Назад

Купить и читать книгу за 39 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Око силы. Первая трилогия. 1920–1921 годы

   Незабываемый 1920-й… Космическая программа Российской империи воплощается в жизнь, эфирный корабль «Владимир Мономах» стартует на далекую планету. Гром ракетных двигателей на полигоне Челкель изменил судьбу белогвардейского капитана Ростислава Арцеулова и красного командира Степана Косухина. Бывшие враги начали понимать, что есть вещи более важные, чем классовая борьба, и что революционная стихия, захлестнувшая Россию, – вовсе не стихия…
   Первая трилогия романа-эпопеи, открывшего новый жанр «криптоистории», впервые выходит в авторской редакции. «Око силы» Андрея Валентинова – тайная, спрятанная от нас история XX века.


Андрей Валентинов Око Силы Первая трилогия 1920–1921 годы

От автора

   Нынешнее издание «Ока Силы» выходит в свет, как и планировалось первоначально – тремя томами. Девятитомник, изданный несколько лет назад, имел существенный изъян, ибо в многокнижии исчезал замысел цельного произведения, единого романа, посвященного тайным страницам истории нашей погибшей страны. Случайные обстоятельства не позволили тогда осуществить окончательную авторскую правку. Это сделано сейчас, причем все изменения носят исключительно стилистический характер, ни в коей мере не касаясь ни структуры, ни содержания. В последнем, увы, не было необходимости. Историк, как известно, пророк, предсказывающий Прошлое. Менее всего автору хотелось выступать в этой неблаговидной роли. «Око Силы» задумывалось как фантастическая реконструкция некоторых ключевых событий ХХ века, Века-Волкодава. Вместе с тем автор был уверен, что подлинная история, стань она известной, показалась бы еще более невероятной. Так и случилось. За десять лет, прошедшие со времени написания первых страниц романа, выяснились факты, перед которыми бледнеет любая фантастика. Дополнять ими текст не имело смысла, но эта «тайная» история, ставшая ныне отчасти явной, в очередной раз подтвердила авторскую правоту и актуальность книги, написанной как предупреждение и, одновременно, напоминание о прошедшем Армагеддоне.

Книга первая. Волонтеры Челкеля

   – Прежде чем мы начнем говорить о делах, не могу не выразить восхищения вашей настойчивостью. Добираться в этакую даль! Что значит старая дружба!
   – Ваше чувство юмора, Агасфер, всегда было весьма… своеобразным. Менее всего мне хотелось лично общаться с вами. Я ехал через Сибирь, сейчас там ад. Вы сидите тут, экспериментируете…
   – Спокойнее, мой друг, спокойнее! Вы, я вижу слишком вжились в роль ходока.
   – В чью роль?
   – Это неологизм. Так называют аборигенов, которые совершают длительные путешествия, надеясь найти истину. Приходится порой их принимать. Они очень забавны… Я хорошо знаю, что происходит сейчас в Сибири. Кстати, через несколько часов у меня как раз заседание по этому поводу.
   – Заседание? Вашего синедриона?
   – Как? Ах да, у вас, помнится, тоже есть чувство юмора. Ну, пусть будет синедрион, хотя вам неплохо бы выучить здешние названия.
   – Не надо, Агасфер. Я прекрасно знаю, чем Совет Народных Комиссаров отличается от синедриона. Поверьте, мы знаем не только это.
   – Прикажете понимать, как намек на возможное разоблачение?
   – А вы не боитесь?
   – Помилуйте! Да меня здесь уже не первый год именуют куда похлеще. Я и немецкий шпион, и агент мирового еврейства, и масон. Один мой коллега всерьез считает меня марсианином. Ваша версия будет выглядеть весьма бледно… Но к делу. Можете не затруднять себя уговорами. Вы, вероятно, уже догадались о моем ответе?
   – Это нетрудно. Вы скажете, что мы – болтливые трусы, а вы пытаетесь делать реальное дело, что сейчас появился уникальный шанс ускорить и исправить человеческую историю, и ради этого можно пойти на определенные жертвы… Определенные кем? Вами?
   – Именно так. Люди оказались в тупике, в страшном тупике. Вы знаете, сколько погибло в последней войне? А цифрами детской смертности интересовались? А что касаемо определенных мною жертв… Увы, операции без крови не бывает.
   – Тогда почему под вашими знаменами воюют силы враждебные не только цивилизации, но и всему нашему миру? Почему среди ваших врагов – все, что осталось в этой стране здорового?
   – Интересно, кого вы имеете в виду?
   – Хотя бы представителей науки и деятелей здешней церкви.
   – Вы имеет в виду христианство? Это, как вы наверняка знаете, еще очень молодая церковь, ее позиции весьма слабы. Ну, а ваши представители науки страдают близорукостью. К тому же мои противники действуют весьма недружно.
   – А если они все-таки объединятся? Не боитесь?
   – Представьте себе, нет. Не боюсь даже фанатиков, их легко натравить на таких же фанатиков, но с противоположным знаком. Я боюсь других… отрешившихся.
   – Простите?
   – Попытаюсь объяснить… Вы никогда не бывали в цирке? Там показывают фокусы. Помните факиров в Индии?
   – Факиры в Индии не показывают фокусов. Они…
   – Здесь это называется фокусами. Так вот, большая часть зрителей никогда не разгадает фокус, потому что смотрят на факира. В этом весь трюк. Но тот, кто почему-то отрешился, отвел глаза от приманки, может увидеть главное. Вот таких, отрешившихся, я побаиваюсь.
   – Я вас понял. И поэтому вы раздуваете войну, чтобы все смотрели на факира?
   – Зачем же так категорично! Я, как и мы все, против всякой войны. И очень жаль, что эти самые ваши представители науки до сих держат против меня камень за пазухой. Впрочем, это уже относится к повестке дня завтрашнего… точнее, уже сегодняшнего синедриона, перед которым мне хотелось бы немного отдохнуть. Все-таки я не марсианин!
   – Я ухожу, Агасфер… Кстати, почему вы выбрали такое нелепое прозвище? Или вы считаетесь с традициями?
   – В некотором роде так оно и есть. Здешние традиции, как и люди, весьма забавны.
   – Вы уже второй раз повторяете это слово. Неужели вам ничуть не жаль этих людей?
   – Жаль?! Знаете, мой друг, мое чувство юмора поистине ничто в сравнении с вашим!

Глава 1. Нижнеудинск

   – Огни, ваше благородие!
   – Что? – не понял Арцеулов, на всякий случай покосившись в ночную тьму, куда указывал незнакомый ему унтер-офицер – напарник по караулу.
   – Огни, господин капитан, – повторил унтер, вновь тыча куда-то вдаль. В голосе его чувствовался плохо скрытый страх. – Повстанцы, ваше благородие! Сторожат!
   Арцеулов пожал плечами и всмотрелся. Сквозь темень, опустившуюся на Нижнеудинск и затопившую станцию, он разглядел множество огоньков, охватывавших город неровным полукольцом.
   – Прекратите панику, унтер! – наконец буркнул он, морщась от налетевшего ледяного ветра. – Вечно вам повстанцы мерещатся!.. Лучше пройдемся, а то заледенеем.
   Капитан одернул свой черный полушубок и решительно зашагал вдоль эшелона. Но унтер не унимался – заспешил следом, стараясь не отстать.
   – Так костры же! – выкрикнул он. – По всем сопкам костры!
   – Там легионеры, – не особо уверенно возразил Арцеулов, вновь кривясь от холода. В полночь, когда они заступили на пост, было минус двадцать девять…
   – Никак нет! – возразил унтер. – Чехи – они у самой станции костры жгут. Дальше – боятся. Дальше – эти…
   – Ну и черт с ними! – вконец разозлился капитан. – Бежать вздумал, сволочь? Своих увидел?
   – Бежать, – недобро пробурчал напарник. – Как же, убежишь! Я ведь, как и вы – черный гусар!..
   Арцеулов повернулся к унтеру спиной и зашагал дальше. Эшелон был огромен, чтобы обойти его, требовалось больше получаса. Впрочем, они были здесь не одни – еще двое шли навстречу, еле заметные в тусклом свете станционных огней. Несмотря на лютый холод и панику, караульная служба неслась исправно – начальник штаба Верховного, генерал Зенкевич, приказал ставить в караулы лишь офицеров и особо надежных унтеров. Многие ворчали, Арцеулов же отнесся к приказу спокойно – здесь, в ночной тьме, окруженной мигающими огоньками повстанческих костров, исчезало томящее чувство западни, не покидающее его за бронированными стенами поезда Верховного Правителя адмирала Колчака.

   В поезд Верховного Ростислав Арцеулов попал три месяца назад, сразу после госпиталя. Точнее, адмирал приказал зачислить капитана в свой конвой еще в апреле прошлого, 19-го года, когда Арцеулов – тогда еще поручик, – вместе с полковником Гришиным-Алмазовым прорвался через красный фронт у Царицына, доставляя секретную депешу от Главкома Вооруженных Сил Юга России. Наверное, Верховный решил украсить свой конвой ветераном Ледяного похода и Анненским кавалером, но Арцеулов попросил недельный отпуск, чтобы разыскать в Омске жену, а затем уехал на фронт. Он был зачислен в корпус Каппеля в самый разгар боев на Каме, воевал всего неделю, после чего потянулись месяцы госпиталей. В сентябре капитан был все-таки зачислен в конвой и с тех пор, несмотря на несколько рапортов и личную беседу с адмиралом, служил в охране ставки. Впрочем, с начала декабря Арцеулов уже не просился на фронт – фронт сам нашел его, охватывая цепочкой ночных костров.

   Капитан козырнул поравнявшемуся с ним патрулю и ускорил шаг – холод, несмотря на полушубок, становился почти невыносимым. Унтер вновь заспешил, притопывая на ходу, и капитан мельком подумал, что надо распорядиться выдавать караульным валенки. Внезапно где-то вдали, среди окружавших станцию сопок, резко ударила пулеметная очередь.
   – Стреляют, вашбродь, – унтер уже был рядом, тыча рукой в толстой рукавице в ночную тьму.
   – Не сунутся, – поморщился Арцеулов. – Не нас побоятся, так чехов.
   – И не холодно им, – суеверным тоном заметил напарник. – Ровно медведи!
   Арцеулов на секунду задумался. Повстанцы, равно как и другая красная сволочь, слабо ассоциировались у него с родом людским.
   – Ну и пусть мерзнут, сволочи, – рассудил он.
   – И волков не боятся! – тем же тоном продолжал унтер.
   – Волков?
   Как и всякий горожанин, Ростислав помнил волков лишь по детским сказкам и редким посещениям разъездного зверинца.
   – Ерунда! – отмахнулся он. – На винтовку не полезут.
   – Как же! Вот их высокоблагородие полковник Белоногов тоже так думали…
   – Что? – дернулся Арцеулов. – Что ты сказал?
   Ростислав неплохо знал Белоногова и немного ему завидовал. Тот был высок, красив, к тому же слыл прекрасным спортсменом. Полковника очень ценил Верховный и держал, как поговаривали, для самых опасных поручений.
   – Так что случилось с Белоноговым? – вновь поинтересовался он, заметив, что унтер молчит.
   – Нашли его сегодня, – нехотя проговорил тот. – Почти сразу за станцией. Только по полушубку и узнали. И следы вокруг – ни одного людского… Говорят, уйти ночью хотел…
   – Бред какой-то! – капитан знал, что такое смерть на войне, но гибель от волчьих клыков показалась почему-то особенно жуткой. – Почему же он не стрелял?
   – То-то и оно, что не стрелял, – буркнул унтер. – Волки… И хорошо, если просто волки!..
   – Прекратите! – вконец озлился Арцеулов и молча зашагал дальше вдоль казавшегося бесконечным эшелона.

   Сменившись, Ростислав долго грелся у гудящей печки, а затем направился к себе, решив поспать до рассвета. Но еще в коридоре заметил, что дверь купе отодвинута, изнутри стелется папиросный дым и слышатся чьи-то голоса. Стало ясно – поспать не придется.
   Арцеулов не ошибся. В купе, кроме его соседа, подполковника Ревяко, сидели неизвестный ему капитан с Владимирским крестом на груди и заместитель коменданта эшелона полковник Любшин. Впрочем, капитан с Владимиром так и остался инкогнито – он мирно дремал, не выпуская из рук пустого стакана. Подполковник Ревяко тоже собирался последовать его примеру, но при виде Арцеулова встряхнулся и попытался привстать.
   – А, Ростислав! Добрый вечер! Как там большевички?
   – По-моему, уже почти что «доброе утро», – спокойно отреагировал капитан, присаживаясь и принимая от Любшина стопку шустовского коньяка.
   Еще пара таких же бутылок, но уже пустых, сиротливо стояла в углу.
   – Так все-таки, – не унимался Ревяко, – как там господа повстанцы? Говорят, уже видать?
   – Говорят, – согласился Ростислав, которому почему-то совершенно не хотелось рассказывать о кострах, горевших на сопках. – По какому поводу пьем?
   – Поминки, – вздохнул подполковник, и Арцеулов сразу же вспомнил о полковнике Белоногове.
   Он допил коньяк и вопросительно посмотрел на Любшина.
   – Повод есть, – кивнул тот. – Только что сообщили – пал Иркутск…
   – Так точно, – поддержал Ревяко. – Помянем нас, рабов Божьих. Любшин, плесните еще!
   Остатки коньяка были честно разлиты по трем стопкам. Мирно спящий капитан с орденом Св. Владимира остался таким образом без своей законной доли.
   – Что же теперь? – осторожно поинтересовался Арцеулов, присаживаясь рядом с Любшиным. – Ведь вчера сообщали, что в Иркутск вошли войска Семенова.
   – Чехи, – полковник махнул рукой и залпом допил коньяк. – Их Национальный Совет потребовал вывода всех забайкальских частей. Теперь там какой-то Политцентр. Эсеришки!
   – В Красноярске уже краснопузые, – добавил Ревяко. – А мы тут ждем, покуда господа чехословаки чохом отдадут нас Совдепам. Сволочи! Всех бы их, союзничков!..
   Никто не возразил – союзников здесь ненавидели почти так же, как и красных.
   – Нижние чины дезертируют, – тихо проговорил Любшин. – Сегодня ушло два десятка. Если будут бои – сдадутся все.
   Ростислав кивнул, вспомнив унтер-офицера, с которым стоял в карауле.
   – А Верховный?
   – По-моему, он занят тем же, что и мы, – пожал плечами полковник. – По виду не скажешь, но если судить по господину Трубчанинову…
   Ростислав усмехнулся. Лейтенанта Трубчанинова – личного адъютанта Верховного – офицеры недолюбливали.
   – Говорят, надо прорываться в Монголию, – подал голос Ревяко. – Как, Ростислав, дойдем? Водки там нет, зато кумысу полно.
   – Дойдем, – коротко ответил Арцеулов. – Лучше замерзнуть, чем…
   Он не договорил, но собеседники поняли.
   – Чуток бы теплее, – заметил полковник. – Назавтра обещали похолодание, этак и до минус сорока доползет.
   – Все равно, – мотнул головою Ростислав. – Не в плен же сдаваться этим… рачьим и собачьим.
   – Зачем в плен? – отозвался Ревяко. – Двадцать червонцев чехам в зубы – и довезут до Читы. А то и попросту – погоны долой, армяк на плечи и ходу… Как полковник Белоногов.
   – Господа, что случилось с Белоноговым? – встрепенулся Арцеулов. – Я слышал какую-то чушь, будто бы волки…
   – Это не чушь, Ростислав Александрович, – покачал головой Любшин. – Вчера Белоногов переоделся в штатское и попытался уйти на лыжах. Нашли его утром – все, что осталось. Беднягу велено считать дезертиром, да мне что-то не верится.
   – Мне тоже, – согласился Ростислав.
   Внезапно уснувший капитан, о котором все успели позабыть, качнулся и мягко повалился на пол. Пришлось водружать павшего кавалера Св. Владимира на место.
   – Вот-с, – констатировал Ревяко. – Молодежь пошла… Вы, Ростислав, лишились редкого удовольствия. Наш гость весь вечер тешил нас, так сказать, прибаутками. И знаете, о чем? Об упырях. Точнее, краснопузых упырях.
   – Бред, – равнодушно отреагировал Арцеулов.
   – Но излагал знатно, – вступился за капитана Любшин. – Вы ведь на Каме были, Ростислав Александрович?
   Арцеулов кивнул. Страшные бои на Каме он забыть не мог.
   – Он служил, как и вы, у Каппеля, – продолжал полковник. – Ну и оказался на реке Белой, там, где ударил Фрунзе. Так вот, он утверждает, что прорыв осуществлял полк вампиров, именуемый полком Бессмертных Красных Героев. Пули их, естественно, не берут…
   – А пленных они пожирают на месте, – добавил Ревяко. – Жаль, Каппель не догадался вооружить вас осиновыми колами!
   – Что за ерунда! – не принял шутки Арцеулов. – Такой полк у краснопузых действительно есть. Но причем тут упыри?
   – А упыри при том, что драпанули господа служивые, как зайцы, а после придумали сказочку, чтобы оправдаться, – предположил Ревяко. – Пойди проверь! Морды у краснопузых багровые – от спирта, взгляд, само собой, мутный…
   – Я слыхал про этот полк, – заговорил Любшин. – Туда, как говорят, направляют лучших красноармейцев из всех частей, а потом посылают в самые опасные места.
   – Я тоже слыхал, – вспомнил Ростислав. – И впрямь тогда, на Белой, болтали, будто красных пули не берут, но мало ли чего болтают!..
   – Пули-то их берут, – согласился полковник. – Но вот что любопытно, Ростислав Александрович… Вы не задумывались, каким образом красные умудряются побеждать? Я не про общую политику и стратегию. Тут и они, и мы наделали глупостей приблизительно одинаково. Я про их умение побеждать в нужный момент в нужном месте, выигрывать, так сказать, ключевые операции. Обратили внимание? Как раз к решающему бою у них и войска дисциплинированные, и население поддерживает, а наши чудо-богатыри, как на грех, в зайцев превращаются.
   – А это все упыри, – вставил Ревяко. – Своих вдохновляют, а на наших ужас наводят.
   – Может быть, – спокойно отреагировал полковник. – А может, все проще. И одновременно – сложнее. Один мой хороший приятель предположил, что у красных есть нечто вроде психического оружия.
   – Лучи Смерти, – с пафосом заметил Ревяко. – Пещера Лейхтвейса и человек-невидимка!
   – Принцип Оккама, – пожал плечами Любшин. – Самое простое объяснение может оказаться самым верным. Технически это, конечно, сложно… Хотя, господа, кто знает?
   – Не думаю, господин полковник, – недоверчиво заметил Арцеулов. – Вся беда в нашей мобилизованной сволочи – разбегается при первой же опасности. Поставить по пулемету позади каждой роты – и красным никакие упыри не помогут!
   С этим не спорили.

   Наутро поезд было не узнать. Известие о падении Иркутска враз разрушило подобие дисциплины, которое еще сохранялось в последние дни. На поверке недосчитались больше половины нижних чинов; многие из офицеров тоже сгинули, даже не попрощавшись. Остальные тревожно перешептывались, а ближе к полудню стали говорить в полный голос. Положение и в самом деле становилось безнадежным: с запада наступала Пятая армия красных, окрестные сопки оседлали повстанцы, а путь в спасительное Забайкалье был отныне намертво перекрыт иркутской пробкой. Вдобавок ненавидимые всеми чехи усилили охрану станции, выведя прямо к семафору свой бронепоезд. Поговаривали, что легионеры получили строгий приказ своего Национального Совета не брать в поезда офицеров, отчего цены на такие поездки сразу стали поистине астрономическими.
   То и дело в разговорах мелькало слово «Монголия», но почти все считали эту мысль безнадежной. Наибольшие оптимисты уповали на войска Владимира Оскаровича Каппеля, прорывавшиеся, по слухам, через тайгу, но в такой ситуации не верилось даже в непобедимых каппелевцев.
   Ростислав Арцеулов не принимал участия в этих разговорах. Болтать и сплетничать не хотелось. Он лишь мельком взглянул на карту и тут же понял, – войска Каппеля едва ли успеют на помощь. В Монголию тоже не уйти – мешал не только мороз, но и вездесущие повстанцы красного генерала Зверева. Из наличности у Арцеулова имелось два империала и пачка никому уже не нужных бумажек, выпущенных Сибирским правительством. Уходить было некуда и незачем. Ростислав боялся он лишь одного – что у адмирала не выдержат нервы, и он прикажет сложить оружие. Если же этого не случится, то Нижнеудинск в качестве места последнего – личного – боя Арцеулова вполне устраивал.

   …Ростислав вполне мог погибнуть еще осенью 17-го, когда взбесившаяся солдатня рвала на части офицеров его полка. Мог быть убит несколькими месяцами позже, в Ледяном походе. Смерть ждала Арцеулова весь 18-й год, когда Добровольческая армия то уходила в кубанские степи, то вновь выныривала у очередной железнодорожной станции, чтобы отбить у краснопузых патроны и провиант. Но Ростиславу везло – он был лишь однажды ранен, и то легко. Он уцелел и в марте 19-го, во время отчаянного перехода вместе с Гришиным-Алмазовым через волжские и уральские степи к адмиралу. Им посчастливилось, но с того самого момента Ростислава не оставляла мысль о том, что терпение Судьбы уже исчерпано.
   Он не ошибся. Отказавшись служить в конвое Верховного, Арцеулов подал рапорт с просьбой направить его в корпус Каппеля. Вместе с ним на фронт ехала Ксения – его жена, которую он чудом нашел в переполненном беженцами Омске. Ксения была медсестрой, за летние бои 17-го имела солдатский Егорий и, несмотря на уговоры мужа и подруг, не желала отсиживаться в тылу.
   …Он лежал за пулеметом у высокого берега Белой, когда снаряд разорвался где-то совсем рядом. Через месяц, в Екатеринбурге, Ростислав уже стал выздоравливать, но в госпитале началась эпидемия тифа. Его спасла Ксения, не отходившая от мужа все самые тяжелые дни. Она вытащила его из черного забытья, но однажды, когда кризис уже миновал, Ростислав увидел, что жены рядом нет. Три дня ему не говорили правды, а на четвертый все было кончено – Ксения Арцеулова сгорела от тифа и была похоронена в огромной братской могиле неподалеку от госпиталя.
   После этого Арцеулову было уже почти все равно: жить или не жить. Почти – потому что Ростислав не считал возможным дешево отдавать свою жизнь, ценя ее в сотню, а то и в полторы сотни краснопузых. В бою вести подобный счет было практически невозможно, но Арцеулов прикидывал, что не выбрал и половины.
   А еще ему хотелось дожить до двадцати пяти. Ростислав родился в феврале и втайне надеялся как-то протянуть оставшиеся полтора месяца.
   Итак, бежать было некуда и незачем. Арцеулов поудобнее устроился на полке и стал равнодушно глядеть в потолок, не без иронии прислушиваясь к доносившимся до него обрывкам панических разговоров, в которых поминались чехи, золотые империалы и Иркутский Политцентр. Сосед – подполковник Ревяко – исчез, и Ростислав вспомнил вчерашнюю фразу о двадцати червонцах и о поезде до Читы.
   Ближе к полудню в купе заглянул полковник Любшин, сообщив, что, по слухам, адмирал передал всю власть в Сибири Семенову, а чехи – уже не по слухам, – собираются с завтрашнего дня поставить свою охрану к золотому эшелону. Разговор о Монголии действительно был, но большинство офицеров предпочло попросту скрыться на станции, надеясь то ли на милость союзников, то ли на удачу. Арцеулов лишь пожал плечами – судьба дезертиров его не волновала.
   Делать было нечего, и Ростислав сам не заметил, как задремал. Перед глазами закружились какие-то странные тени, чей-то далекий голос позвал его, и вдруг он почувствовал, что не лежит, а стоит, купе залито ярким мигающим светом, а напротив – на пустой койке подполковника Ревяко – сидит молодая женщина в легком белом платье, таком нелепом среди сибирской зимы.
   – Ксения, – усмехнулся Арцеулов, тут же сообразив, что спит.
   – Ксения… – тихо повторил он, жалея, что сон скоро кончится. Жена, казалось, услыхала его, улыбнулась, но глаза оставались печальными и полными болью – такими, какими он запомнил их за долгие недели своей болезни.
   – Мы скоро увидимся, – добавил он, постаравшись тоже улыбнуться.
   – Нет, Слава, – жена покачала головой. – Не скоро…
   – Скоро, – даже во сне Арцеулов помнил о том, что творилось за железными стенами поезда. – Боюсь, не дотяну до юбилея. Ничего, раньше встретимся!
   Ксения еще раз покачала головой – и улыбка исчезла.
   – Ты будешь жить долго, Слава. Когда ты умирал, я отмолила тебя. Будет трудно, но тебе помогут… А сейчас мне пора.
   – Кто поможет? – Арцеулов настолько удивился, что даже на мгновенье забыл, что видит сон.
   – Тебе поможет тот, кто уже помог тебе, хоть и желал зла. Тебе поможет тот, кому помог ты, хоть и забыл об этом. И, наконец, тебе поможет старый друг, с которым ты не надеешься увидеться…
   – Ты о ком говоришь? – Ростислав окончательно растерялся, но молодая женщина грустно улыбнулась и медленно встала.
   – Мне пора, Слава. Прощай… И обязательно надень мой перстень. Тот самый, помнишь?
   – Но…
   Ростислав хорошо помнил старинный перстень – большой, серебряный, с чернью, доставшийся жене от каких-то давних предков. Перстень был мужской, Ксения никогда не надевала его на руку, но всегда носила с собой. Арцеулов, не веривший ни в чох, ни в вороний грай, изрядно подшучивал над этой привычкой, считая ее чем-то вроде шаманства. Да, перстень он помнил очень хорошо, но надеть его никак не мог – серебряная безделушка, которой так дорожила Ксения, была похоронена вместе с ней в братской могиле неподалеку от екатеринбургского госпиталя. Он узнал это от врача, который передал ему то немногое, что осталось от вещей покойной.
   Странный мигающий свет в купе вдруг стал невыносимо ярким, Ростислав прикрыл глаза ладонями и тут же почувствовал легкий толчок в плечо. Он открыл глаза и увидел все то же купе; в окошко, сквозь заиндевевшее стекло, светило совершенно обычное зимнее солнце, а перед Ростиславом, чуть наклонившись, стоял вестовой в форме черного гусара.
   – А! – встрепенулся Арцеулов, с облегчением убеждаясь, что это был действительно сон.
   – Извините, ваше благородие, – вестовой стал по стойке «смирно». – Стучал к вам, да вы не отвечали. Сморило, видать!..
   – Да-да, – капитан вскочил, соображая, что спать средь бела дня на службе, в общем-то, не полагается. – Слушаю!
   – Вас к Верховному, господин капитан.
   Арцеулов вздрогнул. То, что он мог понадобиться адмиралу в такой момент, показалось какой-то дичью. Ростислав хотел было переспросить, но так и не решился.
   Наскоро приведя себя в порядок, Арцеулов поспешил вслед за вестовым, мельком посматривая по сторонам. Эшелон обезлюдел больше чем наполовину, часовые исчезли, а встречавшиеся по пути офицеры то и дело забывали козырять в ответ на приветствие. Капитан почувствовал подзабытый холодок в спине – похоже, это был действительно конец. Далекие костры на сопках, виденные ночью, внезапно перестали казаться чем-то абстрактным. Наверное, если бы не чехи, повстанцы уже давно были бы здесь.
   В приемной Верховного все, впрочем, оставалось по-прежнему. У дверей стоял офицерский караул, а в кресле адъютанта все так же восседал лейтенант Трубчанинов. Услыхав шаги, он поднял глаза, и Ростислав заметил, что молодой офицер смертельно бледен. Трубчанинов – и это знали все – пил крепко, но теперь он был трезв, и эта странная, неживая бледность на всегда румяном и самодовольном лице адъютанта не понравилось Арцеулову даже больше, чем все, происходящее вокруг.
   Трубчанинов тихим, невыразительным голосом попросил минуту обождать, скрылся в кабинете, но почти сразу же вернулся и попросил зайти.

   Арцеулов хорошо помнил кабинет Верховного, украшенный огромным Андреевским флагом, с гигантским столом из мореного дуба и раскладной английской койкой у окна. Внешне здесь тоже ничего не изменилось, да и Верховный, насколько успел заметить Арцеулов, выглядел как обычно. Гладкое лицо тщательно выбрито, волосы аккуратно разделены «вечным» офицерским пробором, разве что яркие прежде губы стали какими-то серыми, а под глазами легли темные круги.
   Услыхав рапорт, Верховный лишь кивнул, не поднимая головы. Он сидел за столом, глядя куда-то перед собой. Прошла минута, другая, Арцеулов уже хотел напомнить о себе, но адмирал внезапно поднял голову, пружинисто встал и вышел из-за стола.
   – Какое сегодня число, капитан?
   Вопрос был настолько неожиданным, что на мгновенье Арцеулов лишился дара речи. Казалось невероятным, что Верховный потерял счет времени. Впрочем, Ростислав быстро пришел в себя.
   – Четвертое января, ваше высокопревосходительство! Если по большевистскому календарю.
   – Ладно, – лицо адмирала дернулось, словно он попытался усмехнуться. – Сойдет и большевистский… У вас три дня, капитан. К седьмому числу вы должны быть в Иркутске…
   Ростислав отчеканил: «Так точно», мельком соображая, как можно попасть в Иркутск из нижнеудинской западни.
   – В Иркутске вы найдете генерала Ирмана. Он начальник научного отдела военного министерства…
   Арцеулов вспомнил рассказ Любшина. Со вчерашнего дня в Иркутске не было никакого военного министерства, там заправлял эсеровский Политцентр, который едва ли окажет ему помощь в розысках. Похоже, адмирал подумал о том же.
   – Все знаю, капитан. Но вы должны найти генерала Ирмана в любом случае. Найти и передать ему письмо. Вы меня поняли?
   – Так точно, – повторил Арцеулов.
   – В письме будет только условный знак. На словах предадите следующее: «Приказываю завершить проект „Владимир Мономах“. Руководитель проекта прибудет к двадцатому января. В случае неудачи все должно быть уничтожено». Повторите!
   Арцеулов слово в слово повторил послание. Адмирал несколько секунд стоял неподвижно, а затем поднял глаза на Ростислава. В адмиральском взгляде сквозило нечто, похожее на удивление.
   – Вам что-нибудь неясно?
   – Извините, ваше превосходительство, – заспешил Арцеулов, которому было неясно не «что-нибудь», а абсолютно все. – Я найду генерала Ирмана…
   – Совершенно верно, – резко перебил Верховный. – Вы должны найти его живым или мертвым!..
   – Если он будет мертвый, – невольно усмехнулся Ростислав, – он едва ли сможет точно выполнить ваш приказ.
   – Да, конечно, – адмирал тоже улыбнулся, и лицо его на миг потеряло обычную суровость. – Извините, капитан, зарапортовался. Если Ирмана не будет в живых – слышите, только в этом случае! – найдите полковника Лебедева. Он служит в том же управлении министерства. Больше о приказе никто не должен знать. Еще вопросы?
   – В послании сказано «в случае неудачи». Как это понимать?
   – А вам и незачем это понимать, – лицо адмирала вновь застыло, маленькие серые глаза впились в Ростислава. – Ваше дело, капитан, точно передать все Ирману. Впрочем, если он будет столь же непонятлив… Под неудачей я имею в виду прежде всего неудачу самого проекта, а также если его руководитель не прибудет к двадцатому января и возникнет опасность захвата объекта. До двадцатого января уничтожать проект запрещаю! Запомнили?
   – Так точно, – в третий раз отчеканил Арцеулов.
   – Хорошо, – сухо произнес адмирал, отворачиваясь и глядя куда-то в сторону. – Имейте в виду, я уже посылал полковника Белоногова. Похоже, красные что-то знают об этой операции. Желаю вам быть более осторожным… Возьмите письмо.
   Послание оказалось небольшим, в половину обычного, без конверта, без какой-либо надписи на обратной стороне. Арцеулов успел заметить, что в самом письме никак не больше трех строчек.
   – Я не запечатал его, – продолжил Верховный. – Прочитаете и выучите наизусть. Но уничтожать только в самом крайнем случае. Без письма Ирман вам может не поверить.
   Арцеулов кивнул и спрятал листок в нагрудный карман своего английского френча.
   – Мы, наверно, больше не увидимся, – тихо проговорил адмирал. – Но, в любом случае, я рад, что эти месяцы рядом со мной был такой отважный и преданный офицер, как вы… Прощайте, господин капитан!
   Арцеулов козырнул и, щелкнув каблуками, вышел из кабинета. Он понял, что Верховный уже не верит в продолжение борьбы. Значит, никакой Монголии не будет. Что ж в этом случае приказ адмирала оставлял ему хоть какой-то смысл дальнейшего существования. По крайней мере до двадцатого января, когда должен быть завершен совершенно неведомый ему проект «Владимир Мономах».
   Он шел по коридору, не обращая внимания на царящую вокруг суматоху и даже не откликаясь на вопросы – кое-кто из знакомых офицеров уже успел узнать об аудиенции и спешил поинтересоваться случившимся. Арцеулов качал головой – теперь, когда был дорог каждый час, он должен покинуть поезд немедленно. Не удержавшись, капитан выглянул в окно и вздрогнул – прямо у эшелона, всего в нескольких шагах, стояла ровная, плотная цепь легионеров. Веселые парни в теплых полушубках довольно скалились, поглядывая на поезд Верховного. Стало ясно – они в западне.
   Зайдя в купе, Арцеулов первым делом запер дверь и вытащил из нагрудного кармана письмо. Он не ошибся – в нем было всего три строки. Наверху стояло: «Генералу Ирману. Лично», внизу была хорошо известная ему подпись Верховного, а посреди…
   Вначале Ростислав ничего не понял, затем вчитался, и, наконец, до него дошло. Единственная строка странного письма гласила: «Рцы мыслете покой». Для пароля адмирал отчего-то воспользовался названиями трех букв церковно-славянского алфавита. Оставалось надеяться, что загадочный генерал Ирман должен иметь обо всей этой тарабарщине куда более точное представление.
   Следовало торопиться. Мелькнула мысль, что письмо неплохо бы зашить куда-нибудь в подкладку френча, но времени не было, и Ростислав вновь спрятал его в нагрудный карман. Собственно, брать из вещей было почти нечего. Арцеулов проверил оба свои револьвера: служебный «наган» и маленький бельгийский «бульдог» – подарок давнего приятеля и сослуживца по Марковскому полку Виктора Ухтомского. В полевую сумку были аккуратно уложены две гранаты – такому оригинальному использованию сумки его научил ротный, капитан Михаил Корф. Оружия хватало, куда хуже было с деньгами, и Ростислав выругал себя за то, что не попросил у адмирала командировочных. Значит, железная дорога отпадала сразу, да и возможность как-то прокормиться в пути становилась проблематичной. Впрочем, сейчас было не до того. Арцеулов еще раз выглянул в окно. Ровный строй легионеров стоял и здесь – поезд был окружен со всех сторон.
   Ростислав рассовал по карманам оставшийся нехитрый скарб и критически осмотрел полушубок. Тот был всем хорош, кроме одного – вся Сибирь знала форму черных гусар. По слухам, повстанцы вешали офицеров в таких полушубках с особым удовольствием. Арцеулов не числился в черных гусарах, но, когда ударили морозы, ему достался именно такой полушубок. Приходилось идти на явный риск – и немалый. Промелькнула мысль о погонах, но капитан тут же обозвал себя трусом – снимать их Ростислав не собирался.
   Оставалось последнее – капитан достал из нехитрого тайника под койкой фляжку и прикрепил к поясу. В ней был шустовский коньяк, из самых лучших, но для Ростислава эта тяжелая металлическая фляга в удобном чехле, с выцарапанным возле горлышка вензелем «С.К.», имела особое значение. Фляга была с ним с конца мая, и все эти месяцы Арцеулов не расставался с ней ни на час…

   …Это случилось на реке Белой, совсем близко от переправы, где его рота третий день отбивала атаки частей Фрунзе. Снаряд разорвался рядом, и когда Ростислав открыл глаза, все вокруг было затянуто синим туманом. Кровь заливала рот, а тело словно исчезло, перестав принадлежать ему. Пропали звуки, и эта внезапная тишина показалась Арцеулову еще более страшной, чем недавний грохот разрывов. Потом он увидел лицо жены – Ксения что-то говорила, похоже, пытаясь успокоить, но глаза были полны ужаса, и Ростислав понял, что досталось ему крепко. В руках Ксении появился бинт, она попыталась сдвинуть его голову, но тут все заволокло болью, и Арцеулов вновь потерял сознание.
   Очнувшись, он почувствовал на голове свежую повязку. Страшно, нечеловечески захотелось пить. Ростислав беззвучно открыл рот. Жена догадалась, в ее руках появилась фляга, но покрытые засохшей кровью губы ощутили лишь каплю – воды не было. Ксения вскочила, надеясь позвать на помощь и вдруг замерла. Прошла секунда, другая, и Ростислав понял: случилось нечто более страшное, чем его ранение и то, что во фляге кончилась вода.
   Кровавый туман перед глазами сгустился; страшные, непохожие на людей, чудовища плыли по воздуху – медленно, неотвратимо. Двигавшийся первым монстр подошел совсем близко, страшная, нечеловеческая рожа уставилась прямо в глаза Ростиславу. Ксения неслышно закричала, и тогда жуткий рот искривился в ухмылке, а огромная лапа неторопливо подняла револьвер. Вороненый ствол был совсем рядом, но Арцеулов почему-то совсем не боялся. Он даже подумал, что сейчас все кончится, ему не будет больше хотеться пить, и даже пожелал, чтоб это случилось поскорее. Лапа с револьвером плыла то вверх, то вниз, Ксения кричала, а потом начала что-то быстро говорить, указывая на Ростислава. И тогда рожа вновь скривилась в чудовищной ухмылке, револьвер куда-то исчез, а огромная лапа потянулась к женщине. И тут Арцеулов впервые после того, как очнулся, захотел жить. Он попытался привстать, но тело куда-то исчезло, а рука монстра все тянулась к Ксении, и Арцеулов вдруг с ужасом сообразил, что на жене офицерская форма. Ксения получила звание прапорщика еще в семнадцатом и с тех пор всегда носила на фронте мундир – хотя и муж, и сослуживцы уговаривали ее надеть платье сестры милосердия. Таких красные обычно не трогали, но сейчас на жене были погоны и даже полученный ею тогда же, в семнадцатом, солдатский Георгий. Монстр возвышался, словно гора, и фигурка жены показалась Арцеулову совсем маленькой. Пальцы чудовища коснулись серебристого крестика, легко сорвав его, затем обе лапы легли на плечи женщины и рывком оторвали тонкие золотые погоны. Ростислав, захлебываясь кровью, сцепил зубы, но внезапно монстр повернулся к нему, и Арцеулов почувствовал, как сильные руки приподнимают его голову. И тут перед губами возникла фляга; холодная, непередаваемо вкусная вода буквально обожгла пересохшее горло. На мгновение кровавый туман рассеялся, и Ростислав понял, что никакого монстра рядом нет, а над ним склонился худощавый парень с красивым, чуть скуластым лицом. На парне была новенькая, – очевидно, трофейная – английская форма, лишь вместо погон на отворотах краснели петлицы, и на фуражке косо сидела звезда с плугом и молотом. Лицо было хмурым, но в глазах, как показалось Арцеулову, светилось нечто, похожее на сочувствие. Парень подождал, покуда Арцеулов напьется, затем взвесил флягу в руке – рука оказалась худой и даже тонкой, совсем непохожей на лапу, – покачал головой, подумал, закрыл флягу крышкой и положил рядом с головой офицера…
   Уже в госпитале Ксения говорила Арцеулову, что тогда их спас талисман – старинный серебряный перстень. Тот, который теперь лежал вместе с нею в братской могиле, в далеком Екатеринбурге.
   С тех пор Арцеулов не расставался с флягой. Сослуживцам он говорил, что это трофей, но в глубине души надеялся на чудо – что фронтовые дороги сведут его с парнем в краснозвездной фуражке. Ростислав был почему-то уверен, что сможет узнать его из тысячи. Да, они встретятся, и тогда он достанет наган, сунет ствол прямо в скуластое лицо и подождет, покуда красный гад почувствует все, что пришлось испытать капитану на берегу Белой – а затем отдаст флягу и отпустит на все четыре стороны. Возвращать флягу пустой не годилось, и поэтому Ростислав всегда носил в ней коньяк. Пусть красная сволочь не думает, что русский офицер не платит долги!

   Все было готово. Арцеулов присел на дорогу, мысленно прощаясь со своим временным пристанищем, затем встал и по давней привычке окинул взглядом купе, проверяя, не оставил ли что-нибудь важное. Взгляд скользнул по койке скоропалительно исчезнувшего подполковника Ревяко – и вдруг на кожаной обшивке вагонной полки что-то тускло блеснуло. Ростислав, не глядя, взял странный предмет в руку и внезапно похолодел. Несколько секунд он стоял, боясь взглянуть на находку, но затем все же пересилил себя и осторожно раскрыл ладонь.
   …Перстень – тот самый, тяжелый, серебряный, с изображением двух переплетенных змей с маленькими бирюзовыми глазами. Талисман Ксении.
   Времени не было. Капитан сунул перстень в карман полушубка и вышел в коридор. Надо было спешить. Он выглянул в распахнутую дверь, дышавшую морозом, и легко соскочил вниз на платформу.
   Тут было людно. В узком промежутке между вагонами и цепью чехословаков толпились десятка два офицеров, многие из которых уже успели снять погоны и даже переодеться в оказавшееся под рукой тулупы и полушубки, выглядевшие весьма живописно. Впрочем, этот маскарад мало кого мог обмануть – чехи стояли недвижно, а какой-то толстый мордатый майор проверял документы, тщательно сверяясь с каким-то списком. Некоторых желающих после тщательной проверки все-таки пропускали, но большинство по-прежнему оставалось в ловушке.
   Все это Ростислав фиксировал в сознании совершенно автоматически. Он понимал, что нельзя терять время, но мысль о перстне не давала сосредоточиться. В конце концов он не выдержал и, отойдя чуть в сторону, достал свою находку.
   Да, похож: переплетенные змеи, странные, напоминающие руны, знаки, на внутренней поверхности – монограмма из незнакомых букв. Была ли она на том перстне?
   Он еще раз припомнил то место, где лежала странная находка. Да, именно там – во сне – сидела Ксения. Совпадение? Точно такой перстень мог быть у Ревяко, и тот в спешке забыл его на койке? Но на койке подполковника утром ничего не лежало, перстень появился позже. Правда, когда Арцеулов был у адмирала, дверь в купе оставалась незапертой…
   Ростислав решил отложить дедукцию на более удобное и безопасное время и решительно шагнул к проходу, в котором распоряжался мордатый чешский майор. Уже через несколько минут он понял, что список, с которым сверялся чех – это список личного конвоя Верховного. Офицеры обслуги, а также охрана других эшелонов майора не интересовали. Кажется, те, кто жег костры на сопках, сумели поладить с братьями-славянами. Поговаривали, что черемховские партизаны пригрозили взорвать кругобайкальские железнодорожные тоннели, если чехи не отдадут золотой эшелон и поезд Колчака. Очевидно, эти слухи были близки к истине.
   Значит, не выпустят… Ростислав пристроился в долгую очередь к самодовольному чешскому майору, делая вид, что его интересует только одно – чтобы никто не прошел не в свой черед. Такие желающие встречались, но крепкие руки стоявших в очереди офицеров легко наводили порядок. Вокруг шумели, кто-то пытался хвататься за револьвер, а капитан тем временем раз за разом поглядывал по сторонам, освежая в памяти хорошо знакомые ему окрестности станции. Если его не пропустят, то придется, как это ни печально, дожидаться темноты. Тогда он почти наверняка сумеет уйти, но терять несколько часов светлого времени не хотелось, тем более с темнотой сюда могли прийти те, что жгли костры в сопках.
   Очередь подошла неожиданно быстро. Он сунул майору офицерскую книжку и стал ждать. Чех, медленно шевеля толстыми губами, прочитал его фамилию и уставился в список. Капитан живо представил, как выхватывает удостоверение у этого борова, бьет ребром ладони по горлу, вырывает у ближайшего чеха винтовку… Все это было настолько просто и осуществимо, что Арцеулов закусил губу, чтобы не выдать себя. Он, конечно, прорвется и даже сумеет добежать до станции. У него будет как минимум пара минут, да и чехи – стрелки неважные. Но на станции его встретят другие легионеры…
   Майор нашел его фамилию в списке, равнодушно помотал головой, что явно означало отказ, и небрежно вернул Ростиславу документ. И тут Арцеулов заметил, что рядом с майором появился еще один офицер – молодой подпоручик, с симпатичным курносым лицом, одетый почему-то не в полушубок, а в зеленую шинель, явно не по погоде. Подпоручик что-то шепнул майору, тот даже не повернул головы, но потом замер, недвижно постоял несколько секунд, и вдруг удивленно поглядел на Арцеулова, буркнув: «Проходите».
   Капитан не заставил себя упрашивать, мгновенно проскочив за цепь легионеров. Отойдя метров на двадцать, Ростислав не удержался и оглянулся, но молодого подпоручика в зеленой шинели уже не было.

   Станция встретила его шумом сотен голосов. Люди штурмовали чешские эшелоны, пытаясь договориться с легионерами о проезде через восставший Иркутск. И здесь чехи выставили шеренгу «вояков» с примкнутыми штыками. Переговоры вели несколько наглых, таких же мордатых, как и недавно виденный майор, офицеров. По обрывкам доносившихся до него разговоров Ростислав быстро понял, что сумма, названная подполковником Ревяко, давно уже перекрыта и растет дальше. По толпе то и дело ползли слухи о приближавшихся повстанческих отрядах, которые якобы должны занять Нижнеудинск к вечеру, о чем будто бы имеется договоренность между чешским Национальным Советом и командующим партизанским фронтом Зверевым.
   Потолкавшись с полчаса, Арцеулов понял, что на станции делать больше нечего. Он выбрался из гудящей толпы, свернув в глубину небольшого пристанционного поселка. Здесь было тихо. Редкие прохожие кидали равнодушные взоры на офицера в приметном черном полушубке. Впрочем, некоторые взгляды были не столь индифферентны, и Ростислав подумал, что из Нижнеудинска надо уходить, не дожидаясь темноты.
   Оставалось одно – достать где-нибудь лыжи и попытаться повторить то, что не удалось полковнику Белоногову. Арцеулов вспомнил карту – неподалеку, в нескольких верстах, начинался Великий Сибирский тракт, по которому уходили к Байкалу отступавшие белые части. Спастись было еще можно, но в этом случае он не успеет в Иркутск к сроку, и приказ Верховного останется невыполненным.
   Капитан медленно шел по пустой улочке, ведущей прямо в ближние сопки, прикидывая, что надежнее всего собрать на станции десятка два офицеров и попросту захватить один из чешских эшелонов. Братья-славяне за последние полгода отучились воевать и покрылись жирком. Но дорога находится под контролем союзников, значит, их остановят на ближайшем же перегоне…
   Внезапно Арцеулов остановился, сообразив, что забрел слишком далеко. Станция оставалась позади, а за последними домиками начиналась огромная снежная равнина, круто заворачивавшая вверх, к подножью ближайшей сопки. Ростислав повернулся, чтобы идти обратно, но тут же понял, что на пустынной улочке он не один. Совсем рядом топталась большая серая собака, вероятно, вынырнувшая из-за ближайшего забора.
   Собак Арцеулов не боялся, но эта ему почему-то сразу не понравилась. Он хотел было отогнать серую тварь, однако сдержался и не спеша пошел обратно. Собака бежала следом – ровно, не отставая, но и не стараясь обогнать. Ростислав не выдержал и остановился. Собака тоже встала и посмотрела человеку прямо в глаза.
   Ростиславу стало не по себе. Это было что угодно, но только не собачий взгляд. «Бред», – подумал он и хотел идти дальше, но заметил, что впереди, отрезая ему путь, сидят еще два точно таких же зверя. «Волки, – вспомнил капитан. – Вокруг полковника Белоногова были волчьи следы! Но ведь это же не волки, это собаки!»
   Теперь серые твари – не волки, конечно, но такие же крупные и крепкие, – сдвинулись в одну линию, надежно закрывая обратный путь. И тут сзади послышался чей-то негромкий смешок.
   Арцеулов резко повернулся, выхватывая револьвер. В нескольких шагах от него стоял высокий мужчина в теплой серой шинели, подпоясанной офицерским ремнем, но без погон. Лицо человека было необычным – тонкие, красивые черты портил красноватый цвет кожи. Это была непонятная краснота – не морозный румянец и не летний загар. Как будто кто-то ввел под кожу неизвестному грязновато-бурую киноварь, отчего даже ярко-алые губы казались почти незаметными. Большие, какие-то блеклые глаза смотрели на Арцеулова презрительно, а рот кривился в недоброй усмешке.
   Ростислав понял – его ждали. Незнакомец не вынул оружия, но проклятые собаки были уже рядом, совсем близко. Арцеулов застыл на месте, лихорадочно пытаясь найти выход. Теперь он понял, как погиб полковник Белоногов.
   Человек в серой шинели вновь рассмеялся, а затем чуть махнул рукой. Собаки, повинуясь понятной им команде, подошли совсем близко.
   – Советую быть благоразумным, господин Арцеулов, – голос неизвестного был резок и насмешлив. – Письмо при вас?
   Ростислав молча кивнул. Выхода не было. Сейчас этот тип потребует послание… Нет, краснолицый явно не дурак, вначале он прикажет выбросить оружие, тогда Арцеулов кинет в снег револьвер, потом откроет сумку – скажет, что письмо там… Интересно, эти псы реагируют только на револьверы или на любой предмет в руке? Если нет, он успеет кинуть гранату…
   Незнакомец не спешил. Похоже, ситуация доставляла ему своеобразное удовольствие.
   – Бросьте сумку! – услыхал Арцеулов. – И не дурите, капитан, а то от вас не останется даже клочьев!
   Ростислав понял, что вариант с гранатами не пройдет, и послушно отбросил полевую сумку в сторону. Одна из собак тут же подбежала и легла рядом, словно занимая пост.
   – Револьвер! – велел краснолицый.
   «Все, – подумал Арцеулов. – Господи, как глупо!»
   И тут – не к месту, не вовремя – вспомнилось слышанное во сне. Голос Ксении… «Обязательно надень…»
   Это было нелепо, но левая рука уже оказалась в кармане полушубка, пальцы нащупали перстень, и тут Ростислав заметил, как одна из собак внезапно вскочила, испуганно дернулась…
   Перстень! Ростислав выхватил кольцо и надел на средний палец левой руки. Почему он поступил именно так, капитан и сам не понимал, но думать было некогда. Он поднял руку с перстнем перед собой, яркое зимнее солнце блеснуло на темном серебре, и в ту же секунду собаки, как по команде, отпрыгнули в сторону.
   – Вот вам!
   Ростислав взмахнул рукой, и собака, стоявшая ближе прочих, упала на снег, жалобно взвизгнув.
   – А ну пошли!
   Собаки, оглядываясь, убегали в ближайший переулок. Арцеулов вскинул револьвер, но стрелять было незачем – улица опустела, и только собачьи следы свидетельствовали о том, что все случившееся ему не привиделось.
   …Странное дело, следов неизвестного в серой шинели он почему-то не заметил.
   Ростислав поднял сумку с гранатами, и, не торопясь, пошел обратно. Хотелось бежать, но капитан сдерживал себя. Случившееся казалось слишком диким и неправдоподобным, ясно одно: этот путь тоже закрыт. Собаки исчезли, но если краснолицый приведет десяток повстанцев с пулеметами, перстень, почему-то напугавший серых тварей, уже не поможет.

   Народу возле чешских эшелонов прибавилось. Шум усилился, в нескольких местах уже шла драка, где-то совсем близко ударил выстрел, потом еще один. Толпа шарахнулась было прочь, но затем вновь прихлынула к перрону.
   Ростислав стоял особняком, злясь на самого себя. Ничего не придумывалось. Арцеулов вздохнул и достал из кармана пачку папирос «Атаман» с грозным чубатым казаком на коробке. Куда-то подевалась зажигалка; Ростислав, негромко ругаясь, стал шарить по карманам, когда вдруг услышал щелчок – чьи-то руки поднесли к его лицу трепещущий огонек.
   – Спасибо, – пробормотал капитан, жадно затягиваясь.
   – Не за что, брат-вояк.
   Арцеулов удивленно поднял глаза и увидел чешского подпоручика в зеленой шинели. Курносое лицо улыбалось, и только глаза молодого офицера вдруг показались Ростиславу какими-то неживыми – тусклыми и неподвижными.
   – Что грустишь, брат-вояк?
   По-русски он говорил чисто, почти без акцента. Арцеулов лишь пожал плечами. Легионер покачал головой и вновь усмехнулся.
   – Сейчас здесь пройдет пан полковник Гассек, обратись к нему, он посадит тебя на поезд.
   Арцеулов замер. Чех козырнул двумя пальцами и, круто развернувшись, зашагал в сторону эшелона. Вдруг он остановился, обернулся и сказал негромко, уже без всякой улыбки:
   – Никогда не снимай перстня, брат-вояк!
   Ростислав машинально глянул на кольцо, а когда поднял глаза, то странного подпоручика уже не было. Он оглянулся и вдруг увидел несколько легионеров, не спеша приближавшихся со стороны станции. Впереди шел пожилой офицер с полковничьими петлицами. Думать было некогда. Ростислав подождал, покуда чехи поравняются с ним, а затем быстро развернулся и заступил дорогу.
   – Вы полковник Гассек?
   Надо было спешить, покуда остальные офицеры не успели вмешаться.
   – Та-а-ак, – протянул тот. – А в чем есть собственно…
   Он сердито уставился на Арцеулова и вдруг замолчал. Свита, готовая уже вмешаться, стала нерешительно переглядываться.
   – Я капитан Арцеулов. Выполняю чрезвычайное поручение Верховного Правителя. Требуется ваша помощь, господин полковник!
   – Ваш Верховный час назад сдал полномочия Деникину, – брезгливо прервал Ростислава один из офицеров.
   – Помолчите, – перебил Гассек. – Продолжайте, капитан.
   Арцеулов глубже вздохнул и выпалил:
   – Имею приказ добраться до Иркутска. Срочно! Прошу помочь.
   – Иркутск занят повстанцами, капитан, – напомнил один из чехов.
   Ростислав молчал. Все, что было можно, было сказано. Союзники и раньше не горели желанием помогать Верховному. Теперь же, если адмирал действительно отрекся…
   – Вы есть уверены, капитан, что вам нужно именно в Иркутск? – внезапно спросил полковник. – Там мы контролируем только вокзал…
   – Так точно!
   – Хорошо, – чуть подумав, ответил Гассек. – Мы доставим вас в Иркутск. Остальное – под вашу ответственность. Распорядитесь!
   Последнее относилось к тому самому офицеру, что сообщил об отречении адмирала. Он с изумлением поглядел на полковника, затем на Арцеулова, явно не понимая причин такого внимания к безвестному русскому. Но полковник уже козырнул Ростиславу и направился дальше. Капитан с запоздалым сожалением сообразил, что не успел его поблагодарить.
   – У пана полковника сегодня непонятное настроение… – вздохнул обладатель брезгливого голоса. – Так вы уверены, что вам надо именно в Иркутск?
   – Да, – кивнул Ростислав, все еще не веря такой удаче.
   – Хорошо, – продолжал чех. – Через полчаса отходит эшелон. Но имейте в виду – только до Иркутска. Если вы рассчитываете на что-нибудь большее…
   – Мне надо в Иркутск, – повторил Ростислав, вдруг почувствовав, как нелегко дался ему этот день.

Глава 2. Посланец Сиббюро

   Степа Косухин оказался в Иркутске ранним утром шестого января, голодный, изрядно замерзший, но полный революционного оптимизма. С ним была его партизанская гвардия – сотня черемховских шахтеров, вместе с которыми он воевал уже третий месяц. Еще за день до этого они доели последние консервы и дожевали остаток сухарей. О табаке и говорить не приходилось – курящие, в том числе и сам Косухин, страдали неимоверно. Мерзавцы-чехи предлагали меняться, но ничего путного в обмен не было. В конце концов распропагандированный Степой легионер подарил черемховцам две пачки какой-то жуткой японской отравы, которой хватило лишь на одну раскурку, да и то по половине папиросы на каждого. Впрочем, Степа не унывал. Он выполнил приказ Иркутского большевистского комитета и самого товарища Чудова, а по сравнению с этим все остальное казалось несущественной мелочью.
   Приказ этот пришел в Черемхово аккурат вечером третьего января. Товарищ Чудов сообщал о взятии власти в Иркутске эсеровским Политцентром и требовал немедленной присылки подкреплений из числа надежных бойцов. Старшим он приказывал назначить товарища Косухина Степана Ивановича. Степа был горд. В Черемхово и его окрестностях было немало командиров постарше и поопытнее, и он воспринял приказ, как особое доверие партии. Правда, кое-кто, как он успел заметить, не очень рвался в Иркутск, где ожидались серьезные дела. Война шла к концу, и некоторые товарищи начали проявлять самый настоящий оппортунизм. Оппортунистов Косухин презирал. Быстро собрав отряд из добровольцев, он позаботился о том, чтобы каждый из партизан имел по две обоймы к винтовке и по три самодельные ручные бомбы, и той же ночью занял позицию вдоль железной дороги. Первые два эшелона, сопровождаемые бронепоездами, пришлось пропустить, зато третий взяли без боя. Легионерский пост у семафора был обезврежен заранее, и перепуганный чешский комендант эшелона после долгой ругани согласился выделить для маленькой армии Степы Косухина два пустых вагона. Правда, вагоны оказались товарными, мороз продирал до костей, а проклятые чехи категорически отказались выделить отряду хотя бы ящик тушенки. Но всем этим можно было пренебречь. Главное – быстрее добраться до Иркутска, где, как чувствовал Степа, его отряд будет очень нужен для дела Мировой Революции.
   Смысл происходящего Косухин подробно объяснял бойцам отряда, для чего неоднократно переходил из вагона в вагон, один раз чуть не свалившись прямо под колеса поезда. Партизаны, ребята сознательные, понимали все с полуслова. Степа был уверен, что радоваться рано. Власть в Иркутске взяли не лучшие представители трудового народа – большевики, а тайные агенты мирового капитала – эсеры, сибирские кооператоры и прочая мелкобуржуазная шушера. Более того, часть города по-прежнему контролируют мерзавцы-чехи, которые хотя и объявили нейтралитет, но втайне, без сомнения, сочувствуют классово близким им гадам-белогвардейцам. И наконец, поблизости от Иркутска стоят банды врага трудового народа атамана Семенова, а с запада, сквозь тайгу, к городу идет недобитый генерал Каппель. Ввиду этого Степа считал совершенно необходимым установление в Иркутске власти Советов.
   Со Степой не спорили. Несмотря на свои двадцать два года, он был уважаем за лютую, истинно классовую ненависть к врагу и безупречное пролетарское происхождение. Все знали, что товарищ Косухина прислали в Черемхово еще в августе месяце по приказанию Сибирского бюро ЦК, – а что такое Сиббюро, знал каждый. Степа, до того громивший белых гадов под командованием Фрунзе, стал одним из организаторов повстанческого движения в районе Иркутска и вскоре неплохо проявил себя, заслужив похвалу самого товарища Нестора – знаменитого анархо-коммуниста Каландаришвили. Каландаришвили и познакомил Степу с товарищем Чудовым, который, как только в Иркутске начались бои, вспомнил о молодом посланце Сиббюро.

   Отряд Косухина вывалился из вагонов аккурат на первой платформе Иркутского вокзала и тут же был со всех сторон окружен целым батальоном легионеров. Партизаны уже отстегивали тяжелые самодельные бомбы жуткого вида, когда наконец, подбежал перепуганный офицеришка, с которым Степа вступил в переговоры. Как выяснилось, чехи всерьез решили, что воинство Косухина в нарушение перемирия прибыло для штурма иркутского железнодорожного узла.
   Будь у Степы не рота, а, к примеру, батальон, он так бы и поступил, ибо соблюдать соглашения с проклятыми империалистами не собирался. Но силы были неравны, и Косухин потребовал немедленного предоставления каждому бойцу по пачке папирос и свободного пропуска в город. И то и другое было ему тут же обещано, после чего довольный таким развитием событий Косухин вывел отряд на привокзальную площадь.
   Тут произошла заминка. Степа ни разу не был в Иркутске и не представлял себе, куда и каким маршрутом надлежит двигаться дальше. Втайне он надеялся, что кто-то – если не сам товарищ Чудов – позаботится встретить его гвардию. Но на привокзальной площади кроме толпы мешочников, дамочек определенного рода занятий и публики явно буржуйского вида, никого не оказалось. Подождав немного, Косухин решил проявить инициативу и действовать самостоятельно.
   Прежде чем двигаться дальше, он велел бойцам привести себя в порядок, проверить оружие и проявлять классовую сознательность. Возражений не последовало, но по унылому виду подчиненных Степа не без грусти сообразил, что два дня в заледенелых вагонах несколько поубавили сознательности в отряде. Он и сам понимал, что бойцов надлежит кормить и вовремя укладывать спать, но делать было нечего, и он дал приказ идти прямо к замерзшей Ангаре, за которой темнел ночной город.
   Поход начался спокойно. Бойцы в меру возможностей соблюдали революционную дисциплину и даже пытались идти в ногу. Правда, иркутские обыватели, определенно из нетрудового элемента, почему-то шарахались в сторону, а некоторые, из наименее сознательных, даже пытались бежать. Вероятно, на них производили неизгладимое впечатление огромные самодельные бомбы, болтавшиеся на поясе у черемховцев. Взрывались они не всегда, зато моральное воздействие оказывали немалое, в чем Степа в очередной раз имел возможность убедиться.
   Прямо за станцией отряд был остановлен каким-то эсеровского вида патрулем, но Степа не стал вступать в ненужные дискуссии, а попросту скомандовал «вперед» – и отряд прошествовал дальше под изумленными взглядами оторопелых солдат.
   Вскоре путь отряду преградила Ангара, через которую пришлось перебираться по неровному льду. Степе объяснили, что могло быть и хуже – могучая река замерзала не каждую зиму, и тогда приходилось доверять сметанному на живую нитку наплавному мосту. Косухин представил себе дымящуюся под ногами черную гладь – и еле удержался, чтобы не перекреститься.
   Они шли уже больше часа. Вокруг вырастали недвусмысленно буржуазного вида дома, и Степа начал догадываться, что центр где-то недалеко. Он попытался было спросить об этом у встречных, но упрямые иркутские обыватели почему-то избегали беседы. В конце концов Степа избрал ориентиром огромный собор, возвышавшийся неподалеку. Собор привлекал Косухина прежде всего толщиной стен, за которыми можно всегда отсидеться – и высокой колокольней, где следовало расположить наблюдательный пункт.
   Однако до собора дойти не удалось. За очередным перекрестком дорогу отряду преградил целый взвод солдат без погон, но с цветными повязками на рукавах шинелей. Степа, конечно, не сбавил бы темпа перед подобным препятствием, если бы не два пулеметных ствола, смотревших на него равнодушными черными зрачками. Это был веский аргумент, и Косухин приказал отряду остановиться.
   Из рядов солдат вышел высокий бородатый мужчина в черной кожанке, обвешанный таким обилием оружия, что Степа даже позавидовал, и потребовал объяснений. Косухин сообразил, что его славный отряд почему-то принимают за банду грабителей, отчего в городе несознательные граждане подняли форменную тревогу. Возмущенный Степа хотел уже, проигнорировав пулеметы, идти на прорыв, но заметил, что из соседнего переулка не спеша выкатывается броневик. Косухин вздохнул и достал свой мандат.
   Грозный мужчина в кожанке оказался самим Фролом Федоровичем, председателем Политцентра. Степа, представлявший эсеров исключительно гнусными интеллигентами с козлиными бородами и в пенсне, поглядел на знаменитого на всю Сибирь боевика с определенным уважением. Федорович же, убедившись, что перед ним не банда, а сознательный авангард черемховского пролетариата, смерил Косухина снисходительным взором и распорядился отвести отряд в казармы, где он будет поставлен на довольствие.
   Степа вновь возмутился и потребовал немедленного свидания с товарищем Чудовым. Федорович не возражал, но категорически настоял, чтобы Косухин приказал отряду двигаться в указанном направлении, а именно в казармы, где для товарищей черемховцев будет приготовлена горячая еда. К товарищу же Чудову они направятся вместе, тем более, что сам Федорович как раз собирался в городскую тюрьму.
   Степа не понял, какая связь существует между товарищем Чудовым и городской тюрьмой – не означало же это, что вождь иркутских большевиков до сих пор томится в застенках? Федорович поглядел на Косухина еще более снисходительно, пояснив, что именно в городской тюрьме товарищ Чудов разместил большевистский штаб.
   Степа вздохнул и отдал команду. К его удивлению, бойцы, услыхав о предстоящем обеде, разом потеряли революционную бдительность, мгновенно побратавшись с классово подозрительными солдатами. Тем временем из переулка вынырнул огромный автомобиль. Федорович кивнул, и Степа, вновь вздохнув, покорно сел в машину.

   Тюрьма охранялась очень хорошо. Караульные долго не хотели пропускать Косухина, несмотря на грозный мандат, и лишь поручительство Федоровича открыло перед ним тяжелые ворота. Степа, еще ни разу в жизни в тюрьмах не бывавший, несколько оробел, но тут же одернул себя. Ведь именно здесь он сможет, наконец, повидаться с верным большевиком товарищем Чудовым!
   …Пров Самсонович Чудов занимал маленькую комнатушку на втором этаже административного корпуса. Вождь большевиков сидел за столом, листая пухлое «дело» в серой обложке. При виде вошедших он грозно поднял брови, но затем радостно хмыкнул и, чуть переваливаясь, направился к гостям.
   – А! Здорово, здорово, товарищ Косухин! – прогудел он низким басом, сжимая огромной ручищей Степину ладонь. – Вовремя ты, вовремя! Здорово, товарищ Федорович, проходи, проходи!
   Бог не обделил Прова Самсоновича ни голосом, ни силой, зато ростом глава иркутских большевиков явно не вышел – невысокий Степа был выше Чудова не на голову, а чуть ли не на две. Но в остальном товарищ Чудов выглядел настоящим богатырем – особенно если не стоял, а сидел за столом, подложив на сиденье с полдюжины папок с делами. Пров Самсонович, очевидно, догадывался об этом, поскольку тут же уселся на место, предложив гостям рассаживаться на скрипящих и шатающихся стульях. Степа садиться не стал, а остался стоять, желая доложить Прову Самсоновичу по всей форме. Но его опередил Федорович.
   – Отряд Косухина мы разместили, – заявил эсер, доставая из кармана кожаной куртки портсигар и неторопливо закуривая. – Но в следующий раз, товарищ Чудов, прошу меня предупреждать. В городе напряженная обстановка, этак недалеко до паники!..
   – Ниче, ниче! – взмахнул ручищей Пров Самсонович. – Пущай буржуи мясами поерзают! Пущай страху наберутся. От того делу пролетарьята одна польза будет!
   Федорович не стал возражать, но недвусмысленно поморщился. Степа же, напротив, был полностью согласен с мнением Прова Самсоновича. Смущало, правда, что его славный отряд был принят не за авангард Мировой Революции, а за деклассированный разбойничий элемент. Косухин решил, что в следующий раз следует заранее запастись транспарантом красного революционного колеру с соответствующей разъяснительной надписью.
   – Мы распределим отряд товарища Косухина для несения караульной службы, – продолжал Федорович. – Плохо, что город не знают… Ну ничего, разбавим нашими!..
   Степа чуть не задохнулся от возмущения. Его славных орлов не только отправляли ловить мешочников, но еще и «разбавляли» классово чуждым элементом! Между тем глава Политцентра перекинулся с хозяином кабинета несколькими словами по поводу какого-то генерала Ярышева, после чего пообещал заехать вечером и распрощался.
   – Вот, видал! – буркнул Чудов после минутного молчания. – Думает, он тут хозяин! Ниче, ниче, ненадолго!
   – А крепкий мужик, – заметил Степа, на которого зашитый в черную кожу председатель Политцентра все же произвел определенное впечатление.
   – Посмотрим, какой-такой он крепкий! – пообещал товарищ Чудов, вставая и постукивая кулачищем по могучей груди. – И не таким вязы сворачивали! Мы с тобой, товарищ Косухин, первым делом чего должны сделать, а?
   – Как чего, чердынь-калуга! – удивился Степа, любивший порой подобные кудрявые выражения. – Перво-наперво надо власть Советов определять!
   – Точно, точно! – удовлетворенно прогудел Пров Самсонович. – Но для этого, товарищ Косухин, следует сил поднакопить. Пущай твои ребята по улицам походят да присмотрятся. А пока делами займемся. Дел у нас, товарищ Косухин, скажу тебе, много. Чистить город надо. Буржуев здесь – тьма. И офицерья тут, доложу тебе – сила. Лютые – страх!
   – Да, сволочи они знатные, – кивнул Косухин. – Всех бы их – к стеночке, чердынь-калуга, да штыками, чтоб патроны зазря не тратить!
   – Это правильно, – удовлетворенно заметил Пров Самсонович. – По-нашему это, по-партийному… Постой, – вдруг осекся он. – Ведь у тебя-то самого, товарищ Косухин, брат родной офицером был, белой костью!
   – Чего-о? Ты это, товарищ Чудов, брось! – Степа вскочил и от возмущения даже взмахнул рукой. – Ты про белую кость-то не очень! Мой брат кости нашей, пролетарско-крестьянской. И был не каким-то там офицером, а летчиком. На «Фармане» летал!
   – А какая к шуту разница? – удивился Чудов. – Офицер – он все одно офицер!
   – А такая… – буркнул Степа и замолчал.
   Степан Косухин очень любил своего брата Николая. Оба рано осиротели, и Николай, который был старше Степы на десять лет, растил младшего, защищал, помогал учиться, рассказывал дивные истории о дальних странах, полярных путешествиях, о первых аэропланах, которые в ту пору нелегко было увидеть даже на фотографической карточке. Степан гордился братом – таким сильным, красивым, смелым, втайне мечтая закончить летную школу и тоже выучиться на авиатора.
   …В октябре 1914 года Степе сообщили, что поручик Николай Косухин не вернулся из разведывательного полета. Случилось это неподалеку от города Рава-Русская в далекой Галиции.
   – Ну, товарищ Косухин, – примирительно заметил Чудов, – я ж тебя знаю, как верного партийца, а чуждый элемент, он всегда затесаться может.
   – Николай – не чуждый элемент, – негромко, но зло отрезал Степа. – Он лучше всех вас был! Он в тринадцатом году рекорд высоты поставил. И на фронт добровольно пошел, хотя мог в авиашколе остаться!
   – Ну это ты брось! – возразил Чудов. – Куда он добровольно пошел? На империалистическую войну, защищать царя да помещиков? Вижу, молодой ты еще, Степан, да недостаточно сознательный!
   – Мне, между прочим, орден Красного Боевого Знамени сам товарищ Троцкий вручал, – нахмурился Степа. – А сюда Сиббюро прислало – видать, за несознательность!
   Тут уж Прову Самсоновичу пришлось смолчать. Товарищ Чудов уважал товарища Троцкого и тем более Сиббюро, хотя и считал, что те, что находятся за линией фронта, ни черта в здешних делах не понимают.
   – Ладно, – примирительно заметил он. – Закроем для ясности. Иди, товарищ Косухин, отдыхай, а вечером делами займемся. Будешь ты в городе Иркутске моим боевым заместителем!..
   Отдыхать Степе пришлось здесь же, в помещении тюрьмы, в соседней комнате. Вечером же он получил под свою команду пятерых бойцов большевистской боевой дружины с приказом пройтись по разным адресам, где, по сведениям сознательных граждан, могли укрываться недобитые офицеры. Проводником был назначен молоденький очкастый гимназист из сочувствующих.
   Первые несколько адресов оказались липой. Повезло лишь однажды – на одной из квартир удалось задержать полковника, забежавшего на часок повидаться с женой. Арестованного тут же отправили под караулом к товарищу Чудову, а сам Степа с двумя оставшимися бойцами да с очкастым гимназистом направились по последнему адресу – на улицу Троицкую.

   Дом был двухэтажный. Перепуганный дворник сообщил, что нужная квартира находится на втором этаже, принадлежит же она не кому-нибудь, а действительному статскому советнику Бергу.
   Степа осторожно, стараясь не попадать под свет агонизирующего фонаря, оглядел подозрительные окна. На первый взгляд в квартире было темно, но всмотревшись, Косухин заметил тонкую полоску света.
   «Шторы задернули, – понял он. – Бывалые!..»
   Наверх вела узкая наружная лестница. Имелся и черный ход, но он тоже не вызывал доверия. Косухин обошел дом, подумал, шепотом расспросил дворника о планировке квартиры и, наконец, принял решение.
   Один из дружинников получил приказ сторожить у главного входа, другой – у черного. Гимназиста, как недостаточно боеспособного, Степа отослал в дворницкую, предварительно реквизировав у него шарф. Когда все было готово, Косухин скинул полушубок, проверил оружие и обмотал лицо конфискованным шарфом. Осторожно, стараясь оставаться в густой черной тени, он прошел по лестнице и, легко подтянувшись, оказался рядом с окном одной из комнат. Окно было двойным и закрытым на совесть. Степа тихо чертыхнулся, поправил прикрывавший лицо шарф и что есть силы врезал рукояткой револьвера по стеклу.
   Через несколько секунд Косухин был уже в комнате. Соскочив на пол, Степа выхватил гранату и, одним прыжком добравшись до двери, распахнул ее.
   Перед ним была еще одна комната, на этот раз освещенная. Посреди стояли трое мужчин. Двое – явно офицерского вида в зеленых френчах, третий же, в очках, худой и тщедушный, сразу напомнил Степе его проводника-гимназиста.
   – Ни с места, – выдохнул Косухин. – Не двигаться, чердынь-калуга, а то всех положу, контра! Руки поднять! Эй ты, в очках!
   – Простите, вы мне? – с нотками возмущения поинтересовался тщедушный тип.
   – Вам, вам! – усмехнулся Степа. – А ну-ка дуй в переднюю и отворяй дверь! И смотри: чуть что – стреляю!
   Вскоре в комнату уже входил стороживший на лестнице дружинник, а еще через минуту был открыт черный ход, и вся маленькая Степина армия оказалась в сборе.
   – Выкладывай оружие! – распорядился Косухин. – Да живо, контра, пошевеливайся!
   У офицеров нашлись два револьвера и кортик. У тщедушного, как и думал Степа, оружия не обнаружилось.
   – Ну и хорошо, – резюмировал Косухин. – Граждане, вы арестованы, как подозрительный элемент. Прошу документы.
   – Так вы ЧК? – удивился один из офицеров.
   – А кто же еще? – в свою очередь поразился людской непонятливости Степа. – Вы что, Красный Крест ждали?
   – Мы думали, вы бандиты, – пояснила контра. – А, впрочем, разницы не вижу… Вот наши документы. Никакого отношения к хозяевам ни я, ни мой товарищ не имеем. Мы просто постучались, и нас приютили…
   У задержанных оказались офицерские книжки; один был капитаном, второй – подполковником.
   – Ну, а ты что, тоже постучался? – поинтересовался Косухин у тщедушного юноши в очках.
   – Как вы смеете говорить со мной таким тоном! – возмутился тот. – Извольте говорить мне «вы»!
   Степа хотел было разобраться с наглым буржуем, но затем решил, что препирательство с таким типом ниже его революционного достоинства.
   – Прошу предъявить документы, – предложил он. – И побыстрее, пожалуйста!..
   У очкастого типа обнаружилась большая бумага с печатями, из которой явствовало, что задержанный является студентом Петербургского университета. Фамилия там тоже была, но Степа ее не запомнил.
   – Собирайтесь, – велел он арестованным. – А я покуда комнаты осмотрю.
   При этих словах тот один из офицеров переглянулся со студентом, и Степа понял, что дело тут нечисто.
   – Кто еще есть в квартире? – поинтересовался он.
   – Здесь племянница хозяина, – начал офицер. – Видите ли…
   – Значит, племянница, – перебил его Степа тоном, не обещавшим неизвестной ему племяннице ничего доброго, но тут дверь, ведущая в соседнюю комнату, отворилась – и Косухин умолк.
   На пороге стояла девушка в длинном, не по росту, платье, концы которого волочились по полу. На голову была накинута огромная малиновая шаль, в руке же она держала большую бумажную розу.
   – У нас гости, господа! – радостно воскликнула она. – Гости! Среди ночи! Это так романтично! Позвольте, я подарю вам эту розу…
   Девушка подбежала к Степе и протянула ему бумажный цветок.
   – Простите, – попытался вставить слово пораженный Косухин, но та, не слушая его, мгновенно пристроила розу на Степин полушубок.
   – Кто вы, рыцарь, пришедший из тьмы? – вопросила она.
   – Мы из ЧК, барышня, – пояснил один из дружинников.
   – «Чека»? – воскликнула девушка. – А что такое – «чека»? В этом слове столько тайны!..
   С этими словами она положила руку на плечо Косухину, отчего тот почувствовал себя крайне неловко.
   – Она чего, не в себе? – негромко поинтересовался он.
   – Вы же видите! – пожал плечами один из офицеров.
   Между тем девушка удивленно посмотрела на Степу, рот ее округлился и она произнесла нечто среднее между «о» и «а».
   – Так вы… – прошептала она, – вы пришли из-за Шера? Вы нашли его? Скажи мне правду, вы нашли его?
   – Вы о чем? – Степа огляделся по сторонам, рассчитывая увидеть поблизости неизвестного ему Шера.
   – Это кот, – сообщил другой офицер. – У нее был кот… Во всяком случае, ей так кажется.
   – Вы не нашли его, моего Шера! – с отчаянием воскликнула девушка. – О, мой Шер! Неужели вы не можете ничего сделать? Его так легко узнать – это мраморный табби, у него такая умная мордочка!..
   – Пошли, – вздохнул Степа. – Поищем вашего кота, барышня…

   – Ну ты молодец, товарищ Косухин! – заявил довольный ночным походом Чудов. – Знатных лещей наловил! А чего девку не привел?
   – Так она же больная! – удивился Степа. – Да и куда она из квартиры денется?
   – Ну-ну, – заметил Пров Самсонович. – Я на твоем месте и ее захватил бы… Правило наше такое – брать всех, а там и разбираться. Ну ладно, завтра еще адресов подкину. Почистим пролетарский Иркутск от буржуйской нечисти!
   – Мелочь это, – снисходительно хмыкнул Степа. – Вот если б Федоровича, вражину, за жабры взять!..
   Впрочем, «вражина»-Федорович мог пока что чувствовать себя в полной безопасности. Более того, именно глава Политцентра изрядно нарушил планы Прова Самсоновича относительно Степы. На следующее же утро невыспавшийся Косухин был направлен на позиции западнее Иркутска, чтобы подготовить их к неизбежным боям – каппелевцы приближались к городу. Целый день Степа руководил рытьем окопов, пристреливал пулеметные точки и готовил минирование большого железнодорожного моста. Приехавший к вечеру на осмотр позиций Федорович остался доволен и предложил Косухину возглавить этот оборонительный участок. При этом вражина-эсер сделал кислое лицо, заметив, что его достойный союзник-большевик товарищ Чудов слишком увлекся ловлей гимназисток в ночном Иркутске.
   Степа хотел было прочитать недоумковатому эсеру лекцию о значении ВЧК, карающего меча революции, но сдержался. По молодости – или по отмеченной Провом Самсоновичем политической наивности – Косухин все же предпочитал сходиться с врагами лицом к лицу. Образ несчастной девушки в малиновой шали, трогательно просившей его, представителя железной когорты большевиков, найти пропавшего кота, не выходил из головы.
   Степа дал Федоровичу предварительное согласие, дождался смены и с чувством выполненного долга направился к товарищу Чудову.
   К удивлению Косухина, у кабинета Прова Самсоновича его остановил караул. Ни мандат, ни даже удостоверение, подписанное недобитым врагом революции Федоровичем, не помогли. Степа всерьез обиделся на товарища по партии и хотел было идти восвояси, когда дверь отворилась и на пороге возник сам Пров Самсонович.
   – А, товарищ Косухин, – загудел он, хлопая Степу огромной ручищей по плечу. – Заходь, заходь! Ты не обижайся, тут у нас разговор серьезный, важный… Ну, а ты, ясное дело, свой…
   Несколько успокоенный этими словами Косухин шагнул внутрь и сразу же понял, что у товарища Чудова гости. Точнее, гость был один.
   За столом сидел худощавый стройный мужчина в ладно сидевшей серой шинели. Его лицо – красивое, с тонкими, явно непролетарскими чертами вначале не особо понравилось Степе. Смущало и то, что цвет был какой-то странный – темно-красный, почти пунцовый. Холодные, бесцветные глаза смотрели на вошедшего внимательно, но, как показалось Косухину, без малейших эмоций.
   – Знакомься, Степан, – Пров Самсонович, чуть переваливаясь на ходу, вернулся к столу и стал взбираться на стул, стараясь не сбросить лежавших на нем папок. – Это товарищ Венцлав, командир 305-го полка.
   Рука товарища Венцлава оказалась тонкой, но сильной и холодной, как лед. Степа, между тем, начал старательно вспоминать:
   – 305-й? Это же полк Бессмертных Красных Героев!
   – Точно, – прогудел Пров Самсонович. – Видал, кого к нам прислали? Уважают, значит…
   Степа чуть не задохнулся от волнения. Весь Восточный фронт знал, что такое полк Бессмертных Красных Героев. Попасть туда мечтал каждый, но брали немногих.
   – Я, значит, пойду, – заявил между тем Чудов, пресекая попытку Степы доложить о своих достижениях. – Дела у нас, товарищ Косухин, важнее важных!..
   – Идите, товарищ Чудов, – негромко, но властно распорядился товарищ Венцлав, и Косухин понял, что у иркутских большевиков появился новый руководитель.
   Пару минут они стояли молча. Венцлав смотрел куда-то в сторону, словно не замечая Степы, а тот никак не решался заговорить с командиром легендарного полка. Наконец, Косухин набрался смелости:
   – Вы, товарищ Венцлав, прибыли в Иркутск вместе с полком?
   – Нет, – не поворачивая головы ответил тот. – Полк сейчас в составе Пятой армии. Я добрался один, через тайгу. Мои ребята прибудут позже.
   Степа знал, что такое добираться через тайгу по такому морозу, и тут же зауважал товарища Венцлава еще больше.
   – Я беседовал с представителем Сиббюро, Степан Иванович. Там вами довольны. Я имею приказ о том, что вы переходите в полное мое подчинение.
   – Так точно, – только и мог ответить Степа.
   – Я знаю, что вам предложили возглавить западный боевой участок, – продолжал Венцлав, по-прежнему глядя куда-то в сторону. – Не сомневаюсь, что вы бы справились отлично. Но речь сейчас идет о выполнении особого задания Реввоенсовета…
   Степа был поражен не столько важностью поручения, с которым прибыл товарищ Венцлав, сколько тем, откуда командир легендарного 305-го узнал о его разговоре с Федоровичем.
   – Но вначале давайте кое-что уточним, – Венцлав медленно повернулся и поглядел прямо в глаза Степы, отчего тот сразу почувствовал себя неуютно.
   – Вы – Косухин Степан Иванович. Член партии с октября 17-го, воевали на Восточном фронте, за бои на Каме получили орден Красного Знамени…
   Степа вновь кивнул. Если в разговоре с Чудовым упоминание об ордене наполнило его гордостью, то теперь же ему стало почему-то совестно.
   – С августа вы представитель Сиббюро, воевали в окрестностях Черемхово и Иркутска. Значит, местность знаете хорошо?
   – Я Иркутск совсем не знаю, – признался Степа. – А вот леса вокруг, это точно… Облазил.
   – Отлично, – резюмировал Венцлав. – А теперь слушайте внимательно…
   Степа подобрался, весь превратившись в слух. Товарищ Венцлав наконец-таки отвел свой взгляд, и Косухин сразу же почувствовал себя увереннее.
   – …Верховный Правитель адмирал Колчак в ближайшие дни будет передан Политцентру. Думаю, он уже не опасен и получит свое. Через некоторое время, очевидно, нам отдадут и золотой эшелон. Но враг еще не разбит до конца. У нас есть данные, что группа офицеров сумела спрятать где-то в тайге часть золотого запаса Республики. Мы должны вернуть это золото, Степан Иванович…
   Степа хотел ответить «Есть», но в горле внезапно пересохло. Товарищ Венцлав, казалось, понял его:
   – Это трудное задание, Степан Иванович. Мы будем работать с вами вместе. Скоро подойдет подмога, но за это время надо успеть сделать самое важное…
   – Где это золото? – неожиданно хриплым голосом спросил Степа. – Куда его спрятали?
   Товарищ Венцлав тихо, почти беззвучно рассмеялся, но глаза его оставались по-прежнему холодными и равнодушными.
   – Золото было спрятано заранее, и найти его будет очень трудно. Но есть одна зацепка – нам известно, что руководил этой операцией генерал Ирман…
   – Так надо же!.. – начал было Косухин, но Венцлав покачал головой.
   – Мы уже выяснили – Ирман не покидал Иркутска. Его нет и на станции, в зоне контроля чехвойск…
   Степа стал лихорадочно прикидывать, что бы предпринять. Ясное дело, квартира генерала, его знакомые, расспросить сознательных граждан в каждом районе… Эх, знать бы приметы, а еще лучше иметь фотографическую карточку!..
   Он несмело кашлянул и изложил свои соображения товарищу Венцлаву. Тот, пожав плечами, достал небольшой фотографический снимок. Генерал Ирман был бородат, суров, на скуластом лице темнели большие выразительные глаза.
   – Что вы можете сказать, товарищ Косухин? – осведомился командир 305-го после того, как Степа внимательно изучил генеральскую внешность.
   – Гидра! – уверенно заявил Косухин. – Такие в плен не сдаются…
   – Это очень умный и сильный человек, – задумчиво проговорил Венцлав. – Хорошо, что вы напомнили мне о фотографии… Подождите-ка…
   Венцлав взял в руку карточку, провел несколько раз ладонью над ее поверхностью, затем несколько секунд подержал руку над снимком.
   – Мне надо было подумать об этом раньше, – наконец заметил он. – А вы действительно зрите в корень, Степан Иванович… Может, вас это несколько удивит, но я почти уверен, что генерала нет в живых.
   – А с чего вы так решили? – изумился Косухин.
   – Это несложно, – равнодушно бросил Венцлав. – И хорошо, если бы я ошибся…
   Но он не ошибся. Вернувшийся вскоре Пров Семенович несколько растерянно сообщил, что двое из арестованных офицеров сообщают одно и тоже – генерал Ирман умер от скоротечного воспаления легких как раз под Новый год, когда в Иркутске шли бои.
   Степа был поражен, а командир 305-го лишь недовольно скривился и дал Степе совершенно непонятное задание – узнать, где был похоронен Ирман или, если похоронить его не успели, где находится его тело.

   Поручение товарища Венцлава было несложным. Квартира генерала Ирмана оказалась пустой и разграбленной, но соседи рассказали Косухину, что генерал действительно скончался и похоронен на Преображенском кладбище. На этом Степа не успокоился, побывав на кладбище и найдя в церковной книге соответствующую запись. Перепуганный сторож показал ему и занесенную снегом могилу генерала. Оставалось все это доложить товарищу Венцлаву. Косухин внимательно осмотрел и генеральскую квартиру, но ничего важного там не обнаружил. Единственным его трофеем была пятнистая генеральская кошка, которую приютили соседи. Невзирая на протесты, Степа конфисковал зверька, на которого имел свои виды.
   Перед тем, как возвращаться к товарищу Венцлаву, Степа забежал на Троицкую. На стук долго не открывали, и Косухин начал уже волноваться, когда наконец послышались легкие шаги, и дверь отворилась.
   Девушка была в прежнем нелепом платье и малиновой шали. Странные, недвижные глаза смотрели на гостя с испугом и недоверием.
   – Эта… здравствуйте, барышня… – смущенно проговорил Степа. – Я кошку вам принес. Вот…
   Кошка, почувствовав, что разговор идет о ней, выглянула из-за ворота Степиного полушубка и замяукала.
   – О! – воскликнула девушка, переходя от испуга к неописуемой радости. – Это вы, мой рыцарь из «чека»? Вы нашли моего Шера! О, как жаль, у меня нет розы, чтобы подарить вам!..
   – Да чего там, – Степе стало неловко. – Берите…
   Девушка осторожно взяла кошку, легко подула на пушистый мех и восторженно погладила мяукающий подарок.
   – Я сегодня устрою бал, – шепотом сообщила она. – Мы будем танцевать большой вальс!
   – Еда-то у вас есть? – поинтересовался практичный Косухин. – Этак с голоду дойдете!
   – Мне не нужно еды, – еще тише проговорила больная. – Мне хватает лунного света…
   – Ладно, – вздохнул Степа, сообразивший, что придется позаботиться и об этом. – Как вас зовут-то, барышня?
   – Это тайна! – испуганно воскликнула она и отшатнулась. – Вы пришли узнать эту тайну! Вы пришли меня погубить!
   – Ну вот еще! – Степа совсем растерялся, между тем девушка подошла к нему совсем близко и взглянула прямо в глаза.
   – Нет! Я вижу, вы не желаете мне зла. Я скажу вам… Меня зовут Али-Эмете. Али-Эмете…
   – Степан, – представился Косухин и поспешил откланяться. Он понял, что бедной девушке совсем худо, если она выдумала себе какое-то то ли татарское, то ли вообще персидское имя.

   Товарищ Венцлав выслушал Степу очень внимательно, похвалил и велел быть готовым к одиннадцати вечера. Косухин ни о чем не стал спрашивать, но на всякий случай проверил оружие и надел лишние теплые носки – ночи в Иркутске были беспощадно холодными.
   В начале одиннадцатого товарищ Венцлав велел выходить. Возле тюремных ворот их ждал грузовик и несколько бойцов из местных. Ехали долго, и Степа успел разговориться с дружинниками. Те оказались своими ребятами, из железнодорожных мастерских. Сперва Косухин от души изругал поганого эсеришку Федоровича, в чем его дружно поддержали, а затем только обратил внимание, что дружинники вместо винтовок были вооружены лопатами и даже ломами. Он удивился, но ребята и сами не знали, в чем дело.
   Ехали очень долго. Наконец, автомобиль затормозил. Из кабины вышел товарищ Венцлав и велел строиться. Вскоре все уже стояли на ледяной, потрескивавшей от холода земле. Степа огляделся и вздрогнул – прямо перед ним были уже известные ему ворота Преображенского кладбища.
   – Инструменты взяли? – поинтересовался Венцлав. – Ну, показывайте дорогу, товарищ Косухин!
   Степа не стал переспрашивать и, вздохнув, повел отряд к могиле Ирмана.
   – Двое к воротам, – распорядился Венцлав. – Никого не пускать!
   Затем легко ткнул валенком в заснеженный надгробный холм:
   – Начинайте!..
   Инструмента Косухину не досталось, чему он был весьма рад – раскапывать могилы еще не приходилось. Он стал поближе к товарищу Венцлаву и закурил, стараясь не оглядываться на то, что происходит у него за спиной. Как ему казалось, он догадался, в чем дело – в могиле генерала могли быть спрятаны какие-то важные документы. Венцлав не курил и молчал, глядя куда-то в темноту.
   – Как у вас с нервами, Степан Иванович? – внезапно спросил он.
   – Это… насчет мертвецов?
   Степе на мгновенье стало жарко. Мертвецов он боялся с детства.
   – Видали мы мертвяков… – наконец, рассудил он. – Всяких.
   – Ладно, – кивнул Венцлав и, повернувшись к дружинникам, велел: – Поскорее, товарищи! Мы должны успеть до полуночи.
   «Почему до полуночи?» – удивился Степа, но смолчал.
   Закаменелая земля поддавалась с трудом, но дружинники были парнями крепкими, к тому же работали, меняясь, в две смены. Вскоре лопата глухо ударилась о крышку гроба.
   – Без четверти двенадцать, – Венцлав взглянул на часы. – Вытаскивайте и уходите! Быстрее!
   Через несколько минут тяжелый дубовый гроб уже стоял около разрытой могилы. Дружинники, боязливо оглядываясь, заспешили к воротам.
   – Ждите в машине, – крикнул им вслед Венцлав и кивнул Косухину. Степа сглотнул внезапно подступившую слюну и подошел ближе.
   – Берите лом, – приказал Венцлав. – Крышку долой! Спешите, скоро полночь…
   Степа выругал себя за трусость и склонность к мелкобуржуазным предрассудкам и попытался поддеть ломом покрытую бронзовыми украшениями крышку. Дерево не поддавалось. Степа озлился всерьез, ударил ломом, что есть силы и увидел, что между крышкой и нижней частью гроба образовалась щель. Остальное было нетрудным – через пару минут отодранная крышка лежала рядом.
   Мороз сохранил покойного – спокойное суровое лицо Ирмана казалось живым.
   – Полночь! – голос Венцлава прозвучал неожиданно громко, и Степа вздрогнул. – Степан Иванович, станьте рядом и молчите, что бы не случилось. Молчите и слушайте…
   Степа, ничего не понимая, встал поблизости от гроба. Он думал, что товарищ Венцлав собирается обыскать последнее жилище генерала, но Венцлав внезапно простер над гробом руки, плавно провел ими по воздуху и, наконец, замер, держа ладони над лицом мертвеца. Послышались странные слова – Венцлав читал нараспев что-то, напоминающее то ли церковную службу, то ли (что было совсем дико) колыбельную песню. Это продолжалось минуты три, как вдруг Венцлав громко крикнул: «Встань!» – и взмахнул правой рукой.
   И тут же Степа почувствовал, что земля начинает уходить из-под ног. Мертвое лицо Ирмана дернулось, задрожали ресницы, и генерал открыл глаза. Но самое страшное лишь начиналось – Венцлав неторопливо двинул рукой, и мертвец начал приподниматься. Минута – и он уже сидел в своем гробу. Белые застывшие губы шевельнулись, и Косухин услышал низкий хриплый голос:
   – Зачем… ты звал меня?
   – Ответь на вопрос – и я тебя отпущу, – Венцлав наклонился почти к самому лицу мертвеца. – Что такое «Рцы мыслете покой»?
   – Это пароль операции «Владимир Мономах», – мертвый голос звучал ровно и без всякого выражения.
   – Кто должен руководить ею после твоей смерти?
   – Полковник Лебедев. Но дать приказ может лишь Руководитель Проекта…
   – Что такое «Владимир Мономах»?
   Несколько секунд мертвец молчал. Сжавшийся в комок Степа вдруг заметил, что в глазах Ирмана мелькнуло нечто осмысленное. Через мгновенье он понял, – это была страшная, неведомая живым боль.
   «Господи, нельзя же так!» – вдруг подумал Косухин. Он давно уже не поминал Творца, считая себя убежденным атеистом, но этот ужас никак не укладывался в столь родное ему учение Маркса и Энгельса.
   – Что ты знаешь о «Владимире Мономахе»? – Венцлав резко ударил мертвеца по лицу.
   – Господи! – прошептал Косухин. – Прекрати это, Господи!
   И, сам не понимая, что делает, быстро перекрестился.
   В ту же секунду глаза мертвого Ирмана широко раскрылись, в них вспыхнул гнев – и над гробом неторопливо поднялись огромные скрюченные руки.
   – Назад! – крикнул Венцлав, но мертвец уже схватил его за горло. Мертвый рот раскрылся, послышалось хриплое рычание. Венцлав пытался сбросить вцепившиеся в него ручищи, но мертвый генерал уже вставал, глаза горели красным огнем, черная борода зашевелилась…
   – Косухин!.. – прохрипел командир 305-го. Степа опомнился, схватил лом и, зажмурившись, ударил по мертвому лицу Ирмана. Затем ударил еще, и еще – пока наконец не услышал чуть придушенный голос товарища Венцлава:
   – Хватит, Степан Иванович… Спасибо.
   Тело генерала почти вывалилось из гроба. Лицо, куда пришлись удары лома, уже ничем не напоминало лик человека.
   – Позовите тех, – Венцлав кивнул в сторону ворот. – Пусть закопают… Что, хорош, а?
   – Они… все так могут? – шепотом поинтересовался Степа.
   – К счастью, нет, – коротко рассмеялся товарищ Венцлав. – Как видите, допрос мертвого свидетеля – вещь достаточно опасная. Но кое-что мы все-таки узнали. Как фамилия того полковника, запомнили?
   – Лебедев, – тихо проговорил Степа, чувствуя, что видит какой-то жуткий бесконечный сон. – Полковник Лебедев…

Глава 3. Полковник Лебедев

   О том, что генерал Ирман мертв, Арцеулов узнал почти сразу, еще на иркутском вокзале, куда доставил его чешский эшелон. Было утро 8 января, по-прежнему светило холодное, подернутое белесой дымкой солнце, а мороз окончательно сорвался с привязи – даже днем ртуть зашкаливала за минус тридцать.
   Вокзал, занятый легионерами, был полон беженцев. Чехи пускали отнюдь не каждого, в результате чего в залы ожидания оказались забиты офицерами, генералами и высшими чиновниками министерств; в одном из вагонов удобно устроились несколько министров уже канувшего в вечность правительства Верховного. Публика шумела, осаждала буфеты и вела бесконечные переговоры с командованием легиона о вывозе их из иркутской ловушки. Среди этого Вавилона Ростислав довольно быстро повстречал нескольких сослуживцев, которые познакомили его с бывшим адъютантом Ирмана. Молодой штабс-капитан подробно рассказал Арцеулову о смерти и похоронах генерала. Увы, эти сведения ничем не могли помочь, и Ростислав осведомился о полковнике Лебедеве. Адъютант вспомнил, что такой полковник имел какое-то отношение к авиации и несколько раз бывал у Ирмана, но ни в военном министерстве, ни в Иркутском гарнизоне вроде бы не числился.
   Арцеулов понял, что на вокзале ему делать больше нечего. Оставалось дождаться ночи и выбираться в город. Адъютант Ирмана, с которым он поделился этой мыслью, поглядел на Ростислава, как на ненормального, посоветовав хотя бы избавиться от столь приметного черного полушубка. Арцеулов, однако, рассудил, что первый же патруль заберет его в любом случае – хоть в форме черного гусара, хоть в обыкновенной шинели. Приходилось надеяться на ночь, оружие и собственную реакцию.
   Куда более сложным был вопрос о маршруте. Помог все тот же адъютант, начертавший на папиросной коробке целый план, дабы Арцеулов сообразил, куда и как добираться. За этим занятием время прошло быстро. Выглянув в окно зала ожидания, Ростислав понял, что короткий зимний день движется к концу. Подойдя к выходу на привокзальную площадь, Арцеулов закурил и стал наблюдать.
   Прямо за линией чешского караула толпилась разнообразная штатская публика, большей частью с узлами и чемоданами. Эти были не опасны, но чуть дальше он заметил несколько вооруженных групп, перекрывавших все уходящие от привокзальной площади улицы. Итак, прямой путь был закрыт. Оставалась еще одна возможность – попытаться обойти посты со стороны железнодорожных путей, но там могли стоять свои посты, кроме того, станция надежно охранялась легионерами…
   – Проблемы, брат-вояк?
   Знакомый чех в зеленой шинели стоял рядом, с доброжелательной усмешкой глядя на Арцеулова.
   – Добрый вечер, подпоручик! – Ростислав поневоле обрадовался знакомому лицу. – Извините, не успел поблагодарить…
   – Не за что, – весело, хотя и как-то странно улыбнулся чех. – Я ведь твой должник, брат-вояк…
   – Должник? Не припомню, – растерялся Арцеулов.
   – А это и не важно, – чех извлек откуда-то из кармана странную разноцветную повязку. – Надевай. И не забудь снять погоны.
   Ростислав подчинился. Подпоручик внимательно оглядел его, велел снять кокарду и наконец кивнул:
   – Так сейчас многие носят. Можем идти…
   Арцеулов не стал спорить. Он уже понял, – странный чех знает, что нужно делать.

   Они прошли через последний легионерский пост и оказались на площади. Подпоручик уверенно кивнул в сторону ближайшего караула.
   – У меня нет документов, – Арцеулов на всякий случай расстегнул крючок полушубка, чтобы быстрее дотянуться до оружия.
   – Не беда, брат-вояк, – усмехнулся подпоручик. – Обойдемся…
   Караул состоял из нескольких солдат и офицера – без погон, зато с уже знакомыми повязками. Капитан ожидал окрика и приказа остановиться, но, к его удивлению, офицер лишь козырнул, приказав пропустить Арцеулова и его спутника. Оказавшись за линией постов, Ростислав перевел дух и попытался первым делом содрать не нравившуюся ему повязку – носить вражеские знаки различия было неприятно.
   – Не надо, брат-вояк, – посоветовал легионер. – Пригодится… Ну, прощай!..
   Он козырнул двумя пальцами и, прежде чем удивленный капитан успел опомниться, свернул в ближайший темный переулок.
   «Ну и ну, – только и подумал Ростислав, медленно шагая по пустынной улице. – Неужели этого чеха приставил ко мне Верховный? Или?..» Вспомнились слова, слышанные во сне. «Тебе поможет тот, кому ты уже помог, но забыл об этом…» Ростислав стал честно вспоминать, но ничего подходящего в голову не приходило. Чехов он не любил с самого начала и ни разу вместе с ними не воевал.
   Впереди была целая ночь, ну, а утром… О том, что произойдет утром, когда скрыться будет негде, думать не хотелось. Арцеулов перебрался через Ангару и не спеша двинулся по неизвестной ему улице, прикидывая, что можно придумать в его положении. Будь дело летом, он легко нашел себе убежище где-нибудь на чердаке, но в такой мороз это грозило верной гибелью. Можно было, конечно, постучаться в первую же попавшуюся квартиру, но в таком случае он подвергнет опасности не только себя, но и ни в чем не повинных людей…
   Внезапно где-то вдали Ростислав уловил громкие мужские голоса, затем послышался крик и мощная ругань. Арцеулов выхватил наган, огляделся и нырнул в темную подворотню. Ругань стихла, но голоса продолжали о чем-то громко спорить. Затем спор прекратился, и вдалеке послышались тяжелые шаги. Те, что выясняли отношения, приближались. Капитан прижался к стене, стараясь не обращать внимания на нечеловеческий холод. «Сейчас согреюсь», – решил он. И не ошибся.
   Это, как и ожидал Арцеулов, был патруль. Четверо, вооруженные винтовками, вели пятого – высокого, в оборванной, местами прожженной офицерской шинели. «Свой», – понял Ростислав, внимательно приглядываясь к конвоирам. Трое были обыкновенными увальнями-пролетариями. Винтовки они держали настолько нелепо, что капитан даже скривился от презрения. А вот четвертый – он шел последним – его поневоле заинтересовал: маленький, почти квадратный, с могучим торсом и ручищами, почти касавшимися земли. В отличие от всех остальных, одетых в старые шинели явно с чужого плеча, на коротышке-колобке было ладно сшитое кожаное пальто на меху, подпоясанное ремнем с кобурой.
   «А это, стало быть, главный», – рассудил Арцеулов, неслышно расстегивая крючки полушубка. Вопрос о том, вмешиваться или нет, естественно, не стоял. Речь шла лишь о наиболее эффективном методе действия…
   Ростислав пропустил караульных немного вперед, подождал, покуда один из дружинников поравняется с ним и, резко выдохнув воздух, прыгнул. Сознание не вмешивалось – дело было несложным, все происходило как бы само собой. Конвоир все же успел услышать какой-то шум и начал поворачивать голову. Подбородок чуть приподнялся – и ладонь Арцеулова рубанула в узкий промежуток. Покуда дружинник с хрипом оседал на землю, его винтовка уже оказалась в руках у Ростислава. Удар штыка пришелся в бок одному из шедших впереди. Тот вскрикнул, и в тот же момент третий конвоир успел-таки обернуться и броситься на капитана.
   Это было уже опаснее, поскольку сзади оставался коротышка, но враг, к счастью, оказался новичком в штыковом бою. Арцеулов усмехнулся, легко парируя неумелый удар, резким выпадом всадил штык прямо в сердце – и тут же развернулся. Вовремя! В руках коротышки уже подпрыгивал наган.
   Стрелять не хотелось – на шум могла прибежать подмога, поэтому Ростислав ударил от плеча, попав прикладом колобку в кожанке прямо в зубы. Тот не упал, а не, торопясь, даже с некоторым достоинством, сел в сугроб, не выпуская оружия. Арцеулов добавил ему прикладом по физиономии, легко выбив револьвер, и в довершение пнул краснопузого сапогом, отчего тот бухнулся на бок и зарылся в сугроб.
   Арцеулов поднял наган колобка и быстро огляделся.
   – Уходим! – кивнул он офицеру, неподвижно простоявшему всю схватку. Тот дернул руками, и Ростислав сообразил, что пленный крепко связан. Нож был далеко, поэтому капитан схватил бедолагу за плечо и потащил в переулок.
   – Бежать сможете? – шепнул он, прислушиваясь. Вокруг было тихо, и капитан понадеялся, что несколько лишних минут у них имеется.
   – Могу, – хрипло ответил офицер. – Вот только руки…
   – Черт! – Арцеулов наконец извлек нож, который он носил по давней фронтовой привычке на левом боку, и одним ударом рассек веревки.
   – Держите! – трофейный револьвер был передан освобожденному, и через секунду оба уже бежали вдоль темных домов. Но вскоре Арцеулов понял, что надо передохнуть – ледяной воздух резал горло, не давая перевести дыхание.
   – Уф! – выдохнул офицер в оборванной шинели, как только они остановились. – Премного вам благодарен, сударь! Впрочем, какие тут слова, за жизнь не отблагодаришь. Я подполковник Рыбников…
   – Капитан Арцеулов, – представился Ростислав, оглядывая спасенного. Рыбников был небрит, на лице красовался огромный синяк, а под левым ухом кровоточил большой порез.
   – Изукрасили, – кивнул тот. – Вышел в город… Сдуру, конечно. Хотел к сестре заглянуть, вот и нарвался… Вы того клопа жирного прикончили?
   Арцеулов понял, что речь идет о гноме в кожаном пальто.
   – По-моему, нет. Я его прикладом…
   – Эх, зря! – огорчился подполковник. – Это же господин Чудов, глава здешних большевичков. Его весь Иркутск, гниду, знает!..
   – Отложим до следующего раза, – рассудил Ростислав, на которого товарищ Чудов не произвел особого впечатления. – И куда теперь, господин подполковник? Я, признаться, в Иркутске второй раз в жизни.
   – Пошли, – Рыбников осмотрелся, а затем решительно зашагал куда-то в узкий проход между домами. – Раньше ночью можно было выходить, а сейчас – как озверели. Говорят, ищут какого-то полковника Лебедева. Такой шум подняли! Можно подумать, что этот полковник им дороже золотого запаса…
   – А что за полковник такой? – самым равнодушным тоном поинтересовался Арцеулов, чувствуя, что большевики взялись за дело серьезно.
   – А Бог весть! Фамилия самая обычная. Говорят, он из отдела генерала Ирмана, но там никакого Лебедева, насколько я помню, не было…
   Между тем они добрались до окраины. Осмотревшись среди небольших одноэтажных хибар, подполковник уверенно указал на крайнюю. Войдя через калитку, поднялись на старое, заскрипевшее под их шагами, крыльцо. Капитан постучал три раза, затем подождал и вновь постучал, на этот раз дважды.
   – Явка, – Арцеулову эти предосторожности показались почему-то смешными и несерьезными.
   – Приходится, – понял его Рыбников. – Главное, чтоб соседи не выдали. Тут бы дней пять отсидеться, а потом…
   Что будет потом, пояснить он не успел. Дверь приоткрылась, и оба нырнули внутрь. Их окружила темнота. Где-то рядом слышались тихие голоса.
   – Это я, господа, – негромко проговорил подполковник. – Со мною капитан Арцеулов…
   Внезапно вспыхнул свет – кто-то зажег керосиновую лампу.
   – Что у вас с лицом? – поинтересовались из темного угла. – Что случилось?
   – Сплошной форс-мажор! – скривился Рыбников. – Угадал к краснопузым. Спасибо капитану – отбил.
   – А вы его знаете, этого капитана? – продолжал интересоваться кто-то невидимый. Арцеулов вздохнул и протянул вперед офицерскую книжку.
   – Да полно, господа! – запротестовал Рыбников. – Господин Арцеулов на моих глазах четырех краснопузых порешил…
   – Трех, – поправил капитан. – Надеюсь, как вступительный взнос сойдет?
   – Проходите, господин Арцеулов, – чья-то рука вернула ему документ. – Так вы из поезда Верховного? Повезло же вам, что вырвались. Слыхали? Проклятые чехи хотят выдать адмирала Политцентру!..
   – Не слыхал, – вздохнул капитан. – Но можно было догадаться. Вот сволочи!..
   Они прошли по коридору, затем перед глазами мелькнула лестница, ведущая в подпол. Ему посветили фонарем, и Ростислав спустился по неудобной скрипящей лестнице в глубокий подвал. Вспыхнул огонек керосиновой лампы.
   Арцеулов огляделся. В подвале, где в более спокойные годы какой-то зажиточный иркутянин хранил припасы, собралось не менее десятка офицеров. Кое-кто в форме, но большинство попало сюда уже в штатском. Впрочем, маскарад был достаточно нелеп и едва ли мог обмануть даже самых наивных патрульных. Слабый свет ламп бросал странные, густые тени, скрывавшие лица, и в первый момент Ростиславу показалось, что он не видит тут ни одного знакомого.
   – Прошу любить и жаловать, капитан Арцеулов, – представил его Рыбников, спускавшийся последним и аккуратно закрывавший люк, ведущий наверх. – Мой спаситель и отныне смертный враг антихриста Чудова, коего он отделал в лучшем виде…
   – Поздравляем! – откликнулся кто-то. – Только лучше бы вы его, капитан, сразу уложили, без мучений… Клоп краснопузый!..
   Кажется, кличка «клоп» уже успела прочно прилипнуть к Прову Самсоновичу.
   – Господа, что случилось? – послышался сонный голос, показавшийся Ростиславу очень знакомым. – Надеюсь, не красные?
   – А вы и красных проспите, Ревяко, – ответили борцу с Морфеем.
   Арцеулов всмотрелся и в неровном свете ламп с радостью заметил офицера, поднимавшегося с рваного, набитого соломой матраца.
   – Господин подполковник! – окликнул он. Ревяко секунду всматривался, затем ахнул и полез обниматься.
   – Вижу, вижу, живы! – удовлетворенно вещал он. – А я уж и не надеялся. Думал, решили погибнуть героем!
   – А я думал, вы уже в Чите, – заметил Арцеулов, решив не препираться с излишне жизнелюбивым офицером.
   – Чехи, сволочи! – скривился тот. – Довезли до Иркутска – и взашей. Хорошо еще, что этим… эсеришкам не выдали. Ну, теперь с вами, капитан, мы точно выберемся!..
   – Выберемся, – согласился кто-то. – Вот пусть Каппель чуток поднажмет, тогда мы им покажем мировую революцию! А пока рано. Если они из-за одного Лебедева готовы весь город перевернуть…
   – Господа, да кто такой этот Лебедев? – самым невинным тоном, полагавшимся на его взгляд новичку, спросил Ростислав.
   – А это фантом, – охотно откликнулся Ревяко. – Призрак…
   – Я знаю троих Лебедевых в военном министерстве, – заметил кто-то. – Один, правда генерал… Но никто из них не работал с Ирманом.
   – Я же говорю – фантом, – удовлетворенно констатировал Ревяко, вновь устраиваясь на матраце.
   – Ни черта большевики не найдут! – вдруг заговорил офицер, до этого не принимавший участия в разговоре. – Лебедев – псевдоним. У Ирмана в отделе в самом деле был один полковник, который проходил во всех документах под этой фамилией.
   – Зачем? – поразился кто-то. – Этакая конспирация!
   – Как видите, смысл есть. Лебедев – будем называть его так – занимался чем-то очень секретным. По-моему, он летчик, хотя, признаться, не уверен…
   – Да ну, какие у нас секреты? – засомневался один из офицеров, и беседа перешла на другие темы.
   Покуда присутствующие разбирались на четверки, чтобы играть в преферанс – занятие, от которого их оторвал приход нежданных гостей, Арцеулов подсел к Ревяко.
   – Простите, господин подполковник, – начал он, решив выяснить мучивший его все эти дни вопрос. – Вы, когда уходили, ничего не забыли в купе?
   – Забыл, – охотно кивнул тот. – Вас забыл, Ростислав. Винюсь, проявил себя как последняя свинья…
   – Бросьте! Я о другом…
   И Арцеулов как бы невзначай поднес к свету руку с тускло блеснувшим перстнем.
   – Красивая вещь, – уважительно заметил подполковник. – Старинная!
   – Так это не ваш?
   – Нет, – с сожалением покачал головой Ревяко. – А что, вы его где-нибудь нашли? Значит, повезло, ваш будет…
   – Значит мой… – согласился Ростислав. Наиболее логичная и простая версия рухнула. Правда, то, что перстень не надо отдавать, Арцеулову было по душе. «Никогда не снимай…»
   Под утро преферансисты, закончив баталии, стали укладываться. Как понял Ростислав, днем офицеры спали, выставляя дозорных. Дом принадлежал какому-то старику, родственнику одного из прятавшихся, но приходилось быть настороже.
   Когда все заснули, Ростислав подсел поближе к офицеру, который обнаружил такие глубокие знания о таинственном Лебедеве.
   – Что? – встрепенулся тот. – А, новенький? Не спится?
   – Не спится, – кивнул Арцеулов. – Господин…
   – Штабс-капитан, – подсказал офицер. – Штабс-капитан Мережко.
   – Господин Мережко, мне нужно встретиться с полковником Лебедевым.
   – Вы что, из ЧК? – неясно в шутку или всерьез предположил Мережко.
   – А вы что, не узнали? – обиделся Ростислав. – Я Феликс Дзержинский, только бороду сбрил. Читайте!
   И он достал приказ, полученный от Верховного. Мережко подвинулся поближе к неяркому свету лампы.
   – Кто вам назвал фамилию Лебедева? – наконец, спросил он. – Только говорите тише…
   Ростислав молча указал на подпись адмирала.
   – Ничего не могу обещать. Скажу сразу, к этому делу не имею прямого отношения. Но попытаюсь…

   Проснувшись, Ростислав с удивлением обнаружил, что проспал весь день – публика уже шевелилась, собираясь на ночные вылазки. Арцеулов поискал Мережко, но того уже не было. Как выяснилось, штабс-капитан ушел сразу же после наступления темноты. Оставалось ждать.
   Мережко появился под утро и сразу же направился к Ростиславу. В руке его белело что-то похожее на листовку.
   – А вы, капитан, оказывается, известная особа, – заявил он вместо приветствия, протягивая какую-то мятую бумагу. Ростислав пробрался поближе к свету и обомлел.
   Листовка извещала о розыске опасного врага мировой революции, убийцы и садиста капитана Арцеулова. Давались подробные приметы, причем упоминался все тот же черный полушубок. Там же был и портрет – рисунок от руки, но весьма сходный с оригиналом.
   – Как раз развешивали, – сообщил Мережко собравшимся вокруг него офицерам. – Видать, мсье Чудов не простил рукоприкладства…
   «Как же это? – мелькнуло в голове Ростислава. – Приметы, фамилия… Даже портрет!»
   – Да, вы у нас герой! – резюмировал непробиваемый Ревяко. – На вашем месте, Ростислав, я бы стал срочно отращивать бороду. Переоделся бы в татарина – или в буддийского ламу…
   Офицеры живо принялись обсуждать весьма актуальный вопрос об изменении собственной внешности. Тем временем Мережко отвел Арцеулова в сторону.
   – Я договорился, – шепнул он. – Вас ждут.
   – Когда? – радостно выдохнул Ростислав, уже не надеявшийся на удачу.
   – Лучше всего сегодня. Правда, эта наглядная агитация…
   Арцеулов лишь махнул рукой. В эти дни на улицах Иркутска офицера могли арестовать и без всякого объявления.
   Они выбрались из убежища и долго плутали между небольшими домиками. Затем штабс-капитан, осмотревшись, осторожно постучал в темное окошко одного из ничем не примечательных зданий. На стук появился человек в большой извозчичьей дохе. Узнав Мережко, он кивнул, а тот в свою очередь указал на Арцеулова. Вслед за этим штабс-капитан так же безмолвно распрощался и отбыл восвояси.
   Человек в дохе минуту постоял, о чем-то раздумывая, а затем кивнул Ростиславу, предлагая следовать за ним. На этот раз шли долго. Пару раз приходилось сворачивать во дворы, чтобы спрятаться от патрулей. Маленькие домики стали сменяться более солидными строениями, и Арцеулов понял, что они подходят к центру. Возле одного дома – большого, двухэтажного с высоким забором, спутник капитана остановился, затем быстро прошел во двор и, взбежав на крыльцо, постучал.
   Минуты через две им открыли. В сенях было совершенно темно. Кто-то (похоже, все тот же человек в дохе) помог Ростиславу снять полушубок и шапку после чего легко подтолкнул в спину. Арцеулов отворил дверь и на секунду зажмурился – после темноты даже неяркий свет керосиновой лампы на мгновенье ослепил.
   – Присаживайтесь, господин Арцеулов, – услыхал он чей-то сильный спокойный голос. Капитан сел на старый, покрытый искусной резьбой, стул и только тогда начал осматриваться.
   Это была обычная комната, какие Ростислав видел в зажиточных сибирских домах. Иконы в красном углу, мебель из темного дерева, пол, устланный светлым ковром… Все это он замечал походя – куда больше Арцеулова интересовал тот, кто стоял перед ним.
   Человек был в штатском. Точнее, на нем не было военной формы, но присмотревшись, Ростислав сообразил, что темная кожанка, перетянутая ремнем – это неоднократно виденная им одежда авиаторов. Тот, кто носил куртку, был высок, по виду очень силен, хотя лицо имел скорее добродушное, незлое. На левой щеке темнели следы швов – последствия давней травмы.
   – Я полковник Лебедев, – человек в авиационной куртке, достав удостоверение личности, показал его Ростиславу. Тот мельком взглянул, затем вернул владельцу и вскочил, щелкнув каблуками:
   – Здравия желаю, ваше высокоблагородие! Разрешите представиться: капитан Арцеулов!
   – Знакомьтесь: поручик Казим-бек.
   Арцеулов обернулся. Казим-бек уже успел снять доху, оказавшись худым черноволосым парнем в такой же авиационной куртке. Пожимая капитану руку, он дружески улыбнулся.
   – Мы нарушили все правила конспирации, – продолжал полковник. – Красные откуда-то узнали пароль. И почему-то очень заинтересовались моей скромной персоной.
   – Я понимаю, – заспешил Арцеулов. – Вот письмо…
   – Я же говорю, мы нарушаем все правила конспирации, – покачал головой Лебедев. – Вы, господин капитан, тоже. С чего вы, например, решили, что я тот, кого вы ищете, а не подсадная утка господ из ЧК?
   Капитан замер, рука с письмом дрогнула.
   – Давайте так. В послании будет, очевидно, только пароль. Зато в устном послании речь пойдет о программе «Владимир Мономах». Ну, а чтобы совсем точно – там будет упомянуто о Руководителе Проекта… Достаточно?
   – Так точно, – Арцеулов облегченно перевел дух. – Прошу вас, ваше высокоблагородие…
   – Меня зовут Николай Иванович, – улыбнулся полковник, читая письмо. – Этак, по-моему, проще…
   – Ростислав Александрович, – представился Арцеулов.
   – А меня Георгий… Просто Георгий – добавил Казим-бек.
   – С этим ясно, – резюмировал Лебедев. – «Рцы мыслете покой». Наконец-то… Ну-с, слушаем вас, Ростислав Александрович.
   – Верховный велел передать… – Арцеулов напрягся, стараясь вспомнить приказ адмирала слово в слово. – Приказано завершить проект «Владимир Мономах». Руководитель Проекта прибудет к двадцатому января. Если проект постигнет неудача, если Руководитель не прибудет к двадцатому или появится опасность захвата объекта, приказано все уничтожить…
   – Поняли, Георгий? – вздохнул Лебедев. – Тянули до последнего момента, и вот теперь извольте видеть! Все связи были у Ирмана, я уже не говорю о том, что из города не выбраться…
   – Господа, – вмешался Арцеулов. – Поскольку я прислан сюда… Считайте меня в вашем расположении.
   – Ваши портреты, господин Арцеулов, висят на каждом столбе, – покачал головой Лебедев.
   – Ночью все кошки серы, – махнул рукой капитан. – Прорвусь!
   – Ежели так, слушайте, – полковник встал и принялся неторопливо прохаживаться из угла в угол. – Наша задача – собрать группу специалистов и вывести ее в… некий район. Оттуда мы добираемся… известным мне образом… на искомый объект, где ждем Руководителя Проекта…
   – Тогда я схожу за профессором, – перебил его Казим-бек. – До рассвета еще часа два…
   – Хорошо, – кивнул полковник. – Не будем терять времени. Капитан, улицу Троицкую знаете?
   Арцеулов смущенно развел руками.
   – Я покажу, – предложил Казим-бек, – нам по дороге.
   – Там живут двое из нашей группы, – продолжал Лебедев. – Их фамилии Берг и Богораз. Запомнили?
   – Запомнил, – кивнул Арцеулов. – Как они выглядят?
   – Понятия не имею. Их опекал Ирман. Хорошо, что он дал мне на всякий случай адрес… Берг – известный физик, его инициалы – «Н.Ф.». Назовете пароль – «Рцы»… и так далее. Не будут верить – добавьте о «Владимире Мономахе». Ведите их сюда, и желательно побыстрее, пока не рассвело…
   – Разрешите идти? – Арцеулов встал.
   – Да. И смените полушубок. Георгий, найдите что-нибудь не такое экзотическое…
   Через несколько минут Арцеулов и Казим-бек шли по улице. На Ростиславе было обыкновенное штатское пальто, почти не гревшее на безжалостном январском морозе.
   – Троицкая, – шепнул Казим-бек, указывая на долгий ряд богатых домов, проступавший сквозь предрассветную серость. – Ваш – третий от угла, второй этаж по лестнице. Ну, с Богом, а то мне еще за профессором бежать…
   Арцеулов осторожно подобрался к нужному дому и осмотрелся. Окна второго этажа были темными, но внезапно за одной из занавесок мелькнул лучик света. Все это выглядело весьма подозрительно, но отступать не хотелось. Ростислав достал наган, расстегнул сумку с гранатами и стал осторожно подниматься по скрипящей лестнице.

   Ему открыли почти сразу. Арцеулов шагнул в переднюю и тут же почувствовал, как что-то мягкое коснулось ноги. Ростислав усмехнулся – кошка…
   – Эй, здесь есть кто-нибудь? – негромко окликнул он, удивляясь, куда делся тот, кто открыл дверь.
   – Ваши пальцы пахнут ладаном, на устах у вас вуаль…
   Арцеулов замер – его встречали стихами. Пораженный, он вошел в большую, освещенную керосиновой лампой комнату, и удивился еще больше. Прямо перед ним стояла невысокая девушка в длинном, волочившемся по полу платье. Голову украшало нечто вроде чалмы из роскошной шали.
   – Добрый вечер… или уже утро, сударыня, – вконец растерялся Ростислав. – Извините, кажется, помешал…
   – Это было у моря, где лазурная пена… – шептала девушка, глядя на Ростислава широко открытыми безумными глазами, – где встречается редко городской экипаж…
   – О Господи! – вздохнул капитан. Перед ним была, без сомнения, душевнобольная.
   – Простите, сударыня… – вновь начал он, но тут лицо девушки исказилось страхом, она сжала руки и стала медленно отступать к стене:
   – Вы… вы пришли забрать моего кота. Я знаю! Вы хотите забрать Шера… О, как это жестоко!
   – Да не возьму я вашего кота! – вздохнул Арцеулов. – Сударыня, мне нужен господин Берг. Понимаете? Господин Берг!
   – Нет-нет, – в ее глазах горел огонек страха. – Здесь нет никого, только я и Шер…
   – Мне нужно кое-что передать господину Бергу! – в отчаянии воскликнул Арцеулов, чувствуя, что первое порученное ему дело срывается самым нелепым образом. – Господину Бергу или господину Богоразу…
   – Передайте Шеру, – посоветовала девушка. – Он такой умный…
   Кот, сообразив, что речь идет о нем, вновь потерся о сапоги Ростислава.
   – Эх, Шер! – капитан, наклонившись, погладил пушистую спинку. – Ну что тебе передать? Рцы, мыслете… Послушайте, сударыня!..
   Он поднял голову, но девушки в комнате уже не было. Удивленный Ростислав пожал плечами, осторожно отодвинул штору и взглянул на улицу.
   – Опустите штору и повернитесь! – голос прозвучал так неожиданно, что Арцеулов даже не сразу его узнал. Обернувшись, он поразился еще больше. Перед ним стояла та же девушка, но уже не в прежнем нелепом наряде. На ней было аккуратное черное платье, волосы собраны в густую косу, а на носу сверкали стеклышками маленькие очки. В довершение метаморфозы любительница кошек держала в руке револьвер системы «бульдог».
   – Договорите пароль до конца.
   – «Рцы мыслете покой». Программа «Владимир Мономах»…
   – От кого вы? – продолжала девушка, не убирая оружия.
   – От полковника Лебедева…
   – Где генерал Ирман? – револьвер по-прежнему смотрел прямо на капитана.
   – Умер. Я и сам мало что знаю. Мне приказали найти господ Богораза и Берга…
   – Я – Берг, – усмехнулась девушка, убирая оружие. – Наталья Федоровна Берг.
   – Арцеулов… Ростислав, – представился все еще не пришедший в себя капитан. – Мне говорили, что господин Берг – известный физик…
   – Это мой дядя. Но я тоже известный физик, – девушка, вздохнув, оглядела пустую комнату. – Дядя уже год как во Франции…
   – Надо идти, – опомнился Арцеулов. – Кота берете?
   – Это кошка, – вновь усмехнулась Берг. – Подарок из ВЧК…
   – Здесь были чекисты?
   – Да. К сожалению, они забрали Семена Богораза…
   Наталья была уже готова. Все ее вещи уместились в небольшой, весьма тяжелый саквояж.
   – Кота… то есть кошку будете брать? – поинтересовался Ростислав.
   – Обязательно, – девушка поймала зверька и бережно укутала шарфом. – Не исключено, что этой мяукающей чекистке предстоит весьма дальнее путешествие. Если конечно, мы освободим Семена…
   – Странные вы тут все! – поневоле вырвалось у Арцеулова.
   – Серьезно? – без тени иронии осведомилась Берг. – Интересно, что вы скажете, когда познакомитесь с Глебом Иннокентьевичем?

   Первое, что услышал Арцеулов, войдя в квартиру – это чей-то густой сильный бас.
   – Ди-ка-ри! – вещал бас. – Форменные дикари, батенька мой, да еще, вдобавок, умалишенные! Бед-лам!
   «Профессор» – понял Ростислав и не ошибся. В комнате, кроме скромно сидевшего в углу Лебедева, он увидел высокого плотного бородача лет шестидесяти. На широком морщинистом лице вызывающе блестели небольшие очки в роговой оправе.
   – Ага! – произнес он, увидев вошедших. – Наталья Федоровна! Очень, очень приятно! А кто это с вами, позвольте узнать?
   – Капитан Арцеулов, – подсказал Лебедев, подмигнув Ростиславу. Тот понял – ему рекомендовали ничему не удивляться.
   – Арцеулов? – профессор наклонил огромную голову набок и внимательно всмотрелся. – Вы, простите, из нормальных или тоже из этих… идейных?
   – Вероятно, из вторых, – рассудил Ростислав. – Господа, позвольте представить: Наталья Берг…
   Девушка молча подала руку Лебедеву и Казим-беку и, не говоря ни слова, присела в свободное кресло.
   – Представляете, Наталья Федоровна, – продолжал профессор. – Эти бурбоны были уверены, что вы мужчина. Им в голову не могло прийти, что наш лучший физик-практик – барышня, да еще пресимпатичная! Не смущайтесь, не смущайтесь, сударыня, пусть смущаются эти ретрограды! А где Семен Аскольдович?
   – Семен арестован, Глеб Иннокентьевич, – тихо проговорила Берг. – Меня не забрали только потому, что удалось притвориться душевнобольной…
   – Какое они имеют право! – возопил бородач. – Я немедленно иду в этот, как его, Политцентр, в эту вэ-че-ку!
   – Вас поставят к стенке, профессор, – заметил Лебедев.
   – По-ра-зи-тельно! – выдохнул Глеб Иннокентьевич. – К стенке! Лет тридцать назад мы вместе с господином Миклухо-Маклаем оказались у людоедов Малаккского берега. И, представьте, тут же сумели с ними договориться!
   – Здесь вы ни с кем не договоритесь, – Арцеулов скривился. – Тут хуже, чем людоеды – тут господа краснопузые!
   – Как вы сказали, молодой человек? – профессор развернулся всем своим мощным корпусом, в упор поглядев на капитана. – Простите, ваше имя-отчество?
   – Ростислав Александрович…
   – А меня зовут Глеб Иннокентьевич Семирадский, я профессор, как теперь принято выражаться, бывшего Петербургского Императорского университета, почетный доктор и прочее, к делу не относящееся… Так как вы изволили выразиться? Краснопузые?
   – Они самые, – кивнул капитан. – С ними вы не договоритесь.
   – Бед-лам! – взмахнул руками профессор. – Двадцать лет мы готовили проект, над ним работали лучшие умы России, и вот теперь наше богоспасаемое отечество в одночасье решило сойти с ума!
   – Мы не сходили с ума, – вздохнул Арцеулов. – С ума сошли они!
   – Эти ваши… краснопузые скажут о вас то же самое. Все вы боретесь за какое-то «светлое будущее» и ставите под угрозу научный проект, который способен чуток приблизить нас к этому самому светлому будущему!
   – К сожалению, – кивнул Лебедев. – Наталья Федоровна, что случилось с господином Богоразом?
   – К нам зашли двое офицеров, – начала девушка. – Мы не же могли оставить их на улице! И той же ночью пришли из ЧК. Я накинула теткино платье и шаль, мне подыграли… Один настолько поверил, что на следующий день принес мне кошку…
   Между тем Шер, уже достаточно освоившись на новом месте, заняла позицию возле кресла, на котором сидела Наталья.
   – Я выяснила, – продолжала Берг. – Семен сидит в пятнадцатой камере в третьем корпусе…
   – Ненормальные! – констатировал профессор. – Будь тут папуасы или даже огнеземельцы, я пошел бы к их вождю и за полчаса договорился о чем угодно!..
   – К сожалению, здесь такой вариант не подходит, – спокойно заметил Лебедев. – Какие есть иные мнения?
   – А если дать на лапу? – предложил молчавший все это время Казим-бек.
   – Опасно, – чуть подумав, заметила Наталья. – Нельзя привлекать к Семену внимание. Если им заинтересуются… Ведь они и так ищут господина Лебедева!
   – Есть способ, – внезапно заявил Арцеулов.
   – Как же, как же, – вздохнул профессор. – Будем брать тюрьму приступом?
   – Нечто в этом роде, – кивнул Ростислав. – Мне будут нужны два помощника…
   – Вас самого разыскивают, – покачал головой Лебедев. – Ваши портреты на каждом углу.
   – На это я и рассчитываю, – усмехнулся капитан. – Стопроцентный успех обещать не могу…
   – Вы не можете обещать и один процент успеха, – махнул рукою полковник. – Вас арестуют прямо на улице.
   – Совершенно верно…
   Он постарался изложить свой план как можно короче и четче. Арцеулова слушали внимательно, но чем дальше, тем с большей долей сомнения.
   – Очень смело, – наконец сказала Берг. – Но, боюсь, не получится.
   – А вы знаете, господа, – внезапно заявил профессор. – При всем дилетантизме… Кое-что может выйти. Но с некоторыми поправками. А именно…

Глава 4. Непускающая Стена

   Голова Прова Самсоновича Чудова, плотно обмотанная бинтами, издалека походила на тыкву, вдобавок повязки глушили голос, и вместо могучего баса слышалось нечто весьма невнятное. В довершение всех бед один удар пришелся аккурат пониже пояса, и теперь Прову Самсоновичу приходилось сидеть, несколько накренясь. Впрочем, эти обстоятельства не сбавили пыла вождя иркутских большевиков. Сквозь бинты то и дело слышалось: «Контра! Искоренить! Каленым железом!».
   Степа Косухин, заглянувший в знакомый кабинет, был несколько смущен зрелищем израненного большевика. Товарищ Венцлав, пристроившийся в углу и что-то черкавший в записной книжке, напротив, казался совершенно невозмутимым.
   – Найду контру! – в очередной раз донеслось из-под бинтов. – Изничтожу!
   – Значит, там был один человек? – поинтересовался товарищ Венцлав, не поднимая глаз от блокнота.
   – Ну… один, – без всякого энтузиазма подтвердил Чудов.
   – Приметы помните?
   – А хрен его помнит! – буркнул Пров Самсонович. – Черный полушубок у него был. Не иначе из этих…
   – Черных гусар, – подсказал Степа.
   – Во-во… – кивнула тыква. – Да! У него перстень был на руке…
   – Забавно, – прокомментировал Венцлав. – А ну-ка, товарищ Чудов, взгляните…
   Он показал нечто, нарисованное на листке блокнота. Пров Самсонович всмотрелся и охнул:
   – Он и есть! Ну, товарищ Венцлав, и глаз у вас!..
   Косухин, не выдержав, тоже взглянул. Карандаш Венцлава изобразил красивое лицо с тонкими, явно чуждыми чертами, небольшим, брезгливо сжатым ртом и чуть узковатыми глазами.
   – У-у, белая кость! – вырвалось у Степы.
   – Поздравляю, Пров Самсонович, – усмехнулся командир 305-го. – Вы имели честь познакомиться с капитаном Арцеуловым. С тем самым, что был послан Колчаком для связи с Ирманом.
   «Операция „Владимир Мономах“, – понял Степа. – Вот гад!»
   – Оказывается, господин Арцеулов все-таки попал в Иркутск. Интересно, очень интересно…
   – Размножить патрет! – донеслось из-под бинтов. – Размножить, розыск объявить!..
   – Да-да… – кивнул Венцлав. – Степан Иванович, разрешите…
   Не обращая внимания на булькающего и бубнящего Прова Самсоновича, он вывел Косухина в коридор и надежно прикрыл дверь.
   – Мои люди еще не подошли, – Венцлав говорил тихо, еле слышно. – Вы можете к завтрашнему вечеру собрать десяток надежных товарищей?
   – Так точно, – чуть подумав, ответил Степа. – Возьму своих, черемховцев…
   – Сделаем так… Завтра, в десять вечера, вы подходите к тому месту, где на товарища Чудова напал этот белый гад. Место найдете?
   Косухин кивнул.
   – Не знаю, буду ли сам, но я пришлю туда собаку. Поищем след…
   – Да какой там след? – удивился Степа. – Почти целый день прошел! Да и снег…
   – А мы попробуем, – товарищ Венцлав мрачно усмехнулся, и Косухину сразу же расхотелось спорить.

   Весь день Степа бегал по городу, заменяя временно выбывшего из пролетарского строя товарища Чудова. Ночь прошла не лучше. Со стороны Иннокентьевской уже слышались разрывы снарядов – это наступал Каппель. Приходилось решать уйму вопросов, организовывать новые отряды из сознательных пролетариев, которые отчего-то каждый раз оказывались недостаточно сознательными, да еще вдобавок выступать на митингах. На следующее утро, вспомнив о приказе Венцлава, Косухин поймал вечно спешившего врага революции Федоровича и договорился, что тот выделит к вечеру десяток бойцов из бывшего Степиного отряда.
   Когда стемнело, Степа уже еле волочил ноги от усталости. Очень хотелось спать, но указанное время приближалось, и Косухин, дождавшись обещанной подмоги – Федорович не обманул – двинулся туда, где белая контра напала на дорогого товарища Чудова.
   Место схватки уже успело покрыться легким снежком. Вокруг была масса следов, оставленных дружинниками и просто любопытными. Косухин пожал плечами – в затею с ищейкой верилось слабо. Между тем время подходило к девяти. Бойцы отряда, не понимавшие цели этой странной экспедиции, начали перешучиваться. Степа ждал, поглядывая по сторонам, но товарища Венцлава все не было.
   Внезапно послышался легкий шорох. Из темноты прямо к ногам Косухина вынырнула огромная черная собака. На ней не было ни намордника, ни ошейника, и Степа поневоле испугался. Но поздняя гостья внимательно посмотрела ему в глаза, а затем неторопливо подбежала к месту схватки. Все разговоры разом стихли.
   – Видать, из породистых! – заметил один из бойцов.
   – Нет такой породы, – возразил какой-то знаток.
   – Видали? Глаза! Красные!
   – Тише вы! – прикрикнул Степа. Собака сделала несколько кругов около места схватки, затем подняла огромную морду, как бы принюхиваясь, и вдруг завыла. Вой был долгий и какой-то странный. Степе вдруг почудилось, что он различает дикие непонятные слова…
   Это заметил не он один. Кто-то из бойцов, несмотря на пролетарское происхождение, начал тайком креститься. Косухин вдруг вспомнил мертвое лицо генерала Ирмана, и пальцы сами собой сложилось в щепоть. Но он успел поднести их ко лбу – собака взглянула на него умными, злыми глазами и тихо зарычала. Рука замерла…
   – Пошли отсюда, а? – предложил кто-то, но ищейка, вновь зарычав, подбежала прямо к Степе и мотнула огромной черной мордой. Косухин понял и дал команду двигаться.
   Собака бежала быстро, почти не принюхиваясь. Лишь изредка она останавливалась – и то, как показалось Степе, не для того, чтобы отыскать пропавший след, а попросту поджидая не столь проворных бойцов. Странное путешествие вначале проходило в полном молчании, но затем языки постепенно развязались. Черемховцы, меряя валенками заледенелые улицы вечернего Иркутска, начали высказывать предположения, что именно ищет непонятная псина и давать советы не мешать ей в ее личной жизни. Но Степа, сам удивленный всем происходящим, одергивал шутников и приказывал не отставать.
   Они прошли уже немало, как вдруг собака остановилась и замерла. Бойцы, окончательно пришедшие в веселое настроение, предложили, что здесь и должно состояться намеченное собачье рандеву. Но странная ищейка внезапно повернула голову, блеснув огромными, красными глазами, негромко зарычала, а затем неторопливо перебежала улицу к ближайшему дому и остановилась у крыльца.
   Косухин почувствовал – шутки кончились. Он махнул рукой, один из бойцов неслышно пересек улицу и подобрался к крыльцу, немного подождал – а затем резко махнул рукой.
   – Четверо к окнам! – распорядился Косухин. – Остальные за мной! Оружие к бою!
   Они ворвались на крыльцо, вышибли легкую дверь и очутились в темной прихожей. Но дом не был пуст – из комнаты лился несильный свет лампы, слышался звук голосов. Внезапно из проема двери появилось чье-то испуганное лицо, тишину разорвал крик:
   – Господа! Красные!
   Ударили выстрелы. Двое Степиных бойцов упали на месте. Косухин озлился и, припечатав всю компанию петровским загибом, швырнул в темноту тяжелую гранату.
   Взрыв самодельной бомбы, изготовленной в железнодорожных мастерских Черемхова, бросил Степу на пол. С потолка сыпалась штукатурка, громко кричал смертельно раненый офицер, но битва была выиграна. Четверо оборонявшихся легли на месте, а остальные оказались в западне – в глубоком темном погребе.
   Косухин подошел к обгорелому люку, предложив выходить по одному и без оружия. В противном случае он обещал швырнуть вторую бомбу прямо в подвал. Наступило молчание, затем вновь ударил выстрел, другой, третий. Косухин взмахнул гранатой, но вдруг снизу все стихло, и кто-то крикнул: «Сдаемся!»

   Пленных выстроили у крыльца. Всего, не считая двоих тяжелораненых, в плен попало шестеро. Трое застрелились – это и были выстрелы, слышанные из люка.
   Офицеры, пораженные неожиданностью нападения, растерянно поглядывали то на мрачного Степу, то на угрюмых черемховцев – гибель двух товарищей рассердила бойцов до последней степени. Косухин пару раз прошелся мимо неровной шеренги пленных и наконец заговорил. Он напомнил белой сволочи, что они и так приговорены историей, как лютые и опасные враги мирового пролетариата. Вдобавок они оказали сопротивление бойцам революции, что окончательно решает их судьбу.
   Косухин выждал минуту, но ничего кроме негромкой фразы о «красной гадине» не услышал.
   – В общем так, чердынь-калуга, – заключил он. – Кто расскажет, где сейчас полковник Лебедев или капитан Арцеулов, доживет, так и быть, до утра. Остальных тут положим. Ну, господа хорошие, какие есть мнения?
   – Я… я… – внезапно заговорил один из офицеров. – Подполковник Ревяко… Я знаю Арцеулова…
   – Стыдитесь! – крикнул кто-то. Степа махнул рукой, и Ревяко оттащили в сторону. Бойцы вскинули винтовки. Залп вышел нестройный, но добивать никого не пришлось – стреляли почти в упор.
   – Так где Арцеулов?
   Степа решил не тянуть с допросом, тем более трупы, лежавшие в нескольких шагах, поневоле приглашали к откровенности.
   – Я… я все скажу… – бормотал Ревяко. – Он ушел… Его увел штабс-капитан Мережко… Он, Мережко, лежит в подвале, застрелился… Господин красный офицер, не убивайте… Я знаю про полковника Лебедева, он летчик, у него на самом деле другая фамилия…
   – Сейчас я тебе дам «господина», – пообещал Косухин, примериваясь к дергающейся скуле, но в последний момент сдержался. Бить пленных не полагалось – это Степа усвоил крепко.
   – Увести. К товарищу Чудову… И осмотреть тут все…
   Пока бойцы производили обыск, Косухин медленно прохаживался по переулку. Конечно, это был успех – целое гнездо контры накрыто и обезврежено, но ни лютого гада Арцеулова, ни таинственного Лебедева найти не удалось.
   Внезапно он увидел собаку, просидевшую весь бой возле крыльца.
   – Ну что? – усмехнулся Степа. – Тушенки выдать, герой? А, может, ты еще и Арцеулова выследишь?
   Собака внимательно поглядела на Косухина и внезапно кивнула.
   – Ты… – обомлел тот.
   В глазах ищейки вновь загорелись красные огоньки, она отбежала в сторону и оглянулась, как бы приглашая Степу за собой.
   – Ладно, чердынь-калуга!
   Косухин передал команду одному из бойцов, велев поскорее все закончить и доложить товарищу Чудову. Собака нетерпеливо ждала и даже начала негромко рычать.
   – Пошли, – вздохнул Косухин, доставая револьвер.
   На этот раз собака бежала быстро, перепрыгивая через сугробы и ныряя в дыры в заборах. Степа едва успевал за ней. Пару раз он призывал четвероногого сыщика к порядку, но собака не слушала. Она уже не рычала, а тихо выла.
   Они выскочили в небольшой пустынный переулок, как вдруг собака остановилась. Но не по своей воле – словно кто-то невидимый поставил перед нею такой же незримый заслон. Ищейка визжала, крутилась на месте…
   – Эй, чего с тобой? – поинтересовался Степа, водя револьвером из стороны в сторону. – Никого же нет!..
   Но собака, громко взвизгнув, уже отбегала назад, прячась за спиной Косухина. И вдруг Степа, уже начинавший было привыкать к странным делам, творящимся вокруг, замер и невольно протер глаза. Перед ним, из крутящихся на ветру снежинок, стал проступать человеческий силуэт. Это было уже слишком. Косухин сглотнул, снова протер глаза, но серебристый свет сгустился, и Степа уже мог различать ту, что преградила ему дорогу.
   …На женщина была накидка, какие носят сестры милосердия. Лицо – странное, серебристое, светящееся изнутри, было спокойным и, как почудилось Степе, очень грустным.
   – Косухин, – голос был тих, еле различим. – Степан, почему вы хотите смерти Ростиславу?
   – Кому? – Степа решил перекреститься, но сообразил, что держит в руке револьвер.
   – Ростиславу Арцеулову…
   При звуке ненавистного имени Косухин тут же пришел в себя.
   – В общем так, чердынь-калуга, – решительно заявил он. – Не знаю, как это у вас получается, но сразу говорю, – я вашего Арцеулова достану! И никакие фокусы не помогут…
   – Вы связались с нечистью, Степан! Вы не боитесь погубить душу, потому что не верите в нее, но разве нечисть может помочь вашей революции?
   – Какая-такая нечисть? – возмутился Косухин, но тут же вспомнил то, что случилось у могилы Ирмана.
   – Нам велено молиться за врагов. Я помолюсь за вас, Степан…
   Невесомая серебристая рука осенила Степу широким крестом. Внезапно собака, жалобно завизжав, перекувыркнулась и бросилась прочь. Призрачная силуэт побледнел и стал исчезать…
   Сбитый с толку и изрядно испуганный Косухин огляделся, но переулок был пуст. Степа, будучи человеком добросовестным, сделал несколько шагов вслед за уходящими в сторону собачьими следами, но был вынужден остановиться – следы пропали, словно четвероногая тварь тоже растворилась в воздухе.

   Косухин был встречен с триумфом. Товарищ Чудов по этому случаю даже слез со стула, попытавшись похлопать Косухина по плечу, для чего ему пришлось несколько раз подпрыгнуть:
   – Не уйдут враги от суровой мести пролетарьята! Лихо ты, Степан, их гнездо накрыл! Не сберегли свои мяса, кость белая! Не ошибся я в тебе!
   Товарищ Венцлав был более скуп на слова и, коротко поздравив Косухина, предложил пройти к нему. Кабинет Венцлава теперь находился рядом с обиталищем Прова Самсоновича.
   – Садитесь, Степан Иванович, – предложил Венцлав. – Курить будете?
   Степа с благодарностью угостился неплохой американской папиросой и выжидательно поглядел на командира 305-го.
   – А теперь, Степан Иванович, – продолжал тот, – расскажите все, ничего не пропуская. Вы меня поняли?
   – Понял, – тихо ответил Степа, сообразив, что товарищу Венцлаву известно даже то, чему был свидетелем один он…
   Косухин рассказывал долго, время от времени путаясь и сбиваясь. Венцлав спокойно ждал, на его красном лице не было заметно никаких эмоций.
   – Благодарю вас, Степан Иванович, – кивнул он наконец. – Благодарю – и говорю сразу: ни в едином вашем слове не сомневаюсь.
   – Значит, это все было? – встрепенулся Степа. – Эта баба… То есть женщина…
   – Степан Иванович, – прервал его Венцлав. – Я мог бы сказать, что вы переутомились, и у вас была галлюцинация. Но вы умный человек, вы уже успели много увидеть. Не хочу играть с вами в кошки-мышки.
   – Значит, это правда, – не выдержал Косухин, – насчет нечисти?..
   На красном неподвижном лице Венцлава появилось нечто вроде усмешки.
   – Вы с какого года в революционном движении, Степан Иванович? С шестнадцатого, кажется? И кем вас тогда называли жандармы?
   – Знамо как, – приосанился Степа. – Бунтовщиками! И даже шпионами немецкими…
   – Вот видите… Православная церковь, которая, как вам известно, все века помогала угнетать народ, называла своих врагов ничуть не лучше.
   – Ну… это ясно… – задумался Степа. – Выходит, вся эта, извините, нечисть и вправду существует?
   – Можно и так сказать! – усмехнулся краснолицый. – А можно иначе. В мире есть явления, которые не хотят или боятся замечать. Более того, все это вполне объяснимо с научной точки зрения…
   – А, тогда понятно! – несколько успокоился Косухин. – Если с научной… Но кого я все-таки видел? Призрак или что?
   – Пусть будет призрак, – пожал плечами Венцлав. – Я могу назвать это некробиотическим излучением. Подобные случаи известны уже сотни лет…
   Венцлав не стал договаривать, покачал головой и замолк.
   – А кто эта женщина? – не отставал Степа, в голове которого творился настоящий кавардак.
   – Жена Арцеулова. Ее звали Ксения, – неохотно ответил Венцлав. – По-моему, вас что-то с ней связывало. Не пойму…
   – Быть того не может! – возмутился Степа и, чуть помолчав, добавил: – А все одно – неправильно это как-то!
   – Не раскисайте, красный командир! – Венцлав нахмурился и встал из-за стола. – Если революции понадобится – вы будете сотрудничать даже с упырями.
   – Упырей не бывает, – усмехнулся Косухин, решив, что товарищ Венцлав все же шутит. Тот не отозвался и, кивнув Степе, вышел из кабинета. Они спустились вниз в тюремный двор, где собрались свободных от нарядов дружинники, разглядывая только что привезенные трупы расстрелянных Косухиным офицеров.
   – Приведите этого… Ревяко, – распорядился Венцлав. Косухин козырнул и отправился в тюремный корпус.
   Подполковнику Ревяко было совсем худо. Всю дорогу он умолял Степу не ставить его к стенке, обещая добровольно вступить в ряды РККА. Косухину было поначалу приятно видеть унижение матерого классового врага, но затем его начало тошнить. Забыв, что пленных бить не полагается, Степа двинул Ревяко в скулу, буркнув: «Хоть бы застрелился, мразь!» Это добило подполковника, и во двор он вышел в состоянии, близком к полному затмению. При виде погибших товарищей, сваленных прямо на снег, его затрясло.
   – Не надо… – заныл он, решив, что приходит его последний час.
   – Успокойтесь, – веско произнес товарищ Венцлав. – Где штабс-капитан Мережко?
   – Сейчас, сейчас… – забормотал Ревяко, обходя закоченелые трупы. – Не извольте беспокоиться… Вот! Вот он, господа… простите… товарищи…
   Венцлав быстро подошел и присел рядом с трупом, легко поводя рукой над мертвым лицом.
   – Порядок, Степан Иванович, – мрачно усмехнулся он. – В полночь поговорим…
   Косухин вспомнил генерала Ирмана, и ему стало не по себе.
   – Товарищ Венцлав… – решился он. – А как вы… Ну, определили…
   – Стрелял в сердце, – пожал плечами краснолицый. – Мозг цел…
   Степа поглядел на мертвое лицо офицера, и ему стало совсем плохо. Штабс-капитан Мережко был красив и молод, его большие голубые глаза смотрели в вечность без страха.
   – Отвоевался, – шевельнул губами Степа. – Хоть бы в висок выстрелил бы, что ли?
   Тем временем товарищ Венцлав, отведя подполковника в сторону, о чем-то его оживленно расспрашивал. Косухин вздохнул и подошел поближе. К его удивлению, речь шла о каком-то перстне. Несколько успокоившись за свою шкуру, Ревяко подробно описывал двух черненых змеек, монограмму из непонятных букв и даже попытался что-то показать на пальцах. Венцлав слушал, не прерывая, наконец, он удовлетворенно кивнул:
   – А теперь, будьте добры, о полковнике Лебедеве…
   – Значит, так, господа, – Ревяко, похоже, уже вошел в азарт, и допрос начал доставлять ему какое-то извращенное удовольствие. – Кто-то сказал, что этого полковника ищут. И тогда штабс-капитан Мережко сообщил у Лебедева на самом деле другая фамилия. И будто бы он летчик. Затем капитан Арцеулов о чем-то беседовал с Мережко, и они ушли. Обратно Мережко вернулся один…
   – Все рассказали? – спросил Венцлав, делая какие-то записи в блокноте.
   – Все как есть! Честное слово дворянина! Как на духу!..
   – Косухин! – Венцлав поднял глаза на Степу, и в его взгляде тот прочитал мрачную усмешку. – Вышибите этому слюнтяю мозги…
   – Так точно!
   Подполковник завопил, обещая отдать жизнь за власть рабочих и крестьян, но Степа не слушал. Он вдруг подумал, что лютый вражина Арцеулов, наверное, никогда бы не унизился до подобного.
   Увидев лежавшие в снегу тела своих товарищей, подполковник рухнул на колени и завыл. Косухину сплюнул, взял упирающегося Ревяко за ворот и толкнул прямо на трупы. Тот упал, взвизгнул, попытался приподняться, но в ту же секунду Степа выстрелил прямо в перекошенное ужасом лицо.
   Косухин наклонился на телом. Добивать не понадобилось – вопрос с подполковником был решен. И вдруг, совсем рядом с мертвым Ревяко, Степа увидел труп Мережко. Еще не очень соображая, что делает, Косухин наклонился и посмотрел в мертвые глаза погибшего офицера. Рука с револьвером сама собой дернулась, и Степа аккуратно, стараясь не промазать, всадил пулю в ровно подстриженный висок штабс-капитана.
   – Вот так! – выдохнул он.
   …Все остальное Степа уже решил. Он направился к товарищу Чудову и попросился на передовую. Пров Самсонович вначале было воспротивился, но Косухин тут же напомнил вождю иркутских большевиков о том, что нельзя оставлять дело обороны города в руках тайного двурушника и потенциального предателя Федоровича. Этот аргумент оказался неотразим. Пров Самсонович лично позвонил председателю Политцентра, заявив, что проверенный большевик Степан Косухин командируется в военный штаб Политцентра.
   Мрачный Федорович вручил Степе две пачки японских папирос и отправил его на станцию Иннокентьевскую, где уже шла перестрелка между отрядами Политцентра и авангардом Каппеля.

   – Сколько времени? – спросил Казим-бек. Арцеулов полез в карман за своим «Буре».
   – Без двадцати десять.
   – Скорее бы! Ждать и догонять – хуже нет…
   – Напрасно волнуетесь, поручик, – пожал плечами Ростислав, – перед боем лучше всего отвлечься. Обычно мы играли в преферанс…
   – Никаких преферансов! – решительно заявил, входя в комнату, профессор Семирадский. – Интеллигентные молодые люди не должны…
   – Я не интеллигентный, – слабо усмехнулся Арцеулов. – Кажется, уже и таблицу умножения забыл.
   – Вот именно! – взмахнул рукой профессор. – О-ди-ча-ние! Великий Плиний даже пешком не ходил, чтобы не тратить времени даром. Его несли на носилках, и он писал книгу! Вот-с!
   – Я как-нибудь попытаюсь, – согласился капитан. – Глеб Иннокентьевич, вы все запомнили?
   – Молодой человек! – руки профессора вновь взметнулись вверх. – Кто-то очень умный – уж не Бисмарк ли? – сказал, что война слишком серьезное дело, чтобы ее поручать военным. Если я вполне мог контактировать с дикарями и даже душевнобольными, то с господами, как вы их именуете, краснопузыми как-нибудь совладаю!
   – Поймите же, Глеб Иннокентьевич, – вздохнул Ростислав, – это не дикари, к сожалению. Это враги!
   – Вздор! – отмахнулся профессор. – Вы так говорите, батенька, потому что сами больны.
   – Вероятно, – за их короткое знакомство капитан слышал это уже не впервые. – Mea culpa!..
   – То, что латынь не забыли – это хорошо… Да поймите же! То, что происходит сейчас в России – не революция, не гражданская война и даже не бунт. Это вспышка болезни! Пандемия!..
   – Постойте, профессор, – Наталья Берг тоже вошла в комнату и вмешалась в разговор. – В Средние века бывали так называемые психические эпидемии…
   – Именно, именно, – кивнул Семирадский.
   – Но, позвольте, психическая эпидемия такого масштаба едва ли возможна! Ведь тогда, в Средние века, это было связано с…
   – Вздор! – взъярился профессор. – Ничего мы об этих эпидемиях толком не знаем! Сотни тысяч людей срываются и идут освобождать Гроб Господень! Женщины, дети, калеки… Чем нынешняя ситуация отличается? Масштабом? Едва ли!..
   – Вы думаете, Глеб Иннокентьевич, – вмешался Казим-бек, – если бы мы знали этот… ну… микроб, то могли бы справиться с красными без войны?
   – Ну почему с красными! С болезнью, батенька! С болезнью! Ваши белые – такие же больные, как и красные, зеленые и… кто там еще есть? Но в принципе вы правы. К сожалению, несколько нормальных людей среди миллионов сумасшедших ничего поделать не могут.
   – Нет, могут, – твердо возразила Берг. – Мы можем поднять в воздух «Владимира Мономаха»…
   – Постойте, господин Семирадский, – Арцеулов встал, пораженный неожиданной мыслью. – Если это действительно болезнь – грандиозная эпидемия безумия… То не могли ли эту болезнь занести искусственно? Заразить?
   – Нуте-с, нуте-с, – подбодрил профессор.
   – Я вспоминаю войну… Не эту – германскую. Было страшно, тяжело, но люди все же оставались людьми! Даже после февраля, будь он проклят! Ведь Государь отрекся, чтобы избежать братоубийства! И как все мы – идиоты! – славили эту Великую Бескровную! А потом – раз…
   – Для армейского капитана неплохо, – снисходительно одобрил Семирадский. – К сожалению, вслед за вашим умозаключением должно последовать рассуждение о немецких шпионах или масонском заговоре… Поверьте мне, никто из них не ведает, как «заразить», если пользоваться вашим выражением, целую страну.
   – А если кто-то все же знает? – совершенно серьезно заметила Берг. – Глеб Иннокентьевич, вы же сами сколько раз говорили о принципе скальпеля Оккама…
   – Тогда этого господина… или господ… надлежит немедля ис-тре-бить! Да-с! Истребить, предварительно вручив Нобелевскую премию…
   – Вы сказали о принципе Оккама, сударыня, – Арцеулову вдруг вспомнился разговор в поезде Верховного. – Один мой знакомый употребил это же выражение, доказывая, что у красных существует какое-то особое психическое оружие. Скажу сразу, я этому тогда не поверил, но, может быть, это логичнее, чем эпидемия?
   – Логичнее? – пожала плечами девушка. – Я – физик-прикладник, но тут что-то непохожее на науку. По-моему, это нечто древнее, знаете, как в легендах – спрятанное зло, которое кто-то выпустил наружу…
   – Ну-ну, Наталья Федоровна, – покачал головой профессор. – Не возражаю против женской интуиции, но, по-моему, вы перечитали сказок из книги господина Афанасьева.
   – Пора, – Арцеулов бросил взгляд на циферблат серебряного «Буре». – Будем собираться…
   Разговоры разом стихли. Профессор деловито прошел в соседнюю комнату и начал укладывать заранее приготовленный мешок, что-то негромко напевая. Казим-бек также вышел, вернувшись с карабином и несколькими гранатами. Арцеулов секунду постоял, собираясь с мыслями, а затем принялся за дело. Верный «бульдог» был спрятан в кобуру на левом боку, рядышком пристроен узкий обоюдоострый нож, не раз выручавший в рукопашной. Арцеулов накинул полушубок и критически оглядел себя в зеркало.
   – Поручик, – обернулся он к Казим-беку, – попробуйте-ка меня обыскать.
   – Слушаюсь, – Казим-бек, отложив карабин в сторону, начал добросовестно хлопать капитана по бокам. – Ничего не заметно, Ростислав Александрович. Правда, если заставят раздеться…
   – До этого не дойдет, – усмехнулся Арцеулов. – Ну, я готов.
   – Не забудьте самое главное, батенька, – из соседней комнаты выглянул профессор и протянул Арцеулову нечто небольшое, похожее на белый сверток плотной материи.
   Ростислав кивнул и пристроил его за поясом. Точно такой же сверток был вручен Казим-беку.
   – Прошу, господа, – позвала Берг, колдовавшая между тем над содержимым своего саквояжа. – Кто первый?
   – Сейчас, сейчас, сударыня, – откликнулся профессор, надевая видавший виды тулуп. – Вы загримируете меня под вождя племени чероков?
   Наталья не отозвалась. Разложив перед собой на столике несколько баночек с тушью, белилами и краской, она пробовала кисточки. Тем временем Казим-бек надел уже виденную Арцеуловым доху, перепоясался пулеметной лентой и нацепил на рукав широкую красную повязку.
   – По-моему, я и так хорош, – заметил он, взглянув в зеркало. – Может, обойдусь без грима?
   – Не выдумывайте, Георгий, – строго заметила Берг. – Ваш пажеский корпус слишком заметен.
   – Так я углем намажусь, – заикнулся было поручик, но был тут же усмирен и усажен на стул. Наталья взмахнула кисточкой и принялась наносить на добродушную физиономию Казим-бека еле заметные мазки.
   – Я тоже готов, – сообщил профессор, входя в комнату. За плечами Глеба Иннокентьевича висел солдатский «сидор», над левым плечом грозно возвышалась винтовка с примкнутым штыком, за поясом торчали две гранаты. – Давненько не играл в любительских спектаклях, да-с!
   – Говорить буду я, – предложил Казим-бек. – Я уж их жаргона наслышался!
   – Ерунда! – отмахнулся профессор. – В свое время я объяснялся с австралийцами, а это, поверьте, было несколько сложнее…
   Между тем Наталья Берг последний раз взмахнула кисточкой над лицом поручика и отпустила его с миром. Георгий нерешительно посмотрелся в зеркало и только вздохнул.
   – Превосходно, коллега, – одобрил неунывающий профессор. – Вы смотритесь минимум лет на десять каторги!
   Действительно, загримированный Казим-бек выглядел жутковато. Арцеулов оценив работу мадмуазель Берг, все же подумал, что не следовало превращать симпатичного поручика в подобное исчадие.
   – Прошу вас, профессор, – пригласила Наталья, вооружаясь свежей кисточкой.
   – Ну-с, ну-с, – озабоченно бормотал Семирадский, усаживаясь на стул. – Все-таки, сударыня, пощадите старика. Я ведь когда-то был вашим оппонентом…
   Берг только хмыкнула. Между тем в комнату вошел Лебедев и стал молча наблюдать за происходящим.
   – Господин капитан, – наконец обратился он к Арцеулову. – Разрешите…
   Ростислав кивнул, и они вышли в соседнюю комнату.
   – Ростислав Александрович, – нерешительно начал полковник. – Вы, конечно, человек военный, но я все же просил бы… Поймите, не могу оставаться здесь, когда все…
   – Господин полковник, – вежливо, но твердо начал Арцеулов, стараясь не обидеть собеседника. – Вы поручили мне это дело. Позвольте мне самому принимать решение.
   – Но вы берете с собой господина Семирадского! – возразил Лебедев. – Он старше меня!..
   – Вы – руководитель нашей группы, – покачал головой Ростислав. – Кроме того, вы же сами намекали относительно своего боевого опыта…
   – Вот именно! – поддержал Арцеулова профессор Семирадский, появляясь в комнате с большим зеркалом в руках. – Если у кого и есть боевой опыт, то это у меня. Я ведь, между прочим, участвовал еще в англо-бурской вместе с господином Гучковым. И кроме того, Николай Иванович, чтобы поднять в небо «Владимир Мономах», нужны двое – вы и мадмуазель Берг. Мы – просто балласт… Кстати, господа, как вам моя внешность?
   Нельзя сказать, чтобы профессор стал неузнаваем. Но в его облике, слегка преображенном гримом, появилась неожиданная свирепость. Вдобавок мадмуазель Берг обозначила Глебу Иннокентьевичу отчетливые монгольские скулы.
   – Я бы вас в плен не брал, – одобрил Арцеулов. – Только не забывайте о том, что господа краснопузые обращаются друг к другу на «ты»…
   – А у папуасов в их языке – тридцать три прошедших времени, – кивнул Семирадский. – Ну-с, по-моему, хорош!
   Перед выходом Арцеулов еще раз все проверил. Казим-бек и профессор смотрелись действительно хоть куда – встреть их Ростислав в ином месте и в иное время, то сразу схватился бы за револьвер. Наталья Берг последний раз оглядела всех троих, а затем широко перекрестила каждого.
   – Если не будем через два часа – уходите, – Арцеулов крепко пожал руку Лебедеву и девушке. – Постараемся вернуться в более полном составе…
   – Господин профессор, – по тону полковника было заметно, что он едва сдерживает волнение. – Вы не перепутаете баллоны? Тот, который меньше…
   – Сгинь, белая кость! – прорычал перевоплотившийся Семирадский. – Не учи победивший пролетарьят!
   – С Богом, господа, – тихо произнес Лебедев и, резко повернувшись, вышел из комнаты.

   Они шли по темной улице. Арцеулов шагал первым с заботливо связанными за спиной руками. Черный полушубок был расстегнут, шапка еле висела на левом ухе. Правда, веревки, опутавшие руки капитана, стягивались «хитрым» узлом, развязывавшимся от первого же рывка. Казим-бек и профессор также выглядели вполне достойно. Поручик сжимал в зубах потухшую папиросину и достаточно мелодично напевал «Яблочко». Но почтенный профессор Семирадский был вообще вне конкуренции – огромный треух свисал почти до бровей, борода воинственно топорщилась, винтовка с примкнутым штыком упиралась прямо между лопаток Ростислава. Профессор время от времени порыкивал, пренебрежительно бросая: «Шевели ногами, контра!»
   Первый патруль они встретили почти сразу – шагов через сто. Несколько замерзших дружинников стали разглядывать странную компанию с нескрываемым интересом. Один из них, очевидно старший, нерешительно взглянул на грозного профессора и поинтересовался сутью дела.
   – Отзынь! – рявкнул Семирадский, поведя штыком в сторону вопрошавшего. – Мы, раскудлыть-деревня, ведем врага революции белого гада Арцеулова!
   – Поймали! – обрадовался старший и внимательно вгляделся в лицо капитана. Тот поспешил сделать приличествующую случаю мину.
   – Ах, контра! – обрадовался дружинник. – Не убег, гад! Товарищи, вам помощь нужна?
   – А то! – рассудил профессор. – Дай-ка, браток, нам пару товарищей, чтоб вернее было.
   – Есть! – козырнул дружинник. Вскоре шествие, пополненное сразу четырьмя караульными, проследовало дальше. Следующий патруль прошли еще легче – на этот раз пояснения давал увязавшийся с ними командир. Семирадский лишь порыкивал и потрясал винтовкой. Осмотрев плененного белого гада, очередные караульные поспешили увеличить эскорт и бодро зашагали по направлению к городской тюрьме.
   По мере движения отряд рос, и к воротам тюрьмы Арцеулова уже сопровождала толпа в полсотни дружинников. Профессор, окончательно почувствовав себя в роли вождя племени чероков, время от времени грозно покрикивал на добровольных помощников, приказывая то ускорить, то, напротив, замедлить шаг.
   Триумфальное шествие было остановлено караулом у тюремных ворот. На вопрос: «Кто идет!» раздался вопль двух десятков голосов, известивших о поимке лютого классового врага. Охрана опешила, но затем начальник караула пришел в себя, предложив принять арестованного. Наступил решительный момент.
   – То есть как это принять? – грозно вопросил Семирадский, вздымая густую бородищу. – Ты, что ль, у меня эту контру принимать будешь? А кто ты такой есть, а?
   Начальник караула попытался отрекомендоваться, но профессор не слушал:
   – Видали, товарищи? – обратился он к окружавшей его толпе. – Мы, большевики, понимаешь, ловим эту контру, а охрана-то тут – эсеровская! Да они в одни ворота впустят – в другие выпустят!
   Дружинники зашумели. Политцентру не верили, и слова профессора упали на благодатную почву. Растерявшийся начальник караула попытался сослаться на соглашение между большевиками и Политцентром, упомянув товарища Федоровича, но профессор был неумолим:
   – Видали мы вашего Федоровича! Правда, товарищи? Ты вот что, тащи сюда самого товарища Чудова, вот тогда и разговор будет!
   – Точно! Точно! – идея Семирадского пришлась всем по вкусу. – Чудова сюда! Чудова!..
   Караульный окончательно растерялся и принялся звонить в административный корпус. Толпа удовлетворенно гудела. Наконец, калитка тюремных ворот отворилась, и в проходе появился квадратного вида коротышка с забинтованной головой.
   – Товарищ Чудов! – заорали обрадованные дружинники. Пров Самсонович недоумевающе принялся разглядывать шумящую толпу, но тут вперед выступил Семирадский.
   – Товарищ! – гаркнул он, поднося растопыренную пятерню к треуху. – Докладывает комиссар особого красногвардейского отряда имени индийского пролетарьята Петухов! Бойцами отряда задержан лютый враг революции капитан Арцеулов!
   – А… Ага-а! – проревел Пров Самсонович и устремился к связанному Ростиславу. Минуты две он внимательно разглядывал его, а затем удовлетворенно крякнул: – Попался, контра! Не ушел! Спасибо, товарищи, за белого гада!
   – Служим мировой революции! – нескладно проорала толпа.
   – Пошли оформим, товарищ Петухов, – прогудел Чудов, приглашая Семирадского в караулку. Толпа повалила следом, но бдительный Казим-бек стал в дверях, недвусмысленно выставив перед собой карабин. Между тем в самой караулке оказались Пров Самсонович, пленный белый гад Арцеулов, величественный комиссар Семирадский-Петухов и двое караульных, с любопытством наблюдавшие за происходящим.
   – Ты, товарищ, того, – обратился профессор к одному из них. – Посторожи-ка с той стороны, а то мало ли чего?
   Караульный вопросительно взглянул на Чудова, но Пров Самсонович поспешил кивком одобрить столь своевременное распоряжение. Как только дружинник вышел во внутренний двор и прикрыл дверь, Арцеулов и профессор переглянулись. Семирадский чуть заметно кивнул и стал развязывать свой «сидор».
   – С боем взяли контру! – бодро комментировал он, – вот, изъяли при аресте…
   – Молодцы, молодцы! – гудел, почти не слушая его Чудов, заполняя большой бумажный бланк. – Теперь все расскажет, контра!
   Между тем «контра» Арцеулов повел плечом, и Казим-бек, громко крикнув: «Так точно, товарищ Чудов!», плотно прикрыл внешнюю дверь. Теперь в караулке их было пятеро, включая часового.
   – Вот… вот… – продолжал профессор, доставая из «сидора» нечто, напоминающее небольшой пульверизатор. – Доказательство вещественное…
   – Ишь! – заинтересовался Пров Самсонович, на миг отрываясь от бумаги – и в ту же секунду профессор дважды нажал на резиновую грушу. Тонкая струйка ударила в лицо Прова Самсоновича, он дернулся и замер. Арцеулов быстро поглядел на часового, но тот как раз смотрел в сторону.
   Профессор взглянул на застывшего, словно статуя, Чудова и провел рукой перед его широко раскрытыми глазами. Оставшись вполне удовлетворенным, он прокашлялся и громко заявил:
   – Слышите меня, товарищ Чудов?
   – Да… – тихо, но отчетливо ответил тот. – Слушаю вас, товарищ…
   – Вы должны слушать только меня! – повысил голос профессор.
   – Так точно… Только вас…
   Караульный, до которого, наконец, что-то дошло, стал медленно поднимать винтовку. В ту же секунду Арцеулов, отбросив уже ненужные веревки, легко взмахнул рукой. Узкий клинок, еле слышно просвистев в воздухе, вонзился прямо в горло дружиннику. Тот зашатался. Подбежавший Казим-бек аккуратно подхватил тело и осторожно уложил на пол.
   – Звоните в третий корпус! – велел Семирадский замершему, словно истукан Чудову. – Арестованного Богораза из пятнадцатой камеры сюда! Живо!
   – Так точно! – кивнул неузнаваемый Пров Самсонович и взял трубку телефона.
   В третьем корпусе не сразу сообразили, в чем дело, и Семирадскому пришлось дважды подсказывать Прову Самсоновичу нужные слова. Наконец, на другом конце провода отреагировали, сообщив, что арестованный студент Богораз направляется в караульное помещение. Профессор, кивнув, забрал у одеревеневшего комиссара телефонную трубку, и тут же ладонь Арцеулова рубанула по загривку вождя иркутских большевиков. Чудов захрипел и рухнул на пол.
   – Напрасно, батенька! – шепнул профессор, доставая из «сидора» тяжелый баллон с широким раструбом. – Он все равно ничего не сообразил бы…
   – Что это за гадость? – поинтересовался Ростислав, не без брезгливости поглядывая на зловещие приготовления.
   – Которая? – усмехнулся Семирадский, колдуя с тяжелым баллоном. – Та, что для господина Чудова – специальный газ «Кикимора». А это, – он потряс баллоном, – обыкновенный хлор с углекислотой. Очень невкусно!..
   За дверью, ведущей во двор, послышались шаги. Арцеулов кивнул, и Казим-бек занял позицию у входа. Профессор как ни в чем не бывало, стал посередине караулки, закрывая собой поверженного Чудова.
   Дверь открылась, на пороге вырос конвойный. За ним стоял невысокий худощавый молодой человек в очках, на лице которого было написано тоскливое равнодушие.
   Конвоир удивленно посмотрел на Арцеулова, затем на лежавшего на полу неподвижного Чудова, его рот стал округляться, но в ту же секунду резкий удар приклада опрокинул его навзничь. Казим-бек быстро втащил молодого человека в очках внутрь караулки и захлопнул засов.
   – Маски! – шепнул профессор. Арцеулов и Казим-бек выхватили из-за пояса белые пакеты и, развернув их, стали натягивать на головы резиновые респираторы. Профессор, уже умудрившийся, несмотря на бороду, нацепить жутковато выглядевшую маску, теперь натягивал такую же на пораженного и ничего не понимающего молодого человека. В дверь уже гремели прикладами.
   Наконец, последний респиратор занял свое место. Профессор поднял повыше большой баллон и крутанул кран. Послышалось шипение, помещение стало заполняться густым дымом. Белое облако окутало караульную, дым пополз наружу, откуда послышались удивленные крики, затем кашель и отчаянные вопли. Из-под респиратора профессора донеслось удовлетворенное гудение.
   На улице же царила паника. Люди падали, некоторые, наиболее сообразительные, бежали со всех ног подальше.
   – Газы! Газы, братва! – вопил кто-то, явно из бывших фронтовиков. – Беги-и-им!
   Арцеулов выглянул наружу, кивнул и первым выскочил на улицу, сжимая в руках винтовку. За ним Семирадский и Казим-бек волокли освобожденного. Густой дым, поднимавшийся к небу, создавал надежную завесу, и пули, которые начала посылать растерявшаяся охрана на вышках, летели в «молоко».

   …В ближайшем переулке Арцеулов, с наслаждением сдернув с лица газовую маску, глубоко вдохнул чистый морозный воздух.
   – Ну и мерзость, господа! – с чувством произнес он, небрежно комкая уже ненужный респиратор.
   – Помилуйте, Ростислав Александрович! – усмехнулся неунывающий Семирадский, в свою очередь снимая маску. – По-моему, сработано отменно. Не хуже, чем с папуасами…
   – Наглотался я этой дряни с фронта, – покачал головой Ростислав и повернулся к бывшему пленнику, который, освободившись от маски, неуверенно переступал с ноги на ногу. – Господин Богораз, насколько я понимаю?
   – К вашим услугам, – неуверенно произнес бывший студент Петербургского университета, водружая на нос очки. – Кажется, я все-таки успел хлебнуть хлора. Для моего бронхита…
   – Эх вы, батенька! – хмыкнул профессор. – Бронхит! Чудный сибирский воздух! Грех жаловаться!
   – Вам хорошо говорить, Глеб Иннокентьевич, – скривился Богораз. – А у меня только что была инфлюэнца. Впрочем, господа, не могу не выразить признательности. Вас прислал господин Ирман?..
   …Они быстро шли по пустым улицам, стараясь не наткнуться на вездесущие патрули.
   – Кажется, оторвались, – удовлетворенно заметил Казим-бек и, несколько успокоенный, закинул карабин через плечо. – Пофартило…
   – Наука, молодой человек! – наставительно заметил Семирадский. – «Кикимору» разрабатывали целых три года. Смешно сказать, но ее думали использовать для лечения буйнопомешанных…
   Внезапно Арцеулов, шедший первым, заметил какой-то странный отблеск – словно блеклый свет от дальних фонарей падал на невидимую преграду из толстого стекла. Ростислав не успел даже удивиться…
   – Стена, господа, – растерянно произнес Казим-бек. – Однако…
   – Обходим, – скомандовал Арцеулов, чуя неладное. – Быстро!..
   Они попытались повернуть назад, но первый же шаг оказался последним – прозрачная стена окружала их со всех сторон.
   – Интересно, очень интересно… – бормотал пораженный профессор, щупая руками незримую преграду. – Похоже на термостойкое стекло… Но откуда?
   – Сейчас нам объяснят, – невесело предположил Ростислав. Он не ошибся. Из темноты медленно проступила высокая фигура в серой шинели. Незнакомец сделал пару шагов вперед, а затем удовлетворенно усмехнулся:
   – С прибытием, господа! Хочу сразу предупредить: не вздумайте стрелять – пули срикошетят в вас же…
   Арцеулов всмотрелся в говорившего и вспомнил – этот человек уже пытался преградить ему путь на окраине Нижнеудинска. Краснолицый тоже узнал его:
   – Приветствую вас, господин Арцеулов! Как я понимаю, передо мною почти весь экипаж «Владимира Мономаха»?
   – Очень интересно, – тихо повторил Семирадский, продолжая ощупывать невидимую преграду. – Для папуасов, неплохо, очень неплохо…
   – Когда-то это называлось Непускающая Стена, – пояснил краснолицый. – В давние времена этим рассекали вражеское войско. Впрочем, это уже этнография… Господа, у вас есть выбор – или я зову сюда ораву товарища Чудова или вы ведете меня к полковнику Лебедеву…
   – Что вам нужно? – Арцеулов еще раз вспомнил их первую встречу – пустую улицу, странных собак с красными глазами, перстень… Серебряный перстень…
   – Вы-то мне не нужны, господин Арцеулов, – пожал плечами краснолицый. – Впрочем, ваша ретивость ничем хорошим не кончится… Итак, я жду. Предупреждаю, если сюда подойдут ваши наглотавшиеся хлора знакомые, я ничего не смогу гарантировать…
   Пленники переглянулись. Казим-бек растерянно пожал плечами, Богораз вновь впал в нечто, напоминающее прострацию, а хмурый профессор продолжал ощупывать Непускающую Стену, время от времени покачивая головой.
   – Не старайтесь выбраться, господа, – посоветовал неизвестный. – Впрочем, если я вас не убедил, я могу сжать Стену. Вы будете вроде тараканов в янтаре…
   «Перстень, – вновь вспомнил Арцеулов. – Тогда его испугались собаки… А что, если…»
   Ростислав сжал правую руку и несильно ударил по Непускающей Стене. Кулак отскочил от преграды, но не сразу, словно перстень продавил на невидимой поверхности небольшое углубление. Краснолицый тоже заметил это:
   – Прекратите, Арцеулов! Иначе я вам оторву руку вместе с вашей игрушкой!
   Но в голосе его Ростислав почувствовал беспокойство. Он взглянул на руку и поразился – холодное серебро светилось неярким белым огнем.
   – Помоги, Господи! – прошептал капитан и ударил что есть силы. Преграда дрогнула. На миг рука словно завязла в невидимом горячем стекле и вдруг все исчезло – проход стал свободен. Ростислав взглянул на перстень – тот горел, словно раскаленный, хотя рука не чувствовала жара.
   В эту же секунду Казим-бек дернул стволом карабина. Выстрел в ночной темноте прозвучал неожиданно громко. Ткань на шинели краснолицего лопнула.
   – Ага! – крикнул поручик, и вторая пуля вошла рядом. Незнакомец брезгливым жестом махнул рукой в воздухе, и Казим-бек выронил оружие.
   – Вы объявили мне войну, – надменное лицо краснолицего чуть заметно дрогнуло. – Я не искал вашей смерти, господа. Но теперь вы умрете…
   Казим-бек, тихо ругаясь, снова поднимал карабин, но оружие не понадобилось – улица была пуста, лишь мелкие снежинки кружились там, где только что стоял неизвестный.
   – Что это было? – Казим-бек удивленно поглядел на Арцеулова, а затем на профессора.
   – Я уже видел его, – неохотно ответил Ростислав. – В первый раз я подумал, что это какой-то дрессировщик…
   – Erare humanum est, – Семирадский покачал головой. – Полагаю, однако, что путь свободен. Научный анализ отложим на утро…
   Никто не спорил.

Глава 5. Голубые свастики

   Отряд Степы Косухина отбил за день четыре атаки, но под вечер все же не выдержал и откатился за станцию. Взбешенный Степа лично уложил двоих паникеров, дал измученным дружинникам полчаса отдыха и вновь атаковал Иннокентьевскую. Каппелевцы, не ожидавшие контратаки, дрогнули и отошли за сопки. Ночью подошла подмога – несколько десятков эсеровских боевиков, присланных из штаба Политцентра, и Косухин, передав команду своему заместителю, с которым в горячке боя даже не успел познакомиться, лег спать, велев будить себя лишь в случае атаки белых гадов.
   Очевидно, каппелевцы тоже выдохлись, поскольку Степе удалось поспать до утра. Его разбудил прибывший на позиции Федорович. Глава Политцентра сообщил, что Иннокентьевскую придется все же оставить – чехи требовали создания здесь нейтральной зоны. Косухин от души высказался по адресу проклятых легионеров, после чего они раскурили с Федоровичем свежую пачку папирос «Атаман».
   – Ваш Чудов, похоже, подрастерялся, – неодобрительно заметил глава Политцентра, затягиваясь крепким табаком. – Завтра чехи передают нам адмирала. Я думал, что по крайней мере порядок в городе ваша организация способна обеспечить…
   – А то! – согласился Косухин. – И правильно думали…
   – Товарищ Чудов уже несколько дней ловит каких-то Лебедева и Арцеулова. Вчера Арцеулов устроил налет на городскую тюрьму. В охране есть потери, один заключенный сбежал… Интересно, куда прикажете помещать Колчака?
   – Во гады! – только и мог прокомментировать пораженный Степа. Его ненависть к беляку Арцеулову выросла по крайней мере вдвое.
   – Я говорил с вашим товарищем… как его… Венцлавом, – продолжал Федорович. – Он обещал усилить охрану. К нему прибыл отряд из солдат его полка…
   – Из полка Бессмертных Героев! – обрадовался Косухин. – Ну, теперь точно все будет в порядке!
   – Надеюсь, – с сомнением заметил Федорович. – Вначале я не придавал поискам этих двух офицеров особого значения, но теперь, когда в город привозят Колчака… Товарищ Косухин, у меня нет к вам претензий, как к командиру, но может, вам стоит вернуться в Иркутск?

   К полудню Степа был уже в городе. Пров Самсонович после вчерашнего казуса был несколько не в себе. Теперь он не гудел басом, а больше шипел, порою сбиваясь на сип:
   – Обнаглели, белые гады, товарищ Косухин! Ты… эта… поймай их! Всенепременно поймай!
   Степа с сожалением поглядел на раненого героя революции, козырнул и отправился в соседний кабинет. Но там было пусто – товарищ Венцлав отсутствовал.
   Командира 305-го Косухин нашел во дворе. Венцлав стоял перед строем бойцов в таких же, как у него, серых шинелях. На рукавах краснели треугольные нашивки, на головах дыбились высокие суконные шлемы со странным знаком – голубым крестом с изогнутыми краями. Солдаты стояли ровно, как на смотру, красноватые как у товарища Венцлава лица, были спокойны и равнодушны.
   – Прошу знакомиться: бойцы моего полка. – Венцлав, козырнув Степе, кивнул на строй в серых шинелях. – Прибыли сегодня утром.
   Косухин подошел ближе к строю и, чувствуя неизбежное волнение – ведь перед ним были бойцы 305-го! – произнес:
   – Здравствуйте, товарищи!
   – Здра-а! – дружно и слаженно прозвучало в ответ.
   «Ишь, гвардия!» – подумал Степа и доложил Венцлаву о разговоре с Федоровичем.
   – Знаю, Степан Иванович, – кивнул тот. – К тому времени, когда сюда привезут адмирала, с Арцеуловым мы покончим. Но Лебедева нужно взять живым… Запомните – только живым.
   Косухин не удержался и спросил о странном знаке на шлемах у бойцов 305-го.
   – Свастика, – чуть улыбнулся Венцлав. – Знак бегущего огня. Введена приказом Реввоенсовета в некоторых частях. Это очень древний символ, товарищ Косухин…
   Степа, решив как-нибудь попозже расспросить товарища Венцлава об этом странном знаке, поинтересовался о дальнейших приказаниях. Венцлав, подумав, велел Косухину проверить посты внешней охраны, а затем подождать его в караулке.
   Степа не стал спорить. Он некоторое время просидел в караулке, где, перекуривая, выслушал историю ночного нападения на тюрьму. Узнав, что белый гад Арцеулов затеял это ради освобождения студента-очкарика, он чрезвычайно удивился. Косухин вспомнил бедную девушку, которой он принес генеральскую кошку, и с сожалением подумал, что так и не забежал ее проведать. Впрочем, он успокоил себя тем, что завтра же выкроит время и занесет ей кое-что из пайковых продуктов.
   Проскучав в караулке, Косухин вышел во двор и принялся искать командира 305-го. Странное дело, но бойцы в серых шинелях – красноармейцы полка Бессмертных Героев, – расположились тут же, несмотря на мороз и начавший падать снег. Они устроились на сваленных у стены бревнах, поставив винтовки в пирамиду. Сидели странно – никто не курил и, насколько успел заметить Косухин, не разговаривал.
   «Вот чудики!» – подумал Степа, подходя поближе.
   – Давно тут, товарищи? – вопрос был глупый, поскольку Степа и так знал, что «бессмертные герои» прибыли сегодня утром. Не дождавшись ответа, Косухин потоптался еще минуту, решив было уходить, как вдруг обратил внимание на одного из красноармейцев. Высокий суконный шлем закрывал половину лица, но странный краснолицый парень показался знакомым. Степа всмотрелся.
   – Федя! Княжко! Ты?!
   Слова вырвались сами собой. Красноармеец никак не реагировал, и в ту же секунду Косухин обругал себя последними словами. Бред! Его друг, красный командир Федор Княжко никак не мог быть здесь…
   Федю ранило под Бугурусланом, и он умер на третий день от заражения крови. Красного командира Княжко уложили в цинковый гроб и отправили поездом в Столицу, дабы похоронить со всеми почестями. Косухин провожал друга до станции, хорошо запомнив пустой товарный вагон и серый гроб с нелепыми цинковыми гирляндами.
   – Извини, товарищ, обознался, – пробормотал Степа. И вдруг его взгляд упал на руку этого, похожего. На запястье синела небольшая татуировка – «Ф.К.». Княжко рассказывал, что сделал наколку лет в двенадцать, когда служил в подмастерьях.
   Косухин повернулся, и, стараясь не оглядываться, пошел прочь…

   Ждать Венцлава пришлось около часа. Он появился словно ниоткуда; во всяком случае Степа, следивший за воротами, его пропустил. Командир 305-го быстрым шагом подошел к своим бойцам и что-то скомандовал, те тут же вскочили и стали разбирать винтовки. Когда Косухин подбежал к товарищу Венцлаву, бойцы уже стояли неподвижным строем, странные немигающие глаза смотрели прямо, а острия штыков торчали неправдоподобно ровно.
   – Мы их нашли, Степан Иванович… – сообщил тот, увидев Косухина. – Они совсем близко, на Трегубовской…
   – Разрешите… – начал было Косухин и осекся. Товарищ Венцлав, поглядев на него со странной усмешкой, кивнул:
   – Пойдемте, Степан Иванович. Познакомимся с господином Лебедевым. Еще раз предупреждаю: его – только живым!
   – А этого… Арцеулова? – осмелел Косухин. – Его, чердынь-калуга, тоже живьем?
   – А его – как хотите, – вновь усмехнулся Венцлав.

   – …Надо было уходить еще ночью, – негромко заметил Арцеулов, сидя у окна и поглядывая на улицу.
   – Вы же видели Семена, – так же тихо ответила Наталья Берг, – он не мог идти…
   Арцеулов уже не первый час наблюдал из окна за обычно спокойной улицей, в который раз ругая себя за то, что не настоял на немедленном отъезде из города. Под утро, вернувшись после столь удачной операции, все, включая даже неутомимого профессора, решили отдохнуть. К тому же освобожденный из большевистского узилища Семен Богораз совсем расклеился, заявив, что у него жар, и категорически отказавшись куда-либо идти.
   Семен Аскольдович Богораз сразу же не понравился Ростиславу, поразив капитана холодным, законченным эгоизмом. Тщедушного студента почти не тронуло то, что знакомые и незнакомые люди – включая почтенного профессора – рисковали из-за него жизнью. Богораз воспринял свое освобождение, как нечто само собой разумеющееся, и даже упрекнул спасителей в том, что они излишне мешкали. Добравшись до квартиры, он выбрал единственную удобную кровать, на которой обычно спала Берг, укрылся одеялами и потребовал, чтобы никто его не беспокоил.
   – Наталья Федоровна, – помолчав, вновь заговорил Ростислав. – Вчера я не хотел спрашивать… Но сегодня, когда господин Богораз на свободе, может быть, мне расскажут суть дела? Я, конечно, обычный офицер, но тоже имею право знать, ради чего все это?
   Берг ответила не сразу. Некоторое время она сидела неподвижно, гладя Шер. Кошка тихо мурлыкала, совершенно не догадываясь о том, в какой омут ей довелось попасть.
   – Я уже говорила полковнику. Вы, конечно, имеете право знать все, Ростислав Александрович. Но господин Лебедев считает, что так будет безопаснее. О проекте «Владимир Мономах» красные начинают догадываться. Если вы, к несчастью, попадете в плен, вам легче будет молчать. Впрочем, я не могу ничего рассказать, но согласна сыграть в игру «да» и «нет».
   Девушка улыбнулась. Ростислав, поглядев на нее, подумал, что если бы не очки, Наталья Берг, молодой ученый-физик, смотрелась бы весьма привлекательно.
   – Это научный проект, – уверенно начал он. – Профессор Семирадский – один из его авторов.
   Берг молча кивнула.
   – Полковник Лебедев и поручик Казим-бек – авиаторы. Летчики-испытатели?
   – Да, – вновь кивнула девушка.
   – «Владимир Мономах» – новый тип аэроплана…
   – Нет, – Берг покачала головой и снова улыбнулась.
   – Дирижабля? Или чего-то летающего, о чем я не догадываюсь?
   – Не догадываетесь.
   – Господин Богораз – ученый, который отвечает за научную часть эксперимента. Насколько я понял, без него эксперимент не состоится…
   Вновь последовал кивок.
   – Этот эксперимент очень важен…
   – Да, – Берг опять кивнула на этот раз решительно и резко. – Этот эксперимент очень важен, Ростислав Александрович. Настолько важен, что о его сути знают лишь трое – адмирал Колчак, профессор и господин Богораз.
   – А вы? – поразился капитан. – И господин Лебедев?
   – Нет, – вновь усмехнулась девушка. – Все мы должны лишь поднять «Владимира Мономаха» в воздух. Так что я от вас, как видите, почти ничего не скрываю.
   – О чем это вы, Наталья Федоровна? – поинтересовался Семирадский, появляясь в комнате с тяжелым ящиком, в котором Арцеулов не без изумления опознал цинк с пулеметными патронами. За ним вошел Казим-бек, волоча за собой «Максим».
   – Так-с, так-с, – продолжал профессор. – Папуасы танцуют боевой танец и острят топоры… Так какие тайны вы, сударыня, поверяли нашему Айвенго? Неужели сердечные? В таком случае, рад за вас…
   – Нет, – ответил за девушку Арцеулов. – Я тщетно пытался проникнуть в секрет «Владимира Мономаха»…
   – Да-с, дурацкие секреты, – кивнул профессор. – Дурацкие и ненужные, если подумать. Я был с самого начала за то, чтобы рассекретить «Мономаха». Кстати, господин Витте был тоже за это… Но насколько я понимаю, вмешались военные. То ли великий князь Михаил Николаевич, то ли великий князь Александр Михайлович…
   – Великий князь Александр Михайлович предлагал рассекретить «Мономаха» после победы, – вмешался в разговор Казим-бек. – Он считал, что сообщать о «Мономахе» во время войны опасно.
   – Ну конечно! – хмыкнул профессор. – Господа папуасы начинят «Мономах» тротилом и кинут прямиком на княжескую дачу! Ладно, молчу, все равно господин Арцеулов обо всем в свое время узнает…
   – Могу это обещать, – полковник Лебедев появился в дверях, неся с собою две винтовки и сумку с патронами. – Господин капитан, в случае удачи, вы сможете увидеть все своими глазами. Если же нет… Тогда последний из нас, кто останется, перед тем, как спуститься в подвал, вам все пояснит…
   – В какой подвал? – удивился Арцеулов, помогавший Казим-беку устанавливать пулемет напротив одного из окон.
   – Небольшой сюрприз для красных, – невесело усмехнулся полковник. – Здесь у нас в подвале емкость пудов на пятьсот. Я установил взрыватель и провел шнур Бикфорда.
   – Пятьсот пудов тротила! – поразился капитан. – Однако, господа…
   – Это не тротил, – возразил полковник, деловито заряжая винтовки. – Это топливо для «Мономаха». Его не успели направить по назначению, и я приказал слить его в отопительный бак…
   – Господи… – тихо произнесла Берг.
   – Ну-ну, сударыня! – бодро заметил Семирадский. – Поверьте, все обойдется. Господин Лебедев просто пленник долга.
   – Да, конечно, – спокойно ответила Наталья. – Тем более, у меня нет никакого желания попадать к господам пролетариям. Но, – девушка грустно улыбнулась, – если что-то начнется, я выпущу кошку. Она не проговорится…
   Шер, не ведая, что решается ее кошачья судьба, оживленно бегала по комнате и даже пыталась играть концами пулеметных лент.
   – В соседней комнате, той, что выходит во двор, мы установили еще один пулемет, – заметил полковник. – Господин Арцеулов, вы у нас здесь главный военный специалист, ждем ваших распоряжений…
   – Какие распоряжения? – удивился Ростислав. – Если начнется, я и господин Казим-бек займемся пулеметами. Вы, господин полковник и господин профессор – в резерве, госпожа Берг и господин Богораз – в подвал.
   – Я умею стрелять, – заметила девушка. – Семен Аскольдович, между прочим, тоже…
   – Кто, я? – в комнате появился заспанный Богораз, удивленно оглядывая грозные приготовления. – Мы что, господа, собираемся воевать?
   – В некотором роде, – Арцеулов поглядел на нескладного интеллигента без особой приязни.
   – Но, господа, вы же говорили, что все в порядке? – заволновался тот. – Мы же собирались уйти с темнотой…
   – Нас могут найти раньше, – также лаконично пояснил Ростислав.
   – Но ведь это ужасно! – воскликнул Богораз, падая на стул. – Чудовищно! Ведь если мы погибнем, все сорвется!
   Арцеулов удивился. Оказывается, студент Петербургского университета боится вовсе не за свою шкуру.
   – Нет-нет, господа, – продолжал тот, – надо что-то придумать… Мы не можем погибнуть!
   Ему никто не ответил. Семен Аскольдович вскочил со стула и забегал по комнате, натыкаясь на стулья.
   – Если так, – наконец заявил он, – мы должны немедленно отпустить господина Арцеулова.
   Ростислав поразился еще больше.
   – Действительно, Ростислав Александрович, – заметила Берг. – Вы и так сделали для нас все, что только могли.
   Арцеулов лишь пожал плечами – обсуждать такое он не собирался. Капитан подошел к окну и бросил взгляд на привычную уже картину – двор, высокий забор, за которым видна такая же пустая улица. Внезапно он заметил серую тень, промелькнувшую по заснеженной мостовой. Ростислав всмотрелся – вторая тень пронеслась возле самого забора.
   – Собаки, – наконец понял он, – возле самого дома…
   – Ясное дело, батенька, – ничуть не удивился Семирадский. – Этих горемык бездомных сейчас в Иркутске полно. Одичали за войну.
   В Иркутске, наверно, и в самом деле было полно бродячих собак, но Арцеулов почему-то встревожился.
   – Господа, – в конце концов решился он. – Я вам сейчас расскажу одну историю…
   – А что случилось, Ростислав Александрович? – встревожилась Берг.
   – Я сейчас увидел собак. Конечно, собак здесь много, но…
   Арцеулов старался говорить без лишних эмоций. Дойдя до эпизода с перстнем – о том, как и где он его нашел, капитан предпочел умолчать, – он вдруг подумал, что со стороны это может показаться бредом.
   – Дико это все, конечно, господа, – заключил он. – Впрочем, вчерашняя история, которой многие из вас свидетели, пожалуй, еще нелепей. Вы, наверно, сейчас будете говорить о нервах и о воспаленном воображении…
   – Да отчего же? – пожал плечами Казим-бек. – По-моему, все логично – псы дрессированные, а вы их разогнали. Ваш перстень их отчего-то напугал…
   – Считается, что серебро отгоняет нечистую силу, – вскользь заметила Берг.
   – Вот-с! – поднял палец Семирадский, – прошу полюбоваться, господа! Наталья Федоровна Берг, блестящий физик-экспериментатор, начинает преподносить нам концепции господина Стокера! Упыри, господа! Лешие! Стыдитесь, сударыня!
   – Я согласна сгореть со стыда, – спокойно ответила девушка, – но только после того, Глеб Иннокентьевич, как вы сами объясните эту историю.
   – Охотно-с! – кивнул профессор. – Итак, относительно собак я полностью согласен с мнением господ Казим-бека и Арцеулова. Собаки-ищейки, смею напомнить, применялись еще в допотопные времена. Что касаемо вашего перстня, молодой человек, то вы, вероятно, допустили типичную ошибку людей, не имеющих научного склада ума – рассудили по принципу «после того – вследствие того». Собак могло напугать вовсе не ваше кольцо, а что-то иное. Совпадение-с! Ну, а насчет вчерашнего смею предположить, что мы имели дело с какой-то очень ловкой – и новой! – научной выдумкой. Я лично считаю, что это было использование высокочастотных полей! Да-с!
   – Господин Арцеулов, – внезапно подал голос молчавший все это время Богораз. – Можно на минуту ваш перстень?
   Ростислав, сняв перстень, передал его студенту. Тот осторожно покрутил его, взвесил на ладони, затем отдал обратно:
   – Благодарю вас… Господин профессор, прежде всего хочу напомнить вам один постулат Секста Эмпирика: в случае недостатка данных следует воздержаться от суждения. Я не присутствовал при случае, описанном только что господином Арцеуловым, но я был сегодня ночью при эпизоде, нам всем памятном. Конечно, я плохо помню детали. Глотнул газа, к тому же мой бронхит… Но я заметил следующее. Во-первых перстень господина Арцеулова привлек внимание того странного господина, который пытался нас задержать…
   – Ерунда! – не выдержал профессор. – Сей господин тоже начитался Стокера…
   – Во-вторых, когда господин Арцеулов пытался разорвать это препятствие, мне показалось, что перстень светился…
   – Обман зрения, – фыркнул профессор. – Или отсвет фонарей.
   – Фонари были далеко. Я осмотрел перстень – обычное старое серебро очень высокой пробы. Светиться он не может, но я склонен в данном случае верить своим глазам. Итак, мы имеем дело с чем-то, его понять пока не можем. А значит, воздержимся от выводов…
   Тут он снова закашлялся. Профессор не перебивал, но весь его вид выражал несогласие.
   – И в-третьих, – заключил Семен. – Насколько мне известно, никакое поле не способно иметь твердость стекла. Вчера мы столкнулись с чем-то другим…
   – С бесовским заговором! – охотно согласился Семирадский. – И вы туда же, Семен Аскольдович!
   – А отчего нет? – вдруг подняла голову Берг. – Наши предки называли это «нечистой силой», но может, что-то в самом деле существует?
   – И это надежда российской науки! – профессор взмахнул руками и, возмущенно сопя, выскочил из комнаты.
   – Мне не повезло, – внезапно заговорил Лебедев, слушавший этот долгий спор молча. – Я не видел ничего, а значит, могу судить лишь с чужих слов. Но вот что я подумал…
   – Нуте-с? – голова профессора показалась в дверном проеме.
   – Гипноз. Этот тип в шинели – сильный гипнотизер. А пули господина поручика в него попросту не попадали.
   – Ну уж нет! – возмутился Казим-бек. – Господин полковник, вы же знаете, как я стреляю!
   – Это не так трудно, – заметил Лебедев. – А перстень… Почему-то он действует на этого типа отрицательно. Достаточно легкого раздражения, чтобы разрушить силу гипноза…
   – А что? – согласился Арцеулов. – Господин полковник, по-моему, вы правы!
   – Три вида истины! – прокомментировал Семирадский. – Научная, ненаучная и обывательская! Гипноз – типичное объяснение, когда других объяснений нет!
   – А собаки уже во дворе, – внезапно заметила Берг, выглянув на улицу.
   – Черт! Неужели мы не закрыли калитку! – Арцеулов вскочил, выхватывая револьвер. – Я сейчас, господа…
   Собаки и в самом деле были уже во дворе. При виде капитана они тут же отбежали в сторону и беззвучно оскалились. Знакомые красноватые глаза недобро мерцали затаенным огнем.
   – Гипноз, значит, – пробормотал Арцеулов, осторожно подходя к калитке. – Поглядим, какой тут гипноз…
   К его удивлению калитка была заперта. Арцеулов вспомнил высокий глухой забор, окружавший дом и поневоле присвистнул. Первой мыслью капитана было перестрелять незваных гостей, но он тут же сообразил, что стрельба средь бела дня неизбежно привлечет внимание патрулей. Оставалось попросту выгнать заброд. Арцеулов распахнул калитку и в ту же секунду почувствовал резкое движение воздуха, как будто рядом пронесся сильный порыв ветра. Он взглянул во двор и обомлел – собак не было. Ростислав выглянул на улицу. Там тоже было пусто, лишь на снегу темнело несколько собачьих следов.
   – Ну и ну! – Арцеулов, покачав головой, хотел было закрыть калитку, но внезапно ему показалось, что рядом кто-то стоит. Ростислав повернулся и вздрогнул. В глаза бросился зеленый цвет шинели и красные офицерские нашивки.
   – Как дела, брат-вояк? – странный чех стоял у самой калитки и улыбался. Правда, глаза, как и тогда, в Нижнеудинске, показались Ростиславу какими-то тусклыми и неподвижными.
   – Здравствуйте! – выдохнул Арцеулов.
   – Надо уходить, брат-вояк, – чех вновь усмехнулся, но тут же лицо стало серьезным. – Вас нашли… Ты можешь уйти один. У твоих товарищей своя судьба. Учти – им не грозит смерть. Смерть грозит тебе.
   – Я не уйду один, – покачал головой Ростислав.
   – Хорошо, – кивнул легионер. – В подвале дома есть подземный ход. Он давно замурован, но кладка там новее и камни другие. Вы можете успеть. Спеши, они уже идут…
   Арцеулов посмотрел на улицу, но не заметил ничего опасного. Он повернулся к странному чеху, чтобы спросить, наконец, кто он такой и что все это значит, но спрашивать оказалось некого – там, где только что стоял подпоручик, было пусто.
   Разбираться было некогда. Капитан захлопнул калитку, задвинул засов и поспешил в дом. Его встретили тревожные взгляды. Казим-бек уже возился с пулеметом, заправляя ленту.
   – Вы видели? – заспешил Арцеулов. – Собаки… Калитка… Они исчезли…
   – Странно, – заметил профессор. – Я наблюдал. Вы вышли во двор, собаки отбежали…
   – Да-да, – кивнул капитан, – а потом…
   – Я смотрел на вас, сударь, – продолжал Семирадский. – Вы открыли калитку… Я не заметил никаких собак.
   – Я тоже, – согласилась Берг. – Я смотрела на вас, а затем собаки исчезли.
   – Это не важно, – прервал ее Лебедев. – Что вы увидели на улице, господин Арцеулов?
   – Я разговаривал… – начал было Ростислав, но осекся.
   – Но вы были там один! – удивилась Берг. – Вы постояли, поглядели по сторонам…
   – Ладно, – капитан понял, что объясняться нет времени. – Нас обнаружили. Господа, прошу занять позиции. Господин Казим-бек, вы идете ко второму пулемету. Всех остальных прошу покуда перейти во внутренние комнаты.
   – Я не уйду, – негромко возразил Лебедев. – Вы правильно намекали относительно моего боевого опыта. Я просто летчик, но из винтовки стреляю не хуже Казим-бека.
   – Господин полковник, можно вас на минуту?
   Арцеулов отвел Лебедева в соседнюю комнату.
   – Слушайте… Очевидно, они окружат дом. До темноты нам не уйти, а это еще час-полтора…
   – Я это понял, капитан, – по лицу Лебедева мелькнула невеселая улыбка. – Жаль, я не имею права сдать нас всех в плен…
   – Погодите, – перебил Арцеулов. – Вашу адскую машину мы всегда успеем использовать. Здесь, в подвале может быть подземный ход…
   – Это не готический замок, капитан, – невесело улыбнулся Лебедев.
   – Там должна быть другая кладка, более поздняя. Идите вниз и посмотрите… В конце концов, мы ничего не теряем. Возьмите с собою этого юношу… Богораза. Простучите стены. Я вас прошу…
   – Вы серьезно? – полковник недоуменно поглядел на Арцеулова. – Хорошо, капитан, попробуем…

   В комнате между тем были заметны перемены. Профессор Семирадский притащил откуда-то несколько больших керамических емкостей и теперь заботливо расставлял их возле окон.
   – Против папуасов? – усмехнулся Арцеулов.
   – Да-с, – согласился Семирадский. – Дикари боятся огня, электрических фонарей и шума огнестрельного оружия.
   – Это война, профессор, – вздохнул Арцеулов, занимая наблюдательный пост у окна. – И там не папуасы – враги!
   – Не враги! Не враги, молодой человек! А, скажем, вырвавшиеся из сумасшедшего дома больные…
   – Буйнопомешанные, – уточнил Казим-бек.
   – Пусть так! Но нельзя же без крайней нужды применять против больных людей оружие! Жаль, у меня почти не осталось «Кикиморы»… Ну ничего, подпустим хлорпикрину. Господа, не забудьте маски…
   – Вот они, – прервала его Берг.
   На улице послышался шум. Около калитки затормозил грузовик, затем другой. Из кузовов посыпались вооруженные парни в полушубках и шинелях.
   – Самое время выпускать кошку, – усмехнулся Арцеулов, почувствовав себя в привычной обстановке.
   – Вы правы, – Берг подозвала ничего не подозревавшую Шер и вопросительно посмотрела на капитана.
   – Сейчас, – кивнул тот, – выпущу ее через дверь… Господин поручик!
   – Я! – отозвался из соседней комнаты дежуривший у пулемета Казим-бек.
   – Замените меня на минуту. Полезут через забор – стреляйте!
   – Господа, господа! – заволновался профессор. – Ведь это же люди, пусть и ненормальные!
   – А что же делать, Глеб Иннокентьевич? – поинтересовался поручик, открывая окно и выдвигая пулемет.
   – Ну, не знаю… Шапки у них сбивайте, что ли. А лучше подпустите поближе…
   И он аккуратно поднял с полу тяжелый керамический цилиндр.

   К особняку на Трегубовской Пров Самсонович прибыл лично. Он проследил, чтобы дружинники заняли позиции вдоль забора и приготовился командовать.
   – Товарищ Чудов, они нам нужны живыми, – напомнил Венцлав, стоявший тут же.
   – Живыми… Хрен бы им живыми, контра… – просипел Пров Самсонович и, вытащив из кобуры огромный морской бинокль, стал пристальней разглядывать дом. – Ишь, пулемет выставили, гады! Давить эту контру!
   – Не забывайте, у нас приказ! – негромко напомнил Венцлав.
   – А что – приказ! – не выдержал Чудов. – Подумаешь, приказ! Научились там в столице приказывать, ровно как при старом режиме! Вот Белобородов на Урале приказа не сполнил – и порешил Романова! И я тоже дурных приказов сполнять не буду! Привезут завтра белого гада Колчака – лично порешу! Это по-нашему, по-большевистски!
   – Плевать на Колчака, – дернул щекой Венцлав. – Но если мы не возьмем живым Лебедева, я вас тоже порешу – лично. По-большевистски!
   Чудов мрачно поглядел на Венцлава, но предпочел смолчать. Дальнейший спор был прерван появлением запыхавшегося Косухина.
   – Так что, разведал! – бодро доложил Степа. – С четырех сторон забор, окна на первом этаже забиты. Два пулемета, чердынь-калуга, у главного входа и слева, там, где пустырь… Эх, вжарим сейчас!
   – Стрелять пока не будем! – покачал головой Венцлав. – Сейчас подойдут мои ребята…
   – А чего ждать! – нетерпеливо просипел товарищ Чудов. – Тут и наших, сибирских, хватит! А ну-ка, товарищ Косухин, загляни-ка во двор… Давай, Степан!
   – Как хотите, – Венцлав дернул плечом и отошел в сторону.
   Косухин подтянулся и заглянул за забор. Двор был пуст, дом молчал. Но тут дверь на секунду приоткрылась, и во двор выскочила худая пятнистая кошка.
   – Ух ты! – ахнул Степа, узнавая свой подарок. От удивления Косухин позабыл о всякой осторожности – и напрасно. На втором этаже дернулось пулеметное рыло, и короткая очередь сбила с красного командира шапку. Пришлось приземляться прямо в сухой колючий снег.
   – Ах, контры! – прошипел товарищ Чудов и взмахнул ручищей. – Уперед, товарищи! Выжжем гнездо вражье!
   Увы, потеря голоса сыграла с товарищем Чудовым дурную шутку – пламенный призыв был услышан далеко не всеми. Наконец дружинники, осознав свой революционный долг, без особой резвости стали перелазить через забор, с опаской поглядывая на пулемет.
   Степа поднялся, помотал головой, сбрасывая залепивший волосы снег, и принялся искать шапку. Лишь найдя ее и нацепив на голову, Косухин сообразил, что атака, собственно, уже началась. Стало стыдно. Степа хотел вместе со всеми лезть через забор, как вдруг кто-то легко тронул его за плечо. Косухин оглянулся и увидел товарища Венцлава.
   – Не спешите, Степан Иванович, – тонкие красные губы дернулись в усмешке. – Еще успеете…
   – Так ведь… – начал было Косухин, как вдруг где-то рядом что-то хлопнуло, зашипело, и в ту же секунду Венцлав ухватил Степу за руку и потащил в сторону.
   Вовремя! За забором поднялось негустое белесое облако, и улица огласилась хрипом и дикими воплями: «Братва! Газы-ы-ы!!!».
   Прову Самсоновичу пришлось хуже всех. Через забор его подсадили, а вот обратно пришлось выбираться самому. Товарищ Чудов, стараясь не вдыхать стелющуюся по воздуху мерзость, беспомощно прыгал у забора, пытаясь ухватиться за край, пока кто-то из дружинников не догадался открыть калитку и вытащить кашляющего и плачущего от рези в глазах вождя иркутских большевиков.
   – Это не смертельно, – небрежно прокомментировал товарищ Венцлав. – Похоже, хлорпикрин. Мы имеем дело с гуманистами, Степан Иванович. Забавно… Ладно, где наш главком?
   Товарищ Чудов сидел прямо на снегу и плакал. Конечно, проливать слезу стойкому большевику, прошедшему каторги и тюрьмы, не полагалось, но Пров Самсонович мог утешать себя тем, что эти слезы есть не результат интеллигентских эмоций, а последствия отравления, полученного в героическом бою.
   – Сжечь! Пушку сюда! – сипел Чудов. – У, проклятые угнетатели народа!
   – Вы успокоились? – осведомился Венцлав. – Я могу звать своих людей?
   Вместе ответа Пров Самсонович грозно высморкался и погрозил врагу кулачищем.
   – Степан Иванович, – предложил Венцлав. – Сходите-ка покуда парламентером. Газ, кажется, уже рассеялся… Белый платок у вас есть?

   – По-моему, господа папуасы больше не сунутся, – удовлетворенно заявил Семирадский, снимая газовую маску.
   – Не думаю, – Арцеулов, не без удовольствия последовав его примеру, выглянул в окно. – Странно, они не стреляют… Ага! Белый флаг!
   – Папуасы капитулируют? – осведомился профессор, готовивший новый керамический цилиндр с неприятной начинкой.
   Над забором, действительно, мелькал белый платок, привязанный к острию штыка. Затем калитка несмело отворилась, и во двор вошел молодой парень в сером полушубке.
   – Господа! – поразилась Берг. – Это же мой знакомый чекист…
   – Желаете лично вести переговоры? – усмехнулся капитан. – Господа, отойдите от окон! Разговаривать буду я.
   Парень постоял у ворот, затем, убедившись, что платок на штыке был понят правильно, осмелел и подошел поближе.
   – Эй, в доме! – крикнул он. – Покажитесь, стрелять не будем!
   Арцеулов подошел к окну, став так, чтобы не искушать судьбу – поближе к стене.
   – Говорите!
   Парень покрутил головой, затем поправил черную мохнатую шапку. Лицо его внезапно стало суровым:
   – Значит, так, контра! От имени власти пролетариата предлагаю сдаться. Всем сохраним жизнь, а кто лично не участвовал в войне, будет отпущен на свободу!
   – Всем? – переспросил Арцеулов.
   – Чего, мало? – возмутился парламентер. – А нет – так руководствуясь революционной законностью, чердынь-калуга! Слышите, беляки – всем жизнь будет!
   – И мне? – заинтересовался Ростислав.
   – А ты кто таков будешь?
   – Капитан Арцеулов!
   – А ты покажись, Арцеулов! – помолчав секунду, предложил парень.
   – Не надо, Ростислав Александрович, – быстро проговорила Берг, но капитан улыбнулся и встал так, чтобы его увидели снизу. Глаза парня сузились, он тоже улыбнулся и ощерил зубы:
   – Я тебя запомнил, Арцеулов! Сдашься – ой, повезет тебе! Я большевистского слова не ломаю. А иначе лично заколю, гада!..
   – У вас все? – осведомился Ростислав. – Уходите, через минуту будем стрелять.
   – Бывай, контра! До скорого! – бросил парень и повернулся. Внезапно Берг подбежала к окну и, прежде чем капитан успел ее остановить, крикнула:
   – Степан! Спасибо за кошку! Приглядите за ней…
   Договорить девушка не успела – Арцеулов оттащил ее назад. Парень дернулся, быстро оглянулся, но, никого не увидев в окне, растерянно потоптался, а затем быстро зашагал к калитке.
   – Вы что, Наталья Федоровна! – возмутился Арцеулов. – Да здесь же и тридцати саженей нет! Вас же за милую душу могли уложить!
   – А вы сами? – отпарировала девушка. – И кроме того, он присмотрит за кошкой, если что…
   – Полно, полно, – вмешался Семирадский. – Сей папуас и вправду недурен. Если его почистить, научить пользоваться зубной щеткой…
   Профессор не успел изложить свой план перевоспитания папуаса. Послышались шаги, и в комнату вбежал Семен Богораз. Молодой ученый был весь в пыли и цементной крошке, даже в волосах белели кусочки штукатурки.
   – Семен Аскольдович, да что с вами? – поразился профессор.
   Вместо ответа Богораз надрывно закашлялся.
   – Ужасно, господа! Не выношу физической работы! У меня бронхит, а там столько пыли…
   – Нашли? – самым невежливым образом прервал его капитан.
   – Не знаю… Там какая-то дыра, господин полковник пытается сейчас ее расширить…
   – О чем вы, Семен? – обомлела Берг.
   – В подвале может быть подземный ход, – быстро пояснил Арцеулов. – Наша помощь нужна?
   – Нет, спасибо, – помотал головой Богораз. – У меня, конечно, бронхит, и, вообще, это не занятие для ученого… Скажите, сколько у нас еще времени?
   Все переглянулись.
   – Мало, – решил Арцеулов. – Господин профессор, Наталья Федоровна, оденьтесь и идите в подвал. Как только пробьете вход, зовите нас с поручиком…
   – Ни за что, батенька! – возмутился Семирадский. – За кого вы меня принимаете? И вообще, у меня наше главное оружие…
   – Они обходят дом! – послышался голос Казим-бека. Капитан выглянул в окно – вдоль улицы выстраивалась цепь солдат в сером с винтовками наперевес.
   – Все вниз! – рявкнул Арцеулов, бросаясь к пулемету, и в ту же секунду послышался звон бьющихся стекол – первые пули влетели в комнату.
   – Казим-бек! Живы?
   – Жив! – донеслось из соседней комнаты. – Господин капитан, краснопузые спятили – как на парад вышли!
   Ростислав оглянулся – в комнате никого не было. Он облегченно вздохнул и нажал на гашетку.

   Солдаты героического 305-го полка стояли ровной шеренгой посреди улицы, четко, как на учениях, посылая пули по проклятому дому. Внезапно из окна ударил пулемет, затем откуда-то сбоку послышалась еще одна очередь – заговорил второй «Максим».
   – Товарищ Венцлав! – не выдержал Степа. – Ведь ваши бойцы! Их же перебьют всех!..
   – Не волнуйтесь, товарищ Косухин, – усмехнулся комполка. – Не о том думаете. Надо поглядеть, не смогут ли беляки ускользнуть.
   Пулемет ударил вновь, и Косухин заметил, как пули прошили шинель одного из Бессмертных Героев. Зрелище было малоприятное, но привычное. Степа уже успел пожалеть парня, как вдруг с изумлением увидел, что тот, как ни в чем не бывало, перезаряжает винтовку и вновь спокойно прицеливается. Новая очередь ударила в грудь бойца, тот покачнулся, но руки с винтовкой не опустились…
   – А-а… – только и мог проговорить Косухин, но товарищ Венцлав, нетерпеливо кивнул и зашагал влево, туда, где за углом дома стрелял второй пулемет.

   – …Да что они, господин капитан, железные? – не выдержал Казим-бек.
   Арцеулов нажал на гашетку – очередь полоснула по шеренге стреляющих, но никто из них даже не пошатнулся.
   – Может, кольчуги? – крикнул поручик. – Ничего не понимаю…
   Ростислав тоже был изрядно растерян. За годы войны приходилось видеть всякое, но чтобы очередь из «Максима» не могла свалить человека с тридцати саженей – о подобном и слыхать не приходилось. Хотя нет, было – полк Бессмертных Красных Героев…
   Капитан стиснул зубы и тщательно прицелился. На этот раз он метил в голову одного из солдат. Пулемет застучал, красноармеец дернулся, но продолжал стоять.
   – К черту! – Арцеулов на миг прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Почему-то вспомнилась вчерашняя ночь, жуткая фигура в серой шинели, такой же, как на этих красноармейцах…
   – Что с вами, господин капитан? – крикнул Казим-бек.
   – Все в порядке, – выдохнул Ростислав. – Поручик, готовьте бомбы!
   – Есть! Думаете, бомбы их возьмут?
   – Думаю…
   Арцеулов придвинул поближе офицерскую сумку и стал не торопясь доставать гранаты. Из соседней комнаты все еще слышалась стрельба – Казим-бек посылал в неуязвимых красноармейцев очередь за очередью.
   – Бросайте, поручик, – посоветовал Ростислав. – Пусть подойдут поближе…
   – Здесь, кажется, наш вчерашний знакомый! – откликнулся Казим-бек. – Поглядим, какой он железный!..

   Венцлав и Степа Косухин пробирались вдоль забора. Первый пулемет, тот что стоял над входом, внезапно замолк.
   – Никак срезали, – удовлетворенно заметил Косухин.
   Венцлав на секунду замер, прислушиваясь, затем уверенно бросил:
   – Затаился – хитрит!
   – А этот все лупит, – Косухин кивнул на окно комнаты, выходящей на пустырь. Пулеметчик как будто услыхал его, и следующая очередь легла совсем рядом. Степа невольно пригнулся, но комполка даже не моргнул.
   – Товарищ Венцлав! – крикнул Косухин, падая на снег. Следующая очередь пустила фонтанчики совсем рядом с его головой.
   – Вас что, беспокоит пулемет? – усмехнулся краснолицый. – А ну-ка погодите…
   Он вновь замер, не обращая внимания на пули, свистевшие рядом. Одна из них, разорвала шинель, но Венцлав и не шелохнулся. Косухин сглотнул – еще две пули пропороли серое сукно…
   – Товарищ… – прошептал он и замолчал.
   – Все в порядке, Степан Иванович, – вновь усмехнулся командир 305-го, поворачиваясь к Косухину. – Ладно, если вас это смущает…
   «Смущает?» – только и смог подумать Степа.
   – Не удивляйтесь, Степан Иванович. Когда вы сами станете бойцом нашего полка, то поймете… Ну, пора закругляться. Как я понимаю, за тем пулеметом мой должник… Дайте-ка свой карабин!
   Степа, стараясь не обращать внимания на пули, привстал и протянул оружие Венцлаву. Тот передернул затвор, поглядел в сторону невидимого за стальным щитком пулеметчика, а затем, быстро подняв карабин, выстрелил навскидку. Пулемет замолчал.
   – Вставайте, – небрежно бросил Венцлав. – Этот спекся!

   – …Казим-бек! – крикнул Ростислав. – Георгий, вы живы?
   В соседней комнате было тихо, пулемет поручика молчал. Лишь пули, влетая через разбитые окна, с привычным свистом впивались в штукатурку.
   Арцеулов, пригибаясь, бросился к двери. Уже с порога он понял, что ничем помочь нельзя – поручик лежал на полу, прижимая руку к окровавленному горлу.
   – Сейчас, сейчас… – бормотал Арцеулов, пытаясь оттащить Казим-бека в сторону от окна.
   Поручик тихо застонал. Арцеулов нагнулся к белому, разом потерявшему все краски лицу молодого офицера. Губы Казим-бека дернулись, на них проступила кровавая пена. На миг открылись живые, полные боли, глаза, губы снова дрогнули – Георгий пытался что-то сказать.
   – Не удалось… – расслышал капитан. – Вам… удачи…
   Голова поручика дернулась и застыла. Глаза вновь открылись, но недвижный, холодный взгляд уже ничего не выражал. Казим-бек был мертв.
   Арцеулов на миг застыл, не веря случившемуся, хотя уже не первый год терял товарищей. Затем он медленно перекрестился и встал. Георгий Казим-бек свою войну закончил. Его, Арцеулова, война продолжалась.
   Он выглянул в окно и увидел, что картина изменилась – красноармейцы в серых шинелях не спеша перебирались через забор. Движения их были странными, немного замедленными, как будто они двигались по шею в воде. Удивляться не было времени. Арцеулов схватил связку гранат и, прижавшись к стене, стал ждать.
   Серые шинели заполнили двор и на минуту замешкались. Ростислав подумал, что штурмующие начнут атаковать дом со всех сторон – через входную дверь и через окна первого этажа. Окна были забиты, но сам капитан, будь он на их месте, поступил бы именно так. Однако серые шинели решили играть не по правилам – десяток крепких ребят в незнакомых высоких шлемах простучали сапогами по ступеням высокого деревянного крыльца и навалились на дверь. Ну что ж, тем лучше…
   Дерево трещало. Арцеулов осторожно выглянул в окно, успев заметить странные голубые знаки на шлемах красноармейцев, и, в очередной раз удивившись, аккуратно кинул связку прямо в серую мешанину тел.
   Он не ожидал, что взрыв будет таким сильным. Капитана бросило на пол, он перекатился по осколкам битого стекла, вскочил и, схватив новую связку гранат, выглянул в окно.
   От крыльца почти ничего не осталось. На черной земле валялись горящие головешки рядом с окровавленными бесформенными ошметьями.
   «Это им за Казим-бека!» – подумал Ростислав.
   Он выглянул в окно и поразился. Уцелевшие – а их было десятка два, стояли у самого крыльца, точно ожидая чего-то.
   – Сдурели они, что ли? – вторая связка так и просилась на улицу. Но вдруг, словно по неслышной команде, серые шинели стали окружать дом. Через секунду послышался треск отдираемых досок – штурмующие ломились в окна.
   «Все! – понял Арцеулов. – Теперь вниз… Если не успели – закроемся в погребе, дверь железная…»
   Он сунул за пояс гранату, нырнул вниз по лестнице, почти сразу столкнувшись с Лебедевым.
   – Мы пробили вход, скорее! – выдохнул полковник. – Где Георгий?
   – Убит, – коротко бросил Арцеулов.
   – Как?!
   Лебедев замер, и по его лицу Ростислав понял – полковник действительно никогда не был на войне. Времени на разговоры не оставалось – в окна уже вваливались красноармейцы с голубыми знаками на шлемах. Арцеулов схватил Лебедева за руку и потащил к дверям подвала. Прежде чем захлопнуть их, капитан еще раз удовлетворенно отметил, что двери сработаны на совесть.
   Он задвинул засов и перевел дыхание. В подвале было полутемно – горели две керосиновые лампы. В углу, окруженное грудой вывороченных кирпичей, чернело неширокое отверстие – как раз достаточное, чтобы пропустить человека…
   – Где господин Казим-бек? – спросила Берг, стоявшая в стороне, у огромного металлического бака – очевидно, того самого, в котором был приготовлен страшный сюрприз. Профессор и Богораз были рядом, и вид их свидетельствовал, что мужам науки пришлось немало потрудиться на ниве труда физического.
   – Господин Арцеулов сказал… – растерянно начал полковник, но так и не договорил.
   – Господа! – резко, резче чем хотел, перебил его Ростислав. – Поручик Казим-бек убит. В доме красные. Надо уходить!..
   Берг вскрикнула, профессор сурово нахмурился и перекрестился. Семен Богораз внешне никак не отреагировал и лишь чуть отшатнулся к кирпичной стене.
   – Что там? – торопил Арцеулов. – Это ход?
   – Извините, капитан, – Лебедев мотнул головой и глубоко вздохнул. – Да, похоже на подземный ход. Я все приготовил, можно уходить…
   За дверью подвала слышалось буханье сапог. Ростислав вновь удивился – пришельцы обыскивали дом молча.
   «Немые они, что ли?» – мелькнуло в голове, и тут в дверь подвала начали колотить чем-то тяжелым.
   Лебедев кивнул, и Семен Богораз, с трудом волоча тяжелый баул, стал первым залазить в черное отверстие. За ним последовали Берг и профессор. Арцеулов подошел к пролому в стене, из которого несло ледяным холодом, и вопросительно посмотрел на полковника. Тот не спеша разматывал катушку со шнуром Бикфорда.
   – Идите, капитан. Я сам…
   Сказано это было так, что Арцеулов тут же подчинился.
   В проходе было темно, лишь впереди неясно мигал свет фонаря, который нес профессор. Ростислав прошел немного дальше и остановился, поджидая Лебедева. Тот появился через несколько секунд.
   – Скорее, капитан, – шепнул он. – У нас две минуты. Надо успеть, это же керосин…
   Арцеулов понял. Как только взрывное устройство сработает, огненное море охватит дом и устремится вслед за ними.
   Теперь они почти бежали. Намерзший на каменном полу лед скользил под ногами. Дважды Арцеулов чуть было не упал, но каждый раз крепкая рука полковника успевала его поддержать. Фонарь светил где-то совсем далеко и внезапно пропал. Арцеулов ускорил шаг. Один раз он все-таки умудрился упасть, но тут же вскочил и поспешил дальше. Через несколько секунд Ростислав понял, в чем дело – впереди был поворот, и шедшие перед ними уже успели завернуть за угол.
   – Туда! – шепнул Лебедев. – Взрывная волна…
   Арцеулов кивнул. Они успели добежать до поворота и свернуть за угол, когда земля дрогнула, затряслась, с потолка посыпался мелкий каменный сор, а из только что покинутого тоннеля пахнуло жаром и гарью…

   Косухина спасло чудо. Он уже собирался вслед за товарищем Венцлавом и его бесстрашными бойцами ворваться в калитку и идти на штурм белогвардейского логова, как вдруг подбежавший дружинник потребовал его к товарищу Чудову. Степа хотел было послать вестового подальше, но затем решил, что такое анархическое поведение недостойно красного командира. Он угрюмо кивнул и поспешил в соседний переулок, где расположил свой штаб большевистский вождь.
   Прову Самсоновичу изрядно полегчало. Правда, слезы все еще текли по его героическому лицу, но глава иркутских большевиков этого явно не замечал.
   – Ну, товарищ Косухин, докладай! – велел он. – А то оставил я вас без партийного руководства…
   Степа, сбиваясь, пересказал ход событий.
   – Это хорошо, Степан, – рассудил Пров Самсонович. – Ты, вот чего, принимай командование. Меня к Федоровичу кличут – чего-то чехи с Колчаком мудрят…
   Вдали, у самого дома, рванула граната.
   – Ишь, огрызаются! – нахмурился Чудов. – Ниче, ниче, конец приходит гидре! Ты вот что, товарищ Косухин, за Венцлавом-то этим присматривай… Сигнал у меня имеется – нехороший очень. Лебедева возьмут, так ты его к нам волоки, ему не передавай…
   Степа вздохнул. Товарищ Венцлав временами казался странным – и даже страшным, но Косухин твердо верил, что Реввоенсовет знал, кого назначать командиром 305-го. В конце концов, то непонятное, чему он был свидетелем, могло быть той самой Военной Тайной, которая, как был убежден Косухин, существует в каждой войне.
   Распорядившись, Пров Самсонович закосолапил к поджидавшему его автомобилю. Степа простоял с полминуты, но затем сообразил, что там, в доме, решается судьба важной операции, а он прохлаждается в глубоком тылу. Почувствовав вполне естественный стыд, Косухин схватил карабин и поспешил обратно. Он выскочил из переулка и уже хотел бежать прямо к калитке, как вдруг воздух дрогнул. Степе почудилось, что очертания дома стали расплывчатыми, старый кирпичный особняк треснул, в проемы плеснуло бешеное пламя…
   Все остальное делалось бессознательно – сработал фронтовой опыт, не однажды спасавший Степу. Он бросился в глубокий снег, головой в переулок, надеясь, что то, страшное, которое сейчас обрушится на всех вокруг, пронесется мимо.
   …Взрывная волна вбила его в снег. Когда, наконец, наступила жуткая тишина, Косухину показалось, что он совершенно оглох. Но вот стали доноситься взволнованные голоса, крики, кто-то позвал его по фамилии.
   – Я же командир! – вспомнил Степа и медленно встал.
   То, что увидел Косухин, оказалось даже страшнее, чем он ожидал. Дома не было – на его месте полыхал огромный костер, огонь охватил часть того, что было двором, горела деревянная ограда. Снег на улице почернел, а местами даже испарился. К горящему забору осторожно подбирались несколько уцелевших дружинников.
   – Стой! Назад! – крикнул Степа.
   Спешить было некуда. Белые гады сгорели, а славные бойцы полка Бессмертных Красных Героев и их командир товарищ Венцлав пали смертью храбрых.
   Косухин сделал знак дружинникам, чтобы те не подходили к полыхавшему огню, а сам осторожно стал подбираться поближе. От гигантского костра несло жаром, там что-то взрывалось и падало, как вдруг на фоне бушующего пламени медленно проступила страшная черная фигура. Кто-то высокий, в тлеющей шинели, спокойно выходил из огненного ада…

Глава 6. Погоня

   В подземелье лютовал холод, ноги скользили по обледенелым камням, и время словно остановилось. На самом деле они шли – вернее, почти бежали, не более четверти часа.
   – Стойте, – скомандовал, наконец Лебедев. – Передохнем…
   Профессор и Семен Богораз присели на свои баулы, а остальные остались стоять, боясь даже прислониться к дышащим холодом стенам.
   – Давайте помолчим, – предложил Арцеулов. – Послушаем.
   Теперь тишину ничто не нарушало. Даже отдаленный гул и треск, доносившийся с той стороны, где был когда-то дом, стих.
   – Да-с, – молвил наконец, Семирадский. – Не смею спрашивать, куда ведет сей лаз…
   – А правда, господин Арцеулов, – поддержал профессора Лебедев. – Куда мы идем?
   – Не знаю, – растерялся капитан. – Мне лишь сказали, что в подвале может быть ход…
   – Дом принадлежал какому-то золотопромышленнику, – заметил полковник. – Ход этот ему был не без надобности. Остается надеяться…
   Ему никто не ответил. Через несколько минут Лебедев кивнул, и они пошли дальше. Впрочем, на этот раз путь был недолог – через несколько минут неяркий свет керосиновых ламп высветил мощную каменную кладку.
   – Тупик, господа… – растерянно проговорил Богораз.
   Профессор, несший одну из ламп, прошелся вдоль стены и хмыкнул – влево уходил еще одни ход, поуже и пониже.
   – А вот еще, – заметила Берг.
   И действительно, точно такой же ход уходил вправо.
   Вскоре выяснилось, что путь налево закрыт давним завалом. Рухнувшие камни покрылись льдом, и думать о том, чтобы прокопать дорогу, даже не стоило.
   – Остается направо, – философски заметил Богораз. – Господа, а продукты-то мы захватили?
   – Опасаетесь каннибализма? – хмыкнул профессор, но никто не поддержал невеселую шутку.
   Далеко уйти не удалось. Метров через двести проход закончился несколькими ступеньками, которые вели к невысокой двери, заложенной мокрыми от сырости кирпичами. Дальше пути не было.
   – Рискнем? – предложил Ростислав, доставая из сумки гранату. – Вела же эта дверь куда-то…
   – Но здесь подземелье, – заметил полковник. – Осколки… ударная волна…
   Арцеулов пожал плечами, подошел к замурованной двери и стал прикидывать, куда удобнее пристроить гранату. В конце концов он решил просто положить ее на пол у самого порога. Если кладка в один кирпич, этого хватит.
   – Уходите, – скомандовал он, – и подальше… Уводите людей, господин полковник!
   Подождав несколько минут, Арцеулов снял тулуп, уложил его в проходе метрах в пятнадцати, чтобы не падать на заледенелый камень. Остальное было несложным – сорвать чеку и успеть за четыре секунды упасть на тулуп и прикрыть голову руками…
   Когда грохот стих, капитан стряхнул с себя мелкий сор, рухнувший с потолка, накинул тулуп и оглянулся.
   – Кажется, что-то есть, – крикнул он в темноту. – Прошу вас, господа!..

   …Товарищ Венцлав не спеша подошел к окаменевшему от изумления и ужаса Степе, скинул горящую шинель и то, что осталось от шапки, после чего коротко усмехнулся.
   – Живы, товарищ Косухин?
   – Я… я жив… – вконец растерялся Степа. – А… а… вы?..
   – Разве вы не слыхали, что настоящие большевики не горят в огне? – вновь дернул губами Венцлав, но усмешка тут же погасла. – Просто повезло. А вот ребят жаль… Соберите людей и осмотрите все вокруг. На всякий случай… Остальным займемся завтра. Я еще не все понял…
   «А чего тут понимать-то?» – хотел возразить Косухин, но дисциплинированно смолчал. Он собрал растерянных и оглушенных дружинников – четверо погибло и столько же было серьезно обожжено – и отправил их на осмотр окрестностей. Сам он остался возле разрушенного дома и начал не спеша обходить его по периметру.
   Степа мог быть удовлетворен. Акт пролетарского возмездия свершился – белогвардейская банда обратилась в пепел. Правда, погибли верные товарищи из 305-го, но Косухин хорошо усвоил, что войны без потерь не бывает. Но все же что-то не давало покоя верному бойцу революции и уполномоченному Сиббюро.
   «И чего они, дураки, не сдались? – вдруг подумал он. – Вот зверье! Хоть бы девушку пожалели, она же больная была! Как она себя называла? Али-Эмете, кажется?..»
   Косухину никак не верилось, что странной девушки, которая так беспокоилась о пропавшей кошке, уже нет. Внезапно подумалось, что будь его, Степина, воля, он отпустил бы эту банду на все четыре стороны, даже Лебедева и белого гада Арцеулова, лишь бы девушка не погибла. Правда, Косухин тут же осудил себя за эту оппортунистическую мысль, но все равно – на душе было муторно.
   Внезапно он услышал мяуканье. Оглядевшись, Степа увидел кошку, ту самую, генеральскую, которую он притащил в дом на Троицкой. Перепуганное животное жалось к рухнувшему забору, глядя на человека безумными зелеными глазами.
   «А ведь она за кошку просила!» – вспомнил Косухин и подошел к несчастному зверьку. Кошка попыталась удрать, но Степа поймал ее и, отряхнув налипшие на пятнистую шерсть снег и грязь, сунул за ворот полушубка.

   – Какой-то подвал, господа! – заметил профессор, светя в пролом фонарем.
   Он не ошибся. Это действительно оказался подвал, уставленный какими-то ящиками и бочками. Здесь было тоже неуютно, но этот холод не шел ни в какое сравнение с ледяным дыханием подземелья. Богораз тут же устроился у одного из ящиков, а остальные, менее склонные к философскому уединению, продолжали осматриваться.
   – Лестница! – воскликнул профессор. – Путь к цивилизации! Правда, дверь заперта…
   – Не шумите, Глеб Иннокентьевич, – посоветовал полковник. – Там, наверху, люди.
   – Ну, знаете! – возмутился Семирадский. – Только что Ростислав Александрович изволил целую бомбу оприходовать…
   И, словно в ответ, в замке заскрежетал ключ. По команде полковника фонари были погашены, и вся группа недвижно застыла во мраке. Дверь растворилась, в проеме показалась странная фигура в долгополой накидке с керосиновой лампой в руке. Нерешительно постояв на пороге, человек стал спускаться. Как только неизвестный оказался рядом, Арцеулов неслышно проскользнул ему за спину и кашлянул.
   – А! – дернулся долгополый, но его уже окружили со всех сторон. Фонари вновь зажглись, и перед ними предстал некто длинноволосый, о профессиональной принадлежности которого догадаться было несложно.
   – Господи помилуй!.. – перекрестился длинноволосый, глядя полными ужаса глазами на незваных гостей. – Никак злодеи?
   – Мы не злодеи, батюшка, – поспешил объясниться Лебедев. – Не бойтесь…
   – Не батюшка я… Пономарь я церкви во имя Святого Власия…
   – Так мы в церковном подвале! – понял Арцеулов. – Господин полковник, где это?
   Прежде чем ответить, полковник долго успокаивал перепуганного пономаря, для чего понадобилось показать не только дыру в стене, но и офицерское удостоверение. Наконец тот немного оттаял.
   – Слышал я взрыв-то, – вздохнул он. – И видел – огонь до неба. И про ход тайный слыхивал. Давно его заложили, еще лет полста тому… Значит, спас вас Бог от оков антихристовых…
   В конце концов, пономарь пригласил неожиданных гостей подняться в церковь, в которой никого не было – в эти тревожные дни службу правили не каждый день. Во дворе уже темнело, и полковник решил двигаться дальше.
   – Нам повезло, – пояснил он Арцеулову. – Места знакомые. Чуть дальше у нас есть еще одна квартира. Часа два переждем, заберем вещи – и в путь…
   – А далеко? – поинтересовался капитан. – Или это по-прежнему тайна?
   – Сначала на Сайхен…
   – Господин полковник, я не силен в здешней географии, – напомнил Ростислав.
   – Сайхен… – Лебедев помолчал. – Лучше я покажу на карте, капитан. А пока я хочу попросить этого пономаря, чтобы он заказал панихиду по Георгию…
   – Вы давно знали господина Казим-бека?
   – Три года, – вздохнул полковник. – Он прошел полный курс подготовки и должен был лететь вместе со мной.
   – Перед смертью он пожелал вам удачи. И сожалел, что не довелось самому…
   – Да, – кивнул Лебедев. – Не довелось… Проклятая война!
   Арцеулову вновь подумал, что его спутник, несмотря на полковничьи погоны, не походит на военного. Арцеулову приходилось встречать авиаторов, это были ребята лихие, полковник же казался совершенно иным. Арцеулов рассудил, что Лебедев, вероятно, тоже ученый, как и остальные. Испытывал новые аэропланы в каком-нибудь исследовательском центре, и вот, нежданно-негаданно, угодил в горящий Иркутск.
   …Запасная квартира оказалась недалеко – всего в получасе ходьбы. Дом был, как вначале показалось Арцеулову, пуст и брошен. Но когда полковник постучал в дверь условным стуком, перемежая, словно в азбуке Морзе, «тире» и «точку», им открыли. Хозяин – молодой плечистый бородач – ничего не спрашивая, сразу же пригласил гостей в комнаты, пообещав поставить самовар, заодно сообщив, что все готово.
   Что именно готово, Арцеулов понял часа через полтора, когда бородач вывел из сарая запряженную тройку длинногривых красавцев-коней. В сани погрузили несколько мешков и баулов, после чего профессор Семирадский, к немалому удивлению капитана, взял в руки вожжи и предложил усаживаться. Хозяин открыл ворота и, поглядывая по сторонам, вывел тройку на улицу. Профессор перекрестился, проговорил: «ну-с, ну-с, вспомним молодость» – и легко хлестнул вожжами.

   Наутро в кабинете Чудова царила великая суматоха. С часу на час чехи должны были передать Политцентру врага революции и наймита международного империализма адмирала Колчака, и Пров Самсонович, находившийся в приподнятом настроении, отдавал последние указания. Бывший Верховный должен был содержаться в иркутской тюрьме, где сиживал сам товарищ Чудов, что наполняло широкую грудь вождя местных большевиков чувством законной пролетарской гордости. На Степу в этой суматохе он даже не обратил внимания. Косухин, сообразив, что в такой великий день всем не до него, вышел в коридор и тут же столкнулся с товарищем Венцлавом.
   – Поедете встречать адмирала? – поинтересовался тот весьма странным тоном, словно конвоирование белого гада Колчака было делом пустым и никчемным. – Пойдемте, Степан Иванович, пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов…
   – Как? – поразился Степа, но послушно проследовал за товарищем Венцлавом в его кабинет.
   – Колчак – вчерашний день, – пояснил свои странные слова Венцлав, усаживаясь за стол и кивая Косухину на один из стульев. – Да и в лучшие времена адмирал не представлял особого интереса. Правда, он очень толковый гляциолог…
   Очевидно, вид у Степы стал совсем растерянный, поскольку Венцлав улыбнулся и пояснил:
   – Это специалист по льдам, Степан Иванович… Так что пусть с ним разбирается товарищ Чудов. А нам с вами надо кое-что обсудить. Прежде всего расскажите-ка про кошку…
   Косухин особо не удивился. Он почему-то был уверен, что непонятная история рано или поздно выплывет наружу. Запираться Степа не стал и выложил все – от лихого налета на подозрительную квартиру, до того, как ему удалось пристроить кошку при тюремной кухне, предварительно уверив повара, что пятнистая Шер – отчаянный враг крыс.
   – Берг… Берг… – задумался Венцлав. – Это семья очень известных физиков. В последние годы появились любопытные публикации какого-то Н.Ф. Берга. Очевидно, это не какой-то, а какая-то…
   – Но ведь она больная!..
   – Ваша Али-Эмете? – хмыкнул краснолицый. – Эта компания неплохо нас обставила! Я тоже хорош – прошляпил Семена Богораза…
   – Товарищ Венцлав, – решился, наконец, Степа. – Если эти гады прячут золото, зачем им физик? Как-то странно…
   – Поймете, поймете, Степан Иванович, – каким-то непонятным тоном пообещал Венцлав. – Ладно, оставим в покое кошку, давайте-ка о другом. Допустим, эта группа все-таки спаслась…
   – Да быть того не может, чердынь-калуга! – поразился Степа. – Там же такое…
   – И все-таки, допустим. Куда они могут направиться?
   Степе оставалось лишь развести руками.
   – Я бы лично рванул из города, да подальше, – наконец предположил он. – Вон, Каппель-гад под боком…
   – Да, Каппель близко, – согласился Венцлав. – Степан Иванович, вы уже полгода здесь воюете… Что такое Сайхен?
   – Гора, – уверенно ответил Косухин. – То есть, горы. Ну, как его, хребет… Верст триста отсюда на запад.
   – Горы… Мне принесли одну бумажку – раскопали все-таки… Этот Лебедев ездил куда-то на Сайхен. Что там есть у белых?
   На минуту-другую Косухин задумался.
   – Лагерь какой-то, – вспомнил он. – Охранялся сильно, мы туда и не совались. Слыхал, аэропланы туда летают…
   – Аэропланы? – в голосе Венцлава послышалось такое, что Степа поневоле вскочил.
   – Ну да, – растерянно подтвердил он. – Легкие, которые «Фарманы», и большие «Ильи Муромцы»…
   – Разбираетесь в авиации?
   – Немного, – кивнул Степа. – Брат летчиком был…
   И до него, наконец, дошло.
   – Значит, если они живы, чердынь-калуга и доберутся до аэродрома…
   – Конечно! – рубанул рукой Венцлав. – Ищи их потом! Вы знаете, на сколько летит «Илья Муромец»?
   – До восьмисот верст, – кивнул гордый своими знаниями Косухин. – Можно и баки дополнительные поставить…
   Венцлав, достав из ящика стола карту, стал ее разглядывать. Степа подошел поближе. Вдвоем они отыскали горный хребет Сайхен, затем Косухин достаточно предположительно указал место авиабазы – читать карты он был не мастак.
   – Уйдут! – Венцлав закусил губу. – Уйдут, товарищ Косухин! Там наших нет – а вдогонку не успеем… Или успеем, а?
   – Можно, – решительно заявил Степа. – Ежели наперерез.
   – Зимой?
   – Если на лыжах, дойду, – подтвердил Косухин. – Да мне и до Сайхена идти не надо, я их, гадов, на полпути встречу! Места знакомые…
   Венцлав минуту-другую молча смотрел на карту, затем постучал пальцами по столу, и решительно кивнул:
   – Хорошо. Подберите нескольких человек и будьте готовы к завтрашнему утру. Сегодня к вечеру я буду знать, живы они или нет. И если да – действуйте… А я тоже что-нибудь придумаю.
   – Ага! А если я перехвачу их, тогда чего? Всех брать живыми?
   – Как получится, – пожал плечами командир 305-го. – Но Лебедева и эту Берг – обязательно. Последнее вам наверняка будет не трудно…
   Степан вспыхнул, но смолчал, поспешив покинуть ставший почему-то таким неуютным кабинет. В голове у Косухина все смешалось. Зачем белым гадам физики? Куда это они могут летать? Неужели колчаковское золото так далеко?
   Степа еще раз вспомнил места, через которые придется идти. Летом местность была непроходимой – страшные комариные топи отрезали дорогу на Сайхен. Но зимой местные кержаки свободно ездили через замерзшие болота на санях. Если каким-то чудом уцелевшие беляки решат ехать этим путем, на лыжах догнать их невозможно. Но Степа неплохо знал короткую дорогу через горы, по которой не раз ходил с повстанцами этой осенью. Она вела как раз к предгорьям Сайхена. И где-то там беглецов можно будет встретить.

   Между тем в тюрьме стоял шум – товарищ Чудов с триумфом доставил с вокзала пленного адмирала и теперь водворял его в камеру смертников. Это занятие настолько увлекло Прова Самсоновича, что подступиться к нему было совершенно невозможно. Степа и не пытался, он искал Федоровича.
   Ему повезло – глава Политцентра оказался тут же. Выслушав просьбу Косухина выделить пятерых человек из числа его черемховцев, он вначале удивился, а затем решительно отказал, заявив, что в Иркутске каждый штык на счету. Пришлось настаивать, намекнув на крайнюю революционную необходимости поимки белых гадов, пытающихся уйти по тайге к Сайхену.
   – С ума сошли, товарищ Косухин! – решительно заявил вражина-Федорович, выслушав Степин план. – Я эти места помню. Погибнете ни за чих собачий! Вы что, юноша, в снегу ночевать будете?
   На «юношу» Косухин смертельно обиделся, но ссориться не стал, пояснив оппортунисту-эсеру, что знает по пути несколько сторожек и охотничьих домиков, а в крайнем случае переночует и у костра. Степе это было не впервой.
   Федорович пожал плечами, обозвал Степу каким-то «бойскаутом», но в конце концов согласился, начертав на клочке бумаги соответствующий приказ. Довольный Косухин хотел уже идти за ребятами, но Федорович остановил его.
   – Погодите! Вы доверяете этому… Венцлаву?
   Степа возмутился. Правда, возмущение его было не совсем искренним. Командир 305-го с каждым днем казался все более подозрительным, но не с эсеровским же двурушником обсуждать сугубо внутрипартийные проблемы!
   – Здесь Венцлава помнят, – продолжал Федорович. – Лет двадцать назад его искала полиция по всей Сибири…
   Косухин тут же почувствовал истинную гордость за товарища по партии. Выходит, еще в те давние времена товарищ Венцлав давал жару проклятому царизму!
   – Его искали не за политику, – понял Степу вражина-Федорович. – Он был разбойник, один из самых страшных во всей Сибири…
   – Котовский был тоже разбойник, чердынь-калуга! – не сдавался Косухин. – А сейчас на всей Украине первый красный кавалерист!..
   – Он не просто разбойник, – спокойно, но твердо перебил Федорович. – Венцлав убивал людей и, говорят, съедал их вместе со своими бандитами. На него завели дело за то, что он выкапывал трупы на кладбище…
   – Что?! – Степа вспомнил генерала Ирмана.
   – Его обвиняли в каких-то тайных культах, чуть ли не в жертвоприношениях… В общем, я очень удивился, когда наши союзники-большевики приняли его в партию и даже, кажется, поручали что-то важное…
   – А, может, это и не он был вовсе, – неуверенно предположил Косухин. – Мало ли Венцлавов?
   – А он и не был Венцлавом. Звали его тогда Славка Волков. Да только он это – уже несколько человек признали… Так что, не верьте ему, товарищ Косухин. Говорят, тех, кто служил ему, Славка Волков опаивал каким-то зельем, чтобы себя не помнили, и посылал на верную смерть…
   Степа, не став продолжать этот разговор, откозырял и пошел искать своих товарищей-черемховцев. Самым страшным было то, что он понял: двурушник и уклонист Федорович не лжет. Мертвый Ирман, странные красноармейцы с голубыми свастиками на шлемах, татуировка на руке того, кто так похож на Федю Княжко… Нет, это не случайность и не военная тайна! Что ж, у красного командира Косухина оставался лишь один путь – вначале выполнить приказ, а после сообщить обо всем в ЦК товарищу Троцкому или даже самому товарищу Ленину. Вожди революции разберутся!

   Степа действовал быстро. Собрав черемховцев, он ничего не утаил от своих боевых товарищей, рассказав о том, как и где собирается ловить белых гадов, а потом вызвал добровольцев. Согласилось человек десять. Из них Косухин выбрал пятерых, велев каждому достать лыжи, харчей дня на четыре и быть готовыми к завтрашнему утру. Много людей брать не стоило – большой отряд в дороге не прокормить и не разместить на ночлег. Вшестером же Степа был готов справиться с десятком матерых офицеров, а не только с Лебедевым, Арцеуловым и парой физиков-химиков.
   Ближе к вечеру его вызвал Венцлав. Выслушав короткий Степин доклад, он молча кивнул и усадил Косухина в автомобиль. Степа сразу же понял, что они едут к руинам особняка, и не ошибся.
   …Взрыв не просто разнес дом – на месте особняка оказалась большая воронка с почернелыми краями, в которой лениво копались два десятка дружинников. Степа подумал, что найти что-либо в этом хаосе будет невозможно, но тут же сообразил, что не зря приехал. Венцлав указал на прокопанную дружинниками черную нору.
   – Вот так, – усмехнулся он. – А вы говорили, Степан Иванович, что этого не может быть!
   – Дела-а! – Косухин, покрутив головой, осторожно заглянул в черное отверстие. – А куда он, чердынь-калуга, ведет?
   – Неважно, – пожал плечами краснолицый. – В любом случае их уже нет в городе. Так что, надежда на вас, товарищ Косухин. Когда выступаете?
   – Утром. Нас чехи подкинут верст двадцать, а там – на лыжи и вперед, чердынь его…
   – У Сайхена встретимся, – пообещал командир 305-го, что отчего-то чрезвычайно Степе не понравилось. И он даже не хотел думать – почему.

   Арцеулов не катался на крестьянских санях с детства, когда ему приходилось бывать в деревне у дяди – известного адвоката, купившего небольшое имение в Калужской губернии. Имение сожги еще в 17-м, а дядя-адвокат умудрился летом 18-го подписать какой-то коллективный протест на имя начальника Петроградской «чеки» Урицкого, после чего исчез без следа. Ехать в санях было приятно. Можно укрыться меховой полостью, подложить под голову полевую сумку и закрыть глаза… Только сейчас Ростислав понял, насколько он устал за все эти сумасшедшие дни.
   Он не уснул – сознание фиксировало и конское ржание, и тихий разговор Натальи Берг с Богоразом о преимуществах какой-то баллистической траектории по сравнению со всеми прочими, и редкие реплики Лебедева, по которым Арцеулов сообразил, что полковник понимает в математических хитростях не меньше, чем его ученые спутники. Ростиславу стало хорошо и спокойно. Он понимал, что это – только недолгая пауза, но был благодарен судьбе и за нее. Несмотря ни на что, ему потрясающе везло. Капитан вдруг понял, что его шансы дожить до дня рождения несколько выросли. Впрочем, если быть честным, то ненамного.
   «Интересно, – подумал Ростислав, – успею ли я хоть что-то понять во всем этом? Перстень, странный чех, красноглазые собаки, тип в серой шинели, солдаты с синими изогнутыми крестами на шлемах, проект „Мономах“. Хорошо бы успеть…» Это будет, пожалуй, третье дело из тех, что осталось совершить в этой жизни – кроме необходимости дожить до февраля и смутной надежды на встречу с краснопузой сволочью, которой он обязан вернуть флягу…
   …Остановились под утро в большом селе, название которого Арцеулов так и не узнал. Их ждали. Молчаливый хозяин поспешил завести коней во двор, и путешественники получили возможность передохнуть. Время подгоняло, но до темноты двигаться дальше было нельзя – в селе хозяйничал повстанческий отряд. Красных было немного, да и заняты они были вполне мирным делом – дегустировали местный самогон. Однако, Лебедев и Арцеулов, посовещавшись, решили все же не рисковать. Полковник рассчитывал, что дальше начнутся малозаселенные места, где можно будет нагнать упущенное.
   Они расположились в комнате, которую предоставил им хозяин. Для верности Арцеулов запер дом изнутри, а сам, предложив всем отдохнуть, сел у двери, разложив поблизости весь имеющийся у них арсенал. Перепуганный хозяин спрятался в соседней комнате, а Ростислав, конфисковав у него полный кисет махорки, решил от души перекурить. В эти горячие дни капитан почти забыл о табаке, но теперь, вырвавшись из Иркутска, с удовольствием вертел одну «козью ногу» за другой, пуская густой сизый дым в потолок. За этим занятием его и застал профессор Семирадский.
   – Не спится, Глеб Иннокентьевич? – поинтересовался Ростислав.
   – Гм-м… – на миг задумался профессор. – Оно поспать не мешало б…
   – Так спите! Я покараулю.
   – Вздор! – махнул рукой Семирадский. – Полчаса подремал – и баста! Нельзя потакать вредным привычкам!..
   – Помилуйте! – поразился Ростислав. – Это сон-то вредная привычка? Знаете, посидишь двое суток в окопах без сна – иначе подумаешь.
   – Воевать – тоже вредная привычка! – не сдавался профессор. – Все это, батенька мой, вздор, как и ваше курение. Человек может спать два часа в сутки!
   Спорить о вреде курения не хотелось. Между тем профессор не унимался:
   – Современная молодежь подает пример всеобщего одичания, да-с! И вы, Ростислав Александрович, не во грех будет вам сказано…
   – Да! – серьезно кивнул капитан. – Одичал!
   – Вот-с! Еще хорошо, что вы это признаете! Ну скажите, Бога ради, зачем вас понесло на эту дурацкую войну? Только не говорите, что вы спасали Россию. Это я, знаете, слыхал не раз.
   Арцеулов задумался. Этот вопрос ему приходилось задавать и самому себе.
   – Я профессиональный военный, профессор. Если кому воевать, то именно мне.
   – А потом? Только не говорите, что вышли сокрушать большевиков!
   – Потом? – удивился Ростислав. – Знаете, когда в конце 17-го офицеров стали рвать на части, то тут уж волей-неволей возьмешься за винтовку! Хотя бы из инстинкта самосохранения.
   – Вот-с! – профессор поднял указательный палец. – Именно! Из инстинкта! Разум бездействует! Идет децивилизация человечества!
   – Как вы сказали?
   – Де-ци-ви-ли-за-ци-я! Сначала исчезает разница между современным человеком и папуасом, а затем между человеком и зверем! Не удивлюсь, если скоро к радости Натальи Федоровны из всех щелей полезут лешие, домовые, упыри…
   – Не верите в упырей? – улыбнулся капитан. Профессор зарычал, но Арцеулов решил перейти в контрнаступление.
   – А вы знаете, Глеб Иннокентьевич, мне приходилось читать, что в XVIII веке факты существования упырей были официально зарегистрированы.
   – Ну да! В Трансильвании! – принял вызов Семирадский. – А приблизительно в то же время Французская Академия Наук официально постановила, что метеоритов не существует. Да-с! Метеоритов нет, а вот упыри есть!
   – Скажите, – решился капитан. – А как объяснить, если в человека попадает пуля, и не одна, а он продолжает не только жить, но и даже воевать?
   – Это означает, – вздохнул Семирадский, – во-первых, что вы промахнулись. Во-вторых, на этом человеке была кольчуга. В-третьих, вы забыли зарядить в патрон пулю. В-четвертых, произошел какой-то уникальный случай, требующий отдельного пояснения.
   – Этих уникальных случаев вчера было приблизительно три десятка.
   – Угу, угу, – кивнул профессор. – Взвод упырей. Хотите, я вам тоже расскажу занятную историю. Как раз в вашем вкусе. С упырями.
   – Давайте, – согласился капитан, сворачивая новую «козью ногу». – По крайней мере, не усну.
   – Не уснете. Это я выдумал не сам, а услыхал от моего коллеги. Лет этак пятнадцать назад он по заданию Русского Географического общества проник на Тибет. Переоделся ламой…
   – Такие поездки охотно финансировались разведывательным отделом российского генштаба, – хмыкнул капитан.
   – Возможно-с. К сожалению, очень многие привыкли путать грешное с праведным. Так вот, сей лама однажды попросился переночевать в одном тамошнем монастыре, то есть дацане. Попросился в момент печальный – там аккурат собирался хоронить одного монаха. Ну-с, и пришлось ему наблюдать церемонию…
   Профессор помолчал, погладил бороду и продолжил:
   – Церемония невеселая, но для этнографа любопытная. Уложили покойничка посреди двора, остальные собрались вокруг, а настоятель стал в головах усопшего. И вот поднял сей настоятель руки и стал бормотать нечто невразумительное. И что вы думали? Покойничек открывает глаза…
   – Что? – вздрогнул Ростислав.
   – Вот-вот, я так же переспросил. Открывает, стало быть, глаза, затем садится, а потом, представьте себе, встает. И начинает этакий обход – причем идет своими ногами, правда, если верить моему коллеге, несколько косолапо…
   Арцеулову вспомнились медленные и неуклюжие движения солдат в высоких шлемах. А ведь если этому мертвому монаху дать винтовку…
   – Ну вот, обошел всех и прилег, на этот раз окончательно. Тем дело и закончилось. Ну как, верите?
   – А вы?
   – Я ученый, – развел руками профессор. – Своими глазами не видел, но допустим. Отбросим возможность розыгрыша, временного затмения разума или влияние горного воздуха. Пусть это факт. Но для науки мало одного факта! Нужен эксперимент! Много экспериментов, причем на разных объектах!
   – Спасибо, не надо, – усмехнулся Арцеулов, представив себе то, о чем говорил Семирадский.
   – А-а! – махнул рукой тот. – К анатомии в свое время тоже относились предвзято! Великий Везалий даже пострадал за это от тогдашних папуасов. Ростислав Александрович, отдельные факты – это еще не наука. Даже много фактов – не наука. Сотни свидетелей видели в XVI веке под Парижем волка-людоеда размером с быка. Сотни! Но все равно, не вводить же на этом основании новый подвид Волк Каннибал Парижский!
   – А зачем вы мне рассказали про этот монастырь, Глеб Иннокентьевич? – удивился капитан.
   – Я лишь попытался объяснить позицию исследователя. Семен Аскольдович Богораз – исключительного таланта человек, но, например, вот с вашим перстнем изволил увлечься. Как можно делать такие скоропалительные выводы, даже с учетом мнения глубокоуважаемого Секста Эмпирика?
   – А все-таки, что скажете? – Ростислав протянул перстень профессору. Тот повертел его в руках, пожал плечами, вернул:
   – Азия, возможно Урал. Очень древний…
   – Мне его велели не снимать, – внезапно признался Арцеулов.
   – Так не снимайте, – согласился Семирадский. – Если он вам действительно помогает – или вам кажется, что помогает… Отчего же нет?

   Выехали к вечеру, когда упившиеся повстанцы уснули. Правда, хозяин предупредил, что ночная поездка может стать опасной из-за обнаглевших в эту зиму волков, но выбирать не приходилось. Бородатый кержак привел еще одну тройку и сам сел править. Вторые сани оказалась под началом молодого, неразговорчивого парня, как понял Арцеулов, племянника хозяина. В результате разместились с комфортом – профессор составил компанию своим молодым коллегам, а Арцеулов оказался в одних санях с полковником.
   Так ехали два дня. Миновав заснеженную низину (как объяснил полковник, замерзшее болото), сани свернули на ровную, хотя и весьма извилистую дорогу. Арцеулов удивился, откуда в комариных топях взялось такое, но Лебедев пояснил, что это замерзшая река со странным названием Китой. Им предстояло проехать по льду почти до самых ее истоков, а затем свернуть к верховьям другой реки, на этот раз со знакомым, но таким непривычным в этих местах именем Ока.
   Куда предстояло ехать дальше, полковник не стал уточнять. Вообще, он оказался крайне неразговорчивым спутником и почти всю дорогу молчал. Арцеулов еще понял, если бы Николай Иванович использовал время по фронтовому – отдав дань Морфею, – но Лебедев и не пытался заснуть. Он молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, время от времени его губы сжимались в тонкую полоску, и Ростислав догадывался, что мысли его спутника далеки от веселья. Тишина скрашивалось лишь заунывной песней, которую время от времени принимался напевать возчик.
   Ночевали в небольших деревнях, где было тихо и спокойно – эти места война обошла стороной. Хозяева ни о чем их не спрашивали, лишь каждый раз напоминали, что ездить в этих местах стало небезопасно по вине серых разбойников. В одной из деревень предупреждали особо настойчиво, и Арцеулов настоял на том, чтобы оружие было у всех под рукой. Волков – обыкновенных волков – Ростислав почему-то не боялся. Это было совсем не страшно по сравнению с тем, что приходилось видеть как на фронте, так и в Иркутске.
   Местность постепенно стала меняться. Пустые прежде берега теперь были покрыты подступившим с далеких предгорий лиственничным лесом, холмы уступили место высоким сопкам, на вершинах которых среди светлой зелени лиственниц густо темнели кедровые рощи.
   В конце концов Арцеулову удалось разговорить своего спутника. Он поинтересовался, где полковник изучал авиационную премудрость. Лебедев оживился и стал рассказывать, как еще до войны он, вместе с несколькими другими молодыми юнкерами, был направлен по личному приказу великого князя Александра Михайловича во Францию к знаменитому авиатору Блерио. Затем полковнику – тогда еще поручику – пришлось самому учить будущих летчиков в Качинской, а затем Гатчинской воздушных школах. Правда, о том, что было после, Лебедев не говорил, лишь коротко упомянул, что с 14-го года был направлен на испытания новой техники. На фронт, по его словам, полковник приезжал лишь однажды – знакомил молодых летчиков с премудростями бомбардировщика «Илья Муромец». Арцеулов не стал расспрашивать, догадываясь, что в свое время ему доведется все узнать.

   Косухин шел быстрым «финским» шагом – ходить на лыжах его еще в детстве научил брат. Остальные – четверо дружинников – заметно отставали, и время от времени Степе приходилось останавливаться, поджидая товарищей. Теперь их стало меньше, один из черемховцев в первый же день подвернул ногу, и его пришлось отправить назад. Следовало спешить – в запасе оставалось только три дня.
   Косухин рассчитал все точно. Если беляки попытаются достичь Сайхена, им придется ехать по руслу замерзшего Китоя. Надо было успеть добраться до памятного еще по осенним боям места, где речка со знакомым названием Ока ныряет в неглубокое ущелье. Разминуться негде, значит беглецы неизбежно попадут в засаду. Степа помнил, что там стоит пустой дом, не то охотничий, не то просто брошенный. Именно в нем обычно останавливались путники, и Косухин считал, что лучшей точки для встречи не найти. Место называлось как-то странно, но как – он не мог вспомнить.
   Степин план был хорош, но имел все же серьезный минус – ночевать приходилось прямо на снегу, согреваясь глотком спирта, конфискованного у иркутской буржуазии. Пришлось померзнуть, и второй день они встретили уже без прежнего оптимизма. Косухин, слушая, как за его спиной товарищи начинают ворчать, в конце концов плюнул и решил, что следующую ночь можно будет поспать в небольшой охотничьей избушке, которую он запомнил по одному из походов. Это было не совсем по пути, но никто не возражал, чтобы пройти лишку и заночевать под крышей.
   Тут-то и случилась беда. Посланный в разведку боец доложил, что ничего опасного возле избы не заметил. Правда, близко он не подходил, да и ранние сумерки не позволяли хорошо осмотреться. Вот тут бы Косухину и насторожиться, но он устал, ужасно хотелось в тепло, да и глухие места не обещали особой опасности. И Степа махнул рукой, разрешая идти на ночлег.
   Уже у самой избы он заметил следы чьих-то лыж. Еще не поздно было повернуть назад, но изба казалась такой доступной и мирной, что Косухин так ничего и не решил. А через несколько секунд было поздно. Как только черемховец, шедший первым, открыл дверь, прямо в грудь ему ударил выстрел, и тут же из двух окон по Степиному отряду началась бешеная пальба.
   Пуля сбила шапку, еще одна разорвала полушубок на боку. Спасло лишь то, что Косухин мгновенно упал, перекатившись под самую стену, в мертвую зону. Краем глаза он заметил, что один черемховец неподвижно лежит у крыльца, еще один упал, живой или нет, непонятно, отстреливаются же только двое. Степа принялся непослушными от мороза пальцами сдирать с пояса гранату. Замолкла одна из винтовок – теперь только последний из его бойцов отвечал врагу. Озверевший Косухин сорвал чеку, стиснул ноющие от холода зубы и, выждав две секунды, и зашвырнул гранату в окошко.
   Рвануло почти сразу. Степа мгновенно вскочил и прижался к стене. В избе кричали, затем вновь ударил выстрел – и в окно полетела последняя граната. Деревянные стены дрогнули, плеснул черный дым, а затем все стихло.
   Шатаясь, оглушенный взрывом Косухин отошел от стены и оглянулся. Все оказалось даже хуже, чем он думал. Трое его ребят были мертвы. Уцелел лишь он да Вася Шутов, давний, еще с сентябрьских боев, знакомец. Вася был жив, даже сумел встать, но сквозь облепивший его снег уже проступала темная кровь. Пули попали парню в бок.
   В доме в живых не осталось. Их было четверо – в добротных офицерских полушубках с золотыми погонами. Очевидно, беляки уходили через перевал, надеясь перейти долину Китоя и добраться до недалекой монгольской границы.
   Трупы офицеров выбросили в снег, а погибших ребят сложили у стены – на большее сил уже не было. В доме оказались дрова, и Косухин, наскоро растопив печку, принялся осматривать раны своего последнего бойца. Бинты у него были, да и задело парня легко – навылет, но Степа понял, что Шутов дальше идти не сможет.
   Итак, отряд он потерял. В нескольких верстах отсюда была деревня, и даже раненым Шутов без труда туда доберется, но дальше Косухину придется идти одному. Мелькнула мысль вернуться самому, но Степа тут же обозвал себя трусом. В случившемся виноват он сам – он отвечал за отряд, за всю операцию, значит и расхлебывать доведется ему лично.
   До места встречи оставалось всего два перехода, но ночевку придется делать прямо посреди леса. Можно было свернуть на знакомую заимку, но в этом случае имелись все шансы опоздать – Лебедев и его группа успеют проскочить к селу Орлик, а оттуда до Сайхена всего один дневной переход. Значит надо идти напрямик, чтобы к послезавтрашнему вечеру быть в нужном месте. Внезапно Степа вспомнил, как оно называется – Семен-Крест. Там действительно стоял большой крест, срубленный из почерневшей от времени сосны. В свое время проводник из местных что-то рассказывал Косухину об этом кресте, но память ничего не удержала.
   Еще только светало, когда Степа собрался, попрощался с Шутовым, подробно объяснив, как добраться до села, и шагнул за порог.
   Идти было нелегко. Дорога вела на подъем, приходилось все время петлять между огромными лиственницами, вдобавок стали попадаться неглубокие, но с крутыми склонами, овраги. Уже к полудню Степа устал, хотелось присесть, разжечь костер возле какого-нибудь старого рухнувшего дерева и часок-другой погреться. Но время поджимало. Косухин лишь на несколько минут остановился, чтобы сжевать кусок хлеба с сушеным мясом и хлебнуть спирта, и пошел дальше, стараясь двигаться в одном темпе, экономя силы.
   Уже начинало темнеть, когда Степа поднялся на вершину хребта. Здесь лес рос гуще, рядом с елями и лиственницами стали попадаться гигантские кедры, идти же стало совсем трудно. Эти места Косухин помнил плохо – он шел по солнцу, как когда-то учил его брат. Оставалось надеяться, что перевалив хребет и выйдя в долину Оки, он найдет нужную дорогу – те места Степа знал лучше.

   Солнце спряталось за густыми кронами лиственниц, вокруг заструились сиреневые сумерки, и Косухин понял, что пора думать о ночлеге. Подходящую поляну он нашел быстро – небольшую, уютную, где лежали два огромных сухих дерева. Степа устроился в промежутке между старыми, покрытыми сухим мхом стволами, и, наломав тонких веток, попытался разжечь огонь. Получалось плохо. Косухин плеснул немного спирта из фляги, и костер все-таки разгорелся. Сразу же стало веселее, Степа подкинул в огонь сучья потолще и, привалившись к одной из поваленных лиственниц, сжевал остаток сушеного мяса. Найдя сухую ветку, Косухин кинул ее в огонь и решил вздремнуть часок-полтора, затем проснуться, снова подбросить дров и так продержаться до рассвета. Костер почти не грел, жар уходил к холодному звездному небу. Приходилось то и дело подсаживаться прямо к огню, чтобы согреть хотя бы кончики пальцев.
   В конце концов, Косухин укутался в полушубок, сунул руки в карманы и, надвинув шапку на самый нос, задремал. Сон накатил волной. Степа лишь успел подумать, сумеет ли он проснуться, чтобы вовремя подкинуть дров.

   …Когда он открыл глаза, на поляне стало заметно светлее. Степа удивился, но понял: взошла луна. В ее свете тени стали резкими, а снег начал мерцать маленькими разноцветными искорками. Костер погас, только несколько угольков дотлевали среди серой золы. Почему-то холод исчез, но Косухин решил не лениться и подбросить дровишек. Он легко вскочил, поразившись тому, что тело потеряло вес. Степа сделал несколько шагов по чистому светящемуся снегу, и вдруг застыл. Повернувшись, он шагнул еще раз – вновь замер: валенки не оставляли следов, как будто он скользит по тонкому насту, невесомый, словно сизый дымок от догорающих углей.
   «Вот те на!.. Или мне это все снится, чердынь-калуга?» – поразился он. Степа осторожно вернулся на место и присел у ствола. Он попытался ощупать себя и даже ущипнуть, но понял, что не ощущает боли.
   – Видать, сплю! – пробормотал Косухин, но эта мысль ничуть не успокоила.
   И вдруг он почувствовал, что у костра не один. Кто-то был совсем рядом. Почему-то Степа не испугался – даже когда понял, кто навестил его этой ночью.
   …У догоревшего костра сидела женщина в коротком полушубке, подпоясанном офицерским ремнем, и в пушистой меховой шапке. Глаза были устремлены на умирающие угли. Косухин хотел поздороваться, но так и не решился, внезапно сообразив, что луна поднялась уже высоко, яркий свет заливал поляну, но ни он, ни его молчаливая гостья, не отбрасывала тени.
   «Сплю», – успокоил себя Степа, но понял, что таких снов не бывает. Решившись, Косухин кашлянул, пытаясь обратить на себя внимание, но женщина в полушубке по-прежнему смотрела, как тускнеет последний уголек.
   Наконец, он погас, и гостья медленно подняла голову. Этой ночью она казалась еще красивее, чем в первый раз, когда ее серебристый призрак возник посреди ночной безлюдной улицы.
   – Здравствуйте, Степан, – голос прозвучал тихо и ровно, словно доносился откуда-то издалека.
   – Здрасьте! – пробормотал Степа. – Вы… Ксения Арцеулова?
   – Мое имя вам назвал Венцлав? – губы женщины чуть дрогнули, глаза недобро прищурились. – Вы все-таки не послушались меня, Косухин! Венцлав губит всех – и тех, кто ему служит тоже…
   – Что? – дернулся Степа. – Но… чердынь-калуга, я же сплю! Вы мне снитесь!
   Женщина медленно покачала головой, и тут Косухин испугался по-настоящему.
   – Вы умираете, Степан. Костер погас слишком рано. Вы замерзаете, скоро холод дойдет до сердца…
   Степа хотел возмутиться, но понял: все это – правда. Попытался вздохнуть… тщетно.
   – Ну, а вы-то зачем здесь? – выговорил, наконец, он. – Что вам за радость? Полюбопытствовать пришли?
   – Я – сестра милосердия, – так же тихо, почти без всякого выражения ответила Ксения. – Вернее, была… – тут она усмехнулась, но одними губами, глаза оставались спокойными и холодными. – Не хочу, чтобы вы погибли. Я не могу помочь каждому, но вам – мне разрешили…
   «Кто?» – подумал Степа, но так и не спросил.
   – Вы по-прежнему хотите убить Ростислава? – женщина спросила об этом так спокойно, что Косухин даже поразился. Вопрос, несмотря на всю невероятность ситуации, его крепко задел.
   – Я чего, убийца, чердынь-калуга? Ваш Ростислав – вражина! Такие, как он, всю Сибирь кровью залили! Видели бы вы…
   – Видела… Видела, как белые убивали красных и как красные убивали белых. Когда я была жива, то никак не могла понять, откуда это безумие…
   – А теперь – поняли? – зло поинтересовался Косухин.
   – Да… Вам это тоже придется понять, Степан. И хорошо, если вы сумеете понять еще здесь, на этой земле. Впрочем, Венцлава вы уже видели…
   – А чего – Венцлав? – не особо уверенно возразил Степа. – С ним мы сами разберемся, а ежели надо – и к стенке поставим!
   – Его не поставишь к стенке. Вы видели это, Косухин. Его смерть – не здесь…
   – Он чего – бес? – брякнул Степа, тут же подумав, что такой вопрос никак не приличествует истинному большевику-атеисту.
   – Нет… Когда-то он тоже был человеком. Но не в этом дело, Степан. Вы должны понять, что и почему произошло со всеми нами. Я думала… Надеялась, что это сможет сделать Ростислав. Но он один. Вы должны ему помочь, когда-то вы уже спасли его…
   Степа хотел возмутиться, но смолчал. Не объяснять же этой женщине, что революционный долг обязывает его пристрелить ее мужа, как собаку!
   – Вот чего, – наконец проговорил он. – Вы, Ксения, меня за зверя не держите. Сидел бы ваш мужа дома… Или шел бы к нам, в рабоче-крестьянскую, был бы он мне сейчас первый друг-товарищ. В общем, чердынь-калуга, не знаю, чего будет дальше, но если не помру, все равно этих беляков достану! Бросят оружие – никого не трону. Сдастся ваш, отведу в Иркутск, а там уж – как решат…
   – Он не сдастся, – бесстрастно возразила Ксения. – Я не требую от вас никаких обещаний, Степан. На все воля Божья… А теперь – вставайте! Откройте глаза! Просыпайтесь!
   Внезапно стало темно и больно. Косухин застонал, дернулся и с трудом открыл глаза. Боль стала почти невыносимой, но он все-таки встал и с наслаждением вдохнул ледяной колючий воздух. Вокруг была ночь, луна зашла за тучи, и на остывшие угли костра падал легкий невесомый снег.
   Во фляге, к счастью, оставалось еще немного спирта. Степа отхлебнул глоток и, сдерживая стон, стал собирать хворост. Надо было досидеть до утра.

Глава 7. Семен-Крест

   До Сайхена оставалось три дня пути, когда возчики отказались ехать. Случилось это утром, в небольшом селе, приютившемся как раз между верховьями Китоя и Оки. Арцеулов вскипел и схватился за револьвер, но Лебедев удержал его, попытавшись объясниться. Дело оказалось все в тех же волках, о которых путешественники уже успели наслышаться. Но на этот раз это были уже не слухи – за последнюю неделю в селе погибли двое, причем однажды волки налетели средь бела дня. Старший возчик заявил, что волки «не простые», и ехать дальше не просто опасно, а грех. Профессор Семирадский не утерпел и вступил с бородачом в научную дискуссию, после чего стало ясно, что волки эти – особые, «февральские». Профессор восхитился такой фольклорной глубиной, а Арцеулову почему-то вспомнились красноглазые серые твари, которые стерегли его, начиная с Нижнеудинска. Полковник, однако, прервал дискуссию, решив, что дальше они поедут сами, а лошадей оставят в селе Орлик, последнем перед Сайхеном. Профессор обрадовался, заявив, что соскучился по вожжам, но возчик-бородач хмуро помотал головой, посоветовав не искушать судьбу. Его племянник лишь испуганно моргал и воспринял разрешение вернуться в Иркутск с явным облегчением.
   Ехать решили на одной тройке: тесновато, зато меньше хлопот. Ростислав обрадовался – впервые за время путешествия можно было пообщаться с кем-нибудь, кроме молчаливого полковника.
   Действительно, разговор завязался сразу. Арцеулов поинтересовался у профессора, что это за «февральские волки». Тот переадресовал вопрос к Берг, присовокупив, что если и занимался фольклором, то исключительно австралийским. Ростислав вопросительно взглянул на девушку.
   – Древнее предание, Ростислав Александрович, – ответила та. – Считалось, что в мире борются два начала, два властелина – Белобог и Чернобог…
   – Озирис и Сет, Ариман и Ахура-Мазда, Саваоф и Люцифер, – хмыкнул Семирадский. – Эх, Наталья Федоровна, матушка! А еще физик!
   – Физику это легче понять, Глеб Иннокентьевич, – улыбнулась Берг. – Особенно после открытия положительных и отрицательных частиц… Так вот, господа, Чернобог был богом смерти, и его время было, естественно, зимой. А самый холодный месяц – это февраль…
   – Февраль в древности вообще не любили, – вступил в разговор Лебедев. – Римляне специально его сократили до 28 дней…
   – А римляне, Николай Иванович, были еще суевернее нас с вами, – вставил профессор и подхлестнул лошадей.
   – Февральские волки – это свита Чернобога, его гонцы из царства смерти, – продолжала Берг. – Они даже не волки…
   – Оборотни, – внезапно для самого себя произнес Арцеулов.
   – Вы еще скажите, сударыня, что волков этих пуля не берет, – вновь хмыкнул профессор. – И про осиновые колья…
   – Между прочим, господа, осина в самом деле имеет интересные свойства, – внезапно заговорил Богораз, который, казалось, совсем не интересовался разговором. – Там есть очень любопытный фермент…
   – Против упырей, – хохотнул Семирадский. – Ох, господа, господа!..
   – Успокойтесь! – непонятно, в шутку или всерьез, проговорил Лебедев. – По крайней мере сегодня нам обеспечен спокойный ночлег.
   – А что это за село? – поинтересовался Арцеулов.
   – Это не село, просто дом на берегу реки, в нем жил какой-то раскольничий старец. Думаю, гонцы Чернобога нас не достанут.
   – Там, кажется, стоит какой-то крест, – вспомнил Семирадский.
   – Да. Это место так и называется – Семен-Крест.
   – А почему – Семен? – удивилась Берг. – Так звали старца?
   – Возможно, – согласился Лебедев. – Переночуем, оттуда – к Орлику, ну, а там до Сайхена совсем близко.

   …К Семен-Кресту Косухин выбрался под вечер. Идти было нелегко – в голове шумело, к лицу приливала кровь, а по всему телу расползался озноб. Ночь у потухшего костра обошлась Степе недешево, но упускать белых гадов не хотелось – слишком многим уже пришлось заплатить. Косухин, отбросив ненужные сомнения, упрямо шел мимо мрачных кедров, то спускаясь в небольшие балки, то вновь карабкаясь по заснеженным склонам. Ноги не слушались, в висках скопилась тупая тягучая боль, но Степа все шел и шел, лишь время от времени поглядывая на проступившее сквозь тучи солнце, чтобы не сбиться с пути.
   Под конец стало невмочь. Косухин решил было кинуть карабин – у него оставался верный наган – но тут же одернул себя: он один, беляков – минимум четверо. Подумав, выбросил вещевой мешок. Или он доберется до места и встретит беглецов, или к следующему утру ему уже ничего не будет нужно…
   Семен-Крест открылся неожиданно – Степа взобрался на очередную горку, деревья расступились, и он увидел заснеженную долину, крутые холмы по сторонам, серебристую неровную ленту замерзшей Оки, а прямо внизу маленький черный квадратик – деревянный дом. Все-таки он дошел…
   Спускаясь, Косухин пытался разглядеть, нет ли кого у дома, но все было спокойно. Даже снег в долине лежал нетронутый – после ночного снегопада здесь никто не проезжал. Дом тоже казался пустым. Снег во дворе, у крыльца и у входа в сарай был чист. Огромный черный крест стоял чуть в стороне – и около тоже не было следов. Оставалось решить, как удобнее подобраться к избе.
   Вначале Степа думал схорониться в сторонке и подождать беглецов где-нибудь за деревом, но понял, что попросту замерзнет. Тогда, прикинув, что «гости» прибудут с востока, от верховьев Оки, он стал осторожно пробираться к дому с противоположной стороны, надеясь, что с дороги его следы не заметят. Добравшись до крыльца, Косухин сбросил лыжи и осторожно запрыгнул на него, минуя ступеньки. Дверь, как он и ожидал, была не заперта. Степа постоял на пороге, осторожно вслушиваясь в тишину пустого жилища, но ничего подозрительного не почуял. Можно было заходить.
   Вначале Косухин кинулся к печке, но тут же обозвал себя дураком – дым из трубы заметят сразу. Он подышал в окоченевшие ладони, попрыгал, чтобы разошлась кровь в ногах, и решил, что пора. Зарядив карабин, Степа положил его на лавку, подтянув ее к самой двери, сунул за пояс наган и пристроился у небольшого окошка, выходившего аккурат в долину. И почти сразу же увидел маленькую темную точку. Еще не веря в удачу, Косухин всмотрелся: прямо по замерзшему руслу Оки мчалась тройка.
   Когда лошади замедлили ход и принялись сворачивать, Степа схватил карабин и передернул затвор. Лошади остановились саженях в тридцати. Кажется, беляки были с опытом, и просто так соваться в Степину засаду не собирались. Но уже темнело, и Косухин надеялся, что следы на крыльце все-таки не заметят.
   Из саней вышли четверо. Лиц было не разобрать, но гада Арцеулова Степа приметил сразу. Троих мужчин он не знал, а вот четвертую и узнавать было не нужно. Странная девушка из дома на Троицкой что-то говорила белому гаду, и Косухину тут же захотелось вышибить стекло и срезать беляка из «винтаря». Пятый – немолодой бородатый мужчина, похожий на попа, остался в санях, остальные же о чем-то беседовали, показывая руками то на дом, то на сарай.
   Косухин замер, сообразив, что беляки могут как следует осмотреться, и тогда он наверняка пропал. Но враги ошиблись, так же как и сам Косухин двумя днями ранее. Очевидно, их сбил с толку нетронутый снег во дворе. Бородатый, перекинувшись словами с высоким, стоявшим рядом с Арцеуловым, повел лошадей к сараю, а остальные, не торопясь, направились к крыльцу. Степа закусил губу и стал считать секунды. Пять, шесть, семь… Четверо – девушка, Арцеулов, высокий и очкарик, которого Косухин тоже помнил по дому на Троицкой – подошли шагов на десять к дому и остановились. Высокий что-то сказал остальным и, повернувшись, пошел к сараю, куда бородатый уже заводил лошадей.
   Степа несколько растерялся. Даже если он задержит этих троих у крыльца, остальные легко снимут его первой же пулей. Конечно, можно было пристрелить кого-нибудь, хотя бы высокого, но Косухин не знал, кто из них – Лебедев, которого требовалось всенепременно задержать. Степа негромко чертыхнулся. Трое – Арцеулов, девушка и худой парень в очках – уже подходили к крыльцу. И тут Косухин понял, что должен сделать. «Гад же я, чердынь-калуга!» – успел подумать красный командир, прежде чем распахнуть дверь и выскочить на крыльцо…
   – Стой, контра! – гаркнул он, щелкая затвором. – Ни с места, а то враз девку порешу! Оружие на снег!
   Степа рассчитал точно – ствол карабина смотрел прямо в грудь той, что так убивалась по пропавшей кошке. Трое у крыльца замерли.
   – И вы там, у сарая! Бросай оружие!
   Беляки молчали, ошарашенные неожиданностью. Надо было спешить, пока никто не опомнился и не сообразил, что красный командир Косухин один – против пятерых.
   – Кидай оружие, говорю! – вновь гаркнул он. – А то всех постреляю, чердынь-калуга!
   Его глаза встретились с бешеным взглядом Арцеулова, и Косухину стало не по себе. И же послышалось испуганно-недоуменное:
   – Степан, это вы?
   Девушка его узнала, и Степе стало стыдно до неимоверности. Он попытался думать о революционном долге, но легче не становилось.
   – Сволочь! – Арцеулов медленно снял с плеча карабин и кинул в снег.
   – Давай-давай, контрик! – Косухину сразу же стало легче. – И револьвер тоже.
   Револьвер упал рядом, тут же утонув в глубоком снегу.
   «Который в очках, не опасен, – мелькнуло в голове у Косухина. – Значит, те двое…»
   – Кидай винтари! – повторил он. – Живо!
   Высокий, снял с плеча карабин, бородатый же недоуменно пожал плечами и поднял руки.
   – Валите сюда! – продолжал Степа, довольный, что дело пошло. – Да побыстрее, контрики, шевелись!
   Двое переглянулись и медленно, увязая в снегу, двинулись в сторону крыльца. Внезапно Степа уловил какое-то движение и быстро перевел взгляд на стоявших рядом. Вовремя – белый гад Арцеулов пытался сунуть руку за отворот полушубка.
   – Ну, не балуй, беляк! – усмехнулся Косухин, приходя в хорошее настроение. – Мне тебя, гада, еще до трибунала довести надо!
   Капитан замер. Степа рассчитал точно – беляк бросился бы, будь карабин направлен ему в грудь, но девушкой рисковать не решился.
   – Стой, стой, – подбодрил он белого гада. – Померзни…
   Сбоку послышались шаги – подходили двое, бородатый и высокий. Степа, отведя глаза от Арцеулова, взглянул на них. Пожилой бородач смотрел растерянно и не внушал особых опасений у него не было. Оставался высокий – не иначе тот самый неуловимый Лебедев. Косухин, не удержавшись, взглянул в лицо полковнику – и вдруг почувствовал, что карабин валится из рук, а воздух застревает в горле.
   – А-а… – только и мог проговорить он, медленно опуская оружие, тут же показавшееся ненужным и лишним.
   И в ту же секунду Арцеулов прыгнул. Он рухнул прямо на Степу, вцепился в карабин и, не разжимая пальцев, ударил локтем в висок. Косухин захрипел, падая на колени, и закрыл глаза. Капитан отскочил в сторону – ствол захваченного карабина смотрел на врага, бессильно завалившегося на бок.
   – Не надо, Ростислав Александрович! – крикнула Берг, хватая его за руку.
   – Жалеете красную сволочь?
   – Не надо, капитан! – Лебедев подошел к лежащему на земле Степе и опустился рядом с ним на корточки. – Уберите оружие!
   Его тон был какой-то странный – решительный и одновременно виноватый.
   – Да что это вы, господа? – возмутился Арцеулов. – Чем вам дорог этот краснопузый, в конце концов? Вы что, его знаете?
   – Да, знаю, – кивнул полковник. – Оставьте его, господин Арцеулов. Это мой брат.
   – Что?! – в один голос ахнули Ростислав и стоявшая рядом Берг.
   – Мой брат Степан, Степан Косухин. Моя настоящая фамилия Косухин, господа. Он мой младший брат…
   – Сей решительный молодой человек? – удивленно произнес Семирадский, подходя к крыльцу и с явным интересом глядя на Степу. – Но вы ведь, помнится, говорили, Николай Иванович, что ваш брат – еще совсем ребенок?
   – Вырос, значит, – ответил вместо полковника Арцеулов, вынимая у Степы из-за пояса револьвер и нож. – По-моему ваш брат, господин Лебедев, преследует нас достаточно последовательно. Не иначе, из-за родственных чувств…
   – Прекратите, Ростислав Александрович, – перебила его Берг, щупая пульс на Степином запястье. – Господин профессор, Семен Аскольдович, его надо внести в дом…
   – Да-да, – подхватил Лебедев. – Конечно, господа. Извините, немного подрастерялся…
   – А я его тоже знаю, – удивленно произнес Богораз, до этого не проронивший ни звука. – Этот господин из ВЧК, помнится, был крайне невежлив…
   Арцеулов отошел в сторону, делая вид, происходившее его не касается. Он ограничился тем, что подобрал свое оружие и заглянул в избу, убедившись, что объявившийся родственник полковника не привел с собой десяток краснопузых. Случившееся не особо удивило капитана. Встреча посреди таежного моря была неожиданной, но за свою фронтовую жизнь Ростислав видел еще и не такое.
   Покуда Степу, все еще не пришедшего в себя, втаскивали в дом, а затем заносили вещи, Ростислав стоял у крыльца и курил «козью ногу», прикидывая, что делать с неожиданным пленником. Брата полковника не выведешь в расход и не бросишь связанным в пустой избе. Но и отпускать его капитан тоже не собирался.

   Первое, что увидел Степа, очнувшись, было лицо брата.
   – Коля! – пробормотал он, пытаясь привстать. – Коля, да ты же мертвый, ты же без вести пропавший!
   Николай улыбнулся и покачал головой. Косухин огляделся: изба, странная компания, которую он выслеживал…
   – Я тебе все объясню, – сказал брат. – Только ради Бога, Степан, почему ты решил, что я погиб?
   – Так бумага же!
   Степа встал, хлопнул себя по поясу и убедился, что револьвер забрали. Значит, он в плену…
   – Бумага? – удивился Николай. – Тебе должны были сообщить, что я нахожусь в длительной командировке…
   – Скажешь!.. командировке… Ты же пропал в Галиции, под Рава-Русской! Из разведки не вернулся, чердынь-калуга!
   – Ничего не понимаю! – полковник даже руками развел. – Как они могли?
   – Обыкновенно, – отозвался Семирадский. – Обеспечение секретности, сударь мой! Не думал, правда, что дойдет до такого…
   – Какой ужас! – сообразила Берг. – Значит, вашей семье сообщили, что вы погибли, господин полковник?
   – Выходит, так… Но я же писал, мне сообщали, что мои письма доходят, даже приветы передавали… А я еще удивлялся, Степа, что ты мне не пишешь…
   – Ага, на тот свет, – вздохнул Косухин. – Слушай, Николай, объясни мне, чего тут творится? Мне нужен полковник Лебедев, который золото увозит.
   – Золото, молодой человек? – поразился Семирадский. – Похоже, вас в вашей чеке надули-с! Эка хватили!
   – Лебедев – это я, Степа, – пояснил брат. – Так я значился в документах военного министерства.
   – Так ты – Лебедев?!
   Это открытие поразило Степу едва ли меньше, чем неожиданное появление сгинувшего брата.
   – Ты?! Так значит, ты командуешь этим, чердынь-калуга, «Мономахом»!
   – Ого, господин полковник! – заметил Арцеулов, входя в избу. – Все ваши тайны для краснопузых – секреты Полишинеля!
   – Не понимаю, – пожал плечами Лебедев, – какое золото? Степан, «Владимир Мономах» – это научный проект!
   – Ага, научный! – при виде белого гада Арцеулова Степа вновь почувствовал себя на боевом посту. – Видел я вашу науку, чердынь-калуга! Сколько ребят живьем сгорело… А я думал, Коля, что ты аэропланы испытывал!
   – Я испытывал аэропланы, Степа. А насчет прочего… Наверно, пришло время нам объясниться.
   Покуда ставили чай, Степа познакомился с остальными. Правда, Арцеулов не собирался подавать руки красному командиру, да тот и не стремился. Худосочный Семен Богораз не произвел на Косухина особого впечатления, а вот профессор понравился, несмотря на очевидную иронию, с которой тот воспринимал скромную Степину личность.
   Руку Натальи Берг Косухин пожимал с явной боязнью. Больше всего ему хотелось немедленно извиниться перед девушкой, объяснив, что он не стал бы стрелять, но слова как-то не клеились.
   – Ну, хорошо, – начал полковник, когда процедура знакомства была закончена. – Мы действительно заигрались с этими тайнами. Честное слово, мне неудобно перед вами, Ростислав Александрович! Но если бы вы знали, как все это обставлялось! Меня, как видите, даже переименовали…
   – И даже похоронили, господин полковник, – вставил Арцеулов.
   – Да… Степан, что тебе наплели о проекте «Мономах»?
   – Наплели!.. – буркнул Степа. – Сказали, что генерал Ирман вместе с полковником Лебедевым увезли куда-то часть золотого запаса. И что у вас пароль, этот… «Рцы мыслете покой». Буквы славянские…
   – Да, «рцы мыслете покой», – кивнул полковник. – Р.М.П. – Российская Междупланетная Программа. Исследование эфира с помощью ракет.
   – Как? – поразился Арцеулов. – Вы хотите сказать, что в России пытались создать ракету для эфирных полетов?
   – Отчего же пытались, батенька! – ответил вместо Лебедева профессор. – Создали. Называется эта ракета «Владимир Мономах», а господин Лебедев, – уж извините, Николай Иванович, буду называть вас по-старому, привык – один из первых ее испытателей.
   – Да ты чего, Коля? – обалдело спросил Степа, до которого, наконец, стало что-то доходить. – На Луну летал, да?
   – Нет, – улыбнулся старший. – На Луну не приходилось. Пока осваивали орбиту. Я летал вторым, в апреле 16-го. Первым был капитан Барятинский.
   – Нет, давай по порядку, – попросил брат. – Чего-то круто выходит…
   – Постараюсь, – кивнул полковник. – Глеб Иннокентьевич, если собьюсь, поправьте… Началось это, насколько я знаю, в начале 90-х по инициативе графа Витте.
   – Ну, не Витте и не графа, – тут же вмешался Семирадский. – Идея принадлежала господину Менделееву, а Государю представлял проект тогдашний министр финансов Вышнеградский. Александр III сей проект благословил, и начались работы…
   – Первый пуск был в мае 1909-го, – продолжал полковник. – Полет летчика-испытателя планировали на начало 13-го, к романовскому юбилею, но не успели. В начале 14-го, когда стали готовить отряд испытателей, я был туда направлен. Официально считалось, что я преподаю в Качинской авиашколе. Ну, а потом война… В марте 16-го был первый пуск с испытателем на борту. Проект решили рассекретить после победы…
   – И сколько же вы были в эфире, господин полковник? – спросил Арцеулов, покуда Степа переваривал услышанное.
   – Сутки… Признать, под конец стало кисло, – улыбнулся Лебедев. – Конечно, когда меня принимал Государь, я уверил его, что полет доставил мне исключительное удовольствие…
   – Так ты чего, царя видел? – перебил Степа, которого это обстоятельство поразило почему-то больше всего.
   – Представь себе… Мне был пожалован орден Александра Невского, так что мы с тобой, Степа, теперь наследственные дворяне. Поздравляю!
   Косухин-младший не ответил. Это было уже чересчур.
   – В семнадцатом наша группа распалась, – закончил рассказ полковник. – Не знаю, где сейчас Барятинский и все остальные…
   – Мой дядя и еще кое-кто в Париже, – отозвалась Берг.
   – Возможно, – кивнул Лебедев. – В мае 18-го Сибирское правительство начало собирать тех, кто остался в России. Работы возобновились, на январь 20-го мы готовили очередной старт. При адмирале программу стал курировать генерал Ирман. Мы должны были испытать новый корабль – «Владимир Мономах-2»…
   – Теперь понятно, – рассудил Степа. – Золото это для таких, как я, выдумали… Для дурачков. А вот, как ее… ракета нам, значит и вправду понадобилась. Это же первое дело для войны! Оприходовать ее надо – ради нужд пролетариата.
   – Молодой человек зрит в корень, – кивнул Семирадский. – Этого мы опасались с самого начала. Говорил я господину Менделееву, говорил!..
   – Ракета может только одно – взлететь, – возразил старший брат. – Мы собираемся ее запустить, чтобы испытать новый корабль. Специально для этого полета господа Семирадский и Богораз подготовили уникальную аппаратуру. Мы должны были лететь втроем: Георгий, светлая ему память, ваш покорный слуга и еще некто, мне неведомый. Но зачем большевикам мешать запуску?
   – Для порядку, – пояснил Степа. – Хозяйство ваше под контроль взять…
   – А вот это невозможно, Степан. База эфирных полетов находится в Китае. Большевикам покуда до нее не добраться.
   Косухин стал думать дальше. Пока все складывалось логично, включая даже то, о чем брат умолчал – об аэродроме на Сайхене. Вот, значит, куда они собирались лететь! Но почему товарищ Венцлав не сказал ему, посланцу Сиббюро ЦК, правды, если дело это – чисто научное?
   – Не сходится, братан, – заявил он наконец. – Чего-то ты мне не рассказал!..
   При этих словах бородатый профессор и худосочный молодой человек переглянулись. Лебедев же улыбнулся.
   – Остальное увидишь сам, Степан. Ты поедешь с нами…
   – Господин полковник! – Арцеулов вскочил, возмущенно глядя то на Лебедева, то на Степу. – Вы что, намереваетесь взять с собой…
   – Намереваюсь, – перебил его Лебедев. – А у вас есть другие предложения?
   – Да он вас ночью зарежет!
   – Степан, вы нас зарежете? – улыбнулась Берг.
   Степа смолчал и насупился. Резать, конечно, он никого не собирался. Важнее все узнать – и рассказать товарищам по пролетарской партии!
   – Господин полковник! – Арцеулов подумал о том же. – Прошу меня простить, но вы рассекречиваете проект. Красные будут все знать! Если вы не собираетесь подвергать своего брата пожизненному заключению…
   – Не собираюсь, – вновь улыбнулся полковник. – Я беру Степана с собой, чтобы он не замерз здесь один, и чтобы его сумасшедшие комиссары не помешали запуску. А если у большевиков будет желание, они вполне могут продолжить работу сами.
   – Это было бы забавно, – заметил Семирадский. – Папуасы запускают эфирный корабль. Боюсь, его распилят на зажигалки…
   – Или начинят тротилом, – кивнул Лебедев.
   – Это кто еще здесь папуас! – не выдержал Степа. Так его еще не обзывали.
   Между тем появился чай, и обстановка несколько разрядилась. Даже Степа оттаял и начал с интересом прислушиваться к очередным эскападам профессора, вспоминавшего о своем путешествии к дикарям Малаккского берега. Ему внимали с интересом все, кроме Семена Богораза, который равнодушно прихлебывал чай, думая о чем-то своем.
   Арцеулов также слушал забавные россказни Семирадского, но внутренне оставался собран. Ситуация Ростиславу определенно не нравилась. Он понял, до чего его спутники далеки от происходящего в горящей, залитой кровью стране. Для них красный командир был неожиданным, но по-своему приятным гостем, а то, что по странному велению судьбы Косухин оказался братом полковника, еще более настраивало их на благодушный лад. Арцеулов думал иначе. Из короткого рассказа Степы он понял, с каким упорством и бесстрашием краснопузый искал их посреди заледенелой тайги. Арцеулов даже достал карту, попытавшись прикинуть маршрут младшего Косухина, после чего лишь покачал головой. Надо было здорово ненавидеть врагов, чтобы идти почти наугад по их следам в тридцатиградусный мороз. Таких людей Ростислав уважал, а если это был противник, уважал, ненавидел и опасался. А посему капитан дал себе слово не спускать с краснопузого глаз.
   После чаю компания разошлась по углам. Степа присел на лавку и закрыл глаза – многодневная усталость давала о себе знать. Внезапно он почувствовал чье-то присутствие.
   – Господин Косухин? – Наталья Берг незаметно для Степы успела подойти и присесть рядом. – Я вас ни от чего не отвлекла?
   – Нет… это… не отвлекли, Наталья Федоровна, – растерялся Косухин, вовремя вспомнив имя-отчество девушки.
   Берг рассмеялась.
   – Степан, не подражайте нашим ученым мужам и не именуйте меня с «ичем»! Можно подумать, что я мадам Кюри, и мне по меньшей мере семьдесят лет!
   Степан не знал, кто такая мадам Кюри, но смысл сказанного до него вполне дошел.
   – Тогда вы это… и меня господином не дразните… Наталья…
   – Нет, «Наталья» – плохо, – покачала головой девушка. – Прямо Карамзин какой-то! На «Натали» не претендую, зовите Наташей. А вам как больше нравится – Степа или Степан?
   – А никак, – осмелел Косухин. – «Степа» – как-то обидно, а «Степан»… Ну чего, Разин я что ли?
   – Тогда остановимся на «Косухине», – решила Берг. – Звучит очень современно. Итак, Косухин, как там моя кошка?
   – При кухне кошка, – сообщил Степа, благоразумно умолчав, что кухня эта – тюремная.
   – Рада за нее, – кивнула девушка. – Я должна извиниться перед вами…
   – За что? – поразился Косухин.
   – За Али-Эмете. Маскарад был нелеп, но, честное слово, в ЧК мне не хотелось. Еще повезло, что на квартиру налетели вы, а не ваш этот… Чудов. Он бы и Али-Эмете не помиловал!
   Степа, вспомнив свой разговор с Провом Самсоновичем, вынужден был признать полную справедливость данного предположения.
   – Вы меня тоже извините, Наташа. Я… Ну, в общем, я бы все равно не выстрелил…
   – Я знаю, – серьезно ответила Берг, и Степа ей почему-то сразу поверил.
   – Ага, – согласно кивнул он, желая закончить неприятный разговор. – Наташа, а вы тоже лететь собрались?
   – К сожалению, нет. Я буду на земле, Косухин, хоть, видит Бог, с удовольствием променяла бы свое место в рубке на право быть рядом с вашим братом. Если бы вы видели «Мономаха»!..
   – А какой он? – подхватил Степа. – И вообще, Наташа, расскажите мне… Ну… с самого начала.
   – Постараюсь, – кивнула девушка. – Знать бы только, где это начало…
   В эту ночь Арцеулов решил не спать. Верный «бульдог» он пристроил под рукой, а сам лег поближе к двери, чтобы Степа не смог добраться до его горла, как это сделал бы на его месте он сам.

   Утро началось странно. Лошади неожиданно заупрямились, отказываясь сделать хотя бы шаг. Выехать смогли только через час – и то с немалым трудом. Семирадский лишь пожимал плечами, сетуя на потерю кучерской квалификации, но Степа задумался всерьез. «Волков чуют…» – решил он, но промолчал.
   Ехали медленно. Лошади то и дело останавливались, пряли ушами и испуганно дергались из стороны в сторону, норовя опрокинуть сани, поэтому несмотря на все усилия к Орлику – последнему селу перед Сайхеном – добрались уже в глубоких сумерках. Прямо у околицы их встретил вооруженный патруль. Косухин и Арцеулов невольно переглянулись, рука капитана сама легла на затвор карабина, но трое бородачей с охотничьими ружьями, ничего не сказав, пропустили поздних гостей. Полковник пожал плечами, велев ехать к одному из домов в центре села.
   Открыл им мужчина лет сорока, очень высокий, худой, с короткой, явно не крестьянской, бородкой. Да и по целым залежам книг, которыми была завалена изба, было ясно, что попали они в гости к человеку образованному.
   – Он местный учитель, из ссыльных, – сообщил Лебедев своим спутникам, покуда хозяин помогал Семирадскому распрягать лошадей. – Мы у него уже останавливались.
   Хозяин отрекомендовался Родионом Геннадиевичем. Услыхав слово «ссыльный» Косухин не преминул присмотреться к сельскому интеллигенту. Среди кучи книг Степа сразу же приметил несколько томиков Кропоткина.
   «Никак, анарх», – решил Косухин.
   Анархистов Степа не любил, хотя среди них был сам товарищ Каландаришвили – знаменитый вождь сибирских повстанцев. Впрочем, «анархи» были все же получше, чем эсеры или всякие там меньшевики.
   О политике, однако, не говорили. Правда, Арцеулов тут же спросил о встреченном ими патруле, но ответ его откровенно озадачил.
   – Волки, господа, – пояснил Родион Геннадьевич. – Признаться, такого здесь еще не было на моей памяти. В селе паника. Уже трое погибли…
   – То-то лошади бесились! – понял Степа.
   – Ничего, – махнул ручищей профессор. – В крайнем случае дойдем пешком! До Сайхена рукой подать.
   – Два дня пути, если пешком, – задумался Лебедев. – Лишний день – не беда. Надо достать лыжи…
   – Лыжи достанем, это несложно, – заметил хозяин, и помолчав, внезапно заговорил совсем другим тоном. – Господа, вам лучше остаться! Здешние жители не из пугливых, но такими я их еще не видел. А ведь кержаков трудно напугать! Они уверены, что это не просто волки…
   – И вы туда же, коллега! – возмутился Семирадский. – Вы же учитель, материалист. Помилуйте, как можно? Февральские волки, упыри, оборотни!..
   – А я не материалист, господин профессор, – усмехнулся Родион Геннадьевич, выждав момент, пока Семирадский переводил дух после очередной тирады.
   – Как?! – чуть не подпрыгнул тот. – Простите, батенька, но вы же учитель! И, по-моему, извините, из политических!
   – Не совсем так. Меня, собственно, сослали за религиозные убеждения…
   – А, вы раскольник… сектант, – Семирадский сразу же потерял интерес к собеседнику.
   – Нет, – вновь улыбнулся тот. – Я, по убеждению бывших властей предержащих, самый настоящий язычник.
   – Что?! Папуасы! – вскричал Семирадский. – Батенька, бросьте нас разыгрывать! Вы еще скажите, что вы – волхв!
   – Увы, – развел руками Родион Геннадьевич. – Все проще. Вы слыхали о дхарах?
   Гости недоуменно переглянулись.
   – Я слыхал, – внезапно заявил Богораз. – В 1916 году в «Известиях Императорской Академии наук» была статья. Насколько я помню, дхары – древний народ, который жил на севере Урала. У них, кажется, была своя письменность еще до русских…
   – С письменности все и началось, – кивнул хозяин. – Я был народным учителем в селе Якша. Это в верховьях Печоры, там еще живут остатки дхаров… Тогда, в начале века, я был, наверное, единственный дхар с незаконченным высшим образованием, и у меня была неплохая коллекция образцов той самой письменности. Кто-то донес, прислали комиссию из синода – тогда эти вопросы курировал сам господин Победоносцев. Вдобавок я составил письмо против планов нашего губернатора, который в порыве административного восторга хотел снести Дхори Арх – дхарское святилище…
   – Сочувствую, коллега, – на этот раз вполне серьезно промолвил профессор. – Но все же насколько я понял, вашу эстафету поддержали? Кто-то же напечатал статью в «Известиях»…
   – Это моя статья. К сожалению, дхарские древности больше никого не интересуют. Но я хотел сказать не об этом. Дхары еще не все забыли из своих древних знаний… Господа, сейчас в тайгу идти нельзя!
   – Объяснитесь! – потребовал Семирадский. Все остальные сели поближе, почувствовав, что хозяин не шутит.
   – Не знаю, на каком языке с вами говорить, господа, – начал учитель. – Насколько я понял, вы люди науки… Будь вы мои соплеменники-дхары, я бы сказал, что наступает ночь Гургунх-эра, когда ярты покидают укрывища, и что оборотни вышли в этом году слишком рано из своего логова в царстве Смерти, а вагры не боятся даже священного огня…
   – Красиво… – тихо прошептала Берг.
   – Но на этом языке вы меня не поймете. Что ж, это можно перевести так: в силу не до конца ясных климатических и прочих особенностей нынешней зимы, здешняя фауна внезапно стала проявлять несвойственные ей агрессивные наклонности. Вдобавок не исключены некоторые очень редкие явления природы, необъяснимые пока с научной точки зрения… Не ходите в тайгу, господа! Один из вас должен понимать, о чем я говорю…
   – Признаться, покорен вашим пассажем о – как бишь его? – Гургунх-эре, – хмыкнул Семирадский. – Но особой опасности все же не вижу.
   – Разве что можно оказаться в желудке какого-нибудь canis lupus, – не без иронии добавил Богораз.
   – Я имел в виду не вас, – покачал головой учитель. – Я обращаюсь к тому, кто носит Охс Вагрэ – Перстень Духов…
   Только когда все вслед за хозяином поглядели на Арцеулова, капитан понял, о ком идет речь.
   – Помилуйте! – растерялся Ростислав. – Это даже не мой перстень!.. Да вы что, господа, в амулеты верите?
   – Не настаиваю, – вздохнул Родион Геннадьевич. – Впрочем… Господин Арцеулов, кажется?
   – К вашим услугам, сударь, – капитан кивнул и, не удержавшись, поглядел на черненых извивающихся змеек, украшавших печатку.
   – Подойдите сюда!
   Ростислав шагнул к окну. Сквозь заиндевелое стекло тускло просвечивал ущербный месяц. Родион Геннадьевич секунду постоял, словно в нерешительности, а затем резко растворил раму. В избу ворвался ледяной ветер.
   – Снимите перстень и посмотрите сквозь него на лунный свет!
   Голос учителя прозвучал настолько властно, что капитан немедленно подчинился.
   Вначале в круглом серебряном ободке был виден лишь белый холодный лунный диск с заметным ущербом на правом боку. Но вдруг лунная поверхность затуманилась, сквозь тусклую пелену засветились маленькие синие огоньки. Ростислав невольно ахнул, но тут огни пропали, пелена раздвинулась, и вместо лунного диска он увидел темную пещеру, в дальнем углу которой тусклым огнем светилась невысокая ниша. Возле нее стояли двое. Одного – себя – он узнал сразу, второго же рассмотреть не успел – изображение вновь затуманилось, сверкнул синий огонь, и капитан невольно закрыл глаза…
   Родион Геннадьевич, не сказав ни слова, закрыл окно. Все молчали.
   – Я был бы очень вам признателен, господа, если бы опыты проводились с меньшим риском для здоровья присутствующих, – проговорил наконец Богораз и закашлялся.
   Ему никто не ответил. Арцеулов медленно надел перстень на палец и сел в сторонке.
   – Вы… вы что-то увидели? – негромко поинтересовалась Берг.
   Ростислав лишь пожал плечами, не зная, что сказать.
   – И что сей опыт должен означать? – вмешался Семирадский.
   – По преданию, так можно увидеть будущее. Можете назвать это дхарским фольклором, господин профессор, – спокойно ответил учитель.
   – А мне можно взглянуть? – заинтересовалась Берг.
   – Нет, – покачал головой Родион Геннадьевич. – Это может увидеть только владелец Охс Вагрэ, и то не каждый. Перстень высвечивает переломный момент будущего, от которого зависит судьба…
   – Да-с, да-с, забавно, – снисходительно молвил профессор. – Рискну все же проявить материализм и умеренный оптимизм. Если наши иппосы завтра все-таки взбунтуются, голосую за пеший поход. Вот-с.
   – Вы правы, Глеб Иннокентьевич, – поднял голову Лебедев, за весь разговор не проронивший ни слова. – О февральских волках судить не могу, но нам надо быть в Сайхене хотя бы послезавтра к вечеру… Степан, раз так, ты можешь остаться.
   – Господин полковник! – воскликнул Арцеулов, но Лебедев остановил его повелительным жестом.
   Степа молчал, как будто сказанное вовсе его не касалось.
   – Степан, – позвал брат. – Ты слышал меня?
   – Не-а, – Косухин отвернулся. – Не слышал…
   – Я серьезно…
   – А я нет, чердынь-калуга! Да и его благородие меня не отпустит…
   И Степа соизволил взглянуть на мрачного Арцеулова. Тот резко встал и отошел подальше.

   После ужина Ростислав отозвал Родиона Геннадьевича в сторону и рассказал о том, что увидел сквозь серебряный ободок. Тот выслушал внимательно, но что-либо объяснить отказался.
   – Я ведь не маг, господин Арцеулов. Просто вспомнил предание, а уж как сие толковать – вам, пожалуй, виднее. Почтенный господин Семирадский прав – все это лишь фольклор…
   – Нет, – прервал его Ростислав. – Родион Геннадьевич, я, знаете, привык верить своим глазам. Не знаю насчет этого… Гургунх-эра, но кое-что увидеть довелось. Объясните!
   – Не смогу… Мы действительно говорим на разных языках. Если бы вы могли мне просто поверить…
   – Попытаюсь, – кивнул капитан. – Если что, сумею убедить полковника…
   – Хорошо… – чуть подумав, согласился хозяин. – У меня три совета – знаете, как в сказках… Волки – обычные волки не опасны. Но бойтесь тех, которые с красными глазами…
   – Да… – хрипло ответил капитан.
   – До Сайхена путь длинный, придется ночевать. Ночуйте где хотите, но не заходите в церковь Святого Ильи. Здешние жители ее боятся. Есть предание, что там служил какой-то расстрига или самосвят. Будете смеяться, господин Арцеулов?
   – Нет… Не буду. А какой третий совет?
   – Если у вас кто-нибудь, не дай Господь, погибнет…
   Учитель замолчал, словно не решаясь закончить. Ростислав терпеливо ждал.
   – …Сразу же отделите его голову от тела.
   Как ни странно, услышанное почему-то совсем не поразило капитана.
   – Я вас понял, – кивнул он. – Остается надеяться, что ваши советы нам все-таки не пригодятся…
   – Дай-то Бог… – странным голосом ответил хозяин.
   – Вы что-то знаете? – понял Арцеулов. – Скажите, ведь для нас это очень важно!
   – Не скажу – намекну. Вы ведь военный, господин Арцеулов, а значит должны знать, что иногда у человека можно заметить на лице… Нечто… Когда ему грозит опасность…
   – Мы называли это «Взгляд Ангела».
   – Вы знаете это предание? – удивился учитель.
   – У нас его знал каждый, – кивнул капитан. – Ангел приходит к человеку перед смертью…
   – Да… Одному из ваших грозит очень большая опасность. Очень большая…

   Арцеулов долго не мог уснуть. Не то чтобы его до такой степени поразило услышанное, причина была куда более прозаичной – Ростислав наблюдал над Косухиным. Он видел, что Степа, примостившийся в углу и укрывшийся с головой полушубком, не спит. Уже не в первый раз приходила в голову вполне разумная мысль – пристрелить краснопузого, хотя бы «при попытке к бегству». Но подумав, Арцеулов вдруг понял, что не сможет. Тогда, у избушки – дело другое, тогда они были на равных… В конце концов Ростислав решил, что надо бы связать Степу, забрать полушубок, и оставить в этой деревне. Черт с ним, краснопузым, пусть дышит! Может, в следующий раз пощадит какого-нибудь офицера, все польза!..
   Степа действительно не спал. Правда, он и не думал бежать или, к примеру, зарезать белого гада Арцеулова хозяйским хлебным ножом. Степа размышлял о брате. В глубине души он никогда не верил, что Николай погиб, ведь чудеса случаются даже на войне. И вот брат здесь, но даже в страшном сне Косухин не ожидал, что встретит не вернувшегося из германского плена поручика, а белого полковника, за которым шла охота чуть ли не по всей Сибири. А тут еще «Владимир Мономах» и эфирные полеты, которые, оказывается, совсем не то, что полеты на аэропланах и даже дирижаблях. Степан слабо представлял себе те сотни верст, о которых говорила Берг, но от ее рассказа веяло жутью: его брат, его Коля, крутился вокруг Земли в стальной чушке среди дикого холода, темноты, да еще в каком-то «вакууме». Правда, то, что брат летал на «Мономахе», наполняло сердце Степы законной гордостью. Он даже подумал, что Николая вполне могли бы запустить и первым, но этот Барятинский – небось, знатного рода, вот и сподобился… Не захотели великие князья пускать первым в «эфир» серую кость!
   В общем, мысли у Степы оказались несколько путаными. Твердо он знал лишь одно – брата не бросит и «Мономаха» этого увидит.

Глава 8. Ночь Гургунх-эра

   Наутро все оказалось хуже, чем думалось. Волчьи следы опять видели у околицы. Лошади были в мыле, к ним стало опасно даже подходить, а не то, что пытаться запрячь в сани. Но отступать было поздно. Родион Геннадиевич раздобыл пять пар лыж (Степины догадались захватить с собой), вещи распределили по «сидорам», и полковник приказал выступать. Учитель провожал их молча, даже не перекрестив на дорогу.
   В лесу было тихо. Тучи за ночь разошлись, на небе неярко светило бледное зимнее солнце. Ветер стих, идти было не просто легко, но и почти приятно. «Почти» – потому что слова о волках крепко засели у всех в головах. Волчьи следы увидели почти сразу. Их было много – и на дороге, и в стороне, среди деревьев. Особенно часто встречались они на полянах; на одной из них, где на минуту остановились передохнуть, ночью побывало, по Степиным подсчетам, не меньше двух дюжин серых. Следы в основном попадались очень крупные, а некоторые оказались такого размера, что даже профессор удивленно качал головой.
   – Слышь, Коля, – заметил Косухин, внимательно поглядывая по сторонам. – А чего это волки вами брезгуют? Столько днем идем, и не разу не видели. Словно заманивают!
   – Ну ты даешь! – рассмеялся полковник. – Расскажи это профессору, будет забавно…
   Степа не ответил. При зрелом размышлении собственная мысль показалась Косухину и в самом деле дикой и невероятной. Но будь он, к примеру, волчьим командиром, то поступил бы именно так. Никто из их группы врагов, то есть волков, в глаза не видел, а значит, потерял бдительность. Засада выходила по всем правилам.
   На обед остановились в маленькой пустой избушке с оторванной дверью, почти полностью занесенной снегом. Печь растопить даже не пытались – снег лежал не только на полу, но доставал до подоконников. Перекусили всухомятку. Семен Богораз в очередной раз помянул свой бронхит, категорически отказавшись выпить причитавшийся ему глоток спирта.
   – Неплохо прошли, – удовлетворенно заметил полковник, глядя на карту. – Пожалуй, заночуем у святого Ильи. Холодно, конечно, зато все же крыша…
   – Простите, господин полковник? – вскинулся Арцеулов, сразу же вспомнивший слова учителя.
   – Заброшенная церковь, – пояснил Лебедев. – Сойдет, тем более, ночевать больше негде.
   – А… а это не опасно? – не удержался капитан.
   – Нечистой силы испугались, молодой человек? – вскинулся Семирадский. – Как же, как же!..
   – Я не про это, – Арцеулов смутился. – Просто… Это идеальное место для засады!
   – Полноте, батенька! – успокоил его профессор. – Едва ли нас господа комиссары догонят. Разве что на аэроплане…
   Арцеулов и сам не думал, что краснопузые сумеют каким-то образом пройти по зимней тайге из Иркутска им наперерез. Такое мог совершить только бешеный Косухин, но едва ли подобных фанатиков у большевиков избыток. Однако мысль о засаде была хороша тем, что можно не поминать странные советы учителя.
   – Извините, господин полковник, – настойчиво повторил он. – Все же рискну настаивать. Кто бы нам не встретился на пути, он эту церковь не обойдет. Лучше нам туда не сворачивать…
   – Но нам негде ночевать! – Лебедев вновь взглянул на карту. – Тут была охотничья избушка верстах в восьми к западу, но ее, помнится, сожгли еще год назад. Сделаем так – подойдем и посмотрим…
   – Лучше спросите у своего брата… – буркнул капитан. – Или позвольте мне. Допрос военнопленного не противоречит Гаагской конвенции.
   – Ростислав Александрович! – выдержала Берг, но капитан лишь упрямо мотнул головой.
   – Я не намерен, господа, допрашивать родного брата, – спокойно и твердо ответил Лебедев. – Решено. Дойдем до места – увидим…
   После этого разговора долгое время шли молча. Арцеулов понял, что ничего не сможет объяснить своим скептическим спутникам. В иное время он и сам ни за что не поверил бы подобной мистике. Красной засады он не особо боялся, разве что те и в самом деле воспользовались аэропланом или дали радио какому-нибудь повстанческому отряду.
   Между тем Степа, молча, с насупленным видом, скользивший «финским» шагом рядом с братом, думал о том же, хотя и с несколько иными выводами. В нечисть Косухин верил слабо. Виденное им в Иркутске не могло не заставить задуматься, но Степа, считавший себя истинным марксистом, с легкой совестью относил все к достижениям науки или к природным явлениям, которые эта самая наука еще не познала. Беспокоило другое. Он не стал отвечать при всех ни на провокационный вопрос белого гада Арцеулова, но сам чем дальше, тем больше начинал беспокоиться. Конечно, товарищ Чудов и местные дружинники не догонят отряд Лебедева. В Иркутске имелись два «Фармана», но они находились в распоряжении уклониста и оппортуниста Федоровича. В повстанческое «радио», о котором думал Арцеулов, Степа не верил, ибо по должности посланца Сиббюро неплохо знал расположения местных отрядов. Ни у Сайхена, ни в междуречье Китоя и Оки повстанцев не было. Но Степа не забыл слова Венцлава перед прощанием. Конечно, даже бойцы 305-го, которых и пули не брали, не умели летать, но Косухин хорошо запомнил жуткую красноглазую собаку (или волка, кто их разберет?), которая вела его по ночному Иркутску. В общем, было над чем задуматься.
   Степа не забыл и то, что его брат, оказавшийся полковником Лебедевым, должен быть в интересах мирового пролетариата задержан. Значит, он, Косухин-младший, должен идти и помалкивать, тем более, его ни о чем не спрашивают. Но Степа помнил и о другом: о краснолицем Венцлаве и страшной ночи у могилы Ирмана. Брат может не захотеть отвечать командиру 305-го, и тогда тот прибегнет к своим «особыми» методам… А самое главное, Косухин сразу сообразил, что группу, в которой он нежданно-негаданно очутился, вообще не имеет смысла задерживать. Ведь в любом случае ни Чудову, ни даже Венцлаву, не достать до Китая, где находится «Мономах». А раз так, то следовало попасть туда и увидеть все своими глазами. Если это в самом деле научный проект, вреда для пролетарской революции не будет, а будет одна лишь польза – и немалая.
   – Коля, – наконец не вытерпел он. – Ты, эта…
   Брат выжидательно повернул голову, Косухин вобрал в легкие побольше воздуха и резко выдохнул:
   – В церковь не ходи… Ищут вас… Не ходи, братан! В снегу переночуем, в конце концов, не помрем!
   – Но ведь нас действительно не могли обогнать, тут профессор прав, – возразил Лебедев.
   – Да чего ваш профессор понимает! – окончательно расстроился Степа. – Найдут вас! Могут найти! Этот зверюга-капитан за карабин схватится – и положат всех рядком, без разбора! А мне чего потом делать, а?
   – Ты же красный командир! – бледно улыбнулся Николай. – Ты же нас должен арестовать.
   – А! – обиделся Степа и замолчал. Рассказывать брату о Венцлаве не хотелось – в такое сроду не поверишь.

   Церковь открылась неожиданно – лесная дорога вывела на огромную поляну, посреди которой чернела небольшая церквушка, сложенная из почернелых от времени лиственниц. Рядом виднелись почти полностью утонувшие в снегу старые кресты заброшенного кладбища.
   – Через час будет темнеть, – негромко заметил полковник. – Ваши предложения, господа?
   Арцеулов не ответил, внимательно осматривая поляну. Человеческих следов он не заметил, только кое-где виднелись уже знакомые отпечатки волчьих лап.
   – Снег шел два дня назад, – прикинул Семирадский, подумавший о том же. – Думаю, господа, если оставить версию о ведьмах на помеле…
   – Они могли подойти с другой стороны, – Арцеулов говорил не очень уверенно, поскольку думал о другом. – Да и… вдруг здесь подземный ход?
   – И пятнадцать человек на сундук мертвеца, – хмыкнул профессор.
   – Жутковатое место, – внезапно заметила Берг. – Какая-то тишина здесь… странная, будто ненастоящая…
   – Нервы, сударыня, вот что это! – наставительно заметил Семирадский. – Семен Аскольдович, вам тоже ведьмы мерещатся?
   – Мне мерещится воспаление легких, – ворчливо ответствовал Богораз, в очередной раз кашляя. – Впрочем, господа, среди нас двое профессиональных военных. Я в этих делах – пас…
   Арцеулов и Косухин переглянулись.
   – Дайте ваш бинокль, господин полковник, – попросил Ростислав.
   Лебедев протянул ему цейсовский бинокль – и капитан прильнул к окулярам. Церквушка стояла, заметенная снегом почти по самые окна, даже перед дверью намело немалый сугроб. Ничего похожего на следы не было, окна оказались заколоченные, правда, в одном месте, ближе ко входу, несколько досок были сорваны. Но и там следов он не обнаружил.
   Ростислав пожал плечами, подумал и неожиданно для себя протянул бинокль Косухину. Тот наблюдал долго, затем молча вернул «цейс» брату.
   – Ничего не увидел, – честно отрапортовал Арцеулов. – Но, господа… Может, не будем рисковать? Наш хозяин… Родион Геннадьевич… Он не велел заходить сюда. Место… Ну, плохое…
   – Ага! – произнес профессор таким тоном, что у капитана тут же пропала охота продолжать.
   Между тем Степа лихорадочно соображал. Будь он на месте командира, посланного наперерез беглецам, лучшего места для засады не придумать. Косухин твердо решил, что сам бы ни за что сюда не сунулся. Мало ли, что следов не видать?
   – Взглянуть бы с другой стороны… – предложил он.
   – Разрешите, господин полковник? – вмешался Арцеулов, не желавший отпускать краснопузого в разведку. Лебедев подумал и молча кивнул. Капитан приложил руку к шапке и легко заскользил по опушке леса к дальнему концу поляны.
   – Что за ерунда? – продолжал возмущаться профессор. – У вас мания преследования, честное слово!
   – Плохое место, – буркнул Степа, ни к кому не обращаясь. Странная церквушка нравилась ему все меньше и меньше.
   Капитан вернулся минут через двадцать. За это время профессор успел произнести целую речь о вреде суеверий. Ему никто не возражал, но и не поддерживал, если, конечно, не считать поддержкой надрывный кашель Семена Аскольдовича. Полковник ждал молча, время от времени поглядывая в бинокль. Косухин топтался рядом, посматривая то на брата, то на Наташу Берг. Та тоже не проронила ни слова, но выглядела, как заметил Степа, встревоженной. Наконец показался Арцеулов, добросовестно объехавший поляну по периметру.
   – Ни одного следа, – доложил он. – Сдаюсь, господа. Но… Не нравится мне все это! Окружат нас – и баста!
   – Нас могут окружить просто в лесу, – резонно возразил профессор. – Там мы по крайней мере будем за стенами!
   Спорить не приходилось. Полковник кивнул и первым заскользил через поляну. Степа попытался догнать брата, но Арцеулов, в свою очередь, прибавил скорость и занял место рядом с Лебедевым.
   – Косухин, вам тоже это место не нравится? – Берг догнала Степу и оказалась рядом, отставая лишь на полшага.
   – Это вы в самую точку, Наташа, – вздохнул Степа. – Ни в какую не нравится!
   – Мне тоже, – согласилась девушка и невольно вздрогнула.
   Да, место красному командиру определенно не нравилось. Будь он один или с братом – и даже с этим беляком-капитаном, то ушел бы отсюда, пока не поздно, развел где-нибудь костер, перебедовал ночь…
   «А может, и поздно уже», – вдруг подумалось ему.
   Неподалеку от входа полковник велел остановиться. Он кивнул Арцеулову, тот, пробравшись через высокий сугроб, подтянулся и заглянул в выбитое окно и махнул рукой.
   Первыми к двери подъехали Лебедев с профессором и стали утаптывать валенками глубокий снег. Арцеулов стоял рядом, с сомнением поглядывая на дверь. То, что он успел заметить, немного успокоило: в церкви была пусто, вдобавок пол занесло тонким слоем снега, и на этом белом ковре он не увидел ни следочка.
   – Стойте! – внезапно произнес Степа, когда снег у двери был утоптан, и полковник собирался потянуть за полуоторванную ручку. – Эта… Подождите!..
   – Да в чем дело, молодой человек? – хмыкнул Семирадский. – Вам был голос свыше?
   Косухин и сам не мог сказать толком, но в этот момент совершенно ясно понял, что входить внутрь опасно.
   – Ну… эта… – попытался сообразить он. – Самострел могут приспособить. Или гранату подвесить…
   «А ведь краснопузый прав, – тут же подумал Арцеулов. – Плохо, что я сам не сообразил!»
   Лебедев приказал отойти от дверей, Степа аккуратно потянул за ручку, тут же отпрыгнув в сторону и, прижавшись к бревенчатой стене. Дверь со скрипом отворилась, так и оставшись висеть, чуть колеблясь на рассохшихся петлях. Ничего не случилось.
   – Ну, хватит! – решительно заявил Семирадский. – В знак посрамления суеверий вхожу первым!
   – Стой, профессор! – заорал Степа, сам не понимая почему. – Не входи, чердынь!..
   Семирадский, не оглядываясь, помотал головой и перешагнул порог. Косухин весь сжался, почему-то закрыл глаза – и тут же в уши ударил сухой короткий звук, затем еще, еще…
   «Винтарь! – понял Косухин. – Ах ты!..»
   При первом же выстреле Арцеулов похолодел, сообразив, что они все-таки попались. Сорвав с плеча карабин, он оттолкнул полковника, стоявшего у самых дверей, и одним прыжком оказался внутри.
   Вспышку третьего выстрела Ростислав успел заметить – били из-за алтаря. Четвертая пуля прошла над головой, он упал на колени и тут же врезал прямо по вспышке. Невидимый враг не отвечал. В церкви вновь стало тихо, на белом снегу, покрывавшем пол, по-прежнему нельзя было заметить ни единого следа. Профессор лежал у входа ничком, и его поза Арцеулову сразу же очень не понравилась. Еще на что-то надеясь, он перевернул тяжелое тело Глеба Иннокентьевича, хотел расстегнуть полушубок, но все и так стало ясно – одна из пуль попала точно в горло, чуть ниже «адамова яблочка».
   Капитан скрипнул зубами и стал перезаряжать карабин. Тот, кто стрелял, мог уцелеть, и капитан не хотел зря рисковать. Тем временем в церковь вошел Лебедев и тут же отшатнулся при виде мертвого тела.
   – Погодите, господин полковник, – поморщился Арцеулов, щелкая затвором. – Надо посмотреть…
   Он взял оружие наизготовку и шагнул к алтарю. Капитан знал, что едва ли промахнулся, но легче от этого не становилось. В случившемся был виноват прежде всего он, поверившийся этому ровному нетронутому снегу…
   За алтарем было тихо, но Ростиславу показалось, что он слышит чье-то хриплое дыхание. Капитан сжал в руках карабин и ногой распахнул почерневшую резную дверцу.
   Слабый неровный свет упал в дверной проем. На противоположной стороне темнели свежие пулевые отверстия, пахло порохом, но ни трупа, ни живого врага за алтарем не было. По углам лежала густая тень, но в этой тени человек, даже ребенок, спрятаться не мог. Арцеулов на всякий случай ткнул прикладом в один из углов, справа от себя, но металлическая прокладка лишь тупо ударилось о дерево. Он повернулся налево – и тут в черной глубине что-то шевельнулось. Капитан вскинул винтовку, но опоздал – нечто бесформенное, напоминающее сгусток темного тумана, пронеслось мимо, обдав ледяным холодом. Ростислав бросился к резной дверце, но успел увидеть только серую тень, исчезающую в дверном проеме.
   – …Ах ты, чердынь! – серую тварь Степа распознал сразу, как только в темном проеме алтаря мелькнули горевшие красным огнем глаза. Косухин вырвал из рук брата карабин и выстрелил навскидку. Серая тварь дернулась, но лишь ускорила бег, проскользнув между людьми на белый нетронутый снег поляны. Вторую пулю Косухин послал, уже прицелившись. Собака вновь дернулась, даже подпрыгнула, но, словно заговоренная, продолжала мчаться к опушке. Третью пулю Степа просто пожалел, сообразив, что свинец здесь не поможет. Он опустил оружие и нехотя повернулся.
   Первое, что он увидел – это ствол карабина, целившийся ему прямо в лицо. Палец Арцеулова лежал на спуске.
   – Да ну вас! – поморщился Степа и отдал оружие брату.
   – Господа, что происходит? – Наташа стояла в стороне, пытаясь подойти, но Богораз не подпускал ее к дверям. – Что с Глебом Иннокентьевичем?
   Ей никто не ответил. Лебедев взглянул на капитана, тот медленно покачал головой.
   – Позвольте, господа! – не выдержал Богораз. – Мы просим нам объяснить…
   – Это я виноват, – выдохнул полковник. – Надо уходить…
   – Позвольте! – не унимался Семен Аскольдович. – Я вынужден присоединиться к вопросу Натальи Федоровны! Что с господином профессором?
   – Убит, – без всякого выражения сообщил Арцеулов и, взглянув в сторону покинутой опушки, добавил: – А уходить поздно…
   …Там, где только что не было ничего, кроме нетронутого снега и черных стволов лиственниц, темнела ровная цепь. Собаки стояли недвижно, повернув морды к людям, зримо показывая невозможность отступления.
   – В церковь! – крикнул капитан. – Скорее!..
   При виде тела Семирадского Берг вскрикнула, а Богораз мрачно насупился и неловко перекрестился. Степа, заходивший последним, плотно прикрыл дверь и задвинул засов.
   – И все-таки я не понимаю, – растерянно проговорил Лебедев. – Господин капитан! Здесь же никого не было, кроме этой собаки!..
   Арцеулов промолчал и, подойдя к окну, заглянул в щель между досками. Серые твари стояли там же, не двигаясь.
   – Теперь я поняла, Ростислав Александрович, о каких собаках вы говорили! – прошептала Берг. – Господи, какой ужас! Что же мы теперь будем делать?.. Без Глеба Иннокентьевича…
   – Господин Арцеулов… Степа… – проговорил полковник, поглядывая то на брата, то на мрачного насупившегося капитана. – Прекратите играть в красные-белые, черт вас всех возьми! Речь ведь идет не только о наших с вами жизнях!..
   – А я че? – невозмутимо пожал плечами младший. – Давай, братан, карабин, будем разбираться…
   – Ни за что! – резко выдохнул Арцеулов. – Господин полковник, извините, но я не уверен, что ваш брат не с этими… этими…
   – Дурак ты, капитан!.. – только и проговорил Степа, усаживаясь прямо на бревенчатый пол. Неужели белый гад думает, что он отдаст Николая серым тварям?
   – Отставить! – резко бросил Лебедев. – В любом случае, я старше вас по званию. Так что, под мою ответственность… Степан, бери оружие!
   – Так точно. Под вашу ответственность, – холодно ответил Ростислав, поворачиваясь к братьям спиной и вновь подходя к окну. Степа, криво усмехнувшись, медленным ленивым движением взял оружие, тут же вскочил и занял позицию у другого окна.
   – Что делать мне, господа? – Лебедев достал револьвер и провернул барабан, проверяя наличие патронов.
   – Будете в резерве, господин полковник, – не оборачиваясь, ответил Арцеулов. – Займитесь Глебом Иннокентьевичем. И скажите господину Косухину, чтобы он выполнял мои приказы.
   – Ага, – согласился Степа. – Рад стараться, твое благородие!..

   Тело Семирадского уложили неподалеку от алтаря, накрыв полушубком, в головах поставили найденный возле одной из икон огарок свечи. Берг стояла рядом и неслышно шептала молитву. Бледный, нахохлившийся Богораз пристроился сбоку.
   – Без него мы ничего не сделаем, – с трудом выговорил он, сглотнув. – Ничего…
   Берг покачала головой и погладила Семена Аскольдовича по плечу.
   Собаки по-прежнему не двигались – застыли, словно нелепые страшные скульптуры, поставленные зачем-то вдоль опушки. Косухин, стоявший возле окна, уже пару раз порывался взять одну тварей на мушку, но каждый раз сдерживал себя. Будь это даже обыкновенные волки, на всех все равно не хватит патронов. Но вдруг он заметил, что несколько собак задвигались, оглядываясь по сторонам, а затем отбежали влево и вправо, словно освобождая путь кому-то невидимому.
   Арцеулов тоже увидел это и неприязненно покосился на Степу, подумав, как поведет себя краснопузый, если начнется приступ. Тем временем Косухин начал медленно сдвигаться вправо и вскоре уже стоял перед оконным проемом.
   «И не боится! – зло подумал капитан. – Небось, своих увидел!»
   Ростислав был не прав. Степа не собирался двигаться, но как-то незаметно для себя оказался у окна – словно непреодолимая сила потянула его прямо под пули. Он застыл, словно прикованный, глядя на поляну и отмечая про себя, что собаки, отбежав в стороны, вновь замерли, как вкопанные. И тут в освободившемся промежутке воздух стал сгущаться, над сиреневым в закатном солнце снегом заклубился невысокий столбик тумана, сквозь который начало медленно проступать что-то темное. Степа вяло подумал, что надо немедленно отодвинуться к безопасной стене, но невидимая сила по-прежнему прижимала его к оконному проему, подавляя волю и гася сознание.
   «Сейчас знаки, подавать начнет! – предположил Арцеулов, проклиная доверчивость полковника. – Хорошо б его… из карабина…»
   И вдруг капитана охватило чувство неведомой тревоги. Ростислав удивился, но тут правую руку пронзила боль – серебряный перстень внезапно сжался, сильно сдавив палец. Еще не очень понимая, что делает, Арцеулов резким движением сбил Косухина на пол и, не устояв на ногах, упал рядом. Пуля, слегка задев одну из досок, закрывающих окно, со свистом вошла в деревянную стену над алтарем. Ростислав перекатился в сторону и вскочил. Степа был уже на ногах, но теперь оба прижимались к стене, стараясь держаться подальше от окна.
   «Как же так? – удивился капитан. – В него же свои били! Не узнали? Или… узнали?»
   Степа подумал о том же, но почему-то не удивился, вспомнив товарища Венцлава. Если уполномоченный Сиббюро Косухин погибнет, некому будет сообщать товарищу Троцкому о том непонятном, что довелось увидеть в Иркутске.
   «И про „Мономах“ никто правды не скажет, – внезапно понял Степа. – Что ж это выходит? Измена?»
   Впрочем, в эту минуту красного командира мучил и другой вопрос: должен ли он поблагодарить белого гада или контрик обойдется? В конце концов Степа хмуро поглядел на капитана и процедил:
   – Благодарствую, гражданин Арцеулов.
   – Не за что, мсье Косухин!
   – Степа! Ты не ранен? – Лебедев неловко пригибаясь, тоже подошел к окну и теперь стоял рядом с братом.
   Тот не ответил – смотрел в щель, пытаясь понять, что происходит на поляне. Арцеулов тоже глянул и тут же отшатнулся. Столб тумана медленно двигался к церкви. Серые твари не спеша следовали за ним, ровно, словно соблюдая строй. Все происходило в полном молчании, будто кто-то, стоящий над всем этим, внезапно стер звук.
   – Коля, назад! Иди назад! – вырвалось у Косухина.
   – Но… – нерешительно проговорил полковник. – Что там?
   – Гости, – ответил вместо Степы Арцеулов. – Господин полковник, прошу вас… И держите дверь под прицелом!
   Лебедев, помешкав еще секунду, послушно отошел к алтарю.
   – Косухин! Дерево видите? – Арцеулов ткнул стволом в сторону невысокой пихты, росшей неподалеку от входа. – Подойдут – бейте!
   – Ага!
   – Господа! – капитан обернулся назад. – Как только начнем стрелять, падайте на пол! Господин полковник, держите дверь!
   Собаки были уже близко. Красные глаза горели, пасти весело скалились – серые твари чуяли близкую победу. То, что казалось клочьями тумана, внезапно стало таять, растворяясь в наступавших сумерках.
   «Или привиделось?» – удивленно подумал Степа, и вдруг почувствовал, как ледяной холод, куда более страшный, чем уже привычный мороз, охватывает лицо и кисти рук.
   – Ах ты черт! – из пальцев Арцеулова внезапно выпал карабин, он схватился за голову, пытаясь сдержать подступившую к вискам невыносимую боль. В ту же секунду рука полковника бессильно разжалась, револьвер с глухим стуком упал на пол…
   Степа пытался схватить упавший карабин, но заледенелая ладонь не хотела сжиматься. Арцеулов тихо стонал, не в силах открыть глаза. Засов двери начал мелко дрожать и медленно пополз в сторону.
   – Дверь… – безнадежно проговорил Степа. – Братан, дверь!..
   В эту секунду, как и в далеком детстве, он верил, что старший брат, такой сильный и смелый, никого и ничего не боящийся, обязательно поможет. Полковник, преодолевая охватившую его слабость, медленно встал, вновь сжимая в руке оружие.
   – Не бойся, Степа! Я здесь…
   Задвижка отошла в сторону, вывалилась из пазов, негромко ударилась о доски пола. Дверь заскрипела и начала медленно отворяться. Полковник не спеша поднял револьвер и нажал на курок. Сухо клацнул спуск, но патрон остался в стволе. Лебедев спрятал револьвер в карман и шагнул вперед.
   Дверь отворилась. В четырехугольном проеме, на фоне сиреневого снега, выросла высокая темная фигура в шинели и островерхом матерчатом шлеме.
   – Что вам угодно? – голос полковника прозвучал неожиданно сильно и властно.
   – Мне угодно войти, господин Лебедев, – высокий в шинели не спеша перешагнул порог и с интересом огляделся. – Господа, я не оригинален и не люблю стрельбы в упор. Будьте благоразумны!
   Он легко махнул рукой, и Арцеулов почувствовал, как боль отпускает. Степа облегченно вздохнул и легко поднял с пола карабин.
   – Можете считать меня парламентером, – продолжал гость. – Позвольте представиться – Венцлав, командир 305-го полка Рабоче-Крестьянской Красной армии…
   – Слушаю вас, – полковник оправил полушубок и отряхнул налипшие на него снежинки. – Чем обязан?
   – Многим… – Венцлав неторопливо шагнул мимо Лебедева и бросил беглый взгляд на прижавшегося к стене Степу. – Игра кончилась, господа! Вы окружены, и теперь самое время выслушать мои условия…
   Он бросил иронический взгляд на Арцеулова, и очень внимательный, цепкий – на застывших возле мертвого тела профессора Берг и Богораза.
   – Итак, мои условия. Прежде всего, вы освобождаете пленного…
   Венцлав вновь поглядел на Косухина, и тому вдруг почему-то чрезвычайно не захотелось освобождаться.
   – Далее… Вы сдаете оружие и отправляетесь в Иркутск, а оттуда через некоторое время в столицу, где вам будут предоставлены условия для научной работы. Никто, включая господина Арцеулова, не подвергнется судебным или внесудебным репрессиям…
   – Значит, за нами охотились, чтобы определить на службу? – резко бросила Берг.
   – Не только, сударыня. «Мономах» не должен взлететь!
   «Выходит, он знал? – понял Степа. – Все знал!»
   Тем временем Арцеулов, не сводя глаз с краснолицего, незаметно сунул руку за отворот полушубка, где лежал «бульдог». Но в последний момент рука замерла. Капитан вспомнил ночную улицу, выстрелы Казим-бека, а затем ровную шеренгу красноармейцев в высоких шлемах. Этого типа не берут пули – зато ему очень не нравится перстень!
   Ростислав осторожно поднял правую руку. В старинных сказках волшебными кольцами заряжали ружья против Нечистого. Ну, что ж…
   Перстень показался почему-то необыкновенно тяжелым и холодным. Арцеулов сжал его в руке… Не успел – Венцлав резко повернулся, тонкая красная ладонь рассекла воздух, и выпавший из руки Ростислава перстень покатился по полу. Глаза краснолицего зло сверкнули:
   – Я же говорил, что это вам больше не поможет! Сидите смирно, господин Арцеулов!
   Он вновь отвернулся. Рука капитана метнулась к перстню, но пальцы лишь ударились о твердую невидимую преграду.
   «Непускающая Стена, – вспомнил Арцеулов. – Ловко…»
   Перстень лежал совсем рядом, но рука напрасно скользила по твердой, словно камень, невидимой преграде. Капитан понял, что Непускающая Стена накрывает серебряный амулет, словно колпак…
   На минуту-другую в церкви воцарилось молчание. Венцлав стоял неподвижно, заложив руки за спину и еле заметно покачиваясь с пятки на носок.
   – Нам не о чем вести переговоры, – наконец ответил полковник. – Каждый из нас выполняет свое задание, господин Венцлав. Могу лишь удивиться, что власть большевиков ставит своей целью срыв важнейшего научного эксперимента. Боюсь, что слухи о вашем варварстве близки к истине. Впрочем, я согласен отпустить господина Косухина, если, конечно, он сам захочет…
   – Не-а, – перебил его Степа. – Я лучше останусь. Собачек я там ихних не видел, что ли?
   – Товарищ Косухин, – голос Венцлава загустел злобой. – Не забудьте, что существует понятие «измена». Я понимаю, что вы беспокоитесь за брата, но его жизнь зависит от вас. Может, вас не стоило вообще посылать на это задание, но настоящую фамилию господина Лебедева мы узнали только после вашего отбытия…
   «А ведь прикончат парня!» – вдруг отчетливо понял Арцеулов, и ему почему-то стало жаль Степу. Ростислав взглянул на недоступный перстень и еле удержался от удивленного возгласа – серебро светилось. В затоплявших церковь сумерках свет казался ярким и очень резким, но его лучи бессильно отражались от невидимой преграды, создавая внутри нее светящуюся сферу. Ростислав протянул руку – Непускающая Стена потеплела, но по-прежнему была неприступна.
   – Итак, Степан Иванович? – поторопил Венцлав. – Я жду.
   – Я остаюсь, – Степа отвернулся.
   – Как хотите, – пожал плечами краснолицый. – В этом случае я в силу своих полномочий объявляю вас вне закона…
   Он махнул рукой, и полковник почувствовал, что его сковала неведомая сила, мешающая двинуть даже кончиком пальца. Венцлав усмехнулся тонкими ярко-красными губами. В следующую секунду у него в руке оказался револьвер. Ствол целил прямо в голову Степы.
   «Падай, краснопузый!» – хотелось крикнуть Арцеулову, но голос застревал в горле, все тело охватила страшная слабость, а в виски вновь ударила боль.
   – Убирайтесь в ад, Косухин! – процедил Венцлав, и щека его еле заметно дернулась.
   Ударил выстрел, затем другой. Но стрелял не Венцлав. Он-то как раз и не успел выстрелить – пули пробили кисть, и револьвер вывалился из разом повисшей руки. В ту же секунду Арцеулов почувствовал, как исчезли слабость и боль, а серебристое сияние, до этого запертое в тесной сфере, вырвалось на волю. Капитан схватил перстень и метнул его в краснолицего. Удар пришелся по груди. Перстень, легко отскочив, упал на пол, и Арцеулову на миг показалось, что ничего так и не случилось. Но внезапно Венцлав зашатался, из горла вырвался хрип, а по серому сукну шинели проступили темные пятна. Запахло паленым. Краснолицый дергался, пытаясь сбить левой рукой охватившее его пламя, но огонь разгорался, шинель пылала, вспыхнул высокий суконный шлем….
   – О Господи! – негромко проговорил кто-то.
   Кожа начала чернеть и отваливаться кусками. Венцлав по-прежнему стоял, но теперь обе руки висели неподвижно, затем тело зашаталось и с глухим неживым стуком рухнуло на пол. Внезапно огонь стих, все окуталось густым клубящимся дымом, который стал постепенно сгущаться, а затем потянулся к раскрытой двери. Через несколько секунд все было кончено – клочья тумана уползали в вечерние сумерки, а на полу остался лишь еле заметный след гари.
   – Аминь, – хрипло проговорил Арцеулов, бросаясь к двери и закрывая засов. Степа шумно вздохнул и передернул затвор карабина.
   – Господа, а кто стрелял-то? – вдруг сообразил Ростислав, удивленно оглядываясь.
   – Семен Аскольдович, – невозмутимо сообщила Берг.
   – Совершенно неинтеллектуальное занятие. – Богораз, брезгливо поглядев на револьвер, небрежно сунул его в карман полушубка. – Если бы этот монстр не целился в господина Косухина…
   – Спасибо, Семен! – откликнулся Степа. – Выходит, выручил…
   – Оставьте, господин Косухин, – скривился студент, поправляя сползавшие на нос очки. – С такого расстояния не попасть в запястье…
   – Вы прекрасно стреляете, господин Богораз, – возразил полковник. – Но почему вы стреляли в руку?
   Семен Аскольдович пожал плечами:
   – Покойный Казим-бек пытался стрелять в сердце, насколько вы помните – безрезультатно. Я решил попробовать перебить кость. Кем бы ни был этот монстр – он не призрак, значит, кости его скелета состоят из такого же кальция, как и у нас, грешных. Впрочем, в научном отношении куда любопытнее его реакция на ваш перстень, господин Арцеулов…
   – Обсудим потом, господа, – вмешался Лебедев. – Сейчас надо отсюда как-то выбраться…
   – Коля, погляди, – перебил его Косухин, кивая на окно. – Только осторожно, не подставляйся…
   Полковник, подойдя ближе, выглянул наружу. Через минуту он покачал головой и медленно отошел назад.
   Там, где только что темнела окружавшая церковь собачья свора, теперь стояла ровная цепь бойцов в высоких суконных шлемах.
   – Вот, значит, что это за собаки! – негромко проговорил Арцеулов. – Теперь понятно, кто стрелял в господина Семирадского… Эх, гранат нет!..
   – Ваш перстень, Ростислав Александрович, – напомнила Берг. – Положите его у дверей.
   Арцеулов тут же последовал этому совету, но затем огляделся и с сомнением покачал головой:
   – Окна… Право, не знаю, господа. Остается по примеру господина Богораза сокрушать им кости…
   – Странно. Они не двигаются, – заметил полковник. – Может растерялись без своего Венцлава?
   – Они ждут, – возразила Берг и вздрогнула. – Вы чувствуете, господа? Что-то происходит…
   Все замолчали, прислушиваясь, но в старой церкви ничего не изменилось. Лишь темнота медленно затопляла все вокруг, отчего и без того невеселая обстановка казалась еще более мрачной.
   – Не боись, Наташа, – бодро ответил Степа. – Сейчас мы свечи сообразим…
   Он зажег несколько уцелевших огарков. Огонь осветил темные лики икон, но маленькие островки мерцающего света лишь сгустили навалившуюся мглу. Берг нашла еще один огарок и поставила у изголовья Семирадского, рядом с уже погасшим.
   – Хорошо бы продержаться до утра, – ни к кому не обращаясь, проговорил Лебедев.
   – Утром могут подойти новые, как говорит господин Богораз, монстры, – возразил Арцеулов. – Да и вряд ли они доставят нам подобное удовольствие…
   – Похоже, перстень господина Арцеулова все-таки их сдерживает, – с некоторым интересом заметил Богораз. – Очень, очень любопытно…
   – Они хотят нас взять изнутри, – перебила Берг. – Господа, неужели вы не чувствуете?
   – Да ну, Наташа! – бодро заявил Степа, подходя поближе к девушке. – Отобьемся, чердынь-калуга!
   – Спасибо, Косухин, – улыбнулась Берг. – С вами я спокойна…
   Арцеулов покосился на Степу, но промолчал. Он понимал, что краснопузый просто бодрится. И вдруг капитан вспомнил совет их странного знакомого Родиона Геннадьевича. Арцеулов поглядел на неподвижное тело Семирадского, еле видное при слабом свете свечного огарка и вздрогнул. Надо отделить голову от туловища. Но зачем?
   Ростислав посмотрел на Лебедева, затем на застывшую рядом с телом профессора девушку, на почти незаметного в темноте Богораза. Нет, он не сможет предложить им такое! Гибель профессора и так была для них трагедией. Правда, оставался еще краснопузый…
   Арцеулову совершенно не хотелось разговаривать со Степой, но он догадывался, что только Косухин может что-то понимать в происходящем. Капитан чуть поморщился и подошел к Степе. Тот удивленно оглянулся.
   – Господин Косухин, давайте отойдем в сторону…
   Степа подчинился. Они шагнули в темный угол и остановились рядом с холодной стеной.
   – Господин Косухин, – повторил капитан. – Вы… догадываетесь, что нам грозит? Я имею в виду возможности этих… нелюдей.
   – Не знаю… – неохотно ответил Степа. – Амба нам всем, видать! Их, гадов, пули не берут. И… Венцлав может мертвяков поднимать. Сам видел…
   – Значит, правда… Господин Косухин, мне сказали…
   Он не договорил. Внезапно по всей церкви пронесся тихий стон, шедший, казалось, из-под земли. Стены задрожали. Вначале дрожь была мелкой, почти незаметной, но вот послышался треск, заскрипел сдвинутый с места иконостас, потом раздался глухой стук – одна из икон, сорвавшись с места, упала на пол.
   – Господа, к центру! – скомандовал Лебедев. – Ближе!
   Они стали прямо под куполом, держась плечом к плечу. Арцеулов и Степа загородили собой Наташу. Церковь продолжала дрожать, но к стуку дерева прибавился какой-то новый звук, похожий на скрежет. Он доносился отовсюду – сверху, с боков, но более всего – из-под бревен пола. Казалось, чьи-то гигантские когти скребут из-под земли, пытаясь добраться до людей. Затем вновь послышался стук – били в стены, от чего зашатались и начали сходить с мест доски, закрывавшие окна.
   – Похоже на землетрясение, – голос полковника оставался спокойным. – Господа, ваши предложения?
   – Уходить надо, – бросил Арцеулов. – Лучше уж к этим псам…
   – Посмотрите! – рука Берг указывала куда-то в сторону, но вначале никто даже не понял, что случилось. Арцеулов лишь заметил какое-то странное движение там, где лежало тело профессора. Он всмотрелся – полушубок, которым был накрыт Семирадский, медленно сползал в сторону.
   – Боже мой! – полковник перекрестился. – Что же это?
   Полушубок дернулся и упал. Тело Семирадского билось об пол, мертвые руки упали вдоль тела, закоченевшие пальцы сводила судорога.
   – Куда надо стрелять? – шепнул Арцеулов, склонившись к уху Степы.
   – В голову, – Косухин сглотнул. – Где мозг…
   Мертвое тело продолжало биться, затем голова дернулась и начала медленно приподниматься. Берг тихо вскрикнула, но сдержалась, закрыв рот рукой. Богораз, растерянно сняв очки, протирал стекла, не очень доверяя собственным глазам. Арцеулов понял, что нужно действовать немедленно.
   – Господа! Отойдите ближе к стене, – скомандовал он, доставая револьвер. – Наталья Федоровна, вам лучше отвернуться…
   Мертвое тело профессора на миг застыло, затем руки со скрюченными пальцами стали медленно сгибаться в локтях. Мертвец уже не лежал, он полусидел, время от времени подаваясь вперед, словно какая-то неведомая сила поднимала его со смертного ложа.
   – Что же это они делают? – прошептал полковник. – Степа, ты что-нибудь понимаешь?
   Косухин не ответил. Вспомнилась страшная ночь на старом иркутском кладбище, мертвое лицо генерала Ирмана… Он поднял карабин и нерешительно поглядел на брата.
   – Постойте, Косухин, – рука Берг коснулась его плеча. – Может Глеб Иннокентьевич жив?.. Ведь этого же… такого не бывает!..
   – К сожалению, бывает, – ответил вместо Степы капитан, вспомнив рассказ о тибетском монастыре. – Отойдите, господа, прошу вас!
   Тело профессора уже сидело, затем мертвые руки мощно уперлись в почерневшие бревна пола, и покойник начал вставать. На уже успевшем закоченеть лице что-то вздрогнуло, затрепетали посиневшие веки, медленно открылись глаза. Но это были не добродушные и всегда ироничные глаза Семирадского – взгляд был тяжел и злобен, словно кто-то другой смотрел через них на мир.
   – Глеб Иннокентьевич! – растерянно произнес Богораз. – Если это вы?..
   – Подойдите сюда, Семен Аскольдович! – хриплый низкий голос ничем не напоминал профессорский, но Богораз, как завороженный, замер, а затем сделал шаг вперед.
   – Семен! Куда? – Косухин потянул студента за рукав, но тот с неожиданной силой вырвался и шагнул к мертвецу. Побелевшие губы Семирадского дрогнули в нечеловеческой усмешке, скрюченные пальцы потянулись вперед. Богораз медленно, как будто через силу, сделал еще шаг. Мертвец, чуть покачиваясь, наклонился, почти доставая кончиками пальцев до горла студента.
   – Господин полковник! – крикнул Арцеулов. – Держите же его!
   Опомнившийся Лебедев, схватив Богораза за плечи, резко дернул на себя. Скрюченные руки мертвеца рванулись, но поймали лишь пустоту. И тут Арцеулов выстрелил. Промахнуться даже в полутьме было невозможно – пуля вошла прямо в лоб покойного, страшные глаза на миг закрылись, но в следующее мгновение мертвец вновь скривил губы в ухмылке и, бросив полный ненависти взгляд на капитана, шагнул вперед. Лебедев попытался загородить дорогу, но тяжелая рука с невиданной силой ударила его в плечо, отбросив в стороны.
   – Профессор! – крикнула Берг, пытаясь заслонить собой Богораза. Мертвец медленно надвигался, держа полусогнутые руки перед собой, словно ощупывая воздух. Вторая пуля вошла в висок, но покойник даже не вздрогнул.
   Степа незаметно подкрался сбоку и что есть силы ударил прикладом по шее мертвеца, но рука со скрюченными пальцами с неожиданной ловкостью перехватила оружие и сильным движением чуть было не вырвала его. Степа вцепился в карабин и несколько секунд пытался удержать, чувствуя, что вот-вот холодная мертвая рука завладеет оружием. Арцеулов чертыхнулся – он не мог стрелять, опасаясь влепить пулю в голову краснопузого. Наконец Степа изловчился и резко дернул карабин, но не удержался и сам упал на пол. Мертвый профессор, тут же потеряв к нему всякий интерес, бросился вперед. Его движения изменились – они стали заметно быстрее и точнее, словно к покойнику прибывали силы.
   Наташа закричала, пытаясь оттолкнуть мертвеца и одновременно прикрывая собой замершего и словно онемевшего Богораза. Еще одна пуля, выпущенная из «бульдога», вошла в затылок, но покойник лишь негромко зарычал. Огромные руки легли на плечи девушки, а затем медленно поползли к ее горлу.
   Арцеулов и Лебедев растерянно стояли сзади, сжимая револьверы в руках. Стрелять они не могли – пули, не причинявшие вреда мертвецу, непременно попали бы в Наташу. Степа уже успел встать, карабин он держал по-прежнему в руках, но тоже не стрелял, лихорадочно пытаясь найти выход.
   Руки мертвеца сомкнулись на горле Берг, она захрипела, пытаясь из последних сил оттолкнуть холодное закаменевшее тело. Арцеулов одним прыжком оказался рядом, схватил покойника за руку, пытаясь разжать скрюченную кисть. Впрочем, это было все равно, что сдвинуть каменную статую – мертвец даже не двинулся с места, лишь из пробитого пулей горла вновь донеслось хриплое рычание.
   – Братан! – внезапно крикнул Косухин. – Коля, кинь мне нож!
   Секунду-другую Лебедев непонимающе глядел на брата, затем быстро сунул руку за отворот полушубка и выхватил спрятанный там широкий нож. В тусклом свете догорающих свечей мелькнуло гладкое блестящее лезвие. Косухин ловко перехватил оружие на лету и бросился к мертвецу. Подскочив сзади, он быстро, почти не целясь, вонзил лезвие туда, где у живого бьется сердце.
   Мертвые руки разжались, тяжелое тело зашаталось и упало навзничь. Нож Степа выхватить не успел, еле сообразив отскочить в сторону. Глаза мертвеца закрылись, но тело продолжало жить своей странной жизнью, оно билось и подергивалось, пытаясь сдвинуться с места.
   – Наталья Федоровна, вы живы? – Арцеулов подхватил едва стоявшую на ногах Берг и помог ей присесть на брошенный Лебедевым полушубок.
   – Да… – тихо проговорила девушка. – Руки у него… как лед…
   – Господа, – растерянно произнес Богораз, удивленно моргая, словно пробудившись от глубокого сна. – Что здесь было? Я ничего не помню…
   – Потом, – коротко ответил Лебедев. – Степа! Что там за дверью?
   – Ах да! – Косухин подскочил к окну, выглянул и тут же отшатнулся. Прямо на него глядело еле различимое в темноте неподвижное лицо – те, что окружали церковь, подошли совсем близко, но стояли по-прежнему недвижно, не пытаясь войти. Что-то сдерживало их – или серебряный перстень, лежавший у порога, или еще нечто, ведомое лишь им и их хозяину.
   – Они тут! – крикнул Степа. – Че делать будем?
   – Пока ничего, – устало ответил полковник. – У меня в рюкзаке фляга со спиртом, достань. Хлебнем по глотку!..

   Тело профессора вновь накрыли полушубком. Оно продолжало подрагивать, но все тише и тише. Неведомая сила уходила, даруя мертвецу долгожданный покой. Спирт пришелся кстати – горячее тепло побежало по жилам, и в головах немного прояснилось.
   – Странно, – наконец проговорил Богораз, несколько минут о чем-то напряженно размышлявший. – Я был, похоже, загипнотизирован…
   – Что же тут странного? – удивился Арцеулов.
   – Вообще-то я не поддаюсь гипнозу… Наталья Федоровна, мне очень совестно. Право, вы напрасно рисковали из-за меня жизнью!
   – Оставьте, Семен Аскольдович! – резко ответила девушка. – Неужели вы не понимаете, что им были нужны прежде всего вы…
   – Но почему господин Богораз? – удивился Арцеулов.
   – «Мономах» не должен взлететь, – негромко, без всякого выражения повторила Берг слова Венцлава. – После смерти профессора Семен Аскольдович последний, кто разбирается в научной программе полета. Понятно теперь, почему первая пуля предназначалась Глебу Иннокентьевичу…
   – Слушай, Семен, – достаточно невежливо обратился Степа к вновь впавшему в раздумье Богоразу. – Ты это тогда насчет руки… ну, костей… неплохо сообразил. А теперь стреляли в голову – и ничего…
   – А почему вы решили, что нужно стрелять в голову? – спокойно осведомился Богораз, как будто речь шла о рутинном научном эксперименте.
   – Семен Аскольдович, может, не надо об этом? – перебил его полковник. – Госпоже Берг плохо…
   – Нет, спасибо, – слабо улыбнулась девушка. – Мне лучше. Кроме того, мы, ученые, как известно, люди ненормальные. Впрочем, Николай Иванович, когда у вас при заходе на посадку не заработал двигатель, вы предпочли не диктовать по радио завещание, а целый час описывали поломку.
   – Ракета могла не вернуться, – пожал плечами Лебедев. – В этом случае программа была бы сорвана, а эти подробности могли помочь.
   – Коля, а как ты… ну… вернулся? – испуганно спросил Косухин.
   – Часа через два двигатель удалось починить. Наталья Федоровна, а вы откуда это знаете?
   – Я читала ваш отчет, – вновь улыбнулась Берг. – Ладно, не будем об этом. Вернемся к нашим жутким подробностям.
   – Мне этот Венцлав…
   Степа замялся, но затем все же решился и вкратце рассказал о краснолицем и о страшном «допросе» на кладбище.
   – Степан… – растерянно проговорил полковник. – И ты служишь этим… этим?
   – Да при чем здесь Венцлав! – взвился Косухин. – То есть при чем, но…
   Он сник и замолчал.
   – Не надо, Николай Иванович, – Берг легко погладила Степу по плечу. – Не забывайте, что я обязана вашему брату такой безделицей, как жизнь. Если бы он не догадался ударить этого… в сердце…
   – Я подумал, – нерешительно начал Косухин. – Вот Семен говорил, что они не призраки. Значит, он должен как-то двигаться, ну, кровь, стало быть… А если в сердце…
   Он окончательно запутался и замолк.
   – Из вас получится неплохой естествоиспытатель, господин Косухин, – кивнул Богораз. – Вы рассудили верно. А что касается мозга… Мне кажется, что мозг должен оставаться нетронутым, если этому Венцлаву нужно поговорить с… скажем, усопшим. А вот теми, кого вы видели, и Глебом Иннокентьевичем, похоже, управляли со стороны. В таком случае мозг не нужен, во всяком случае, не все его области. Извините, господа, плохо соображаю, к тому же я наверняка заработал воспаление легких…
   Богоразу дали хлебнуть спирту, после чего он немного успокоился. Между тем Арцеулов, которого тема беседы не привела в хорошее расположение духа, уже несколько раз выглядывал наружу. Особых перемен он не заметил – недвижные фигуры в высоких шлемах стояли почти вплотную к церкви, но не двигались с места, как будто чего-то ожидая…
   
Купить и читать книгу за 39 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать