Но на пороге сотрясся от ужаса: внутри, уронив голову на рычаги, полулежал пьяный в говно механизатор. Открыв один мутно-желтый глаз, он прохрипел в мой адрес нечто нечленораздельно-угрожающее, и я в панике бежал.
   С этого момента процесс замещения реального мира воображаемым пошел все быстрее. Деревня цвела и пахла, гнала самогон пятидесяти сортов, дралась, портила девок, с замиранием сердца смотрела индийские фильмы, пасла коров, самозабвенно разводила свиней, индюков и кур, гоняла на мотоциклетах и посильно разворовывала колхозное имущество – я же не то чтобы презирал или ненавидел эту жизнь, я ее не замечал, с головой уходя в Жюля Верна, Казанцева, Конан Дойля и Стивенсона. «Сходи погуляй с друзьями. Нехорошо быть букой», – укоряла меня мама, однако без особенной настойчивости. Видимо, хорошо понимала, что мне не уготовлено другой участи, кроме как расти погруженным в мечты и фантазии мальчиком набоковско-бунинского толка.
   Она преподавала в школе. Отец – тоже. И бабка. А дед, в статусе директора, руководил всеми. Понятно, что в моем распоряжении находилась не только домашняя библиотека, но и школьная. Ничего, кроме книг, меня не интересовало, и никакой другой запах, кроме запаха книжных полок, не заставлял трепетать мои ноздри.
   Неизвестно, что бы сделалось со мной дальше и насколько далеко оторвался бы я от окружающей действительности образца времен начала упадка развитого социализма, но вскормленного на картошке и клубнике тощего болезненного отрока тринадцати лет вдруг переместили из деревни в город. Инициатором побега выступила мать, предлогом – мое нездоровье. Глубинной же причиной, как я потом стал догадываться, оказалась неспособность и нежелание родителей, честнейших, порядочнейших и совестливых людей, интеллигентов до мозга костей, наблюдать кошмарные картины вырождения и упадка, в который год за годом безостановочно и безвозвратно погружалось отечественное крестьянство.
   Переезд пошел на пользу. Я окреп, стал захаживать на стадион и с головой погрузился в насыщенную жизнь юного городского интеллектуала. В число интересов, помимо книг, вошли магнитофонные записи Высоцкого и «Машины времени», а также фильмы, резко отличающиеся от индийских. В четырнадцать я отстоял многочасовую очередь на двадцатиградусном морозе, чтобы добыть абонемент на ретроспективу фильмов полузапрещенного Тарковского. Во время демонстрации «Соляриса», не в силах постичь гениальность замыслов великого мастера, потерял сознание. Впоследствии много раз пересматривал фильм, но не мог припомнить, какой же именно момент так поразил меня.
   Окончил восемь классов, получил паспорт гражданина Союза Советских Социалистических Республик и следующим летом в составе отряда из полутора сотен школьников десантировался в палаточном городке трудового лагеря под названием, естественно, «Юность» близ города Егорьевска Московской области – где впервые и увидел Юру Кладова.
   Тут бы вставить пару глумливых абзацев – вот, мол, проклятые коммунисты, так и норовили подверстать детское сознание к лагерю, к казарме, к зоне, – только ничего такого ни я, ни мои сверстники не чувствовали ни в малейшей степени. Да, носили комсомольские значки с обратной стороны лацканов – но исключительно для смеха. Мы не забивали себе голову политикой. Мы были слишком заняты – спортом, девчонками, гитарами, дискотеками, построением планов на ближайший и последний школьный год, потайным распитием винища, мечтами о модных штанах, всевозможными соревнованиями и конкурсами веселых и находчивых.
   Самый первый такой конкурс мой отряд проиграл. Гран-при досталось конкурентам, чей лидер в решающий момент продемонстрировал коронный номер: пантомиму «штангист». Невообразимо тощий и длинношеий парнишка, раздевшись по пояс, имитировал взятие рекордного веса со всеми положенными раздуваниями щек, придыханиями, спортивно-боевыми выкриками и непременным звонким пуканьем в момент приложения максимума усилий. Когда он воздел руки с воображаемой штангой вверх, то все его ребра обозначились под кожей столь потешно, что зрители хохотали до икоты.
   – Знаешь его? – спросил меня одноклассник Горохов.
   – Нет.
   – Это Кладов из шестнадцатой школы. Чемпион города по штанге.
   – Чемпион? – не поверил я.
   – Да. В своем весе он выступал один.
   И мы оба засмеялись, забыв про уплывшую из-под носа победу.
   Не знаю, как насчет тяжелой атлетики, но вот устным русским языком Юра Кладов владел на уровне заслуженного мастера. Именно ему молва приписывала авторство классического пятиэтажного шедевра: «заебал, бля, пиздеть, мудак хуев». Устный русский, как известно, свободно преподается во всякой средней школе, только не в классах, а в коридорах, на переменах – или, как в нашем случае, на вольном воздухе, меж туго натянутых брезентовых стен просторных армейских палаток, под отчаянный звон жестокого подмосковного комарья, на виду у одноклассниц, щеголяющих штанами в обтяжку.
   Правда, при девчонках не матерились. Чего не было, того не было.
   В том лагере – пятнадцать палаток, в каждой по пятнадцать девятиклассников из четырех школ, рядом столовая, поодаль футбольное поле, вечерами горят костры, хрипят магнитофоны и бренчат гитары – штангист Кладов имел популярность. Острый и быстрый на язык малый, неподражаемо балансирующий на грани отважной бравады и отчетливого хамства, отрицающий всякие авторитеты нахал, за которым никогда не заржавеет надерзить взрослым или сунуть в челюсть сопернику, превосходящему в росте и силе. Он очень отличался от большинства. Он цитировал Ремарка и Кортасара – но мог организовать рискованный вояж группы недорослей из места дислокации лагеря до ближайшей деревеньки, где в винном отделе магазина приобретались и немедленно выпивались две-три бутылки вина (хванчкара, ркацители, цинандали, ахашени, киндзмараули, напареули – в том сельпо мы ощущали себя, словно на холмах Грузии). Он читал наизусть главы из «Онегина», но обожал громко рыгнуть после сытного – перловка с настоящей, армейской запайки, тушенкой – обеда. Многие его шутки находились за гранью фола и проваливались, но всякий раз он делал вид, что ему плевать.
   Мы так и не сблизились в тот летний месяц. Из всей банды гитаристов, баскетболистов и меломанов Юра Кладов выделял и приближал к себе единственного человека, своего одноклассника Иванова, щуплого и бледноватого мальчика в очках, известного своей невероятной принципиальностью. В ответ на всякую мало-мальски обидную шутку в свой адрес Иванов бледнел еще больше, аккуратно прятал очки в карман и лез драться.
   Дальше – последняя школьная осень и все четче проглядывающая впереди твердыня высшего образования. Выясняется, что в стотысячном городе есть только два гордеца, собирающихся штурмовать факультет журналистики Московского университета: я и некто Кладов. Тот самый, чемпион по штанге. Октябрь восемьдесят пятого – мы слушатели подготовительных курсов, едем вдвоем в полупустой электричке, оба настроены серьезно, зубрим и экзаменуем друг друга. Выходим в предместье столицы, на полустанке с индустриальным названием «Чухлинка», а может быть «Черное», покупаем ноль семьдесят пять портвейна, отыскиваем в кустах кусок ржавой арматуры, проталкиваем пробку внутрь увесистой бутылки коричневого стекла и пьем, вдыхая запахи новорожденной осени. Непрерывно говорим, перебивая друг друга, – два сапога пара, ушастые и тощие, не мужчины еще – цыплаки подрощенные, а может уже и мужчины, поскольку настроены были, стоит повторить, куда как серьезно.
   Страшно ругались, сплевывали направо и налево, цинично высказывались на темы секса и политики, вели себя некрасиво – но настроены были очень, очень серьезно.
   Учеба в школе нас не интересовала. В преддверии вступительных экзаменов те из нас, кто был поумнее, посещали только необходимые предметы – остальное хладнокровно прогуливалось. Лично я забросил физику и химию. Кстати, потом много раз жалел.
   Высидев свои десять лет за партами, мы отвоевали свободу и в последние школьные месяцы делали что хотели. Хорошим тоном считалось сняться с занятий почти всем классом и отправиться через весь город в гости – в другую школу, в дружественный нам такой же десятый. Педагог, войдя, с изумлением видел перед собой полный аншлаг в виде оравы из полусотни хитро притихших оболтусов, половина – неизвестно кто и откуда. К чести преподавателей, ни один из них никогда не подал виду – невозмутимо начинали новую тему и спокойно доводили дело до звонка на перемену, благо дети в проявлении свободолюбия не перебарщивали.
   Родители Юры жили скромно, но мне нравилось бывать в их квартире, сухой, очень опрятной, неярко освещенной по вечерам – на европейский манер – настенными светильниками (в моей семье всегда упорно жгли верхний свет). Две комнаты и прихожая, остроумно оборудованная под библиотеку, книжные полки висели над входной дверью; тут и там находилось место и для картин, из них две даже маслом; пианино, на верхней крышке – стопка нотных альбомов; из кухни слегка тянет запахом еды, чем-то благородным, даже чопорным – кофе с гренками, что ли, или каким-нибудь пирогом; выходила его, Юры, мать, такая тонкая, с такими блестящими черными длинными прямыми волосами, что иногда, как рассказывал сам Юра, молодые люди со спины принимали ее за сверстницу и норовили познакомиться; она улыбалась мне и здоровалась упругим негромким голосом. Если отец был дома, выходил и он – невысокий, крепко сложенный, в очках, человек с крепкой ладонью лыжника, по профессии – производитель некой секретной техники на секретном предприятии; Юра приглашал меня в свою комнату (тесно, стол, лампа, книги, на стене плакат с «битлами», везде порядок, форточка во всякое время открыта) – и мы опять говорили. Правда, я не был любителем ходить в гости, даже к друзьям, – стеснялся. Гораздо комфортнее общаться, куда-нибудь шагая. Кстати, и Юра разделял мое пристрастие к пешим прогулкам. Вдобавок мы жили в разных концах города и исходили – то он провожал меня до дверей, то я его – многие километры, жестикулируя, заглядывая друг другу в лицо и обмениваясь мнениями насчет мироустройства.
   По всем вопросам – соглашались.
   Литература – говно. Надо делать новую литературу. Острую и точную. Безжалостную и невесомую. Солнечную и яростную. Читателя не стоит жалеть – его надо бить по голове. Хорошая книга – это всегда пощечина.
   Журналистика – говно. Как только мы поступим в университет, мы начнем создавать новую журналистику. Во главе угла там встанет технология добычи факта, а не теория употребления деепричастного оборота.
   Политика – говно. Пусть эти уроды там, наверху, вконец передерутся или перемрут, пусть затевают Перестройку, Ускорение, Гласность, Новое Мышление, пусть разваливают державу или разворачивают ее на сто восемьдесят градусов – наши собственные жизненные планы подлежат реализации при любой политической системе.
   Бабы – говно. Непоследовательные и ненадежные существа. Провоцируют, канифолят мозги, а как доходит до дела – включают заднюю.
   Футбол – говно. И вообще все командные виды спорта. Один дурак может напортить команде из десяти человек. Заниматься следует только индивидуальными видами.
   Деньги – говно. Однажды мы добудем их столько, что не сможем унести физически. О деньгах не стоит и разговаривать. Очень скоро они появятся в любом количестве.
   Вино – говно. От него голова болит и никакой пользы. Говорят, что поэты и беллетристы напиваются, а потом сочиняют – вранье; в пьяную голову хорошая идея не придет.
   Кино – говно. Но не все. «Сталкер», «Поезд-беглец», «На гребне волны» и «Однажды в Америке» – великие фильмы, их следует знать наизусть, особенно Монолог Писателя У Бездонного Колодца или Монолог Мэнни Про Пятнышко.
   Страна – говно. С таким экономическим, сырьевым и людским потенциалом давно бы поставили раком весь мир – а поставили только полмира.
   Весь мир – говно. Устроен хуево. Несправедливо, глупо, нерационально и очень ненадежно. Один хороший толчок – цивилизация рухнет ко всем чертям…
   Однако в ближайшие два с половиной года ничего не рухнуло.
   Летом нас зачислили на первый курс: меня – на вечернее отделение, Юру – на дневное. Злые языки утверждали, что моему другу помогла протекция его матери. Но я знал – Кладов самостоятельно выдержал весь конкурс. Во всяком случае, его английский на два порядка превосходил мой немецкий, он наизусть напевал и «Дурака на холме», и «Земляничные поляны».
   Он любил битлов, и здесь мы с ним совершенно не совпадали. Мои музыкальные вкусы сформировал мой отец. Большой любитель Высоцкого, он и меня приобщил. Юра же, во-первых, в детстве посещал музыкальную школу по классу фортепиано; во-вторых, его папа был продвинутый меломан. Подозреваю, что в молодости он даже понемногу стиляжничал. Юра был весь в рок-н-ролле, в барабанах и бас-гитарах. Я же предпочитал русскоязычных текстовиков в диапазоне от Окуджавы до Гребенщикова.
   Первый – говорят, самый романтический – студенческий учебный курс оказался скомканным: осенью нас призвали в армию.
   А когда я спустя два года вернулся, то увидел: кое-что все-таки рухнуло. Не вся цивилизация, конечно. Однако страна, которую нас учили защищать с оружием в руках, перестала существовать.
   Родной городишко еще кое-как держался под напором перемен. Столица же ходила ходуном, пронзаемая молниями новых эмоций, – к сожалению, по большей части отрицательных. Зависть – к тем, кто богат. Презрение – к себе, за то, что беден.
   Я ездил туда почти каждый день. Хлопотал о восстановлении на родной факультет.
   Москва теперь виделась мне как другая планета, именно так. Даже сила тяжести здесь была как будто меньше. Электростальские люди на своем электростальском полуразрушенном перроне загружались в электрический поезд тяжело и прочно, а по приезде в столицу выбегали, едва не подпрыгивая, дышали шумно и глубоко, переговаривались зычно и бодро.
   Все смешалось и перевернулось. Цены и стандарты жизни поползли вверх. Еще вчера широкая публика весело спешила на заводы и стройки народного хозяйства, а после терпеливо парилась в очередях за разливным пивом. Но неожиданно – буквально в течение года – оказалось, что такая жизнь убога. Стопроцентно убога, без всяких скидок. Оказалось, что можно не задыхаться в очередях, не штопать подштанники, не звенеть медными копейками в карманах, не бегать от автобусных контролеров, не экономить на собственном желудке.
   Уже проезжали, сексуально сверкая, по Моховой улице мимо меня – вдумчивого студента двадцати лет, видавшего виды дембеля, значкиста ГТО, обладателя разряда по гиревому спорту – новенькие лимузины с затемненными стеклами, а я все твердил себе, что не стоит смотреть по сторонам, а следует сконцентрироваться на своих прямых задачах – овладевать профессией и трудоустраиваться.
   Стиснув зубы, я зубрил науки. А в перерывах стирал – через два дня на третий – свои единственные джинсы.
   Действовал армейским способом. Мочил водой, затем распластывал на дне ванны и драил жесткой щеткой. Так солдаты стирают свое «хэбэ». Тот, кто никогда не стирал предмет под наименованием «хэбэ», никогда не достигнет подлинных высот в мастерстве стирки джинсов. Настоящая джинса от применения «хэбэ»-метода только выигрывает, становится пронзительно голубой и мягкой. Ласкает и лелеет тощие студенческие чресла.
   Я много работал. Производил по статье в неделю. Меня хорошо брали московские газеты, и даже «Московский комсомолец» (тираж три миллиона) дважды взял мои статьи. Я делал переводы из немецких журналов и продавал в русские журналы. Ночами, как полагается, стучал на машинке. Писал медитативно – нецензурную, в стиле Венички Ерофеева, повесть о молодом человеке, которого пырнули ножом. Шатаясь и падая, он едет домой в общественном транспорте. Его принимают за пьяного, оскорбляют и стыдят. А он молчит и едет, гордый и окровавленный.
   К деньгам я относился предельно просто. Недоедал, не пил и не курил, в поездах и автобусах катался бесплатно. У студентов вообще оплата проезда в общественном транспорте считается ужасным моветоном. Далее – с гибкими девчонками не общался. Гибкие мне были не по карману, другие же не очень интересовали.
   Но однажды я выложил астрономическую сумму в пятьсот рублей за профессиональный диктофон – вещь для журналиста необходимую.
   И в будущем, предвидя годы безденежья, я намеревался поступать так же. Экономить максимально на всем, но покупать раз в год крутые, дорогостоящие штуки. В этом я видел стиль.
   Мечтал о собственном видео. В конце восьмидесятых собственное видео прочно стояло по престижности на втором месте после собственного авто. Не стану врать – я регулярно захаживал в заведения под вывеской «Видеосалон», дабы посмотреть боевик со Шварценеггером или другим героем экшна. Все-таки душа жаждала красок, восторгов, зрелищ. Фильмы, сделанные американцами для тринадцатилетних подростков, в России теперь, затаив дыхание, жадно смотрели вместе со мной сорокалетние мужчины. Иные приходили с семьями.
   Умник, штудировавший Сартра и Камю, Кафку и Джойса, Кортасара и Маркеса, Кобо Абэ и Акутагаву, я с большим удовольствием позволял себе на полтора часа расслабиться в темноте, наблюдая за приключениями неуязвимых супермужиков в исполнении голливудских звезд восьмидесятых. Интересно, что спустя три месяца после прочтения очередного Камю я не мог воспроизвести ни единой фразы оттуда – а многие классические голливудские боевики запомнил наизусть. Такова массовая культура. Она действует максимально эффективно, она въедается в подкорку, она бьет наотмашь.
   Вот господин Майер, одесский портной, бежал от коммунистов в Америку и там изобрел застежку, которую сейчас называют «молния». И сколотил на производстве таких застежек миллионы. И вложил их в кино. «Метро Голдвин Майер» – это его контора. Там, в Голливуде, знатоки Сартра функционируют в роли уборщиков и шоферов, а у руля стоят люди, исповедующие сугубо портняжный подход к делу. Там берется все самое яркое, сногсшибательное, бешеное и дикое, крепко сшивается, и получается фильм, от которого захватывает дух у любого ценителя Камю.
   Мне скажут, что я должен был мечтать не о электрическом сундучке для развлечений, а о счастье для всех людей, сколько их есть. Ну, или о своем «феррари», о своей яхте, о своем бунгало на Мальдивах и так далее. Где юношеский романтический максимализм? Где жажда успеха, победы, где желание пробиться на самый верх?
   Нет, с максимализмом все обстояло нормально, даже зашкаливало, но я хотел думать о себе как о прагматике.
   Однако я ошибся. Я им не стал.
   Минул год, как я вернулся из армии. Мозгами, интеллектом я был весь в Камю и Сартре. Лекции и семинары не прогуливал. Угрюмо дрочил древнерусскую литературу. Получал пятерки на экзаменах. В моей жизни все было разложено по полкам, упорядочено и распланировано на годы вперед. Единственное, для чего я забыл отвести отдельную полку, – мое самолюбие.
   Я мог сколь угодно сильно топтать и душить его в себе, но так или иначе оно вонзалось в меня каждый день: в переполненной электричке с беготней от контролеров, в стремительном проходе вдоль ряда уличных лотков с интеллектуальной жратвой (книги, журналы, диски, кассеты – все требует вдумчивого ознакомления и анализа, а ты шагаешь мимо, потому что тебе, блядь, вместо книг надо купить макароны и крем для обуви).
   Небогатые люди всегда имеют тщательно начищенные штиблеты. Потому что берегут.
   Я все пытался найти для больной гордости полку, находил, помещал – а она с грохотом падала ежедневно.
   Она постепенно тянула меня в более примитивный, но яркий и цветной мир – туда, где автомобили с пятилитровыми моторами, где длинноногие девки, где беспринципные дельцы таскают в кожаных чемоданах зеленые деньги.
   Ладно, согласен: я мог бы какое-то время потерпеть и без пятилитровых девок с длинноногими моторами – но почему я в свои годы не имею приличного пиджака? Что это за перестройку затеяли в моей стране, если я, работая на двух работах, годами откладываю деньги, чтобы купить себе элементарные штаны?
   Если честно, я очень спокойно относился ко всему излишне длинноногому и пятилитровому – но без приличных штанов как-то себя не мыслил.
   Конечно, страна, которую я семьсот тридцать дней мерил кирзовыми сапогами, не должна мне ничего длинноногого и пятилитрового – но штаны явно должна. Возможно, не сами штаны как таковые – но возможность заработать и купить…
   Так я мысленно глотал сопли и выстраивал в уме длиннейшие демагогические цепочки, тем временем то забивая сваи в комплексной бригаде, то переводя для журнала «Видеопремьер» немецкую статью о любительских порнофильмах, то отправляясь в спортзал выпустить пар, то что-то наколачивая на машинке, выкупленной в бюро проката по списанию, – эдакий напыщенный дурачина.
   Три или четыре раза ноябрьскими утрами, когда воздух холоден и влажен, когда с пустых ветвей на подмерзлую за ночь землю падают радужные капли, когда солнце перестает греть, а душа погружается в смертную печаль, уже выпрыгивали из меня безжалостные, мелкие, волосатые, издевались хрипло:
   – Упертый кретин! Сворачивай с дороги, философ херов! Закрой свой книжный шкафчик, выбрось пластиночки с заумными песенками! Все это бред, мудовые рыдания! Не сиди на красивом холме, спускайся вниз, поцарапай шкуру! Не корчи из себя всезнайку! Ты трус, ссыкло, у тебя очко играет окунуться с головой в реальную действительность, в действительную реальность, или как там у вас, заумных, это называется?!
   Так прошли осень и зима, а в марте появился Юра. И еще как.

4

   В ситуациях, схожих с моей, нужен какой-то внешний толчок, чтобы все вдруг изменить. Воздействие извне. Судьбу каждого человека меняют новые встреченные им люди, а никак не его личные умозаключения и размышления.
   Вернувшись домой, я не пытался восстановить дружбу, не искал его. Я никогда никого не ищу – пусть все, кому надо, сами меня ищут. Единственный раз мы случайно встретились на факультете. Он с презрением посмотрел на мои пошитые мамой клетчатые брюки. Мы осторожно пообщались – оба знали, что от дружбы двух восемнадцатилетних мальчишек через три года может не остаться ничего. И разошлись в разные стороны.
   Но он возник снова. В марте девяностого года приехал ко мне на машине, на белоснежных «жигулях», и не один, а в компании двоих вполне взрослых молчаливых парней в скромных, но очень приличных пиджаках. О своем визите предупредил телефонным звонком. Увидев в окно белый экипаж, я вышел во двор. Обменялись рукопожатиями. Юра выглядел на миллион долларов, хотя я еще не знал, как выглядит миллион. Меня наповал сразило то, что он одновременно жевал резинку и курил сигарету. Я, и он тоже, ни разу не оглянувшись по сторонам, знали, что на нас смотрит весь двор, все старухи в валенках, все малолетние мамы с колясками, все чемпионы домино. Во многих окнах отодвинулись занавески.
   Мы поднялись в квартиру. Корректные спутники Юры, несмотря на мое приглашение, остались в машине.
   – Рад тебя видеть, – сказал Юра с удовольствием.
   – И я, – честно ответил я.
   – В школе бываешь? – спросил он, энергично мучая челюстями свою резинку. «Школой» назывался между своих наш факультет.
   – Каждый день.
   – Учишься, что ли?
   Я кивнул.
   – Журналистом стать хочешь?
   – Да.
   – Дурак, – весело констатировал он.
   Я бесстрастно пожал плечами и спросил:
   – А ты что же – уже не хочешь?
   – Нет.
   – А кем хочешь?
   Он поглядел на меня с вызовом. Взгляд был очень жесткий.
   – Сказать, кем я хочу быть?
   – Да.
   – Крестным отцом.
   Я не понял его сразу.
   – Крестным отцом?
   – Ага. Главарем мафии. Читал?
   – Что?
   – «Крестного отца».
   – Это книга, что ли?
   Он снисходительно и печально улыбнулся. Так улыбается папа, когда его сынок задает наивный вопрос. Папа, а кто кого поборет – кит слона или слон кита? А кто круче – крестный отец или вор в законе?
   – Книга, – кивнул Юра. – Еще какая!
   – Я не читаю такие книги, – высокомерно ответствовал я. – Это не литература. Это бульварщина. Мозговая жвачка.
   – Дурак, – снова твердо произнес Юра. – Дай мне пива. У тебя есть пиво?
   – Я не пью пива. И вообще не пью. Как твои родители?
   – Развелись, – небрежно ответил Кладов. – Мать выходит замуж за гражданина Чили.
   – Круто, – сказал я, чтобы что-нибудь сказать.
   Старый друг посмотрел на мои бицепсы.
   – Тренируешься?
   – Качаюсь и бьюсь. Каждый день.
   – Черт, – Юра вдруг рассмеялся, – мне нравится твоя прическа! Прическа «рэкет»!
   – Экономлю, – ответил я. – Чем короче волосы, тем реже их надо стричь.
   – Фигня, – высказался друг безапелляционно. – Короткая прическа хороша тем, что за волосы тебя не схватить! В этом ее достоинство!
   В то время мои кулаки имели темно-багровый цвет. Я не вылезал из спортзалов. В подмосковных городах такой образ жизни считался чуть ли не единственно правильным. Половина города, насмотревшись по видеосалонам кун-фу-муви, тотчас мчалась отрабатывать удары и стойки. Наиболее рьяные сколачивались группами по три-четыре человека, собирались где-нибудь в лесопарке и уродовали друг друга до самозабвения. Секции бокса и борьбы осаждались. Вдруг открылись клубы восточных единоборств – туда рванули сотни и тысячи мальчишек и взрослых мужиков. Брюс Ли и Джеки Чан стали первыми национальными героями новой России.
   – Ты страшный зануда и дурак, – с наслаждением объявил мне Юра свой приговор. – Но умный дурак. У меня к тебе дело. – Он показал пальцем в окно. – Видишь машину?
   – И что же?
   – Меня не сегодня-завтра посадят. Тачку – конфискуют. Уже завели дело. Вопрос решенный.
   Я не удивился. Только один спортивный костюм друга, белый, с ярко-синими лампасами, явно стоил столько же, сколько три или четыре моих диктофона. Про автомобиль я и думать не хотел – в нашем с Юрой возрасте автомобиль иметь не положено. Во всяком случае, легально заработанный автомобиль. Так не бывает, чтобы мальчишка двадцати одного года катался на личном авто. Мой отец, тяжко работая всю жизнь, не скопил денег на такую машину. Очевидно, что деньги на все свои дорогостоящие цацки Юра добыл преступным путем.
   – За что посадят? – спросил я деловым тоном.
   – Мошенничество. Сто сорок седьмая, часть первая. Дадут года три.
   Я сделал приличествующую случаю скорбную гримасу.
   – Но это все хуйня, – сказал Юра беспечно. – А дело вот какое. У тебя же есть водительские права?
   – Да.
   – И водить умеешь?
   – Более-менее.
   – Слава Богу. Собирайся. Поедем сейчас к нотариусу. Я оформлю на тебя доверенность. С правом продажи и получения денег. Если меня посадят – возьмешь машину, срочно переоформишь на свое имя. Вот такая просьба.
   – А потом?
   – А потом будешь пользоваться.
   – А ты?
   – А я буду сидеть.
   – А машина?
   – Я же сказал, пользуйся.
   – А почему тебе не помогут в этом твои новые друзья? – Я многозначительно указал подбородком на окно. – Я нищий студент, журналист. Зачем я тебе нужен?
   – Мне нужен не ты, а твоя порядочность. А мои новые друзья ни на что не годны, – презрительно и легко бросил Юра. – Они умеют только жить за мой счет. Они не умеют водить. Они не знают, с какой стороны подойти к машине! Зачем им машина? Тебе она нужнее. Ты самый умный человек из всех, кого я знаю. Серьезный и талантливый. Такому, как ты, машина принесет много пользы. Я бы попросил Иванова, но он тоже не разбирается в технике. А эти, – он кивнул в сторону окна, скопировав мой жест, – через месяц ее разобьют. Или в карты просадят. Таких друзей – за хуй и в музей! Собирайся, поедем. Времени мало…
   Отказывать людям, попавшим в беду, в их просьбе – не мой стиль. Совершенно одуревший от неожиданности, однако с непроницаемым лицом, я натянул черную майку, обнажающую сильные плечи и руки, и пошел вслед за Юрой – в новую для себя жизнь.

   …Его посадили через неделю. «Новые друзья», о которых он отозвался с беззаботным пренебрежением, действительно оказались отчетливыми распиздяями, хотя вид имели солидный. Впрочем, у них водились деньги, и они при каждой встрече со мной не забывали как бы между делом спросить, есть ли таковые у меня. Я молча качал головой, и они совали мне две-три крупные купюры. Очевидно, перед тем как сесть в СИЗО, Юра отдал на мой счет четкие распоряжения. А встречались мы каждый месяц, поскольку надо было отвозить в Бутырскую тюрьму, на улицу Лесная, передачу для Юры. В такой день машина, вместе со мной, была в полном распоряжении «новых друзей». В остальные дни эти необычные люди меня не беспокоили.

   Подошло время весенней сессии. Однажды день визита в Бутырку совпал с днем экзамена, но я хладнокровно пренебрег экзаменом. Какой экзамен, когда человек сидит за решеткой? Новые друзья между тем не забывали благодушно посмеяться над моей тягой к учебе. Сами они занимались игрой в карты, а также поиском тех, кто был им должен деньги после сеансов игры в карты. Между прочим, оба числились студентами того же факультета журналистики, но в стенах альма-матер я их никогда не видел.
   Меня в стенах альма-матер тоже охватывала тоска. На происходящие тут процессы я смотрел теперь другими глазами. Половина моей группы вместо учебы каталась в Югославию или Польшу, продавая бинокли и покупая китайские пуховики. На семинарах они садились в задних рядах аудитории, доставали калькуляторы и углублялись в подсчеты. Вторая половина группы происходила из старых московских семей, обеспеченных, со связями, с положением. Мажоры, они демонстрировали непоколебимую уверенность в завтрашнем дне. Их папы и мамы гарантировали им трудоустройство в столичные редакции. Мне, однако, этого никто не гарантировал. Факультет выпускал по сто профессиональных журналистов в год. Каждый из них был готов на все, лишь бы зацепиться в Москве. Я не считал себя готовым на все – мешали гордость и щепетильность. У меня, «кухаркиного сына», не было шансов. Старательный в учебе, я не искал нужных знакомств и не обладал необходимой в столице пробивной силой. Я ясно понимал, что по окончании престижного, лучшего в Империи, высшего учебного заведения я тихо вернусь в родной городишко, где, может быть, для меня найдут местечко корреспондента в городской газете…
   Сессию я не сдал. В каких-нибудь десять дней в моей голове все перевернулось, и к началу лета девяностого года я обнаружил, что наполнен свирепым презрением к журналистике и студенческой жизни. Поменять масло в машине, перехватить рублей сто у «новых друзей», загнать Юре передачу, навестить его отца – вот чем была забита моя голова.
   Кататься в белых «жигулях» оказалось не сильно прибыльным делом, но деньги у меня завелись. Однажды я даже возил свадьбу. Заработал на этом четыре бутылки водки и пьяный, но очень искренний поцелуй невесты. Водку обменял на мясо. Провернул «бартер». В том примечательном году такие акции практиковались повсеместно. Кушать было нечего, господа.
   Юра явно пытался набить себе цену, пророча для себя три года лишения свободы, – его выпустили через одиннадцать с половиной месяцев.
   Бутырская тюрьма имеет много общего с Московским государственным университетом. Она тоже московская и тоже государственная. Неполного года отсидки Юре вполне хватило, чтобы пройти полный курс наук и сдать экзамены.
   Мы встретились в тот же день. Друг выглядел утомленным. Перемещение из несвободы в свободу шокирует человека. Но Юра хорошо владел собой.
   – Твоя тачка в порядке, – сказал я и протянул ему ключи от автомобиля.
   Друг повертел их в руках. Глядя на меня, он не скрывал своего изумления. Его провожал в тюрьму унылый студент, поборник морали, правильный мальчик из хорошей семьи, а встретил – поджарый и твердый боец, во взгляде которого ясно читалась готовность вписаться в любое денежное дело за исключением убийства детей и старух.
   – Я слышал, ты женился? – весело спросил Юра.
   Я солидно кивнул.
   – Держи. – Он протянул ключи мне. – Это мой свадебный подарок.
   – Спасибо, Юра, – искренне сказал я, – но тебе сейчас машина нужнее.
   Он не опустил руку, в которой держал ключи. Но и я не пошевелился. Я всегда считал, что получать дорогие подарки еще хуже, чем одалживать деньги.
   Но Юра смог настоять на своем.
   Вечером того же дня мы пили пиво и разговаривали на любимую тему двадцатидвухлетних дураков, а именно о планах на жизнь. Юра твердо решил делать уголовную карьеру, ибо эта дорога наверх – самая короткая. По крайней мере сам он в это верил. Я не спешил разделить его точку зрения. Снова, как год назад, я колебался. Снова умел глядеть по сторонам, но не умел видеть, что происходит.
   Граждане города Вавилона, а затем постепенно и всей страны в девяносто первом году уже скорректировали свою мораль и нравственность. С большой помпой прошел по экранам американский эпос «Унесенные ветром». Издатели отпечатали и с успехом распродали одноименную книгу Маргариты Митчелл. Вся страна, от Белого моря до Черного, рыдала, наблюдая за приключениями несгибаемой девушки Скарлетт. С дрожью сердца публика внимала финальному монологу из первой части. Там девушка Скарлетт с развевающимися на фоне закатного неба волосами бросает в пространство выстраданную фразу:
   – Бог мне свидетель, я скорее украду или убью, но не буду голодать!
   Очень важно, что такие слова произнесла женщина (призвав вдобавок в свидетели Бога). Ведь именно женщины являются основными носителями морали в обществе. Мужчина же по своей природе аморален, он убийца и насильник. Вчера он мочил мамонта, сегодня – банкира, ему без разницы, ему важно накормить свою женщину, иначе ее унесет ветром.
   Таким образом, воровать и обманывать вроде как стало разрешено. Конечно, политики, министры, газеты и ти-ви этого не сказали и никогда не скажут, и слава Богу. Но девушка Скарлетт вполне справилась одна за всех. Миллионы ее пламенных поклонниц каждое утро швыряли своим мужьям в их похмельные лица упреки. Васька нашел, где взять деньги, и Петька добыл деньги, и Гришка достал деньги, почему ты не возьмешь, не добудешь, не достанешь?
   На мой взгляд, тюрьма никак не изменила Юру Кладова. Он не стал более грубым, или более циничным, или более жестоким. Не сделал себе даже татуировки на память. Наколка как была одна, так и осталась. Исполненная еще во время срочной службы надпись в две строки на левой икре. Цитата из Кена Кизи:
Тот, кто идет не в ногу, —
Слышит другой барабан.

5

   Проснулся в начале восьмого. Кто рано встает – тому Бог дает. К тому же за окном играло красками и ароматами лето. Грех валяться в постели, когда за окном ярко-зеленая листва упоительно сопротивляется теплому ветру, а густо-синее небо, перечеркнутое пополам белым следом пролетевшего самолета, обещает не только длинный безоблачный день, но и то, что таких дней впереди еще очень и очень много. Что там много – вся жизнь впереди!
   Завтрак, состоящий из пустого чая, размышления над оторванными пуговицами единственной приличной рубахи, боль в разбитой губе, глаза, слезящиеся от летающей по комнате собачьей шерсти, – все ерунда по сравнению с тем, что впереди вся жизнь.
   Все тысячу раз заживет, и тысячу раз наполнятся карманы, и тысячу раз упадет в мой стакан самый сладкий сахар.
   От телефонного звонка я вздрогнул и тут же услышал возмущенный возглас жены – она терпеть не могла, если ее утренний, самый пользительный для сохранения красоты сон что-то нарушало. Я поспешил снять трубку и услышал голос своего бывшего одноклассника Горохова.
   – Ты еще помнишь меня?
   – Естественно.
   – Ты ведь живешь у метро «Беляево»?
   Он сейчас находился неподалеку и хотел меня увидеть. Не потому, что стряслось что-то, требующее немедленного рандеву, – а просто именно сегодня и сейчас он оказался в двух кварталах от моего дома и счел это достаточным поводом.
   Мы не виделись больше года.
   Будь я проклят, если когда-либо делил людей на ярких и серых, интересных и неинтересных. Самые незаметные и безынициативные однажды начинают пачками спасать детишек из пожара или, наоборот, оказываются серийными убийцами, демонстрирующими уникальную фантазию и творческий подход к делу. Общаясь с человеком – будь он хоть самый что ни на есть заурядный, – достаточно поймать и понять его волну, и тогда можно в центре всякой заурядности отыскать бездонный колодец драгоценной уникальной индивидуальности, или индивидуальной уникальности, или что там еще есть.
   Но иногда волну не чувствуешь – она столь слабая, что даже и не волна вовсе, а несущественная зыбь. И колодца тоже нет. Вместо него – мелкая ямка. Так у меня случилось с Алексом Гороховым.
   Одноклассники, мы едва не ежедневно общались много лет подряд. Но ничего никогда никак не резонировало. Горохов был слишком закрытым и осторожным. Учился – средне. В старших классах мы все пили и курили (хотя бы пробовали), беспредельно прогуливали уроки, дрались и любили пощупать девчонок за вторичные половые признаки, – Горохов не курил, не дрался, не прогуливал и не щупал. Всегда сам по себе и в себе, он предпочитал пребывать в сторонке. Не дурак и не дикарь, он что-то почитывал, слушал много разной музыки – но опять же, впечатлениями не делился. В друзья ни к кому не лез. Не откровенничал. Я определил его как законченного двухсотпроцентного интраверта. По окончании школы мы редко общались. В основном случайно сталкиваясь на улице. В стотысячном, компактно отстроенном городе, легко пересекаемом от окраины до окраины за сорок минут спорого пешего хода, в такой встрече не было ничего удивительного.
   В моей стране в мое время распадение школьных связей происходило одним и тем же способом: все мальчишки отправлялись служить в армию и спустя два года возвращались в отчие дома другими людьми. Взрослыми. Или почти взрослыми. Алекс Горохов не пошел тянуть солдатчину. Поступил в столичный технический вуз, где студентам предоставлялась отсрочка. Ведь государству нужны не только солдаты, но и военные инженеры. Так одноклассничек неожиданно опередил меня в жизненном развитии ровно на двадцать четыре месяца. В восемьдесят девятом, отслужив свое, я маячил в статусе третьекурсника – а он уже обрел полноценный диплом. Кстати, туда же прилагались и офицерские погоны, что немало меня забавляло: два года пробегавши в сапогах и портянках, я вышел на дембель в почетном чине рядового срочной службы, тогда как Горохов, однажды посетив двухмесячные институтские сборы, заделался аж лейтенантом и в случае войны мог бы мною командовать, а я бы отдавал ему честь и орал «так точно!!!»… Ей-богу, хохма.
   Теперь, подъехав к перекрестку Профсоюзной и Миклухо-Маклая и рассмотрев знакомую сутуловатую фигуру, я видел, что диплом никак не помог Алексу Горохову продвинуться в жизни. Одноклассник выглядел как обсос. Его брюки, круто засаленные на заду, в области колен имели внятные пузыри, края штанин обмахрились. Полуразрушенные ботинки внушали скорбь. Рубашечка, вышедшая из моды две эпохи назад, умиляла. Впрочем, весь прикид был кое-как приглажен и почищен и даже украшен галстуком с узлом подозрительно правильной вязки, заставляющей подозревать, что справа и слева от узла пришиты фабричные резинки.
   То есть малый переживал за свой внешний вид.
   – Привет, – сказал он глухим голосом.
   – Рад тебя видеть. Как ты жив?
   – Жив. – Горохов поджал губы. – А ты?
   – И я жив.
   – Вижу, ты больше жив, чем я.
   Он кинул взгляд на мою обувь – толстая, неубиваемая кожа, крепкие каблуки, вся конструкция оснащена стальными заклепками, – подарок Юры; шузы достались мне слегка поношенными; безусловно, Юра их где-то украл, но мне было все равно.
   Главное же – за моей спиной, в свете утреннего солнца отсвечивал благородной белизной автомобиль. Простой и дешевый в эксплуатации.
   – Где работаешь? – спросил я.
   – Нигде. А ты?
   – Везде.
   – Понятно.
   Он смотрел то вниз, то в стороны. Неглупый парень, крепко дезориентированный по нынешней, образца девяносто первого года, жизни. Старается держаться с достоинством. И видит Бог, в отдельные микросекунды ему это удается.
   – Возьми меня к себе, – твердо попросил он.
   Я оторопел.
   – Куда?
   – Туда, где ты работаешь.
   – Слушай, Горохов, там, где я работаю, – все иначе. Там не всех берут.
   – А меня возьмут?
   – Нет.
   – Почему?
   – Долго рассказывать.
   Одноклассник кисло вздохнул. Как на грех, в этот же момент рядом с моей телегой шикарно притормозил шикарный ярко-синий автомобиль, из него шикарно выпрыгнул шикарно одетый сопляк лет едва ли больше двадцати. Вальяжно метнулся к ближайшему ларьку, прикупил сигарет, вернулся за пульт управления, взвизгнул покрышками и был таков. Не менее пятидесяти унылых безденежных граждан, пасущихся окрест, проводили везунчика завистливыми взглядами, отравляя его карму отрицательной энергетикой, – но тот уже скрылся за поворотом.
   Горохов переступил с ноги на ногу и твердо сообщил:
   – Я хочу работать и зарабатывать.
   – Обратись в кадровое агентство.
   – Я иду туда через полчаса. У них здесь офис. Назначили на девять утра. Мне пришлось вставать в шесть часов, чтобы не опоздать…
   – Думаю, они тебе что-нибудь подберут.
   Горохов уныло качнул головой.
   – Вряд ли. Это шестое агентство, куда я обращаюсь. Везде предлагают только одно: продавцом в ларек.
   – Нормальный ход.
   – Мне бы хотелось чего-то более серьезного.
   – Если ты хочешь для себя чего-то серьезного, тебе надо самому стать более серьезным.
   – Как это?
   Мне стало жаль старого приятеля, но я не подал виду. Наоборот, выпятил челюсть.
   – Слушай, Алекс. Для начала – оденься прилично. Внешний вид все решает. Ты в таком виде хочешь идти искать работу? В таких штанах нельзя искать работу. Подари их папе и купи себе новые.
   – Это как раз папины штаны.
   – Значит, верни их папе. И купи другие. Приличные. И туфли. Оденься круто. Не для понтов, а для своей же пользы. Поверь мне – пары туфель вполне достаточно, чтобы тебя зауважали.
   – А где я возьму деньги?
   Я подумал, потом решил цинично усмехнуться, потом передумал.
   – Деньги – насади.
   – Не понял.
   – Укради.
   Горохов слегка побледнел.
   – Это криминал.
   – Да.
   – Я так не сумею.
   – Научись.
   – Как?
   – Как все. Методом проб и ошибок. Постепенно освоишь.
   Алекс слегка переменился в лице.
   – Значит, ты в криминале?
   – Я этого не говорил. Кстати, мне пора. Звони. Если появится что-то интересное – я с тобой свяжусь…
   В конце концов, я – это я, а Горохов – это Горохов. У него есть диплом, он всегда может выжить, устроившись по специальности на завод. Там почти не платят, но и с голоду умереть не дадут. Инженеры нужны стране во все времена. А вот журналисты типа меня – вряд ли… В итоге мне пришлось спортивным движением размять шею и плечи, деловито выдернуть из кармана ключи от авто, по-мужски крепко хлопнуть старого знакомца по плечу, коротко попрощаться и уехать прочь. Горохов хороший парень, но, увы, – скорее травоядный, таким ныне худо, я же иду по пути хищника, и все детали и подробности моего пути так просто не объяснить.
   От разговора остался неприятный осадок, гуманитарная душевная муть. Вот, значит, ты каков, Андрюша, ловкач херов? Сам еще ничему не научился, а уже снисходительно окормляешь другого? И откуда, кстати, такая снисходительность? Гуру включил, да? Почему честно не сообщить своему корефану, еще недавно списывающему у тебя домашние задания, что сам ты висишь на волоске, что тебя фактически кормит твой друг, и машина принадлежит ему, и ботинки тоже, что ты по уши в долгах и весь твой капитал – чрезвычайно уверенный вид? А на самом деле ты понятия не имеешь, что вокруг происходит, как жить и чем заниматься?
   Постепенно я себя успокоил, чему хорошо поспособствовали и отменная гладкая дорога с минимумом светофоров, и резвый мотор, и череда опрятных современных многоэтажных домов справа по курсу, и густейшая зелень Битцевского парка слева по курсу. До Юры – пятнадцать минут езды. Юра ждет. Он знает, что делать. Он научит тебя, ты – Горохова, тот – еще кого-нибудь. И так, понемногу, мы все заживем той жизнью, о которой мечтали.
   Обиталище друга – даром что съемная однокомнатная квартиренка – выглядело не совсем обычно. В причудливой пропорции здесь смешались келья и гнездо гедониста.
   Мне нравилось приходить сюда. Мой собственный дом переполняли художественно разбросанные тут и там предметы гардероба жены, и бесчисленные флаконы с косметикой, и смятые салфетки, и грязные тарелки, и расчески с торчащими меж зубьев волосами. Бороться с могущественным монстром семейного беспорядка я не умел. Жена – тоже.
   А здесь, у Юры, торжествовал порядок – аристократический или военный. Здесь пахло хорошими сигаретами и тонкими духами женщин, ушедших отсюда, может быть, полчаса назад. Из магнитофона престижной фирмы «Панафоник» мелодично нон-стоп базлали четверо из Ливерпуля: «Хей, Джуд», «Земляничные поляны», «Желтая подлодка».
   Хозяин квартиры не терпел грязных пепельниц, плохо вымытых чайных чашек и несвежих носков. Он жил очень чисто. Полдня в неделю, я доподлинно знал, он посвящал стирке одежды и постельного белья, но развешанных по веревкам мокрых простыней я у него никогда не видел. Заходя в его ванную комнату, я наслаждался. Лично я терпеть не могу захламленных ванных комнат, где по углам маячат тазы с замоченными интимными тряпками. Здесь я наблюдал благородный и опрятный способ жизни. Сухое, солнечное логово одинокого волка, благовоспитанного злодея, ежемесячно уплачивающего за апартамент чудовищную сумму в восемьдесят американских долларов.
   Его кухня сверкала. За окном колыхался безбрежной зеленью Битцевский парк. Из такой красивой стерильной кухни он смотрелся, словно Бискайский залив.
   Юра открыл дверь, сделал приглашающий жест. Увидев его распухший нос и малиновое, неестественно торчащее ухо, я едва удержал себя от смеха.
   – У тебя рожа не лучше, – буркнул Юра.
   Он дождался, пока я сниму обувь, и негромко осведомился:
   – У меня блевотиной не пахнет?
   – Вроде нет…
   Юра зевнул и тихо сообщил:
   – Вчера были девчонки. Две. Малолетки. Обе упились в хлам с одной бутылки белого. А из закуски – только яблоки… Ты же знаешь, я любил закусывать яблоками…
   Он проводил меня в комнату – там сидел в кресле еще один гость.
   – Познакомьтесь, – провозгласил Юра, запрыгивая с ногами на диван. – Это Сережа. Это Андрей.
   – Приятно, – глухим голосом произнес мой новый знакомый и сунул сухую твердую ладонь. Я молча пожал ее и кивнул, чувствуя скрытое неудовольствие. Видимо, тут у них шла беседа один на один. Появившись, я явно испортил интимный, на пределе доверия, деловой разговор.
   За двадцать совместно проведенных дней Юра познакомил меня со множеством совершенно разных особей мужского пола – главным образом сверстников либо молодых людей в районе тридцати. Почти все они выглядели откровенными бедняками и знакомству со мной – еще одним таким же бесштанным засранцем – особо не радовались. Однако все арендовали квартиры. И даже двухкомнатные. Плюс имели то, чего не имел я: разнообразные и четко сформулированные планы на будущее.
   – И вот они упились этим вином, – продолжил Юра, переводя взгляд с одного гостя на другого и обратно, – зажевали яблоками – а через пять минут наблевали! Прямо в коридоре… Я подбегаю, смотрю – блевотина, а в ней – только вино и яблоки… Согласитесь: противно, но и красиво же! Эстетично, аж пиздец! Только вино и яблоки!..
   Привыкший к подобным речам, я переключил внимание на третьего участника беседы. Довольно бестолково одетый, примерно мой ровесник, с неопределенно-дураковатым выражением некрасивого белесого лица, он, однако, держался очень уверенно и вел себя, словно сгусток энергии. Он то вставал, то садился, то отхлебывал чай, то закуривал, то тушил сигарету, то принимался расхаживать туда и сюда, то бежал в туалет, то извлекал толстую записную книжку и кому-то звонил. Впрочем, насколько я мог расслышать, на другом конце линии все были длинные гудки.
   Исходящие от него нервные волны показались мне столь сильными, что я на миг испытал нечто вроде робости: он все время что-то делал, размышлял, придумывал на ходу – действовал, в то время как я всего лишь сидел в кресле.
   В конце концов гиперактивный чувак перебил рассказ об эстетично наблевавших малолетках:
   – Знаю, пацаны, это невежливо, но я побегу. У меня сегодня тяжелый день.
   Почти тут же он исчез – быстрый, словно молния.
   – Видел его? – спросил Юра. – Перспективный. Очень. Сережа Знаев. Самый серьезный из всех, с кем я знаком. Не считая тебя.
   – А я серьезный?
   – Да. И он тоже. Не рискует, в криминал не лезет, пытается коммерцию делать. Интересный парень. Мы с ним друзья. Я ему денег в долг дал. И кстати, имей в виду: я сказал, что деньги – от нас двоих.
   – Зачем?
   – Дурак ты! Затем, что если со мной что-нибудь случится, типа посадят или убьют, – Сережа Знаев отдаст долг тебе.
   – Понял, – солидно ответил я, солидно засопел и солидно развалился в кресле – вроде как солидный человек солидно приехал обсудить солидные дела; на самом же деле банально наслаждался покоем и уютом. Я ни минуты не сомневался, что Юра набивает себе цену. Никто его не посадит и тем более не убьет. Кому и зачем он нужен? Таких деловых сейчас – полгорода. Таких, как я, – вторые полгорода.
   А между первыми и вторыми ловко снуют коренные жители, не забывая вовремя собирать арендную плату.
   – Деньги есть? – спросил Юра.
   – Нет.
   – А чего молчишь?
   – А что – нужно кричать?
   – Деньги будут. Завтра. Край – послезавтра. Ты чего думаешь я такой спокойный? Жду прихода. После тюрьмы я стал очень суеверный. Боюсь мазу спугнуть. Пока – вот, возьми пятихатку. Заткнешь первоочередные дырки…
   Я печально потер пальцами лоб. Человек старше меня всего на десять дней – почему у него всегда есть лишняя пятихатка, а у меня ее нет? Неужели десять дней разницы так много значат?
   – Пятихатка меня не спасает. Завтра – крайний срок за хату платить.
   – Продинамь хозяев, – посоветовал Юра, приглушая «Земляничные поляны». – На пару дней. А это – возьми.
   Я получил в ладонь пять купюрок и мрачно сунул в задний карман. Рассыпаться в благодарностях меж нами было не принято.
   – Не клади в задний карман, – строго сказал друг. – Знаешь, как профессионалы называют задний карман?
   – Нет.
   – Чужой. Положить в задний карман – все равно что в чужой.
   Кстати, продинамить квартирную хозяйку я не мог – и так уже тянул вторую неделю.
   Нельзя сказать, что в этот момент я обозначился как некий сопляк-мудак, а Юра как гуру и пахан. Гуру мне никогда на хуй не были нужны – а вот помощь друга требовалась. Друг имел деньги, я не имел – почему не принять помощь друга?
   Все взятые суммы я помнил и числил как долг.
   – Теперь – в музей, – провозгласил Юра и стал стягивать с длинных жилистых голеней штаны.
   После тюрьмы он носил только спортивные костюмы. Объяснял так: «Примут – заеду в хату в удобной одежде».
   Мне стало тоскливо. Вместо непонятного похода в музей я предпочел бы сейчас срочно объехать нескольких относительно денежных приятелей с просьбами ссудить хоть десять долларов. Как ни хитри, как ни маневрируй, а какие-то деньги, хоть три бумажки, владелице квартиры завтра надо отдать. Иначе – выселит. Я и так уже балансировал на грани. Спасался только демонстрацией изысканных манер. Слава Богу, родители научили…
   Друг проигнорировал мою кислую мину: подшучивая над собой, надо мной и подпевая Джону Леннону, он облачился, нацепил часы, потом добыл из ящика стола увесистую золотую цепь и деловито украсил себя ею.
   – Вчера купил, – пробормотал он. – Сто пятьдесят баксов отдал.
   – Тебе что, деньги некуда девать?
   – Не в этом дело. По нашей жизни на себе нужно иметь как можно больше ценного. Однажды ты будешь убегать от мусоров в одних трусах. В окно прыгнешь. Вот тогда тебе и пригодится золото на шее. Или дорогие часы на руке.
   Юра вышел в кухню. Я остался один и по старой привычке стал было рассматривать книжные полки, но тут громко щелкнул замок двери, ведущей в ванную, и мимо меня, обдав приятным запахом разогретого горячей водой молодого тела, прошла девчонка – невысокая, широкобедрая, стройная особь с маленькими, эстетически безупречными ступнями и чрезвычайно богатой грудью. Такой рубенсовско-кустодиевской, но при этом как бы невесомой, – обладательница несла ее с изрядным изяществом. Лицо имело выражение «а вот посмотрите, какова я!». Облачением юной даме служил пеньюар, практически полностью прозрачный – он не скрыл от моего взгляда ни ярко-розовые соски, ни круглый правильный живот с аккуратным пупком, ни даже грамотно подбритую промежность.
   Я застеснялся. Дама – нисколько. Она деловито и тщательно вытерла полотенцем длинные светлые волосы. Бросила полотенце на пол. Взяла сигареты. Вольготно расположилась в кресле. Закурила. Мелодично представилась:
   – Я – Света.
   – Андрей.
   Она была как минимум на два года моложе меня, но смотрела чрезвычайно взросло, даже с превосходством. Ее взгляд я оценил как весьма неглупый.
   – Ты тот самый Андрей, который теперь работает с Юрой?
   – Типа того. А ты?
   Таким вот практически голым теткам лучше сразу говорить «ты». Незачем миндальничать и включать интеллигента. Когда мужчина обращается к женщине на «ты», это ее резко дисциплинирует.
   – Я? – деваха беззаботно хохотнула. – Я нигде не работаю. Сиськи по пуду – работать не буду.
   Очень привлекательная, пронеслось в моей голове.
   Однако мне следует не чужих женщин разглядывать, а думать о том, как накормить свою.
   – Слушай, – произнес я, глядя в пол. – Ты бы, мать, прикрылась.
   – А что, не нравлюсь?
   – Дело не в этом.
   – В этом.
   Она выпустила длинную струю дыма. Курила очень жадно. Я собрался было встать и уйти, но из кухни, что-то торопливо дожевывая, появился Юра и весело оглядел нас обоих.
   – Ты бы прикрылась, – посоветовал он своей подруге.
   – Зачем?
   – Это просьба.
   – Мне после ванны – жарко.
   – А мне перед другом неудобно. Он, кстати, женат.
   – Глубоко сочувствую.
   – Накинь нормальный халат. Прикройся.
   – Щас, все брошу и пойду накидывать халат.
   Юра окаменел лицом и попытался взглядом внушить упрямой девчонке тысячелетнее превосходство самца над самкой – но самка, похоже, только забавлялась. Сидела на диване, закинув одну красивую ногу на другую, не менее красивую (в бедрах обозначились длинные мускулы), и теребила в пальцах невысохшие пряди волос. Дымила уже второй сигаретой.
   – Ты делаешь ошибку, – проскрежетал мой товарищ.
   – И ты, – легко парировала обладательница пудовых сисек. – Ты мне говорил, что в твоем доме я могу делать все что хочу. Вот я и делаю что хочу. А твой женатый друг пусть дышит ровно.
   Меня задело.
   – Я дышу так ровно, как тебе вовек не научиться.
   Света рассмеялась. Очень красиво, далеко откидывая голову назад – так, что мне стали видны ее немного желтоватые верхние коренные зубы. У Юры был отменный вкус.
   – Вижу, мальчики, вас всерьез возбудила. Кладов, ты куда-то собрался?
   – Да, – мрачно ответил друг, деловито снимая с полки увесистый альбом репродукций Айвазовского. – Отъезжаем по делам.
   – Вот и отъезжайте. Что ты хочешь на ужин, кроме меня?
   Юра сдался и выдал широкую улыбку.
   – Сама что-нибудь придумай. Пошли, Андрей.
   Мы вышли в коридор и натянули куртки. Дерзкая девчонка осталась в комнате. Вдруг крикнула в наши спины звонким низким голосом:
   – И кстати, тут пахнет блевотиной! Чужими бабами и блевотиной! Пока я ездила к маме, ты тут время зря не терял! Приводил девок! И они – наблевали! И ты, наверное, с ними! За компанию! Я это чувствую!
   Юра пришел в несвойственное ему состояние паники, поспешил открыть дверь и выскочить прочь, увлекая меня за локоть. Уже в лифте признался:
   – Иногда я ее боюсь.
   – Бояться женщин – наша привилегия.
   – Прекрати говорить афоризмами. Это дурной тон.
   – А зачем тебе Айвазовский?
   Друг протянул альбом мне.
   – Открой на любой странице. Назови любую картину. Мне – не показывай.
   – Пожалуйста. «Черное море».
   – Сто сорок девять на двести восемь сантиметров, тысяча восемьсот восемьдесят первый год, холст, масло, находится в Третьяковской галерее.
   – Верно.
   Я помедлил и спросил:
   – Хочешь выставить Третьяковскую галерею?
   Юра бросил на меня значительный взгляд.
   – Я тебе этого не говорил.
   Спустились во двор, уже изрядно нагретый жестковатым солнцем. Сели в машину. Выкатились со двора – и тут же едва не нажили себе неприятностей. Чудом избежали столкновения с мчащимся словно пуля огромным автомобилем, немецким или американским – Бог знает. Хищно прижимающийся к асфальту сухопутный крейсер резко оттормозился, загудел басом, взревел и помчался дальше.
   – Скоро и мы так будем ездить, – сказал Юра, задумчиво, но без капли зависти провожая взглядом мощную обтекаемую корму миллионерского экипажа.
   – Интересно, кто там внутри сидит.
   – Кто-нибудь из «Алисы».
   – Откуда?
   – «Алиса» – мировая система бирж. Центральный офис – на Уолл-стрит. Владелец – миллиардер и наш с тобой ровесник.
   – Разве так бывает?
   – Бывает. Это мы с тобой – дешевые папуасы, не умеющие копейку поднять. А есть другие люди. Они крутят такие дела, какие нам и не снились.
   – А откуда у них деньги?
   – Спиздили, естественно. Откуда еще могут взяться деньги? Когда у человека вдруг внезапно появляются деньги – значит, он их где-то спиздил.
   – Все равно не могу осознать. Кем надо быть, чтобы повседневно кататься на такой дорогой тачке? Сколько денег надо иметь? Миллион? Десять миллионов? А если она – сломается? На дороге такой сундук не бросишь…
   Юра расхохотался.
   – Такие машины не ломаются! Это тебе не советская техника.
   – Советская техника – простая и дешевая в эксплуатации…
   Катились на белой машине с черными сиденьями через лениво просыпающийся город. Слушали «Ветер перемен» «скорпионов». Обменивались шутками, хохотали, комментировали особо ярких женщин, вальяжно, но и с надрывным визгом тормозов (это я уже умел) останавливались, чтобы купить сигарет, воды и жвачки; ехали не медленно, вставляли, вжаривали, вроде как спешили, хотя на самом деле никуда не спешили, ординарно наслаждались статусом. Черные майки, широкие плечи, морды кирпичом. Взглянешь – оробеешь. Серьезные едут, рисковые. Ржут себе, хулиганят, скалятся, нарушают все мыслимые правила, швыряют на мостовую окурки. А вот и отлить решили, нагло включили аварийную сигнализацию, в самом неудобном месте, один, типа, капот открыл, проверить мотор (а чего его проверять, хрипит себе – и ладно), а второй тем моментом разъял, сволочь, ширинку, не удосужившись даже углубиться в придорожные кусты, и поливает – ментов на них нет… а мерзавцы уже дальше мчат, обгоняя тех, кто обогнал их…
   От точки А до точки Б нас никто так и не обогнал – не считая дельца с мировой биржи.

   Невзирая на ранний час, у входа во всемирно известную культурную сокровищницу стояли уже два автобуса с гостями столицы. Гости, правда, смотрелись разно, и автобусы тоже. Первый – огромный сверкающий кашалот, серебристый двухэтажный лайнер с умопомрачительно гармоничными обводами, прибыл, казалось, из параллельной вселенной – из тех мест, где все чище и слаще. Окрест ультрасовременного омнибуса переминались миниатюрные, в ярких одежонках, мужчины и женщины с круглыми смуглыми личиками и никогда не исчезающими улыбочками – японцы? корейцы? У каждой особи на шее болтались видеокамера или фотоаппарат с огромным объективом. Объективы меня впечатлили. Бывший репортер, я хорошо знал, что такие линзы стоят целое состояние.
   Второй снаряд для перевозки человеков имел гораздо менее презентабельный вид. Угловатый рыдван отечественного производства, с неказистым, тронутым ржавчиной кузовом, кое-где небрежно подкрашенным чуть ли не гуашью, он подкатил, очевидно, не более двух минут назад, его мотор еще работал, из криво торчащей черной выхлопной трубы в утреннее небо рвались клубы дыма. Водители таких кошмарных колымаг почему-то имеют привычку смачно прогазоваться перед тем как заглушить двигатель. Здесь случилось то же самое. Несколько раз взревев – японцы испуганно сбились в кучу, – железный сундук со стонами и лязгами издох, и из его чрева высыпали дети.
   – Смотри, – тихо сказал Юра.
   – Собрался интуриста на гоп-стоп взять? Каждая фотокамера потянет не менее чем на тысячу долларов.
   – Дурак ты, – с неожиданной горечью посетовал друг. – Не туда смотришь.
   Сам он наблюдал вовсе не пенсионеров-миллионеров из Страны восходящего солнца, а маленьких русских. Их оказалось неожиданно много. Десятка четыре мальчиков и девочек покинули салон перекошенного советского скулбаса – и тут же затеяли игры, толкотню, захлопали глазами, вознамерились искать развлечений и приключений.
   – Детдомовские, – произнес Юра.
   – Вижу.
   – Любил детей?
   – Да.
   Друг помолчал и осторожно спросил:
   – Хочешь серьезный вопрос?
   Я кивнул.
   – Может быть, чересчур серьезный.
   – Любой.
   – Представь себе такую ситуацию: ты идешь на дело. На большое. Короче, на дело своей мечты идешь. И берешь на этом деле – сто тыщ долларов. Нет – миллион берешь! Все чисто сделал, свидетелей не оставил, взял бабки, погрузил, обратно тронулся… И в последний момент видишь: стоит такой маленький мальчик, лет десяти, с такими большими-большими синими глазами, кудрявый такой ангелочек. И улыбается. Здрастье, говорит, дяденька. И ты ему – здрастье, мальчик, позволь-ка пройти… И понимаешь, что этот мальчик с синими глазенками обязательно тебя запомнит. А ты – с дела идешь. С миллионом в мешке. Какие твои действия? А?
   – Мимо пройду.
   – Он тебя опознает, – с расстановкой сказал Юра. – Покажет пальцем. Ты сядешь пожизненно. Или попадешь под вышку…
   – Значит, не судьба.
   Я считал себя реалистом и не верил в головокружительные мгновенные дела на миллион долларов.
   – А будет ли мальчик?
   – Будет, – пообещал Юра. – Можешь не сомневаться. И глаза у него будут синие-синие…
   Несколько минут мы молча рассматривали детей. Колготки с оттянутыми коленками, босоножки с облезлыми носами и стоптанными каблуками, линялые спортивные курточки поверх застиранных платьиц, небрежно заплетенные косы и кое у кого жирно, неумело накрашенные ресницы – у девочек. Видавшие виды, не по росту, порточки, съехавшие к ступням носки, развязавшиеся шнурки, короткие, ежиком, безобразные стрижки и фланелевые, с мятыми воротничками рубашки в розовых и голубых цветах – у мальчиков.
   Где и как нашли художничка, высосавшего из пальца эти голубые узоры? Такому нельзя доверять даже дизайн солдатских портянок, а вот поди ж ты – детдомовские мальчишки, сколько я себя пом-ню, носили фланель, разрисованную бездарным дураком.
   Черепа не у всех правильные. У многих уши торчат, нижние челюсти увесисто выпирают. Большие рты, а губы – всегда полные и слегка мокрые, глаза глубоко посаженные, светлые, большие и злые, а ресницы красивые, длинные и пушистые. Лбы выпуклые, низкие. Зубы не видны: такие дети редко смеются или широко улыбаются – по большей части способны лишь на осторожную ухмылку. Девочки все некрасивые, неяркие, с мелкими чертами лица. Мальчики иногда откровенно уродливы. Хищно скалящиеся кроманьонцы.
   Задыхаясь, я смотрел на потомство, зачатое пьяными папами и мамами. Вырождающиеся ветви дерева человеков. Сельские учителя называют таких «самогонные». Сделанные по пьянке. А после появления на свет – тут же оставленные в родильных домах, под крыльцом у соседей, на улице, на лавке в скверике. Выброшенные в мусоропровод. Насильно отнятые у невменяемых мамаш. Снесенные в казенный дом малютки нищими бабками.
   – Пошли, – сказал Юра. – Поможешь.
   Он бросился, почти бегом, к ближайшему коммерческому ларьку. Стратегически грамотно расположенный у самого входа в музей, лабаз предлагал к продаже амаретто, кюрасао и прочие неслыханно дорогостоящие излишества.
   – Дайте сникерс, – потребовал Юра трудным голосом.
   – Сколько? – бодро донеслось из амбразуры.
   – А сколько есть?
   – А сколько надо?
   – Коробку.
   – Коробки – нет.
   – А сколько есть?
   – Полкоробки.
   – Давайте сколько есть. И положите в пакет.
   – Пакетов нет.
   – А что есть?
   – Коробки.
   Продавца, отважно хамящего из глубины полутемного вагончика, я – заглянув внутрь – идентифицировал как одного из «наших»: очки в хорошей оправе, аккуратно причесанные рыжеватые волосы, неглупое лицо с упрямо торчащим клинышком подбородком, свеженькие брючки с наглаженной стрелкой – интеллигент явно; такой же, как и мы с Юрой, неудачник; потерявший ориентиры и цели, злой на весь мир дурак, не нашедший себе лучшей участи, кроме как подрядиться смотрителем в нечистую палатку из ржавого железа.
   Я счел нужным изобразить суровую мину и глухо прохрипеть сквозь решетку:
   – Слышь, ты не играй в слова, а сделай быстро, чего тебя люди просят.
   Юра еле заметно ухмыльнулся. Он, видимо, ждал от меня примерно такого поведения. Забеспокоившийся продавец (не дай Бог, еще по ушам навешают!) залязгал сложными замками, приотворил с опаской боковой люк своего блиндированного павильона и протянул картонную емкость с шоколадками; Юра сунул деньги, схватил, убежал. Эх ты, отпрыск университетской преподавательницы! – грустно посетовал я. – До сих пор обращаешься к продавцам из ларьков на «вы»…
   – Сдачу давай, – велел я. – И скидку. За опт.
   Продавец, поспешно оттягивающий на себя дверь, густо покраснел.
   – Это не опт, – упрямо возразил он через все сужающуюся щель, но я применил старый как мир хулиганский прием: вставил каблук.
   – За опт положена скидка.
   – Полкоробки – это не опт.
   – А что тогда?
   – Мелкий опт! За мелкий опт – скидки нет.
   Я отступил, чувствуя, что проиграл в знании как современных терминов коммерции, так и современных способов ее ведения. Тем временем Юра уже стоял с несколько вымученной улыбкой в центре толпишки из детей, норовя сунуть бумажный параллелепипед с лакомством в руки предводительницы группы, пожилой сутулой женщины с дряблыми щеками и чрезмерно ярко накрашенными губами сублимантки, – та, однако, руки подставлять не спешила.
   Засовывая в карман рубахи полученную от дерзкого вьюноши сдачу, я поспешил на помощь. Но ничем не помог. Юра к моменту моего появления уже растерянно глядел себе под ноги, а картонный бокс с шоколадом держал, как держат святые дары: на полностью вытянутых руках, но без всякой надежды на то, что возьмут.
   Воспитательница сухо улыбалась.
   – Нет, нам не требуется, – произносила она вежливо и энергично мотала головой, отворачивая от нас лицо, как от прокаженных. Ее округлые серые уши отягощались мощнейшими клипсами из первосортной пластмассы. Четвертая пуговица на блузке отсутствовала. Я увидел маленький фрагмент сморщенной, рыхлой кожи живота.
   – Нам не требуется, – повторила она в пятый раз, строго сжала губы и окинула меня и Юру – побитые мрачные молодые морды – осторожным взглядом. – Дети сыты, одеты и обуты. Спасибо, молодые люди, но нам не требуется. Мы не нищие и не несчастные. Мы такие же, как и все…
   Обступившие место событий дети молчали, все до единого. С серьезными лицами ждали, что произойдет дальше. Иные пары глаз показались мне абсолютно равнодушными.
   Юра, явно через силу, продолжал улыбаться.
   – От чистого сердца.
   – Спасибо, нет. Заберите. Заберите свои подарки. Нам не требуется.
   На лице друга я обнаружил гнев, злобу и растерянность; он сунул коробку мне, еще раз криво состроил неловкую улыбку и выдавил:
   – Дело ваше.
   Словно оплеванные, мы двинулись прочь, но тут меня дернули за штанину. Я посмотрел вправо и вниз. Возле моей ноги обретался крошечный шкет лет восьми в дерюжных штанах с заштопанной коленкой, в полосатых фиолетово-зеленых носках и сандалетах из кожзаменителя, кустарно проклепанных в местах сочленения ремней с подошвой. Мальчишка поднял вверх круглую конопатую физиономию, сощурил глаз и басом, но тихо произнес:
   – Слышь, мужик. Лучше дай закурить.
   – Я не курю.
   – Ну и дурак, – отреагировал пацанчик и независимой походкой двинулся прочь, генерируя почти взрослый цинизм. Ничего не удалось получить от двух странных простофиль ни тебе шоколадки, ни даже сигаретки.
   – Стой, – позвал Юра. – Хочешь курить? Держи.
   – От души, – солидно выдохнул маленький наглец, принимая и поспешно пряча пачку курева, затем умело сплюнул и поспешил прочь – пока он разводил доброго мужика «на закурить», гомонящая шобла его друзей устремилась ко входу в храм живописи.
   – …Я спрячу коробку в машину.
   – Только не в салон, – посоветовал Юра. – В багажник. Увидят через стекло – утащат.
   – Захотят – утащат и из багажника.
   – Захотят, – сурово сказал друг, – утащат что угодно откуда угодно. Не умничай. Пошли покупать билеты… Стой! Смотри, какая девчонка!
   – Какая она тебе девчонка. Ей лет тридцать.
   – Ну и что? А фигура? А шея?
   – Не фонтан. Плечи костлявые. И макияж плохой…
   Объект – утомленная жарой и работой предводительница группы восточных туристов, экскурсовод – действительно выглядела неплохо. По сравнению с хозяйкой сиротского дома – как кинозвезда. Особенно впечатляли тонкие, слегка суховатые губы. Такие бывают у женщин циничных, умных и умелых.
   – Попка тяжеловата, – сказал я. – Слегка висит.
   – Ну и что? – азартно возразил Юра, пожирая глазами цель. – Мне нравятся тяжелые попы! Хорошая жирная попа иногда очень кстати. Возникает эффект обволакивания…
   – И ноги так себе. Видишь – повыше пяток наклеены пластыри? Она много ходит и устает.
   – Работает, – зафиксировал Юра. – Значит, мужа нет. Если бы я был ее мужем, я бы не заставлял ее работать…
   Мы исполняли наш любимый финт: подробное обсуждение внешних достоинств женщины в ее присутствии, – однако так, чтобы до ее ушей доносились только обрывки фраз. Дискуссию следует вести горячо, эмоционально, а краем глаза наблюдать, как объект проявляет все большую и большую заинтересованность, перемещается, словно бы невзначай, поближе для уловления деталей и старательно отводит взгляд.
   Большеротая предводительница уже густо покраснела, но совладала с собой и несколькими фразами направила отряд подопечных ко входу в музей. Фразы состояли из красивых цепочек напевных трехсложных слов, и я узнал японский язык.

   Психика наша была здоровая. В две минуты мы выкинули из головы унизительные речи строгой детдомовской бонны, забыли и про девчонку с пластырями на пятках – чинно зашагали в интересовавшие Юру залы.
   Музей мне понравился. Атмосфера одной из крупнейших в мире картинных галерей отсылала сознание гостя к постулатам настоящего искусства: создающегося нервами, кровью, личными драмами и усилиями характера. Седенькие бабушки-смотрительницы в казенных халатиках мирно провожали нас глазами, пока мы рассматривали величайшие золотовалютные шедевры нации: «Апофеоз войны», «Явление Христа народу», «Царь Иван Грозный и сын его Иван». Верещагина и Иванова я уважал с детства, любил и преклонялся. Брюллова и Врубеля – тоже. В передвижников пытался вникнуть и почти вник, но не отыскал у них божественного сияющего накала и не смог им простить отсутствия такого накала. Думаю, в наше время живописцы школы передвижников стали бы профессиональными фотографами.
   – Пришли, – через час скитаний сказал Юра. – Зал Айвазовского. Проверишь меня?
   – Попозже, – ответил я, проникаясь бурями, стихиями, ударами изумрудных радужных волн, дикой энергией, экспрессией, переливами красок. Бешеной, сумасшедшей, радужно накатывающей, почти гипертрофированной романтикой. Смотрел – и в голове помимо воли рождался торжествующий рев того, что было до человека и пребудет после него.
   А мрачный человек с фингалом под бледным нижним веком впечатляется и сопит себе под нос, пытаясь понять работу гения.
   – Вид на Неаполитанский залив?
   – Нечестно, – обиделся Юра. – У Айвазовского этих «видов на Неаполитанский залив» – полтора десятка, включая этюды. Давай другое…
   Пока я выбирал второй вопрос, позади послышался деликатный топоток многих ног, и в зал втекла группа давешних японскоподданных. Опять увидев Юру с перебитым носом и меня с распухшей щекой, большеротая чувиха остановилась, и вся группа дисциплинированно последовала ее примеру. Юра шмыгнул носом. В наступившей тишине он громко несколько раз чавкнул жвачкой. Блядовато-хитроватый взгляд девчонки-гида стал испуганным. Она произнесла мелодичную фразу и спешно повела туристов мимо. Один нацелил на фотогеничного Юру объектив, но тот улыбнулся одной из самых дружелюбных своих улыбок, и японец, мгновенно опустив свою линзу, едва не в панике поспешил вслед за согражданами.
   – Мы что, – тихо, расстроенным голосом осведомился Юра, – выглядим подозрительно?
   – Наверное, да.
   – Это плохо. Ладно, продолжим…
   Потратив не менее часа на изучение волн, прибоев, штормов, лазурных рассветов и закатов, а также всевозможных кораблей со сложным парусным вооружением и для вида заглянув в остальные залы, мы вернулись в неприятно нагревшийся к полудню переулок. Я подождал, пока Юра выкурит сигарету, и спросил:
   – Ты что, всерьез собрался ограбить Третьяковскую галерею?
   – С чего ты взял?
   – А зачем тебе тогда Айвазовский?
   Друг утробно хохотнул.
   – Я не собираюсь грабить Третьяковскую галерею. А Айвазовский мне затем, что я собираюсь ограбить музей Айвазовского в городе Феодосия.
   Неподалеку прошелся человек, похожий на переодетого мента, и я слегка напрягся.
   – Пообедать бы надо, – высказал Юра мысль, мучающую и меня. – Только где? Не ходить же каждый день в «Макдоналдс». Так можно все деньги спустить.
   – Говорят, в Европе на каждом углу можно пожрать пива с сосисками.
   – И у нас так же будет.
   – Не верю.
   – Вот увидишь.
   – Мечтать не вредно.
   – Это не мечта. Так будет, и все. Лет через пятнадцать… Любил пожрать в «Макдоналдсе»?
   – Нет. Сэкономим.
   Юра прислонился спиной к стене дома и подставил лицо солнцу. Он явно наслаждался – удавшимся походом в музей, обилием жизненных планов, уверенностью в себе, хорошей погодой, приятно задувающим с набережной ветром, настырно теребящим воротник его расстегнутой рубахи, а также мечтами о светлом, сытом будущем, в котором повсеместно продают сосиски с пивом.
   – Тогда на Курский вокзал! – провозгласил он. – Возьмем хоть пирожков с мясом. А оттуда – в офис к Шульцу. Любил съездить в офис к Шульцу?
   – Я не знаю Шульца.
   – Познакомишься. Кстати, давно пора… От Шульца завернем еще в одно место. В гости к адвокату. А потом – домой! Переоденемся – и купаться! В Серебряный Бор. Там девчонки топлес ходят. Вторую неделю плюс двадцать пять. Вода теплая…
   – А работать – не будем?
   – Нет. Отдыхать будем.
   Фраза произнеслась так, словно речь шла о разгрузке вагона с углем.
   – Если работы нет – надо отдыхать. Готовить себя к тому времени, когда работы будет навалом. Заводи машину.
   Курский вокзал был изучен нами снизу доверху. Еще в бытность ежедневных поездок на подготовительные курсы нашей альма-матер. У пирожков, изготовляемых на территории вокзала, было одно, но существенное достоинство: они горячие.
   Взяли по паре, купили воды, расстелили на капоте газету и потом стояли, глотали, пряча друг от друга счастливые ухмылки; снисходительно посматривали на вспотевших приезжих с чемоданами – те отбивались опасливыми взглядами: черт его знает, что в этой Москве теперь творится, вон какие жуткие малолетние морды на собственных машинах разъезжают…
   Наполнив нутро обжигающим и жирным, я понял, что жизнь поистине прекрасна, и несколько минут стоял, ощущая, как кровь покидает мозг, вся устремляясь в желудок. Хорошо бы подремать. Хищники всегда спят после еды…
   Тряхнув головой, я решил, что мне до настоящего хищника еще далеко. Плеснул из бутылки водой в ладонь, обтер потное лицо и пошел звонить квартирной хозяйке. С трудом нашел исправный телефон и долго обещал в пахнущую табаком и пылью трубку, что деньги привезу или сегодня поздно вечером, или завтра рано утром… Поздно вечером не нужно, испугалась трубка; и рано утром тоже. Позвоните после десяти мне домой. Долгонько же ты спишь, мамаша.

6

   Слово «офис» звучало для меня, как тайный код. В коммерческие офисы я заходил за последние две недели несколько раз. Все время вслед за Юрой. И до сих пор не избавился от известного благоговения. Очень хотелось понять, что же, черт возьми, происходит в помещениях со столь нерусским, притягательно благозвучным названием? Что за таинства творятся там? Как энергия и разум их хозяев преобразуются в хрустящие купюры? Как расшифровать их новояз, все эти «отксерить», «загнать по факсу» и «проплатить безналом»? И почему, произнося «заплатить», ты рискуешь нарваться на пренебрежительную ухмылочку? В чем разница между «платить» и «проплачивать»?
   О, эта разница между «платить» и «проплачивать», она сгубила многих, кто пренебрегал ею!
   Итак, офис Шульца смотрелся как помещение, кое-как приспособленное для работы – и больше ни для чего не приспособленное. Вдоль дальней стены громоздились разноцветные картонные ящики из-под компьютеров. Упаковка. Я уже заметил склонность новых русских предпринимателей не выбрасывать такие прочные, удобные боксы. Пригодятся! А вдруг завтра – съезжать?
   По покрытому слегка вздувшимся линолеумом полу змеились провода. Приходилось переставлять ноги с большой осторожностью.
   Все было скромно, функционально, по-мужски, по-деловому, по-походному. Однако в изобилии имелись всевозможные приятно меня возбуждающие элементы коммерческого быта. В частности, висящие на стене огромные электронные часы в виде плоского экрана, с мерцающими, размером с пачку сигарет, цифрами. А также привинченный к столу кронштейн с укрепленным на особой пластмассовой ладони телефонным аппаратом: хочешь позвонить – придвинь к себе, не хочешь – оттолкни прочь, чтобы не мешал. А главное – в углу, на опрятной тумбе, покоился специальный электронный агрегат для пересчета наличных купюр. Увидев его, я тут же стал мечтать о том, что в своем собственном офисе – а у меня обязательно будет свой собственный офис, это неизбежно, это даже не обсуждается – я поставлю такой механизм на самое видное место. Чтоб всякий визитер видел: здесь умеют считать деньги и делают это часто и с удовольствием.
   Сначала я не поверил, что обитатель помещения – бизнесмен. В целом он выглядел как человек, которого можно до полусмерти напугать зубочисткой. Щупловато-подслеповатый мужчина лет тридцати без малейших признаков спортивности. Далее: его свитер имел дыру в районе локтя; ремень выглядел убого – затянутый на последние дырки, каковые пробивались явно ножницами, и теперь края отверстий неряшливо порвались. Даже я знал, что дыры в ремнях делают специальной машинкой.
   Радужки глаз нового моего знакомца имели разный цвет. Левый – серый, правый – зеленый. Не бизнесмен, а клоун.
   Однако уже через пару минут мне пришлось изменить свое мнение. Шульц разговаривал быстро, умно, швыряя в собеседника крепкие короткие фразы, жестикулировал выразительно, красиво и с достоинством.
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 119 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать