Назад

Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Врачеватель. Олигархическая сказка

   Жалеть о бездарно потраченном времени, думаю, и бессмысленно, и бесполезно, и безнравственно, а посему, для меня куда важнее настоящее. Которое очень скоро станет прошлым. Или будущим. Как и эта сказка, написанная по мотивам жизни одного человека и олигарха. И не только…
   Андрей Войновский


Андрей Сергеевич Войновский Врачеватель. Олигархическая сказка

   Светлой памяти моего отца Сергея Викторовича Войновского посвящается

От автора

   Историю, которая должна была случиться в феврале две тысячи четвертого года, много лет назад мне рассказала старушка. С ней я встретился на едва заметной среди зарослей тропинке в непроходимых лесах Тверской области, где-то между районным центром Максатиха и деревней Батуриха, куда приехал к своим друзьям собирать грибы.
   История, услышанная мною из уст обаятельной старушки, настолько меня поразила, что я, помню, даже предпринял тщетную попытку начать новую жизнь и наконец-то избавиться от никотиновой зависимости и ряда других вредных привычек.
   Правда, признаюсь, начало ее рассказа мне показалось банальным и довольно скучноватым. Когда ты сам доезжаешь до Батурихи на последнем литре бензина, так и не сумев наскрести на третью бутылку водки, купив при этом только две, – вдруг услышать в дремучем лесу историю о жизни и здоровье набивших оскомину олигархах-небожителях. Согласитесь, никакой иной реакции, кроме зевоты или протеста, эта многократно обглоданная до кости и намертво прилипшая к зубам тема у простого смертного тогда вызвать не могла. И поначалу я, естественно, испытывал огромное желание поднять свой «musculis gliteus maximus» с прогнившего, лет десять назад упавшего бревна и отправиться на соседнюю поляну, где из травы торчали коричневые шляпки крепких боровиков. Но по какой-то непонятной для меня причине я все-таки усидел. И с тех пор, откровенно вам могу сказать, об этом не жалею.
   Много раз потом я вспоминал рассказанное старушкой, и вот, когда настал февраль две тысячи четвертого, счел необходимым, по возможности ничего не упустив, поведать эту странную историю вам, дорогой читатель.

Часть первая

Глава первая

   Месяца два назад один респектабельный господин – назовем его Пал Палычем – обмывал в ресторане очередную крупную сделку. После ужина, органично переместившись в бильярдную, за коньяком и партией в русскую пирамиду он почувствовал резкую боль в груди. Надо отметить, что ранее ничего подобного с пышущим здоровьем Пал Палычем не случалось. Впрочем, скоро боль прошла, и он, скорее всего, забыл бы об этом трехминутном недоразумении, но назавтра в разгар рабочего дня в его роскошном офисе боль снова напомнила о себе. Только на сей раз она пронзила этот крепкий организм в области абсолютно жизнеспособной печени. С этого момента боль стала посещать нашего героя с завидной периодичностью. Вольно разгуливая по его телу, она обнаруживала себя в самых неожиданных местах, заставляя Пал Палыча совершать резкие наклоны вперед, когда он устраивал разнос своим нерадивым подчиненным, хвататься за голову при подписании важных бумаг и даже прыгать на одной ноге во время экстренного собрания акционеров, что, согласитесь, для человека, обладающего миллиардным состоянием, выглядело, по меньшей мере, несолидно. В результате однажды утром Пал Палыч не встал с постели и, соответственно, не смог плодотворно трудиться на благо и процветание собственного бизнеса.

   Полное медицинское обследование в очень дорогой и престижной клинике не дало никаких результатов. Врачи, трясущиеся от перспективы быть втянутыми в разборку с серьезным пациентом, пребывали в состоянии шока, ибо диагноз был неумолим: Пал Палыч абсолютно здоров. Разве что после проведенной колоноскопии был обнаружен солидный «генеральский» геморрой, который, впрочем, никак не мог повлиять на спазматические боли в висках или острую резь в области правой лопатки.

   Хождение по ворожеям, бабкам, колдунам и прочим экстрасенсам также ничего не дало. Правда, иногда шестое чувство скромно и ненавязчиво советовало Пал Палычу сходить в церковь, побеседовать для начала с батюшкой, поставить свечки всем святым… Однако пять остальных чувств быстро и безапелляционно ставили шестое на место.

   Пал Палыч угасал, хотя при этом не худел, а в те моменты, когда боль отступала, как и прежде, ел с завидным аппетитом. Однако стоило ей вернуться обратно – муки его снова становились нестерпимыми. В довершение всего гнетущие неизвестность и неопределенность неумолимо подкашивали его некогда боевой дух. И далеко не ясно, чем бы все это могло закончиться, если бы, казалось, не сама судьба подарила ему надежду.
   Близкая подруга его жены, дама публичная во всех отношениях, то и дело мелькавшая на разных каналах телевидения, отстаивая идеи феминизма, зная о несчастье, обрушившемся на Пал Палыча, поздно вечером приехала к нему домой с ошеломляющей новостью.
   – Павлуша, выход есть! Только слушай меня внимательно и, пожалуйста, не перебивай, как ты это любишь делать.
   – Ну, говори же. Что там еще? – простонал Пал Палыч, на этот раз держась за левый бок.
   – Так вот, и слушай. В Москве дня три-четыре назад появился человек. Кто он и откуда – никто ничего не знает. Снял скромную двухкомнатную квартиру в районе Садового… Кстати, где-то недалеко от Склифа. Ведет себя непринужденно, с пациентами обходителен. Правда, деньги дерет по высшему разряду и исключительно валютой. Так что для простого смертного сей эскулап, как понимаешь, недоступен. Да даже для нашего брата цены весьма кусачие. Вот, например, для меня…
   – Эльвира, мать твою!.. Можно покороче?
   – Покороче? Можно. Короче: главное, Павлуша, это результат! И результат сногсшибательный. Ты думаешь, куда Зузу подевалась?
   – Зузу? А это еще что такое?
   – Зузу – известная певица. Стыдно не знать, Пашенька. Между прочим, на данный момент это самая рейтинговая попса. Неужели не знаешь? Ее еще сам Филькин раскручивал…
   – Эльвира! Будь у меня силы, клянусь, я бы тебя побил. Иди ты в жопу вместе с Зузу и своими мудатскими рассказами. Мне плохо, понимаешь? Ты вон лучше поведай эти бредни своей лучшей подруге, а то она, бедняга, вся исстрадалась, не зная, куда себя девать от безделья.
   Пал Палыч бросил тяжелый взгляд в сторону своей жены Ларисы, высокой ухоженной блондинки, примерявшей на себя в этот момент перед зеркалом роскошное бриллиантовое колье. Все поведение Ларисы подчеркнуто говорило о том, что происходящее в этой комнате ее интересовать не может.
   – Ларк! Ну хоть ты ему скажи, что он меня все время перебивает. Слова не дает сказать. А я, между прочим, только ради него к вам сюда среди ночи и приперлась.
   – А что я, по-твоему, могу ему сказать? С небожителями вообще трудно общаться. Эти ребята давно себя в бессмертные отрядили. Да только на деле-то получается, что и они, неприкасаемые наши, тоже под Богом ходят.
   Пал Палыч вспыхнул, как сухая солома, и только острая боль помешала ему вскочить с кресла и наброситься на свою «законную» с кулаками.
   – А ты, подруга, не устала в своих ушах таскать бриллиантишки с кулак? Ты, видать, позабыла, что все, что ты килограммами на себя напяливаешь, – благодаря мне, неотесанному мужлану и быдлу! Кажется, так ты меня величаешь в кругу своей богемы?
   Ни один мускул не дрогнул на лице Ларисы. Спокойно выслушав переполненную эмоциями тираду мужа, она вынула серьги из ушей и положила их на трюмо.
   – Только не надо этих красивых жестов! Умоляю, не надо! Насмотрелись! Этот театр мы уже изучили, и репертуар ваш нам известен, – негодуя, выпалил Пал Палыч из последних сил.
   После этих слов несчастного скрючило окончательно.
   – Ну все! Хватит! Я не желаю быть свидетелем вашей отвратительной грызни. Или ты меня все-таки выслушаешь, или я немедленно уезжаю! А вот уже тогда ты сам отправишься, куда тебе угодно. Или в жопу, или на тот свет.
   – Хорошо. Я слушаю тебя, – жалобно простонал миллиардер.
   – Так вот, Зузу…
   – О, Боже!
   – Так вот, Зузу! То ли она как-то неудачно чихнула, то ли еще чего. Короче, голос, а его и так-то не было, пропал окончательно. Куда она, бедняжка, только не бегала! Врачи сказали: все, кранты. И что же ты думаешь? Всего один сеанс! Что уж он там с ней делал, я не знаю. Однако факт неоспоримый. Я ее видела два часа назад. Говорит, что словами это передать невозможно.
   В ту же секунду яркая вспышка молнии озарила небо за окном, послышались сильные раскаты грома. Согласитесь, явление для наших широт в феврале, в лучшем случае, неординарное.
   Пал Палыча, словно катапультой, подняло вместе с креслом. Он даже не заметил, как боль, разрывавшая его нутро, прошла.
   – Где он? – с щемящей надеждой в голосе прохрипел страдалец.
   – Эх, что бы ты без меня делал, хамло ты чертово? Что бы вы все тут без меня делали?
   – Не иначе как удавились, – снова надевая серьги, чуть слышно сказала Лариса. Реплика ее осталась неуслышанной.
   – На вот, держи. Его адрес. – Эльвира протянула Пал Палычу клочок бумаги. – Сегодня на 24.00. Ну что ты на меня так смотришь! Видимо, другого времени для тебя не нашлось. Я и так еле вымолила, чтобы он тебя принял. Там знаешь, какие тузы в очереди?
   – Так ты его видела?
   – Да в том-то и дело, что нет. Я с ним по телефону разговаривала. Ох, Пашка, знал бы ты, что я пережила за эту минуту разговора. Говорит так мягко, спокойно. И речь у него такая плавная, интеллигентная, а меня в пот как шибанет! И матка, прости Господи, раз десять в пятки уходила.
   – Ну и как ощущения? – с абсолютно серьезным лицом обратилась Лариса к своей подруге.
   – Ты это о чем, Ларка?
   – Я про твою матку, которая в пятки. Это круче оргазма?
   – Да иди ты к черту! Тебе бы только шутить! – слегка наигранно возмутилась Эльвира.
   – Какие могут быть шутки? Я совершенно серьезно. Десять раз за минуту. Везет тебе, феминистке. Искренне завидую.
   Пал Палыч мельком посмотрел в зеркало и оторопел. Он тупо глядел на свое отражение и не мог вспомнить, когда и каким образом он успел одеться. Как этот важнейший в его бытии ритуал мог проскользнуть мимо его сознания.

   Второй раз Пал Палыч очнулся в подземном гараже своего дома, где наряду со стандартным набором, состоящим из бронированного «Брабуса» для хозяйской задницы и двух «Гелентвагенов» для охраны, в четыре фары на него преданно смотрели его недавние приобретения – черный «Хаммер» и серебристый красавец-кабриолет «BMW» серии «Z-8».
   Надежда на скорое избавление от всех проблем окрыляла Пал Палыча. Он ощущал ее всеми фибрами. Он ее наконец-то поймал, эту свою надежду. Она была материальна. Казалось, ее можно было потрогать. И прямо сейчас, но только осторожно. Сей хрупкий и нежный хрусталик мог рассыпаться в любой момент прямо на глазах.
   – Нет, господа-товарищи, к такому человеку только красиво. Красиво и с ветерком… – как полоумный, твердил Пал Палыч, садясь в свой роскошный кабриолет. – Пусть увидит, оценит, что мы тоже не лыком шиты.
   Едва заметный поворот ключа, и машина завелась. Разницы между заглушенным двигателем и работающим не было никакой, а посему это нисколько не мешало бурному потоку мыслей Пал Палыча. Через секунду он выехал из гаража и оказался на огромной территории своего загородного особняка, утопающего в соснах. Ночь встретила Пал Палыча февральским снегопадом и сильными порывами ветра. Однако печка в салоне работала ничуть не хуже мотора под капотом. Внутри машины было тепло и уютно.

   На выезде дорогу кабриолету преградила выросшая из снега здоровенная фигура охранника из дежурной смены. Держа руки по швам, громила не без дрожи в голосе произнес:
   – Пал Палыч, извините меня, но я не имею права выпустить вас без надлежащего сопровождения. Нужна санкция начальника вашей службы безопасности.
   – Тебя как звать-то, богатырь?
   – Коля… Николай.
   – Ты вот что… Коля-Николай, открой врата мне в неизвестность. Пойми, мой рок зовет меня в неведомую даль. Увижу ль свет в конце тоннеля – я не знаю. А там – пускай сам черт решает за меня. Вот так-то, Коля-Николай, во мне почти пиит родился, а ты меня не выпускаешь, – удивившись, казалось, самому себе, закончил он свою импровизацию.
   – Пал Палыч, я вас очень хорошо понимаю, но, действительно, не имею права.
   – Не зли меня, Николенька. С твоим шефом я сам разберусь. А заодно передашь ему, что хотел бы видеть тебя его заместителем.

   В считанные минуты сверкающим болидом машина Пал Палыча пронеслась по Рублево-Успенке, пролетела Рублевское шоссе, хищной акулой вынырнула на Кутузовский проспект и, проехав квартал, неожиданно остановилась.
   – Черт! Духота, как в Египте! В задницу эту печку. Да и крышу тоже в задницу. С ветерком! Только с ветерком!
   Не утруждая себя поиском, Пал Палыч быстро нажал нужную кнопку панели, крыша плавно и бесшумно отъехала за спину нашего героя, сама сложилась и мирно упокоилась за задним сиденьем. Резкий порыв ветра напомнил о некоторой разнице российских и африканских широт, но Пал Палыч этого не заметил.
   Водитель проезжавшего мимо «Москвича», увидев в ночи машину с отсутствующей крышей, остановился и, открыв на треть окно, осторожно спросил Пал Палыча:
   – Извини, старичок, у тебя все нормально?
   – Нормально? Это у тебя «нормально». А у меня все здорово, как никогда! Как нигде, как ни у кого, понимаешь? Нет, старичок, не понимаешь. Да и не поймешь, наверное. Ладно, закрывай свое окно и поезжай, не то замерзнешь. На дворе-то, поди, не май месяц.
   Пал Палыч полной грудью вдохнул в себя свежий морозный воздух. Боль, изрядно измотавшая его организм за эти два месяца, казалось, покинула его навсегда и больше уже никогда не вернется. Ему чудилось, что тело его, преодолев законы гравитации, воспарило над всем этим миром с его неприглядной действительностью. Никогда раньше ничего подобного он не испытывал. А то, что в реальности происходило рядом с ним и вокруг него в эту минуту, он не замечал. Не замечал удивленных взглядов водителей автомашин, стоявших рядом с ним на светофорах, да и самих светофоров он, похоже, тоже не замечал. В эти мгновения он жил только одним – скорой встречей со своим кумиром, которого еще не видел, но которого чувствовал каждой своей клеткой, которого любил уже всем сердцем. Нет, господа хорошие, берите выше! Он обожал его. Он его боготворил.

   Пал Палыч стоял перед заветной дверью с номером 13 и взглядом, лишенным всяких эмоций, смотрел на картонную табличку, прибитую четырьмя ржавыми гвоздями, где отвратительным трафаретом было выведено: «Херувимов Ч. П. Врачеватель». От былого душевного подъема не осталось и следа. Пал Палыч буквально физически ощущал, как к его рукам прицепили свинцовые гири. Он был не в состоянии дотянуться до дверного звонка, но неожиданно дверь отворилась, и на пороге материализовалась роскошная сексуальная блондинка в белом халате с зачем-то вышитым на груди большим красным крестом. Она приветливо улыбалась.
   – Пал Палыч, дорогой! А мы вас уже заждались. Признаться, вы не отличаетесь пунктуальностью. Опоздали на семь минут и 34 секунды. Но тем не менее, невзирая на адскую загруженность, Петрович ждет вас и с удовольствием примет. Проходите, пожалуйста, вон в ту дальнюю комнату. Ах, да!..
   Вздрогнув, Пал Палыч остановился, как вкопанный.
   – Чувствуйте себя, как дома и позвольте ваше пальтишко, – ласково промяукала она.
   Но «как дома» Пал Палычу почему-то совсем не чувствовалось. Он прошел в дальнюю комнату «нехорошей», почти по-булгаковски, квартиры, где от окна, раскинув руки и широко улыбаясь, ему навстречу шел человек среднего роста и стандартных параметров упитанности.
   – Ох уж мне это олигархово племя! Никого и ничего, кроме себя, видеть не желают. Я его тут, понимаешь ли, жду, а он позволяет себе опаздывать. Нет, баронесса тысячу раз права: непунктуальность – скверная черта характера.
   – Согласен. Извините меня. Вы понимаете, пробки… – непонятно зачем соврал Пал Палыч.
   – Хорошо, что не запоры. Кстати, очень частое явление при геморрое. Батенька, если мы будем начинать наши отношения с мелкой и никому не нужной лжи, то я, боюсь, поставлю вам неправильный диагноз. Нет чтобы честно признаться: «Петрович, мол, так и так. Приехал-то я как раз вовремя. Просто семь с лишним минут преодолевал свой животный страх, который, надо сказать, не испытывал долгих двенадцать лет – с тех пор, как заработал свой третий миллион… Стоял перед дверью, как дурак, и никак не мог решиться нажать на кнопку звонка».
   – Как, вы и это знаете? – еще больше округлил глаза вконец обескураженный олигарх.
   – Да ерунда. Просто баронесса завела себе дурную привычку. Точнее сказать, две дурных привычки. Все время смотрит то на часы, то в этот никчемный дверной глазок. Как будто раньше ничего подобного в глаза не видела.
   В эту секунду, опять же словно ниоткуда, появилась так называемая баронесса в своем обтягивающем халате на голое тело, который только подчеркивал ее и без того манящие формы. В руках у нее была бутылка довольно замысловатой конфигурации.
   – Петрович, вы, как всегда, ко мне несправедливы. Кому в этой жизни помешала осторожность? А вместо того, чтобы говорить о моих дурных привычках, вы бы лучше предложили Пал Палычу присесть.
   – Да, воистину! Пал Палыч, дорогуша, вот вам большое и мягкое кресло. Присаживайтесь и расслабляйтесь, а мы меж тем выпьем с вами за знакомство по рюмочке арманьячку. Держу пари, такого вы еще не пробовали.
   Баронесса исчезла так же непонятно, как и появилась, а Пал Палыч, выпив с Петровичем по рюмке, сразу же и осознал, что такого он, действительно, не пробовал. Тягостное состояние, гнетом придавившее Пал Палыча, понемногу стало покидать его. Он даже начал ощущать некоторые зачатки какой-то блаженной расслабленности.
   – Невероятно! Какая потрясающая вещь!
   – Еще бы! Трехсотлетней выдержки-с.
   – Трехсотлетней? Не может быть! Но, если не секрет, откуда у вас такая роскошь?
   – Оттуда, голубчик. «Omnia mea mecum porto». Все свое ношу с собой, в отличие от вас, новых русских, которые все это, с позволения сказать, «свое» (при этом он хлопнул себя по заду) – возят. А вот я ношу. Ну так как, дернем по второй?
   – С превеликим удовольствием.
   Вторая рюмка, опрокинутая Пал Палычем, показалась ему несоизмеримо приятнее и вкуснее первой. Его давно дремавшее воображение начинало рисовать ему райские кущи, лазурное море, чистое голубое небо… И так далее, и тому подобное.
   – Можно я задам вам один вопрос? – осмелел Пал Палыч.
   – Вопрос? Валяйте.
   – У вас там, на двери, табличка. Я так понимаю, что Херувимов – это вы?
   – Вне всяких сомнений.
   – Но там написано: «Херувимов Ч. П.» Ваша очаровательная дама называет вас Петровичем. Одним словом, можно еще узнать ваше имя?
   – А вы, батенька, сами из двух зол выберите себе наименьшее: «Честный Парень» или «Чрезвычайный Полномоченный». Что вам больше по душе? Лично мне симпатичны оба варианта.
   Петрович лукаво захихикал, явно довольный своей шуткой.
   – Я ценю ваше чувство юмора, но все же испытываю некоторую неловкость.
   – А я вижу. Вижу, что испытываете. И, поверьте, очень доволен этим фактом. По крайней мере, появляется хотя бы небольшая надежда на начало процесса вашего исцеления. Я надеюсь, вы не забыли, что пришли ко мне со своей проблемой, а не арманьяк трескать? Кстати, голубчик, не пропустить ли нам еще по одной?
   Петрович ловким и привычным движением разлил содержимое бутылки по рюмкам.
   – Ну-ну, дорогуша, что-то я гляжу, опять вы у меня совсем потерялись. Соберитесь немедленно. Все вам мои инициалы покоя не дают. Закроем эту скучную тему. Впредь, милостивый государь, прошу покорно именовать меня исключительно по отчеству – Петровичем. В честь моего легендарного папаши – Святого Петра. Хе-хе. Шутка опять же. Пошлая и неуместная. Признаю, но прошу отметить: своевременная самокритика резко снижает ответственность за вышесказанное. Итак, берите рюмку и давайте-ка махнем по третьей за ваше драгоценное здоровье. Оно, как понимаю, вас сильно беспокоит, не так ли?
   Третья рюмка оказалась как нельзя кстати. Пал Палычу подумалось, что именно ее-то ему и не хватало для обретения должного уровня свободы в беседе со своим визави. «И какого черта я так тушуюсь, как последний идиот?» – смело задал себе вопрос Пал Палыч.
   – Да не то слово, Петрович. Я вот вам честно скажу: я так измучился! А самое поганое то, что никто ни хрена ничего не знает. Я столько бабок отвалил этим докторам – вы себе просто не представляете.
   – Почему? Представляю, даже очень представляю. Не считая пощипывания ляжек и попок медперсонала, восемнадцать тысяч шестьсот пятьдесят зелененьких. Согласитесь, Пал Палыч, при ваших-то доходах сумма просто незаметная. А они вас, уроды… Это я как бы продолжаю ход ваших мыслей, промурыжили там две недели и в итоге ничего не нашли, кроме «генеральского» геморроя.
   Резкая боль прошила Пал Палыча в области селезенки.
   – Что, голуба, селезеночка пошаливает? Кольнуло, да? Ну надо же! Вот видите, Пал Палыч, как нехорошо несправедливо думать о людях, которые, пусть небескорыстно, но честно и профессионально выполняют свои обязанности. Да и потом, доктора ваши не такие уж и уроды, как вы о них думаете. Все, что от них зависело, они сделали и диагноз вам поставили точный. Вы, голуба моя, действительно, здоровы, как бык в начале корриды (геморрой не в счет). Просто это уже за пределами их компетенции. Интересно другое: почему именно вы?
   – Так вы знаете, что со мной?
   – Ну, конечно же, знаю. Причина вашего недуга стала мне понятна, как только вас увидел. Если не гораздо раньше. Но почему вы? Почему именно вас?
   – Меня? А что меня?.. Вы говорите, что именно меня. Я не совсем понимаю. И что я вообще тогда такое?
   – Да в том-то и дело, что вроде бы и ничего особенного, однако вот…
   – Доктор! Дорогой мой, я умоляю вас!..
   – Я не доктор. Я врачеватель.
   – Ну хорошо, пусть так… Петрович, не мучай меня! Я тебя как человека прошу!.. Если знаешь, так скажи прямо, чем же я, наконец, таким болен? Ну что же ты душу-то из меня тянешь?
   – А ну-ка сядьте! Голуба моя! Обратно! Вон в то свое мягкое кресло. И берегите нервы! Авось, пригодятся еще. Эка ведь, какие мы нетерпеливые – сословие новообразованное. Привыкли, понимаешь ли, по первому требованию. Это вам не кабак, душа моя, не сауна с девочками и не ваш аляповато-шикарный офис в километре от Кремля. Вот там и безобразничайте! А здесь, можно сказать, таинство! Но вам бы только все в балаган превращать. И потом, милостивый государь, давно ль мы с вами перешли на «ты»? Что-то не припоминаю…
   Петрович подошел к окну и некоторое время постоял возле него, скрестив руки на груди.
   – А крышу надо было все-таки закрыть. Заметет ведь красавицу. Ну да ладно, это недоразумение мы сейчас исправим. Баронесса, душенька! У меня к вам просьба. Не сочтите за труд спуститься вниз и закрыть машину Пал Палыча.
   – Как говорит наш обожаемый клиент: «С превеликим удовольствием», – донеслось откуда-то из соседней комнаты.
   – Петрович, простите меня, если можете. Действительно, нервы ни к черту, – попытался оправдаться олигарх.
   – Ах, оставьте, голубчик. Какие там еще нервы? Нетерпимость и внутренняя распущенность – вот и все ваши нервы.
   Попробовал бы кто-нибудь сказать Пал Палычу нечто подобное за последние семь-восемь лет демократии, после его, Пал Палыча, окончательного становления в крутом водовороте бизнеса. Но сейчас эта мысль даже мимолетно не осмелилась посетить его. Застыв в кресле, Пал Палыч смотрел на врачевателя не то чтобы как кролик на удава, а, скорее, как баран на новые ворота.
   – Ладно, Пал Палыч, не будем о грустном, – в сердцах произнес врачеватель. – Поговорим лучше… О еще более грустном. О вас и вашей болезни. Ну, это я опять шучу. Не пугайтесь. Не так страшен черт, как его малюют. Уж мне-то можете поверить, хотя ваш случай очень тяжелый. Я бы сказал, из ряда вон выходящий. Боюсь, придется с вами попотеть. Поэтому предупреждаю сразу – вам это встанет в копеечку.
   – Да я готов на любые затраты, – искренность пациента не знала границ.
   – А куда вам деваться, голубчик. Тем более, что в вашем положении никакая медицина помочь вам не сможет. Они просто этого не знают. За всю историю человечества ничего подобного не случалось. Вы у нас такой «красавец» первый и пока, хвала Создателю, единственный, не то бы тут такое началось, что и в страшном сне не привидится. Кстати, вас и бессонница одолела. Бедный! Бедный вы мой Пал Палыч! Искренне вам сочувствую.
   Появилась пышущая свежестью баронесса с легким румянцем на щеках от февральского мороза.
   – Пал Палыч, вот ваши ключики. Вы их оставили в замке зажигания. Непростительная беспечность. Но я все закрыла. Теперь ее не заметет.
   – Спасибо вам, баронесса, – поблагодарил Пал Палыч, – только не стоило себя так утруждать.
   – Напротив. Это мне было чертовски приятно услужить такому импозантному мужчине. Ах, какая у вас великолепная машина! Я всю жизнь мечтала именно о такой.
   – Не вижу проблемы, баронесса. Считайте, что с этой минуты она ваша.
   – Как, это правда? – изумилась она. – И вы не шутите, Пал Палыч?
   – Нисколько. Мне вообще в последнее время не до шуток.
   Легко и непринужденно, не лишенной грации походкой баронесса подошла к сидящему в кресле Пал Палычу и, обхватив его шею руками, уселась к нему на колени. Пал Палыч покраснел, как сваренный в кипятке рак. Давно позабытое чувство за долю секунды овладело им и поглотило его полностью. С какой-то непонятной для себя радостью он вдруг понял, что его душа способна на смятение. Пал Палыч и вправду смутился, как ребенок, чего нельзя было сказать о баронессе.
   – Петрович, – пожаловалась она. – Вы же знаете, что это моя вечная проблема. Я долгие годы искала свой идеал. И вот, наконец, впервые встречаю мужчину, способного на такие поступки. Пал Палыч, – ее глаза горели, – я влюблена в вас, будьте моим спутником жизни.
   – Некоторая неточность, баронесса, – вмешался в эту трогательную сцену Петрович. – Вынужден напомнить, что вам дарили и замки, и полцарства в придачу, и даже табун породистых рысаков. К тому же Пал Палыч женат и имеет сына. Мальчик учится в Англии. Надо сказать, учится неплохо, почти отличник. Кстати, Пал Палыч, не припомните, где учится ваш сын, в Кембридже или Оксфорде?
   Пал Палыч озадачился не на шутку. Он, действительно, не мог вспомнить, в каком именно из этих университетов учится его сын.
   – Сын Пал Палыча учится в Кембридже, ему девятнадцать лет, и зовут его Сережа, – слегка щелкнув Пал Палыча по носу, промурлыкала баронесса, вставая с его колен. – А вы, Петрович, черствый сухарь, никогда не желавший понять, что у женщины творится на душе.
   – Одну секунду, баронесса, – задержал ее Петрович. – Положите ключики на стол.
   Обворожительно улыбнувшись Пал Палычу и положив ключи на стол, баронесса испарилась, а Петрович, достав с полки курительную трубку, расхаживал взад и вперед по комнате.
   – Вот хожу, мой дорогой, и размышляю. Вся жизнь людская из сплошных несоответствий. Вы подумайте, как вши, веками ползаем по телу матушки-Земли, а она все терпит и терпит. Овечку состряпали и тут же за себе подобных принялись. Социум клонируем! Ведь это ж додуматься надо! А до идиотизма простая мысль – нельзя переходить грань дозволенного – господам, жаждущим прогресса, в голову-то не приходит.
   – Я вас очень хорошо понимаю.
   – Меня? Хе… Нет, батенька, не меня. Вы прежде всего должны понять себя. Это! Это для вас сейчас является главным. И от этого будет зависеть то… как рано вы состаритесь душой и телом! Ха-ха-ха! Это я опять шучу! Ладно, не сердитесь на меня, голубчик. Знаете, имею слабость – взять да пошутить неожиданно. Вы, Пал Палыч, привыкайте к моим странностям.
   Пал Палыч в очередной раз вытер платком пот с лица, неоднократно выступавший за время беседы, и как-то интуитивно понял, что настал момент истины. Собрав остатки мыслей и воли в кулак, наконец-то выдавил из себя.
   – Петрович! Я вижу – вы удивительный человек. Не знаю, как это все объяснить, но чувствую – вы человек удивительный! Скажите, что со мной?
   – А-а-а… У вас совесть болит, – как-то уж очень обыденно произнес врачеватель, раскуривая трубку. – Перманентный воспалительный процесс. Синдром метеоризма.
   Словно свинцовая туча, в комнате повисла мхатовская пауза. Пал Палыч сидел в своем кресле неподвижно, как изваяние, и немигающим взглядом смотрел в одну точку, слегка приоткрыв рот. Он походил на человека, которому совсем недавно хулиганы дали по голове матрасом, плотно набитым песком. Между тем Петрович, явно не желая отвлекать пациента от тяжелых раздумий, подошел к столику, где стояла початая бутылка, и налил обе рюмки. Немного подумав, одну выпил и тут же наполнил снова. Затем, взяв рюмки, не торопясь, подошел к Пал Палычу.
   – Ну-с, батенька, еще по одной?
   – Куда?
   – Внутрь. В себя, естественно. Куда ж еще?
   – Петрович, а что я, действительно?..
   – Да, голуба моя, именно так – единственный и неповторимый. На всем белом свете. Аналогов не имеем. Иначе я бы непременно знал об этом. Можете мне поверить.
   – Я готов понести любые расходы.
   – Эх, Пал Палыч, не творческая вы натура, честное слово. Вы же у нас своего рода феномен получаетесь. Это ж все равно, что тридцать третий зуб заиметь. Другой бы радовался на вашем месте. Выпьем?
   Они выпили.
   – Зуб можно вырвать, – упаднически пролепетал Пал Палыч.
   – Спорить не стану. Разница, конечно, имеется, но я решительно не понимаю причину вашей подавленности. Такой серьезный человек, машины направо-налево раздариваете. Если подумать, испокон веков лучшие умы страдали всевозможными там… угрызениями. Бывало, целыми народами болели. А тем более матушка-Россия. «Кто виноват?», «Что делать?», «дураки и дороги», «воруют…» Ой, я вас умоляю!
   – Да все я вроде понимаю, только вот как кольнет – хоть на стену лезь!
   – А как же вы думали, голубчик? Феномен – это, в определенном смысле, большая ответственность. Pour étre belle il faut souffrir…
   – А? Как вы сказали?
   – Да это я так. Навеяло что-то… Из детства.
   Лицо Пал Палыча выразило такое неподдельное удивление, что Петрович громко расхохотался, что называется, от души.
   – Ой, дорогуша, у вас сейчас лицо, как у школьника. Вы так поражены тем фактом, что у такого, как я, могло быть детство? А вы знаете, возможно, оно и было, но только весьма мимолетное. Если это, конечно, вообще можно назвать словом «детство». Извините меня, Пал Палыч, но я, действительно, не могу сейчас смотреть на вас без смеха.
   Вдоволь насмеявшись, Петрович принял серьезный вид.
   – Так, все. Юмора достаточно. Теперь о деле: диагноз вам мною поставлен. Диагноз точный. Точнее и быть не может. Я гарантирую. Так что будем считать, первый этап благополучно нами пройден. Значит… Значит, это надо отметить, как и принято в этой стране. Одним словом – везите-ка вы меня в ресторан, дорогуша!
   – Какие проблемы? Я с радостью! Только вот не знаю, это нормально? – растерялся Пал Палыч.
   – А что тут ненормального? Разве у вас сейчас что-нибудь болит?
   – Пока, слава Богу, нет.
   – Ну так в чем же дело? Одеваемся – и вперед!
   То-то и оно, что «пока». А может, и «слава Богу»?
   – Ладно, поживем – увидим, – как-то загадочно произнес Петрович вслед выходящему из комнаты.
   В прихожей, подавая Пал Палычу пальто, баронесса не скрывала своих эмоций. Ее большие, красивые, наполненные слезами глаза готовы были выплеснуть из себя все содержимое.
   – Пал Палыч! Обожаемый мною Пал Палыч! Вы всецело завладели моим сердцем. Мою плоть раздирает безудержная страсть. Я полюбила вас, как только может полюбить женщина. Женщина, страдающая в поисках истинного чувства.
   – Баронесса, я… – лепетал Пал Палыч, неловко натягивая на себя пальто. – Быть может, вы составите нам…
   – Не будем задерживаться, голубчик! – не дав договорить, перебил его Петрович. – А вам, баронесса, пора бы уже, наконец, научиться владеть своими эмоциями. Повторяю, Пал Палыч женатый человек. Что он может о нас подумать?
   Баронесса, крепко схватив Пал Палыча за уши, страстно поцеловала его в губы и, громко зарыдав, куда-то удалилась.

   Они спускались по грязной лестнице, наполненной букетом подъездных ароматов.
   – Ну что вас так тяготит, дорогой мой? Что вы с этой баронессой никак не угомонитесь?
   – Да как-то некрасиво получилось: я же подарил. Петрович, может, вернемся и отдадим ей эту машину? Ну что у меня, в конце концов, машин, что ли, мало?
   – Нет, это просто уму непостижимо! Вот психология! Богатеи, понимаешь ли! Раздал, подарил, осчастливил!.. А на чем я, по-вашему, поеду в ресторан? В этом городе до костей промерзнешь, пока поймаешь приличного шофера. Нет, я не спорю – машин много, но ведь цены-то варварские! А что касаемо нашей страстной натуры, то сколько ее знаю – она каждый раз умирает за очередную любовь.
   – Да, но она же еще совсем… Совсем молодая! – недоумевал Пал Палыч.
   – А при чем здесь возраст? Молодая, да ранняя. Кстати, не такая уж она и молодая. Короче, не берите в голову.

   Не успели они толком поудобнее устроиться в салоне, как сразу же напомнил о себе мобильный телефон Пал Палыча, впопыхах оставленный в машине. Звонил начальник службы безопасности.
   – Я отвечу. Не возражаете?
   Петрович утвердительно кивнул головой.
   – Да, Никита Митрофанович, слушаю вас. Не надо так волноваться. Я жив и здоров. С другом… Замечательно проводим время. Нет. Не надо мне никого присылать. Никита Митрофанович, я повторяю: не надо! Да, черт возьми, это мое прямое распоряжение. Что? Когда вернусь?
   Пал Палыч вопросительно посмотрел на Петровича. На что тот как-то неопределенно пожал плечами.
   – По настроению. У нас еще очень обширная программа. Буду возвращаться – позвоню. Да, и вот еще что. Там у тебя в этой смене Коля, охранник. Здоровенный такой. Ты присмотрись к нему. Неплохой парень, по-моему. Все. До встречи.
   – Никита Митрофанович Скобликов, – сказал Петрович, глядя в окно автомобиля. – Полковник ФСБ. Действующий резерв. Орденоносец. Участник операций в Афганистане и Чечне в первую компанию.
   – Петрович, кто вы?
   – Да что ж такое? Опять он за свое. У вас болит?
   – Нет.
   – Скажи вам, что я гений, – это будет нескромно с моей стороны. Такой замечательный вечер, а вы меня в краску вгоняете. Скажите лучше, куда мы поедем вечерить?
   – Да куда угодно. Я, например, «Прагу» люблю.
   – Вы слишком консервативны, Пал Палыч. «Прага» – это банально, хотя и весьма добротно. Если не возражаете, есть у меня на примете один уютный ресторанчик. Правда, название у него пошловатое. Но сам интерьер очень недурен.
   – А как называется?
   – «У черта на рогах». Не слыхали?
   – Что, действительно, так далеко?
   – Да почему же? В самом центре. От нас езды, от силы, три минуты. Я укажу вам дорогу. Только, пожалуйста, не вздумайте открывать крышу.

   Уютный ресторанчик «У черта на рогах» находился, как оказалось, в одном из живописных переулков между Большой Бронной и Тверской, недалеко от Патриарших прудов. Выйдя из машины, Петрович глубоко вдохнул порцию свежего морозного воздуха.
   – Согласитесь, Пал Палыч, прелестное местечко. Очень мне здесь нравится. А вам как? «Булгаковщиной» не повеяло? Читали, поди, Михал Афанасича?
   – Признаться, нет. Только фильм смотрел. «Доктор Живаго».
   – Ну-ну. Может, это и к лучшему.
   – Да я по образованию технарь, а времени как-то всегда не хватало.
   – Я прекрасно вас понимаю. Зарабатывать такие деньжищи!.. Откуда взять время на литературу?

   Ресторан, действительно, поражал богатым интерьером, но главное – обилием рогов. Каких здесь только не было: оленьи, лосиные, козьи, бычьи, рога архара… Практически все представители рогатой фауны внесли свою лепту в это убранство. Вероятно, по замыслу владельца заведения, вся эта костяная растительность должна была принадлежать именно «ему». То есть черту, в различных эволюционно-биологических вариантах. Посетителей было немного, но в глаза бросалась разношерстность присутствующей публики. За двумя соседними столиками, к примеру, спокойно уживались два солидных гражданина, а рядом молодые парень с девушкой с «ирокезами» на головах, переливавшимися всеми цветами радуги. При этом и те, и другие весьма искусно орудовали ножом и вилкой. Атмосфера в ресторане была спокойной и располагавшей к приятной беседе. В углу, правда, стоял небольшой рояль, но пианист отсутствовал.
   При появлении врачевателя ему навстречу засеменил маленький лысый человечек, похожий на колобка. Вероятнее всего, сам хозяин ресторана. Во всех его движениях читалось не то чтобы уважение или почтение, а, скорее, неподдельная подобострастность. Он долго тряс Петровичу руку.
   – Дорогой вы мой! Великий вы наш человечище! Ну почему же вы меня не предупредили, что приедете? Что осчастливите своим присутствием? Такой человек! Ах, такой человек!
   – А что бы изменилось, дружище? Вы бы мне отдельный столик приготовили? У вас, дружище, мне везде достаточно комфортно. Скажите лучше, как здоровье вашей прелестной девочки?
   – Замечательно! Ведь вы подумайте, никто же не верил. Мы с супругой каждый день молимся за вас!
   – А вот этого не надо, дружище. Не докучайте Ему своими упоминаниями о моей скромной персоне. Там и без меня проблем хватает.
   Несколько растерявшийся от услышанного, круглый человечек все же проводил гостей к дальнему столику.
   – Располагайтесь, господа. Не смею вас более обременять своим присутствием. Алеша!
   В ту же секунду появился официант. Готовый по первому требованию сделать сальто назад, Алеша учтиво подал господам меню.
   – Спасибо, милый. Мы выберем и позовем тебя, – снисходительно улыбнувшись, врачеватель отправил Алешу восвояси. – Ну, любитель «Праги», чем будем радовать желудок? Признайтесь, не иначе как подумали о шницеле по-пльзеньски? А вот я вам предлагаю альтернативу. Давайте поедать морских гадов. Кстати, здесь подают замечательных устриц.
   – Не смею возразить вам. Пусть будут устрицы, – глядя на рога, Пал Палыч скривил рот в ироничной улыбке. – Тогда уже и водка не ко двору. Как я понимаю, хорошее белое вино? Только право выбора, как всегда, за вами. Я в этом деле не специалист.
   – Не переживайте, я справлюсь. Только с чего вдруг мы стали такими серьезными? Вам здесь не нравится?
   – Не сказал бы. Место неплохое.
   – Так что же нам мешает радоваться жизни?
   – Учитывая, что не колет и не ноет, – в общем, ничего. Петрович, посмотрите, – после некоторой паузы продолжил он. – Вон за тем столиком у противоположенной стены сидит женщина с молодым самцом. Это моя жена Лариса со своим любовником. Я даже знаю, как его зовут. Так что, если вы меня хотели удивить, то на этот раз не получилось. Но, надо признать, при наличии такого количества рогов шутка довольно изысканная.
   – Вы ревнуете? – прищурился Петрович.
   – Нет. К сожалению, нет, – невозмутимо ответил собеседник. – Мы уже давно не ревнуем друг друга.
   – Вы знаете, Пал Палыч, я оправдываться то не привык, но если сможете, то поверьте: для меня это тоже явилось неожиданностью.
   В этот момент Лариса повернула голову в их сторону и, увидев Пал Палыча, ни секунды не раздумывая, направилась к нему.
   – Ты ничего пооригинальнее, чем следить за мной, не мог придумать?
   – Не льсти себе, Лариса. У тебя завышенная самооценка. Зачем мне это надо, если мы и так все друг про друга знаем? И потом, неудобно. Я же не один.
   – Да мне плевать. Это, что ли, твой спаситель? – при этом Петрович не был удостоен Ларисиным вниманием. Она даже не взглянула в его сторону. Петрович же, напротив, мило улыбнулся, слегка привстав со своего места.
   – Я скромный врачеватель, Лариса Дмитриевна. Позвольте представиться, Петрович.
   Скромный врачеватель и на этот раз остался без внимания.
   – Вижу. Хорошо ты тут лечишься, но своего ты все-таки добился. Настроение мне испортил. Спасибо, дорогой!
   Она резко повернулась, но, пройдя несколько шагов, остановилась, как вкопанная.
   – Господи! Что это на меня нашло?
   Вернувшись к Пал Палычу, она села на пол возле его ног, положив руки ему на колени.
   – Пашка, прости меня, дуру! Иногда я сама не знаю, что говорю. А ты на меня обижаешься. Ты думаешь, я не прошу Бога, чтобы ты был у меня здоров? Прошу, Пашенька! Еще как прошу! Ты знай – я все тебе простила.
   – Извините, что вмешиваюсь, – еле слышно напомнил о себе Петрович, – но не могу не поблагодарить вас, Лариса Дмитриевна. Человек, которому плохо, больше всего нуждается в сострадании. Спасибо вам. Вы теперь идите, Лариса Дмитриевна.
   Согласно кивнув головой, она встала и, подойдя к своему столику, села за него. Немигающим взглядом Лариса смотрела в лицо своему молодому другу, совершенно его не замечая.
   – Зачем вы ее заставили так себя вести? – глядя в стол, спросил Пал Палыч врачевателя.
   – Не люблю, когда обижают моих друзей. А признайтесь, Пал Палыч, вы наверняка хотите съездить мне по роже?
   – За элементарный гипноз?
   – Не совсем так. Если человеческое подсознание копнуть поглубже, то в этих недрах можно обнаружить куда более истинное, чем на поверхности. Просто все это «истинное» у Ларисы Дмитриевны вы в свое время педантично зарывали все глубже и глубже. Разве не так? Ну вот, видите. А вам бы только сразу по морде.
   Молодой самец несколько раз щелкнул пальцами перед самым лицом Ларисы и с третьей попытки добился желаемого. Придя в себя, она, наконец, заметила его.
   – А, это ты, Жорик?
   – Ну, привет! Я уж думал, ты заснула с открытыми глазами. Слушай, Лар, а это что за мужичок, которому ты в ноги плюхнулась?
   – Я?.. Это тебя не касается.
   – Да я просто спросил. Не хочешь, не говори. Мне твои дела вообще по барабану, – молодой друг изобразил обиду на лице.
   – Жорик, может, тебе удвоить содержание, чтобы ты мне не хамил?
   – Лариса Дмитриевна, я, конечно, понимаю, что хамить позволено только вам. Но мы с вами квиты. Вам что от меня надо? Постель? Так вы ее сполна и получаете. И подо мной попискиваете не от брезгливости, а о чувствах мы с вами не договаривались.
   С размаху Лариса влепила своему любовнику увесистую пощечину.
   – Ну, тварь, ты об этом пожалеешь! – Жорик вскочил со своего места.
   – Что? Что ты сказал, ублюдок? Раздавлю, как клопа! Но ты прав. Я тварь, только пошел отсюда вон, ничтожество!
   – Как скажете, Лариса Дмитриевна. Понадоблюсь – телефончик знаете.
   – Вон, я сказала.
   Едва Жорик успел скрыться из поля зрения, как на входе в зал в роскошном вечернем платье появилась баронесса. Не обращая внимания на присутствующих, она, во всеуслышание крикнув Пал Палычу: «Павлуша, страсть моя неувядаемая!», через весь ресторан грациозной, но быстрой походкой направилась к нему. Не дав Пал Палычу опомниться, она снова ловко уселась к нему на колени и принялась целовать его лицо и шею с шокирующей откровенностью.
   – Пашенька, любовь моя, не сердись! Я знаю, у тебя деловая встреча, но я поняла, что если сейчас тебя не увижу, то просто умру. Ну вот, увидела – теперь могу жить дальше. Извините меня, пожалуйста. Не буду вам больше мешать, – обратилась она непосредственно к Петровичу. Затем, вспорхнув с колен Пал Палыча, баронесса направилась к выходу. Остановившись в центре зала, она послала ему воздушный поцелуй.
   – Павлуша, любимый! Умоляю, не задерживайся. Приезжай быстрее!
   Так и не успев до конца опомниться от визита баронессы, Пал Палыч тяжело поднял голову и увидел в двух шагах от себя стоявшую перед ним Ларису.
   – Клоун! Жалкий клоун!

   Ветер стих, и в воздухе заметно потеплело. В свете ночных фонарей легкий снег, серебрясь, равномерно осыпал старушку Москву. Врачеватель и олигарх выходили из ресторана.
   – Вот и поужинали. Согласитесь, Пал Палыч, с этими бабами всегда все шиворот-навыворот. Оставили голодным. Ну да ладно. Будем считать, что сегодня вечером я на диете. Огромная просьба, голубчик, отвезите меня домой.
   – К сожалению, не могу оказать вам этой услуги, – весело улыбаясь, произнес Пал Палыч. – Рад бы, да не могу.
   На том месте, где некогда стояла его машина, на белом снегу был отчетливо виден след протектора. Петровича сие происшествие, похоже, рассердило не на шутку. Он даже позволил себе сотрясти воздух кулаком.
   – Это не баронесса – это оторва! Сущая оторва, хоть и баронесса! Не поверите, я с ней уже замучился. Ну ничего. Объявится – я ей устрою.
   – А я думаю, не стоит. По-моему, она очень хорошая девушка.
   – Девушка?.. – Петрович чуть было не задохнулся.
   – Ну какая разница? Пусть себе катается на здоровье. По правде сказать, машина-то женская. Вы лучше успокойтесь. Сами же говорили, что нервы надо беречь. Давайте лучше присядем, подышим воздухом. Да и погода какая-то божественная. Располагает…
   Они присели на ступеньки у входа в ресторан.
   – Пал Палыч, ведь я был уверен, что вы мне скажете: это, мол, ваша достойная ученица или что-нибудь в этом роде… Слушайте, а давайте позвоним вашему Скобликову. Пусть пришлет машину. Он же обещал.
   – Увы, Петрович, но этого я сделать тоже не могу. Мобильник-то снова остался в машине, а его номер я не помню. Он у меня в памяти телефона записан.
   – Да, представляю себе последствия, если в данный момент эта шпана разговаривает с ним по телефону.
   – Ну и что? Допустим, она ему скажет, что меня наконец-то грохнули злые недруги и тело мое бренное валяется на мусорной свалке, где-нибудь под Звенигородом. Как ни скрывай, а такая стратегическая информация все равно просочится и в прессу, и на телевидение. С утра на бирже начнется переполох, котировки резко упадут, его Величество Доллар сначала зазнобит, затем бросит в жар… А тут и я – живой и невредимый. Что, скажу, не ждали? И не дождетесь! Если, конечно, завтра опять не скрутит в три погибели… Или не согнет в бараний рог.
   – Может и скрутить. Не ручаюсь. Только диагноз я вам поставил точный.
   – Да я это и сам чувствую. И лечиться мне, похоже, придется самому.
   – Ох, не имею я права так говорить, но скажу, – подобно Муссолини, Петрович вытянул вперед свою нижнюю губу. – Испытываю к вам, Пал Палыч, искреннюю симпатию.
   – И я вам очень благодарен. И баронессе вашей.
   – Ой, не упоминайте! Хорошего ремня этой баронессе.
   – Я взрослый человек, – неожиданно послышался ее звонкий голос. – И никому не позволю так обращаться с собою. Какой может быть ремень, если я – женщина?
   Кабриолет, за рулем которого, действительно, восседала баронесса, подъехал так тихо, что сидящие на ступеньках этого не заметили.
   – О, добрый вечер, баронесса, – Пал Палыч был сама любезность. – Петрович, вот вам и решение всех проблем. Садитесь и поезжайте домой.
   – А как же вы? Она же двухместная. Вот что, голубушка, – нетерпящим возражения тоном произнес врачеватель, обращаясь к баронессе, – отвезешь меня и немедленно за Пал Палычем. Вернешь ему машину. Ты меня поняла?
   – Не слушайте его, баронесса. Отвезите этого ворчуна домой, а сами потом по ночной Москве, да с ветерком. Ищите свою любовь. Я же с удовольствием прогуляюсь. Давно мечтал об этом.
   – Это до Жуковки-то? – изумился Петрович.
   – А что? Часа за три, думаю, дойду. А может, и пробегусь еще… Трусцой.
   – Ой, не могу больше! Сейчас мое маленькое сердце разорвется в клочья! – баронесса выскочила из машины и, подбежав к Пал Палычу, крепко обняла его.
   – Разве можно, баронесса, – улыбнулся он, – имея маленькое сердце, так крепко обнимать?
   – Пал Палыч, вы хоть телефон-то свой не забудьте, – донесся из машины голос Петровича. – Ты с кем-нибудь по нему разговаривала?
   – Да ни с кем я не разговаривала. Отстань ты уже.
   – Ну все, баронесса, – сказал Пал Палыч, тактично высвобождаясь из ее объятий. – Садитесь в свою машину и поезжайте уже. Петрович, а я вспомнил. Как-то само собою вспомнилось. «Доктора Живаго» написал Пастернак. Конечно, стыдно признаваться в своем невежестве, но я все-таки вспомнил.
   – Невероятно другое, – ответил тот. – С вашими речевыми оборотами никогда не подумаешь, что вы не читали классику. Удивительная страна! Аналогов не имеем.
   – Я Пушкина читал. Правда, в детстве. Господа! – улыбка не сходила с лица Пал Палыча. – Не знаю, какова ваша миссия и как долго вы задержитесь в этом городе, но, если у вас будет возможность и желание, приезжайте ко мне в гости. Буду рад вам.
   – Ну да. А ваша жена меня побьет.
   – Не думаю, баронесса. Петрович, – обратился он к сидящему в машине Херувимову Ч. П., – самое главное – сколько я вам должен за визит?
   – Ни цента. За диагноз денег не беру.
   – Тогда у меня к вам просьба. Только пообещайте, что обязательно исполните.
   Какие-то секунды они пристально смотрели друг другу в глаза.
   – Хорошо, – сказал Петрович. – Я вам обещаю, что не стану принимать участие в судьбе дочки хозяина этого ресторана. Довольны?
   – Спасибо! Прощайте, господа.
   – И вам не хворать, – пожелал на прощание Петрович.

   Баронесса управляла автомобилем похлеще братьев Шумахеров, вместе взятых. В профессионализме ей было трудно отказать. Настроение же Петровича можно было назвать приподнятым, а тон – ироничным.
   – Не гони. Мешаешь думать. Что, по-твоему, скажешь, я проиграл?
   – Вчистую, хозяин. С вами такое редко случалось.
   – А в этой стране всё вне логики и вне законов. Объясни мне, гонщица, как можно годами обкрадывать собственный народ, сохраняя при этом духовность, которой позавидовал бы Папа Римский? Каким образом они вдруг умудряются ее выцарапывать с самого дна? Причем, без разницы – что богатей, что нищий.
   – Вас должно радовать, что таких меньшинство.
   – В том-то и дело, что он один может стоить сотен. Я «проиграл». Наивная. Смешно даже. Кому? Миллиардеру?
   – Может, стареете, хозяин?
   – У меня нет возраста.
   – Ну вы же сами про меня ему на лестнице сказали.
   – Что я сказал?
   – «А при чем здесь возраст?»
   – Палку, баронесса, не перегибай, пожалуйста. Как думаешь, он понимает, что это только начало?
   – В глупости его не заподозрила.

   Немного постояв, Пал Палыч не спеша пошел по переулку в направлении Садового Кольца. Не успел он пройти и десяти шагов, как дорогу ему перекрыли два знакомых нам по гаражу «Гелентвагена», из которых высыпало с дюжину плечистых молодцов, вооруженных пистолетами. Впереди бежал Скобликов. Увидев Пал Палыча, они в недоумении остановились.
   – Ребята, ну чего вам не спится? – всплеснул руками олигарх, узнав своих охранников.
   – Пал Палыч, нам позвонила женщина с вашего же телефона. Назвала адрес и сказала, что вам угрожает опасность.
   – Как видите, опасность мне не угрожает, а телефон женщина вернула. При том сама и добровольно. Однако вы оперативно. Молодцы, нечего сказать. Вы что, сюда на ракете прилетели?
   – Пал Палыч, с вами, действительно, все в порядке? – не унимался Скобликов.
   – Так, ребята, слушай мою команду! Р-р-равняйсь! Смирно! Благодарю за службу! Объявляю выходной! Вольно! Р-р-разойдись!

   В любой другой точке на третьей планете от Солнца подобная картина могла бы вызвать, по меньшей мере, удивление. По пустынной заснеженной ночной Москве, по самой середине Кутузовского проспекта, в сопровождении двух джипов с мигалками шел человек в незастегнутом дорогом кашемировом пальто, с непокрытой головой, шевеля губами и что-то нашептывая себе под нос. Иногда он останавливался, пританцовывая в такт одной ему слышной мелодии. Затем, подобно дирижеру, жестикулируя руками, снова отправлялся в путь. Вместе с падающим февральским снегом на его непокрытую голову сыпались рифмы и ноты, где сочеталось несочетаемое, создавая удивительную гармонию души.
«В диких лугах, что за синей дубравою,
Знаю, божественный есть родник.
Будь я греховной опоен славою,
Я бы губами к нему приник.

Может, я вновь отчужденности пленник,
Вечно пленен мириадами звезд.
Может, во мне мой счастливый наследник.
Ему и отдам мир своих грез,
Своих грез, своих грез.
Млечный путь исканий и судьбы.

Там, где бродит вечность,
Там цветут сады.
Дивный мой наследник,
В них родишься ты».

   Происходит же такое, господа. На расстоянии каких-нибудь двухсот метров, между Бородинской панорамой и Триумфальной аркой, в этом человеке одновременно рождались и поэт, и композитор.
«Сорок ночей по Земле этой странствуя,
Духом своим обретаю рассвет.
Две тысячи лет раболепствуя, властвуя,
Вере слагает оду поэт.

Радость моя! Не дремли с моей прихотью,
Келью открой и впусти в нее свет.
Дай сотворить с необузданной лихостью
То, что постиг за две тысячи лет,
Две тысячи лет, две тысячи лет.
Млечный путь исканий и судьбы.

Там, где бродит вечность,
Там цветут сады.
Дивный мой наследник,
В них родишься ты».

   До загородной резиденции олигарха оставалось всего-то семь-восемь километров. Действительно, а почему бы и не пробежаться трусцой? Благо, что погода к этому располагала.

Глава вторая

   Остаток ночи и половину следующего дня Пал Палыч спал крепко, и сны ему не снились. Едва открыв глаза, он сразу поднялся с постели и, не надевая халата, отправился в душ. Включив холодную воду, простоял под ней с полчаса, затем, одевшись, спустился вниз на кухню. Кухня малыми габаритами не отличалась, и в ней можно было спокойно разместить роту солдат. Не без проблем разобравшись с электрическим чайником, Пал Палыч слегка растерянно обвел взглядом изрядное количество полок и буфетов. Искать нужную вещь среди такого нагромождения предметов показалось ему бессмысленным. Улыбнувшись, он спокойно сел за стол.
   – Доброе утро, Пал Палыч! – послышался бархатистый женский голос. – Вы что-то искали? Вы скажите, я все сделаю.
   – Здравствуй, Анечка. Спасибо, не надо. Я сам. Ты мне только скажи, есть ли у нас зеленый чай? И где он находится?
   Анечка достала из буфета большую железную коробку и поставила ее на стол.
   – Вот. Это очень хороший сорт. Только я не Анечка. Я Женечка.
   – Да? Извини. А я почему-то всегда думал, что ты у нас Анечка. Извини.
   – Ничего страшного. Я вам сейчас заварю. По науке.
   – Спасибо за науку.
   – Вы завтракать или обедать будете?
   – Нет. Что-то совсем не хочется.
   – Пал Палыч, а как вы себя чувствуете?
   – А вот чувствую я себя, Женя, превосходно. Бодр и весел. Только «бодры» надо говорить бодрее, а «веселы»?..
   – Веселее! – Женя улыбнулась. – Ну, слава Богу! А то, если честно, мы уже все за вас испереживались. Сколько же можно?
   Она заварила ему чай, поставив все необходимое для чаепития на стол.
   – Пусть немного потомится. Аромат наберет. Может, чего-нибудь сладенького к чаю?
   – Не-не, упаси Боже! Я однажды в детстве украл из буфета килограмм конфет и тут же их съел. Мало того, что сыпью покрылся, так меня потом еще и выпороли. С тех пор я сладенькое не люблю.
   Заметив на Женином лице удивление, Пал Палыч рассмеялся.
   – Ты удивлена, что у такого, как я, могло быть детство?
   – Да нет… Ну что вы, Пал Палыч?
   – Все нормально, Женя. Скажи, а чего ты торчишь на этой кухне?
   – Я здесь работаю.
   – Понимаю. А парень у тебя есть?
   – Да, есть, – немного смутившись, ответила Женя.
   – Слушай, а давай мы тебе устроим отпуск. Внеочередной. На недельку, а? Вот что: прямо сейчас поедешь в центральный офис, в отдел кадров. Там у нас есть очень серьезная начальница. Мария Федоровна. По секрету тебе скажу – член КПРФ. Но это строго между нами. Они и так уже скоро перейдут на полулегальное положение. Сечешь проблемку?
   – Конечно, Пал Палыч.
   – Скажешь, чтобы оформила тебе отпуск и выдала премиальные, скажем, три тысячи долларов. Пойдет?
   – Ой, мамочка моя родная! – Женя не могла поверить своему счастью.
   – Но не больше, а то загордишься. А чтоб не возникало вопросов, дай мне ручку и листочек какой-нибудь. Я ей записочку «чирикну».
   Что-то написав на листе бумаги размашистым почерком, он отдал записку Жене.
   – Здравствуйте, хозяин! Откуда столько благородства?
   Эта фраза принадлежала Ларисе Дмитриевне, неизвестно когда появившейся на кухне.
   – Пал Палыч, я пойду? – при виде жены хозяина Женя смутилась окончательно, густо покраснев.
   – Пойди. Только, пожалуйста, сделай так, как я тебе сказал. И прямо сейчас.
   – Здравствуйте, Лариса Дмитриевна! – еле слышно пролепетала Женя, выбегая из кухни.
   – А вас-то сюда каким ветром занесло, сударыня? – поинтересовался Пал Палыч.
   – Да вот, сказали, что ты здесь. Решила на тебя посмотреть, сударь.
   – И не боишься испортить себе настроение?
   – Все равно хуже не будет.
   – Тогда приглашаю тебя попить со мною чаю. Теперь я даже знаю, где в этом доме находятся чашки. Представляешь?
   Пал Палыч достал чашку, блюдце, ложку. Поставил на стол.
   – Присаживайтесь. Чего стоять в дверях? В ногах-то правды нет.
   Они сели напротив друг друга.
   – И как мы себя чувствуем? – первой начала разговор Лариса.
   – Минуту назад меня уже об этом спрашивали, но подушевнее.
   – И за это сразу получили три куска.
   – Неужели тебе жалко, Лариса? Да, так вот о моем драгоценном здоровье, которое тебя так сильно беспокоит. Едва проснулся, пошел в душ. Минут двадцать стоял под ледяной водой. Что-нибудь подобное со мной припоминаешь? То-то.
   – Действительно, стоящий доктор?
   – Он не доктор, Лариса. Он гений. Только со знаком минус. А я ноль, но с огромными деньгами. Вот мы и составили очень даже гармоничный дуэт.
   – А подпевает вам вчерашняя ресторанная шлюха.
   – Да нет, она не шлюха. Это его помощница. Но у нее проблема. Она ищет свою любовь. Причем, очень давно.
   – И вот наконец-то она ее отыскала. В твоем лице.
   Пал Палыч встал из-за стола и подошел к окну. Одинокий луч солнца пробился сквозь свинцовые тучи и осветил заснеженные макушки вековых сосен.
   – Млечный путь исканий и судьбы… – задумчиво произнес он, глядя в окно.
   – О, нас потянуло на философию?
   – Даже если и так, что тут плохого?
   – Познакомь меня со своим доктором.
   Пал Палыч отошел от окна и, подойдя к столу, пристально посмотрел Ларисе в глаза.
   – Если б это было в моих силах, я сделал бы все, чтобы этого не случилось. За тебя я бы боролся до конца. И знаешь, Лариса, если что, я тебя ему не отдам.
   – Что вчера произошло? – в Ларисином вопросе уже не чувствовалось иронии.
   – Встретились, выпили арманьяку трехсотлетней выдержки. Потом поехали в ресторан. Ну а дальше ты в курсе.
   Он взял ее руку в свою, и она ее не отдернула.
   – Лариса, мне очень важно, чтобы ты отнеслась к моим словам серьезно. Сможешь?
   – Постараюсь. Я слушаю.
   – Я ему нужен, и он меня не оставит. Так уж получилось: для него именно я, как кость в горле.
   – Что вчера произошло?
   – Ты слушай меня, Лариса. Слушай и запоминай. Не вздумай искать с ним встречи. Во-первых, это бесполезно. По тому адресу его уже нет. Я в этом уверен. Да это и не важно. Главное! Если тебе суждено с ним встретиться – не бойся его. Заклинаю тебя! Только не бойся!
   Пал Палыч крепче сжал Ларисину руку.
   – А я с тобой.
   – Ты очень странно говоришь, Паша.
   – Большего я тебе пока сказать не могу. Важно, чтобы ты поверила мне.
   Какое-то время они, не отрываясь, смотрели друг на друга и каждый думал о своем. Но по выражению их глаз без труда угадывалось, что мысли обоих тянулись параллельно, образуя некую дорожку, ведущую в прошлое этих людей, которое было пусть и не безоблачным, но все же настоящим.
   – Ну что же ты? Сам меня пригласил чай пить и не ухаживаешь?

   Пал Палыч находился в кабинете своего загородного дома, облаченный в костюм и готовый к выходу. Зазвонил мобильный телефон.
   – Да, Митрофаныч. Тебя и жду. Поднимайся наверх, я в кабинете. Ты уже здесь? А чего не заходишь? Слушай, прекращай!
   Дверь отворилась, и в кабинет вошел Никита Митрофанович. Они обменялись рукопожатием.
   – Ну что мне тебе доложить, Пал Палыч? Были мы по этому адресу. Там живут пенсионеры. Старичок со старушкой. Они, естественно, ни ухом, ни рылом. На всякий случай я оставил «наружку».
   – Это уже не нужно. Только ребят будешь морозить. Собственно, ничего другого я и не ожидал услышать. Все. Закрываем эту тему.
   – Слушай, Палыч, там такие ароматы, что нос сводит. Ты уверен, что вчера был именно там?
   – Да вот как сейчас тебя вижу. Скажи лучше, ты мог бы мне достать адрес последнего Ларисиного ухажера?
   Никита Митрофанович потупил взор, изображая смущение. Пал Палыч, глядя на него, улыбнулся.
   – Ой, Никит, не надо демонстрировать плохую мину при нормальной игре, правила которой давно известны всем. За полчаса сможешь?
   – Этого не потребуется. Он у меня есть.
   – Во как!
   – На всякий случай. Из соображений безопасности.
   – Из соображений безопасности, говоришь? – Пал Палыч рассмеялся. – Уважаю и ценю.
   – Хочешь подъехать? Дать тебе парочку испытанных молодцов?
   – Не надо. Сам разберусь.
   – Хорошо. Только вот что, Пал Палыч, впредь давай без фокусов. Без охраны я тебя больше не выпущу, или увольняй меня.
   – Исключено и то, и другое, – ответил Пал Палыч, положив руку на плечо Скобликова. – С кем я тогда останусь? А эти понты с мигающим эскортом мне уже осточертели. Сам ведь знаешь: захотят грохнуть – замочат прямо в сортире, и никакая охрана не поможет.
   – Возьми хотя бы пару человек.
   – Ладно. Будь по-твоему. Только за руль сяду сам. Мне это вчера очень понравилось.

   Квартира Жорика находилась на первом этаже в обветшалой хрущобе, где-то в районе Дегунино. Пал Палыч позвонил в дверь.
   – Кто там? – донесся из-за двери голос Жорика.
   – Извините, я от Ларисы Дмитриевны. Мне надо передать вам важную информацию.
   – Какая там еще информация? – с этими словами Жорик открыл дверь и в ту же секунду получил увесистый удар кулаком в челюсть. Пролетев по маленькому коридору и ударившись спиной о стену, он осел на пятую точку.
   – Это тебе, говнюк, за то, что ты вчера позволил себе оскорбить Ларису Дмитриевну.
   – Гошенька, сыночек, что там? К тебе гости? – послышался женский голос из комнаты.
   – Сиди, как сидишь. Дернешься – будет хуже.
   Пал Палыч вошел в комнату, где среди почти нищенской обстановки в самом углу стояла кровать, на которой лежала пожилая седая женщина. Рядом на табуретке – недопитая чашка с чаем и какие-то галеты не первой свежести. Внизу под кроватью он увидел судно. Женщина, заметив это, прикрыла ладонью глаза.
   – Извините меня, видите, как в жизни бывает. А вы к Гоше в гости? Вы, наверное, из агентства?
   – Да, да. Мы с ним давние приятели. Это вы меня извините. Я не надолго. Я сейчас уйду.
   – Вы помогите ему, пожалуйста. Он так на вас надеется.
   – Хорошо. Не волнуйтесь. Обещаю вам.
   – Да хранит вас Господь!
   Пал Палыч вернулся в коридор. Жорик четко выполнял его указания, оставаясь сидеть на полу.
   – Давно это с мамой?
   – Два года.
   Пал Палыч достал из внутреннего кармана пиджака чековую книжку. Что-то написав, оторвал чек и положил книжку обратно.
   – Теперь встань и возьми чек. Здесь на первое время хватит. Но это исключительно для матери. Вижу, как глазки загорелись. Попробуй только копейку потратить не по назначению. Думаю, ты все понял.
   Пал Палыч взял валявшуюся на полке бумажку и написал на ней телефон.
   – Сегодня же позвонишь по этому телефону, попросишь Ситникова. Скажешь ему, что ты от Пал Палыча. Скажешь также, что я лично попросил устроить маму по высшему разряду. Так и передай – по высшему разряду. Оплату возьму на себя. Пусть позвонит мне сам.
   – Спасибо вам! А вы родственник Ларисы?
   – Ларисы? В какой-то степени да. Я ее муж. Удивлен? Ладно, не дрожи. Я все знаю. Но одну мою просьбу тебе все-таки придется исполнить. Если она позвонит и попросит о встрече, ты под любым предлогом ей откажешь. Понял?
   – Понял.
   – Ну все, Гоша, бывай. Не кашляй.
   – Пал Палыч…
   – Что еще?
   – Вы свою ручку забыли.
   – Оставь себе. На память.

   Путь в центр из забытого богом района на севере столицы пролегал по Дмитровскому шоссе. Не без подсказки своих охранников Пал Палыч вырулил на Ленинградку и помчался прямо по направлению к Тверской. Проехав пересечение с Бульварным кольцом, когда до его офиса оставалось совсем немного, он неожиданно свернул в Леонтьевский переулок, затем налево в Елисеевский и на стыке Брюсова и Елисеевского остановился напротив церкви.
   – Подождите меня в машине, ребята, – сказав это охранникам, он буквально вылетел из салона. Ребята его не послушались и, также выйдя из автомобиля, встали поодаль с разных сторон.
   Возле ступенек, ведущих ко входу в церковь, на маленьком раскладном брезентовом стульчике одиноко сидела старушка. В это время служба еще не началась и церковь была закрыта. Подойдя к старушке, Пал Палыч поздоровался.
   – И ты здравствуй, добрый человек.
   Видя легкое замешательство Пал Палыча, старушка добродушно рассмеялась.
   – Так, наверное, тебя давно никто не величал?
   – Наверное. Только я почему-то уверен, что оказался здесь не случайно и вы меня ждали. Это так?
   – Чудес и случайностей в этом мире не бывает. Все в нем продумано и гармонично. Это мы, люди, делаем все, чтобы разрушить эту гармонию. Человек – существо неразумное. Зачем так долго искать дорогу к Богу, если Он сам нам указал к Нему кратчайший путь?
   – Какой?
   Старушка указала на церковь.
   – Церковь?
   – Да, церковь. Но церковь – это форма. Или, как сейчас говорят, инструмент. А суть – она в другом. И настолько проста, что должна быть видна всем. Она лежит на поверхности. На твоих же ладонях.
   Пал Палыч смотрел на свои ладони и понимал, что она, действительно, где-то рядом. Что еще немножко – и он сможет постичь смысл слов, сказанных старушкой, но какая-то неведомая сила властно уводила его в сторону.
   – Не мучайся, не надо. Ты к этому уже пришел. Пришел, но забыл. Такое бывает, – возможно, своими словами она хотела придать уверенности Пал Палычу.
   – А вы мне можете помочь?
   – Не могу. Иначе бы это потеряло всякий смысл. Мы так устроены: либо рано или поздно к этому приходим сами, либо не приходим никогда.
   Пал Палыч бережно помог старушке подняться с ее хрупкого стульчика.
   – А ты все-таки добрый человек. Пока ко мне шел, уже успел меня пожалеть. Денег мне этих своих хотел надавать. Подумал, что я здесь на паперти побираюсь. А я на самом деле очень счастливая. Я тут живу совсем недалеко, а сюда прихожу с Богом поговорить. И если очень захотеть, то это совсем нетрудно. Он ведь в каждом из нас.
   – Переезжайте ко мне. Насовсем. У меня там тоже есть церковь. Совсем рядом.
   – Да я не одинокая, – улыбнулась старушка. – У меня сыновья и трое внуков. И правнуки есть. Видишь, опять меня пожалел. А это ведь мне бы в пору тебя пожалеть. Над тобою, вон, во весь рост дьявол завис.
   – Я его знаю, – спокойно ответил Пал Палыч.
   – Тот, о ком ты говоришь, ему служит, – поправила его старушка. – И не думай, что там, наверху, будет битва за тебя. Бороться за свою душу каждый должен сам. Видно, так угодно Богу. Но одну сущность ты уже в себе одолел: для них всего страшнее, когда их не боятся. Ничто так не порождает грех, как страх, который в нас самих.
   Старушка сложила стульчик и повесила на руку.
   – Спасибо. Знаю, что хочешь, но не провожай меня.
   Сделав несколько шагов, она остановилась и повернулась к Пал Палычу, который так и остался стоять на месте.
   – Ладно. Пусть завтра кто-нибудь подойдет на это место часам к шести вечера. Сам не приходи. Не надо. Я для тебя кое-что передам.
   Пал Палыч стоял и смотрел вслед удалявшейся старушке, мысленно провожая ее до дома, пока она не скрылась в одном из дворов.

   Он сидел в своей машине и не слышал, как надрывается мобильный телефон. Наконец, один из охранников осторожным потрепыванием Пал Палыча по плечу привел его в чувство. Пал Палыч взял трубку. Какое-то время слушал, затем заговорил:
   – Не могу не ощущать прилив бодрости от осознания того, что вы все по мне соскучились. Однако вынужден вас огорчить, мои несравненные, сегодня на работе меня не будет. Так что – рыдайте! А вот завтра, как обычно, ровно в девять да вместе со мной дружно приступаем к своим обязанностям. На том с вами и прощаюсь. А тебе, Нина Сергеевна, мое персональное «пока».
   Он отключил телефон.
   – Ну что, пацаны, поехали домой?
   – Как скажете, Пал Палыч.
   – Скажу, что поехали.

   Пал Палыч гнал, как на пожар. Ему хотелось как можно быстрее попасть домой. В Москве начинался час пик. Гипертрофированное количество иномарок, «Газелей» и обшарпанных «Жигулей» уже успели запрудить основные магистрали. Проехав по встречной полосе практически весь Кутузовский проспект, напротив Парка Победы Пал Палыч остановил машину.
   – Сережа! Ах ты, Господи! Сережка! Ну как же это? Почему все так?
   – Случилось что, Пал Палыч? – спросил один из охранников, но Пал Палыч его не услышал. Он схватил свой телефон и нажал на кнопку включения.
   – Ну, давай же! Скорей включайся, – как будто от этого тот мог быстрее поймать свою сеть. Наконец телефон заработал. Пал Палыч судорожными движениями пальцев, тыча на кнопки, набрал номер. – Лариса, это я. Ты дома? Это здорово! Ты помнишь, Сережка Плотников? Да, и в армии вместе служили, и начинали… Ну. Ты еще с его женой дружила. Ира ее, по-моему, зовут. Да! Помоги, пожалуйста. Посмотри в своих записях, может, у тебя остались какие-то телефоны? Да, и перезвони мне. Я буду ждать.
   – У нас что-нибудь покурить есть? – обратился он к своим телохранителям.
   – Мы не курим, Пал Палыч. Вы, вроде, тоже. Леденец хотите? Очень успокаивает.
   – Давай.
   Пал Палыч сосал свой леденец и думал о том, как мучительно тянется время. На самом же деле Лариса перезвонила очень быстро. Слюна олигарха еще не успела добраться до «взрывной свежести» данного продукта.
   – Да, Лариса! Черт! – Пал Палыч выбросил в окно свой «Чупа-чупс». – Ну, конечно, помню. Мама. Анна Андреевна. Да, подожди. Запишу телефон. Ребята! Бумагу, ручку.
   Пал Палыч, что называется, пошарил по всем карманам и ничего, кроме чековой книжки, у себя не нашел. Ручку ребята ему предоставили.
   – Диктуй, Лариса. Ага. Все, записал. А других телефонов нет? И на том тебе спасибо. Перезвоню.
   – Пал Палыч, извините. Конечно, не наше дело, но зачем чековую книжку-то портить? Вы ж могли сразу в свой телефон записать, – скромно заметил один из охранников.
   – Да? Действительно. А я как-то не сообразил. Ну и черт с ним.
   Верзилы понимающе переглянулись, а Пал Палыч тем временем уже набрал номер Анны Андреевны.
   – Анна Андреевна? Вы? Здравствуйте, Анна Андреевна! Это я – Пал Палыч… Да Боже ты мой! Какой, к черту, Пал Палыч?! Я, Пашка! Да – Пашка Остроголов. Сережкин друг. Да, да, Анна Андреевна. Ничего. Ничего, спасибо. Нормально. Я вас скоро обязательно увижу. Обо всем поговорим. Анна Андреевна, а где Сережа? В больнице? В какой? В 17-ой? А где это? В Солнцево? Во второй хирургии? И какая палата?.. Ладно, найду. Анна Андреевна, я вам обязательно перезвоню.
   Пал Палыч Остроголов завел машину.
   – В Солнцево, Пал Палыч?
   – Да, только вот где именно эта больница?
   – Пал Палыч, без проблем. Мы эту больницу хорошо знаем.
   – Не сомневаюсь.

   И у охранника, сидевшего в будке и отвечавшего за въезд машин на территорию больницы, также не возникло никаких сомнений по части открывания ворот черному «Хаммеру», к тому же нервно мигавшему фарами. У Пал Палыча хватило ума не заехать прямо на пандус приемного отделения, где в это время стояла «скорая», из которой на носилках выгружали очередного больного или пострадавшего.

   Худощавого вида секьюрити хотел было преградить путь вошедшему в приемное отделение Пал Палычу, но, увидев за его спиной двух тяжеловесов, нервно дернул головой и вытянул руку вперед, как бы говоря при этом: «Добро пожаловать, дорогие гости!»
   Пал Палыч, попутно прихватив рукав «секьюрити» и протащив его с собою добрых пять или десять метров, спросил:
   – На каком этаже вторая хирургия?
   – Ой, извините, не помню! Пятый или седьмой. Нет, скорее, шестой или четвертый.
   Люди, стоявшие у лифта, не стали спорить с хорошо одетым человеком о правилах очередности, когда створки лифта открылись и оттуда вышел человек в белом халате, немедленно схваченный Пал Палычем за плечи.
   – Вторая хирургия. Какой этаж?
   – Пятый. А что, собственно?..
   Это был даже не вопрос. Лифт закрылся и поехал вверх.
   Войдя в отделение второй хирургии, троица направилась к первому облаченному в белый халат существу, сидящему на месте дежурной медсестры.
   – Так, это что за дела? У нас карантин! Почему без сменной обуви?
   – Плотников. Сергей Плотников. Какая палата? – отчеканил Пал Палыч. По его решительному виду и по тому, как он это произнес, становилось понятно, что лучше ответить сразу, если, конечно, знаешь, о ком идет речь. Да даже если и не знаешь.
   – Это батюшка-то? В 530-й. Так он сегодня на выписку.
   – Батюшка? Проводите.
   Любая больница, для сильных мира сего или простых смертных, вряд ли может вызывать в человеке положительные эмоции. А здесь каждый миллиметр кричал о поразительной нищете, дьявольской неустроенности и бесконечном космическом вакууме, где царило человеческое безразличие.
   Мест в палатах на всех не хватало, и вдоль коридора стояли кровати, на которых лежали больные. На одной из таких больничных коек лежала старушка лет восьмидесяти-восьмидесяти пяти. Трудно сказать, какое надо иметь сердце, чтобы не содрогнуться при виде этих страданий. Ее душераздирающие стоны были слышны в обоих концах коридора. Она находилась в сознании, и было видно: помимо невыносимой боли, старушка испытывала острое чувство стыда, что не могла сдержать своих стонов, причиняя неудобства окружающим.
   – Господи! Когда же ты стонать-то перестанешь, бабуля? – попутно бросило существо в белом халате, проходя мимо ее кровати.
   Это настолько поразило Пал Палыча, что на какое-то время он даже забыл, ради чего примчался сюда, разметая в разные стороны на постах ДПС курящих гаишников. Он остановил бойкую медсестру, взяв ее за рукав халата.
   – Послушай, ты, сестра, а разве ей нельзя как-нибудь помочь?
   – А кто ей будет помогать без денег? Хочешь, чтобы ухаживали, – плати. Не я эти законы сочинила. Жизнь у нас такая.
   – А ты здесь зачем?
   – А мне и так не платят. Однако я здесь. И работаю. Ты же вместо меня не пойдешь. Или, может, лично ты мне приплатишь за сострадание? А то ведь у меня двое детей.
   Она вызывающе смотрела на своего визави, стоимость одной одежды которого не могла быть и близко приравнена к ее зарплате за несколько лет.
   – Пусти, барин. Халат помнешь, а он казенный. Тем более что пришли уже. Вот его палата.
   Нечто подобное Пал Палыч уже испытывал. И совсем недавно, когда стоял перед дверью врачевателя. Вот и сейчас он отчетливо понимал, что не сможет открыть эту дверь и войти в палату. Нет, он не боялся окунуться в атмосферу духоты и нестерпимой душевной затхлости. Он точно знал, что за этой дверью его снова ждет мир, либо совсем ему чужой, либо давно им забытый.
   – Такой смелый, а больных боишься. Не бойся, они не кусаются, – медсестра настежь отворила дверь в палату и, что-то себе напевая под нос, пошла обратно к своему посту, погрозив старушке пальцем.
   Пал Палыч сделал шаг вперед, но дальше идти не смог, грузно всем телом привалившись к дверному косяку. Едва ступив за порог большой семиместной палаты, он сразу нашел того, в ком так нуждалась его душа. Облаченный в монашескую рясу, с большим серебряным крестом на груди, возле второй от окна кровати стоял Сергей и собирал в потертую кожаную сумку остатки своего небогатого скарба. Его спокойное лицо, голубые глаза, окладистая с проседью борода, длинные волосы, убранные в хвостик, движения его рук – все источало в нем умиротворение и душевный покой. Но за этим умиротворением чувствовалась удивительная внутренняя сила и уверенность в своих действиях.
   Пал Палыч закрыл глаза. По его телу прошла сильная дрожь, и на лице появились крупные капли пота. Как давно они не виделись! Как наша память бывает жестока, и как она умеет беспощадно мстить нам! Как могло случиться так, что вчера он даже не подумал об этом? С трудом подняв веки, увидел немного удивленные, но все же спокойные голубые глаза. Боже праведный! Это даже не сходство. Это одно лицо! Лицо врачевателя.
   – Вот радость Бог послал! Нежданную, но великую. Ты меня все-таки нашел. Но мог и не застать. Меня, как видишь, уже выписали. Братья, это друг мой. Храни тебя Господь!
   Сергей подошел к Пал Палычу и, перекрестив, обнял его.
   – Вот только поднять тебя, как раньше, пока не могу. Приехал в Москву мать проведать, а ночью меня аппендицит прихватил. Смех, да и только. Не было бы болезней, не было бы и покаяния.
   Неужели и в России богатые тоже плачут? Выходит, что бывает. Но ведут себя при этом, надо сказать, очень достойно. Вот и Пал Палыч по-прежнему стоял, не шевелясь, и смотрел в одну точку, куда-то в потолок, а слезы сами собой катились из его глаз, и он не мог, да и не хотел их сдерживать.
   – Хорошо, что не стыдишься. Слезы – это облегчение. Прости, Паша, я только попрощаюсь.
   Сергей поочередно подошел ко всем, кто лежал в палате. Перекрестив, поблагодарил и каждому сказал что-то отдельно.
   – Спасибо вам, братья, и прощайте. Надеюсь, до скорого. Приезжайте, будет хорошо. Куда – помните. Найдете с Божьей помощью. Да прибудет с вами Христос – Спаситель наш!
   – Прощай, отец!.. Спасибо тебе!.. Приедем, батюшка… Обязательно будем… – слышалось с разных сторон палаты.
   Еще раз попрощавшись со всеми, Сергей взял Пал Палыча за руку, и они вышли.
   – Они меня все время батюшкой зовут. Думают, что я мирской священник, а я – иеромонах. Хотя для них это одно и то же. Смех, да и только. Господи, помилуй.
   Проходя мимо несчастной старушки, они остановились. Сергей наклонился и что-то шепнул ей на ухо. Затем, читая молитву, положил старушке на лоб свою руку. После этого, похоже, боль ушла и стоны прекратились.
   – Мне так стыдно. Я здесь всем мешаю. Скорей бы умереть, – еле слышно проговорила старушка.
   – Не нам это решать. Знай только, что Он с тобой. Будет легче.
   Когда они поравнялись с тем местом, где сидела сестра, Пал Палыч как-то неуклюже вскинул обе руки вверх, затем резко схватился ими за голову. Его отбросило к стене, и он медленно начал сползать по ней на пол. Далеко не отпускавшая его от себя охрана оперативно подхватила Пал Палыча, не дав ему упасть.
   – Ребята, отведите его вот в эту дверь, в перевязочную. Сестра, ты позволишь?
   – Вообще-то не положено, но ради вас, святой отец, сделаю исключение. Может, доктора позвать?
   – Нет-нет, пока не надо.
   Они усадили его на кушетку.
   – Спасибо вам. Вы молодцы. Только, пожалуйста, пойдите, постойте за дверью. Мы здесь вдвоем побудем.
   Молодцы переглянулись, но, странное дело, послушались.
   – Ну как ты, Паша? Плохо тебе? То не голова, то душа твоя болит. Вижу. Может, полежишь?
   Пал Палыч отрицательно покачал головой.
   – Все нормально. Уже лучше.
   Пал Палыч как-то странно посмотрел на Сергея. Он мучительно пытался найти хотя бы какие-то различия в абсолютном физиогномическом сходстве Сергея и того, с кем схлестнула его судьба прошлой ночью. Разве что глаза? Да, они другие. А может, ему только кажется? Проклятая боль мешает сосредоточиться.
   – Помнишь, как тогда, в армии, ты спас мне жизнь?
   – Конечно, помню, Паша, да дело прошлое.
   – Что я тебе тогда сказал? После отбоя? В каптерке?
   Сережа тихо рассмеялся.
   – Что будешь последней сволочью, если предашь нашу дружбу. Ой, Господи, помилуй.
   – Да. Но он тоже может это знать. Он знает все! Говори мне прямо: это ты или он? Черт бы вас всех побрал! Я схожу с ума! Нет. Докажи! Слышишь, докажи немедленно! Ну, дай мне какой-нибудь знак, что это ты! Ты мне нужен, понимаешь? Очень!
   – Успокойся и посмотри на меня, Паша, – еле слышно произнес Сергей, но, казалось, его услышала вся больница. – Видишь на мне крест? Тот, о ком ты говоришь, его носить не может. Теперь я понял, о ком ты. Господи, помилуй! Все очень просто – сатана многолик. И если ты его в себя впускаешь, он начинает жить с тобой одной жизнью. Ты перестаешь принадлежать себе, становишься его слугой и носителем его морали.
   – А ты, Сережка, так спокойно об этом говоришь. Я сейчас смотрю на тебя и точно знаю: ты ведь его не боишься. Почему?
   – А чего мне его бояться, если со мною вера. И если она настоящая, то страха в душе быть не может. Смех, да и только. Это же такая простая истина…
   – Да. Настолько простая, что лежит на твоих ладонях?
   – Видишь, как ты точно сказал.
   – Это не я сказал, к сожалению.
   – Неважно. Только от понимания этой истины до принятия ее твоей душой путь может быть очень долгим. Порою в целую жизнь.
   – Но ты же к этому пришел! А вот я, Серега, полный засранец. За все эти годы я ведь о тебе ни разу и не вспомнил.
   – Ты не вспомнил, а душа твоя помнила. Да и не обо мне речь.
   Пал Палыч попытался встать, но Сергей усадил его обратно.
   – Не спеши, Паша. Посиди немного. Пусть совсем пройдет.
   – Знаешь, Серега, когда ты пропал тогда, растворился куда-то… Так неожиданно, никому ничего не сказав… Я же искал тебя, а ты как в воду канул. Ведь все, что сейчас имею, – благодаря тебе, твоим идеям. Ты же был гением, Сережка! Мы и сына-то с Ларкой в честь тебя назвали! Помнишь?
   – Помню, Паша, помню.
   – Вот ты подумай, Серега, те принципы, которые ты тогда закладывал в свои финансовые схемы, – многие работают и по сей день. Понимаешь? Сегодня работают!
   – Мне за эти схемы, Паша, до смерти не отмолить свой грех.
   – Да брось ты, честное слово. Не ты, так кто-нибудь другой. Время такое. А мы… Ну что мы? Мы – продукт этого времени.
   Сергей подошел к Пал Палычу и сел рядом с ним на кушетку, положив свою руку ему на голову.
   – Ничего, ничего. Так надо. Ты спрашиваешь: почему я исчез тогда? Не скрою, поначалу все было ново, живо, интересно. Мы вместе, наша дружба. Это захватывало. А потом настал момент, когда надо было идти по головам. Помнишь? Сегодня или завтра, но человек неизбежно встает перед выбором, и он должен сделать этот выбор. А время здесь ни при чем. Я тогда очень хорошо понимал, что тебя уже не остановить, но что даже и не попытался – снова грех на мне. Ну как ты? Должно полегчать.
   – Совсем не болит. Ты как руку положил на голову, так сразу и прошло. Ты что, людей лечишь?
   – Да вот все говорят, что Божий дар имею. Смех, да и только. Разве в этом дело?
   – Серега, давай выйдем отсюда, а то мне как-то не по себе от этой обстановки.
   Они вышли из перевязочной.
   – Ну как, святой отец, гляжу, оклемался друг ваш?
   – Спасибо, сестра, все в порядке. Жив-здоров, слава Богу.
   – Скажи, – обратился к ней Пал Палыч, – а ваш главврач или зав. отделением – не знаю, как он называется, – он на месте?
   – Здесь он. Вон его дверь.
   – Серега, подожди меня пять минут. Ладно?

   Пал Палыч постучался в кабинет заведующего отделением и, не дождавшись ответа, вошел в него. В стороне стояли низкий столик и небольшой диван, на котором сидел утомленного вида человек и курил сигарету.
   – Извините, я без приглашения.
   Заведующий отделением внимательно посмотрел на Пал Палыча.
   – Вы все же постучали. Так что будем считать, что нормы этикета соблюдены. Присаживайтесь.
   – Спасибо, насиделся.
   Доктор иронично улыбнулся. Пал Палыч это заметил.
   – Думаете, еще предстоит?
   – Я ничего не думаю. Слушаю вас.
   – Там у вас в коридоре бабушка…
   – Знаю. Кто она вам?
   – Никто. Просто старушка. Скажите, сколько нужно денег, чтобы облегчить ее страдания?
   Доктор встал с дивана и подошел к Пал Палычу.
   – А сколько вы могли бы оставить своих денег, чтобы мне не было стыдно хотя бы за свое отделение? За все это убожество, в котором вы сейчас находитесь? Сколько не жалко? Я узнал вас. Я вас видел на последнем саммите в Давосе. По телевизору, конечно. Вас там часто показывали. И довольно крупно. Вы там, часом, эти проблемы не обсуждали?
   Пал Палыч стоял и молчал. Сейчас ему ответить было нечего. Он только мог удивляться своему собственному спокойствию, что не испытывает чувства гнева, когда его отчитывают, как последнего двоечника. Напротив, он смотрел на этого уставшего человека и понимал, что ничего, кроме уважения, к нему не испытывает.
   – Слушайте, как вы вообще сюда попали? Какой, простите, черт вас сюда занес? Невероятно! Девяносто процентов ресурсов этой дивной страны принадлежат сорока двум людям. И одного из них я имею счастье лицезреть. И где? В моем занюханном отделении. Парадоксы какие-то! Вы водку пить будете?
   – Нет, спасибо. Я за рулем.
   – Он еще и за рулем. Фантастика! Скажите, я сплю или уже в Кащенко?
   Доктор загасил дымившийся в пепельнице окурок и сразу же прикурил новую сигарету.
   – А что касается старушки – ей недолго осталось. Сыночек ее, подонок, один раз приехал, и то за подписью вместе с нотариусом. Не знаю, оставьте долларов триста-четыреста. Сейчас есть все. Были бы деньги. Я сам ей куплю хорошие препараты.
   – У меня с собою нет наличных. Есть карта. Возьмите, пожалуйста. Распорядитесь, как считаете нужным. Не знаю точно, но здесь, по-моему, и на больницу должно хватить. Извините.
   Пал Палыч положил пластиковую карту на стол и вышел из кабинета.
   – Никак совесть заболела. Благодетель хренов, – произнес зав. отделением, когда дверь за благодетелем закрылась.

   Подойдя к старушке, Пал Палыч взял ее за руку.
   – Я знаю, вы поправитесь.
   – Спасибо тебе, сыночек, только я не поправлюсь. Я скоро буду там. Это такое счастье!

   В феврале темнеет рано, и на улице давно включили освещение. Небо было закрыто тучами, но снег не падал. С северо-запада дул неприятный холодный ветер. Какое-то время назад Пал Палыч и Сергей вышли из больницы. Сейчас они стояли возле машины, и было видно, что ветер им не помеха.
   – Прости, Паша. Знаю, что ты искренне, но, поверь, мне тяжело тебе отказывать во второй раз. Мама заждалась. Хотя бы ночь с ней побуду, а завтра рано утром надо в монастырь возвращаться. Боюсь только, к заутрене-то уже не успею. Я и так в Москве задержался дольше некуда, а там ведь на мне все хозяйство. Лучше ты ко мне приедешь. Увидишь, какая у нас благодать. Душа радуется. Я вот почему-то уверен, что ты скоро ко мне приедешь. Ведь приедешь, Паша?
   – К тебе я и пешком приду.
   – Вот и слава Богу! Если бы ты знал, как я буду тебя ждать.
   – Ладно, Серега, садись в машину. Отвезу тебя домой.
   – Нет-нет, Паша, и не думай. Здесь автобус идет прямо до метро. Не волнуйся, я доберусь. Да и не гоже мне, грешному, разъезжать на таких автомобилях. Смех, да и только. А Ларисе от меня низкий поклон.
   Они крепко обнялись и долго так стояли под этим наполненным сыростью, пронизывающим февральским ветром, не чувствуя холода.
   – Ну, прощай, Паша. Только ведь вот что хотелось сказать тебе. Великое испытание для человека, который живет, ни в чем себе не отказывая. Когда любое его желание, любая прихоть исполняются в ту же секунду, по первому требованию…
   – Как ты сказал? – Пал Палыч изменился в лице. Он сразу вспомнил, что эту же фразу вчера говорил врачеватель.
   – Я хотел сказать, – спокойно продолжил Сергей, – что тогда он перестает видеть окружающий его мир и сердце с каждым днем становится все черствее, пока не превращается в камень. А ты все-таки нашел меня, Паша! Ты помог старушке, сделал благое дело. Я видел – это не откуп. Это искренне, по велению сердца твоего. Но сколько их, таких старушек? А бездомных брошенных детей? Подумай об этом, если к тому испытываешь потребность. Ну, храни тебя Господь!
   – Прощай, Серега!
   – Да это я в миру Серега, а в монашестве – Филарет.
   Он трижды осенил Пал Палыча крестным знамением, прочитав над ним короткую молитву, еще раз обнял его, попрощался с охраной, не знавшей, как себя вести с монахом, – «Храни вас Господь!», «Спасибо, батюшка!», затем повернулся и пошел спокойной, уверенной походкой по направлению к автобусной остановке.
   – Я приду к тебе, Серега. Рано или поздно, но приду, – сказал Пал Палыч, когда в миру Сергей Алексеевич Плотников, а в монашестве казначей Филарет садился в автобус, помахав ему рукой на прощание.
   Пал Палыч еще долго стоял на ветру и смотрел на пустую остановку, пока, наконец, к нескрываемой радости охранников, не сел в машину и они не отправились в путь.

   От солнцевской больницы по окружной до поворота на Рублево-Успенку добрались сравнительно быстро. Потом намертво увязли в пробке. Деловая и политическая элита после трудов праведных горела желанием побыстрее добраться до своих загородных очагов, создавая немыслимую толчею мигалками, клаксонами и различными рискованными маневрами с выездом на встречную полосу, что только усугубляло ситуацию на узкой дороге, создавая дополнительные трудности. Пал Палыч был спокоен и черепашил строго в потоке. Зазвонил телефон. Пал Палыч взял трубку.
   – Лариса, ты прости, забыл тебе перезвонить. Но какое же тебе огромное спасибо! Да. Нашел. Конечно, встретились. Увидимся – все расскажу. Что? – брови Пал Палыча медленно, но верно ползли вверх. – Ты хочешь поужинать со мной? И где? В «Царской охоте»? Знаешь, я только сейчас подумал, что не ел уже двое с лишним суток. Идея классная, только есть одно «но». Давай обойдемся без ресторана. Поужинаем дома. А, Женечку в отпуск? Ничего страшного. Можно подумать, что я никогда не чистил картошку. Главное – знать, есть ли она у нас и где находится. А ты бы пока, Лариса Дмитриевна, поскребла по сусекам, а я скоро буду. Мы уже в Раздорах.

   На громадной кухне, где сегодня утром наша супружеская пара мирно попивала зеленый чай, нам предстала картина, достойная кисти художника или, на худой конец, пера сочинителя. Два человека, облаченные в фартуки, как минимум, лет десять не подходившие к плите, готовили себе ужин. Не желая обидеть хозяев, мы не станем говорить о том, что на кухне стоял невообразимый чад. Лишь скромно заметим, что до нас доносился приятный аромат слегка подгоревшей рыбы. На бесконечно длинном разделочном столе, наряду с тостерами, блендерами, мясорубками и миксерами, вперемежку лежали груды апельсиновых корок, картофельной кожуры и немалое количество открытых консервных банок. Лица кулинаров были предельно серьезными и сосредоточенными. Однако первых жертв избежать не удалось. Лариса Дмитриевна то и дело дула на свою обожженную кисть руки, а Пал Палыч носился по кухне с наскоро перевязанным пальцем, который он умудрился порезать, открывая банку с черной икрой. Но все эти мелочи мало заботили людей, занимавшихся на данный момент конкретным делом.
   О, чудные мгновения! Ужин наконец-то был готов, стол сервирован и накрыт здесь же на кухне, свечи зажжены, в центре бутылка красного вина и два уже наполненных его содержимым бокала.
   – Вот чего я, Пашка, от тебя не ожидала, так это такой молодецкой прыти.
   – Да я, признаться, тоже немало вами удивлен, Лариса Дмитриевна.
   – Тогда давай выпьем, и ты мне про Сережку обещал рассказать.
   – Давай выпьем.
   – За что будем пить?
   – Только не за «что», а за «кого». Давай выпьем за Филарета.
   – За какого еще Филарета?
   – За Серегу. Серегу Плотникова. Это он в миру Серега, а в монашестве Филарет.
   – В каком монашестве?
   – Сережа монах. Служит в монастыре в Тихоновой пустыни. На нем там все хозяйство держится.
   Лариса поставила свой бокал на стол.
   – Сережа монах? Как это? Подожди, я что-то не понимаю. А?.. А Ирка где?
   – Не спрашивал. Ну, если он монах, значит, они расстались. Монахам, насколько я знаю, в браке состоять нельзя. Я думаю, они давно расстались.
   Лариса, словно застыв, неподвижно сидела за столом, глядя на бокал с вином, и не могла оторвать от него взгляд. Стоило пройти оцепенению, как воспоминания шквалом обрушились на нее. Лариса подняла голову. Она смотрела на Пал Палыча своими влажными от слез глазами, хотела что-то сказать, но не могла этого сделать.
   – Монах?..
   – Прости, Лариса, но не мог же я тебе не сказать об этом. Я ведь знаю, если ты в этой жизни кого-то по-настоящему и любила, так это Сережку.
   Она кивала головой, и слезы катились из ее глаз.
   – Я тогда тебя ужасно ревновал к нему.
   – У нас ничего не было.
   – Знаю. Он бы никогда меня не предал.
   – Ты все о себе. Это я хотела. Очень хотела, а вот он не захотел. Таким и остался. Я поэтому и не искала с ним встречи. Боже, монах!.. Простил бы ты меня, Пашка. Что там говорить, сука я последняя. Тебе жизнь испортила, сама мучаюсь. Верно говорят: за все надо платить в этой жизни. Господи! И все-то у нас не по-людски, и все не по-христиански. Собственного сына сбагрили за кордон и довольны. Сидим тут на кухне, кукуем. Он и так за этими проклятыми миллионами ни любви, ни ласки не видел.
   – Дай мне дня три, Лариса. Мне обязательно надо кое-что доделать. Клянусь тебе, завтра же закажу билеты.
   – Да знаю я все твои клятвы. Сколько раз уж собирались. И дела твои знаю. Все, как в болото, затягивает. Я бы сама давно поехала. Просто знаю, что он нас вместе ждет. Потом целый год переживать будет: почему его любимый папочка не приехал.
   – Больше такого не будет. Сегодня что, вторник? На субботу заказываю билеты. Все. Решено.
   Лариса вытерла рукой заплаканные глаза.
   – Мне час назад твой Петрович звонил, – шмыгая носом, сказала Лариса.
   Пал Палыч ощутил, как за долю секунды сократились все мышцы на его теле.
   – Петрович? А как он узнал твой телефон?.. Ну да, конечно… И что он от тебя хотел?
   – Да вроде ничего. Извинялся за вчерашнее. Ты что, этой проститутке свой кабриолет подарил?
   – Скажи, Лариса… Только соберись. Тебе его голос не показался знакомым? Он тебе никого не напомнил?
   – По-моему, нет, а что?
   – Точно?
   – Да точно. Слушай, а чего ты так напрягся, будто кол проглотил. И что у тебя вообще с этим Петровичем происходит? А ну, давай, выкладывай.
   – Я не знаю, что произойдет, но то, что происходит, уже знаю наверняка. Только я не хочу, чтобы ты об этом думала. Лучше готовься к субботе. К сыну полетим! Наконец-то! Кстати, ты знаешь, где учится твой сын?
   – Как где? В Англии.
   – Дураку понятно, что в Англии. В каком университете?
   – Да иди ты к черту! В Кембридже, конечно.
   – Молодец! Правильно. Вот об этом и думай.
   – О чем?
   – О субботе! О ней, родимой. Ты хоть понимаешь, что уже в субботу я увижу сына? Хочешь стихи послушать?
«Там, где бродит вечность,
Там цветут сады.
Дивный мой наследник,
В них родишься ты».

   – Красиво?
   – Красиво. А чьи это стихи?
   – Не поверишь, сам сочинил. И даже запомнил.
   – Да будет тебе заливать-то, пиит доморощенный.
   – Тем не менее это правда, Лариса. Можешь не верить, а жаль.
   – Да ладно, уж поверю. Трезвым, поди, сочинял, если запомнил?
   – Как горный хрусталь. И музыку к ним. Впервые в жизни.
   Пал Палыч почувствовал, как в области груди, где, как принято считать, находится душа, к нему возвращается боль. Она стремительно нарастала и становилась мучительной. Пал Палыч прислонился к спинке стула, закрыл глаза и положил руку на больное место.
   – Что, опять?
   – Ничего. Пусть поболит. Это полезно. Я потерплю. Жаль, что Филарета нет рядом. Он бы меня вылечил.

   Ужин остался нетронутым. Поднявшись на лифте на третий этаж, где размещались их давно уже раздельные спальни, Лариса спросила мужа: «Паша, может, я с тобой побуду?»
   – Спасибо тебе, не нужно. Ты иди к себе, отдохни. А за меня не волнуйся. Поболит и отпустит. В первый раз что ли? Во всяком случае сегодня не помру. Это я точно знаю.
   – А давай я с тобой лягу. Прижмусь, как раньше, расскажу тебе все сплетни за день, ты меня обнимешь крепко, скажешь, что моя грудь самая красивая на свете и что более страстной натуры ты в своей жизни не встречал…
   Пал Палыч обнял Ларису и нежно провел рукой по ее волосам. Она всем телом прижалась к нему.
   – Да. Более страстной и более противоречивой натуры я в своей жизни не встречал, но сейчас это будет выглядеть нелепо.
   – Ты, как всегда, прав, – еле сдерживая слезы, ответила Лариса.
   Он поцеловал ее, и они разошлись по разным комнатам.
   Войдя в свою спальню и подойдя к кровати, Лариса обеими руками схватилась за лицо.
   – Господи! Филарет! Зачем? Как же все глупо в этой жизни! – она упала на кровать и, не думая о том, что ее могут услышать, громко зарыдала.
   Пал Палыч же лежал в своей спальне, на своей кровати, тупо уставившись в потолок. Он отчетливо слышал Ларисины рыдания, так как по какой-то непонятной причине оба не удосужились закрыть за собою двери, чего раньше, надо отметить, никогда не случалось. Пал Палыч встал с кровати, вышел из комнаты и, подойдя к Ларисиной двери, закрыл ее. Вернувшись к себе, закрыл свою. Взяв с тумбочки телефон, сел на кровать и, поискав на дисплее нужный номер, нажал кнопку соединения.
   – Эмиль Моисеевич? Здравствуй, матерый крючкотворец. Не разбудил? Хорошо, давай сразу о деле. Мне надо, чтобы ты срочно составил полное завещание на Сережу, моего сына. Ты все про нас знаешь, и все необходимые данные у тебя имеются. Завтра, скажем, к девяти пятнадцати у меня в конторе, успеешь? Хорошо, к девяти тридцати. За скорость и ночной тариф оплата, как понимаешь, в тройном размере. Жду.
   После разговора с нотариусом он сразу же набрал следующий номер.
   – Сергевна, привет. Это я – твой прямой и непосредственный начальник. Чего делаешь? На кухне куришь? Я тебе сколько раз говорил, чтобы ты бросала. В общем так, лишу премиальных и урежу зарплату к чертовой матери. Как это тебе плевать? А, ты у нас акционерка! Извини, забыл. Слушай, Нинуль, мне надо, чтобы ты завтра всю эту байду, которая называется Совет директоров, собрала часикам к десяти. Не получится? Спят, что ли, долго? А когда?.. Идет, давай к одиннадцати. Кто? Господин Чижиков? Ничего, отсутствие господина Чижикова для нас не катастрофа. Все, Нинуль. Много не кури. До завтра.
   Дверь тихо отворилась, на пороге появилась Лариса. Заплаканная и в ночной рубашке.
   – Пашка, мне что-то совсем плохо и тоскливо. Можно я все-таки сегодня у тебя переночую? Ну в кои-то веки!
   – Да ложись ты уже, неугомонная. Места хватит. Даже для Ленина.
   Она запрыгнула в постель и укрылась одеялом.
   – А зачем нам с тобою нужен Ленин?
   – Ну как?.. Он же всегда с нами. Или уже нет? Только учти, подруга, я ставлю будильник на семь часов, а ты у нас к такому графику непривычная.
   – Ты же знаешь, что я все равно не проснусь.
   – Откуда мне это знать, Лариса Дмитриевна?
   – Так, все. Тихо. Давай, читай мне свои стихи.

Глава третья

   Омерзительный звук мобильного телефона Пал Палыча, казалось, мог и мертвого поднять, но только не Ларису Дмитриевну. Она спокойно посапывала на противоположном краю широченной кровати, эгоистично натянув на себя практически все одеяло.
   Пал Палыч открыл глаза, взял телефон и выключил эту богопротивную мелодию. Сны, как и прошлой ночью, Пал Палыча не посещали, хотя спал он не так крепко и выглядел невыспавшимся. Ему вовсе не хотелось нежиться в постели: просто он чувствовал, что проснулся уставшим. Однако выработанная за долгие годы привычка вставать рано и сразу взяла свое. Встав с постели, он направился в душ.

   Пал Палыч уперся взглядом в стеклянную дверь гидромассажной душевой кабины фирмы «Hoesch», где можно было не только принимать душ, но и жить, как в отдельной квартире со всеми удобствами. Он остолбенело стоял перед ней и напряженно думал: «Каким образом я умудрился вчера проторчать под ледяной водой такое долгое время?» Пал Палыч никогда не любил север, холодный климат и арктические ветры, но сейчас его внутренний голос, словно заведенный, упорно твердил ему одно и то же: «Не будь слюнтяем, включи холодную воду и встань под душ». Ежась от предчувствия неминуемого стресса, он вошел в кабину, встал под душ и включил кран с холодной водой.
   Вы когда-нибудь видели голого олигарха, да еще орущего благим матом? Разве что только последнее. И то на ранней стадии развития. Если бы его резали без наркоза, он, наверное, орал бы меньше. Нецензурная брань Пал Палыча была слышна за пределами его громадного участка, утопающего в соснах. Впрочем, со временем проклятия, посылаемые в адрес тех, кто в эти жуткие мгновения проносился в его памяти, стали понемногу утихать. Он перестал извиваться, как червяк на крючке, приосанился и оперся руками о свои бока, напоминая доброго лесного великана из рекламы овощей, только без одежды. Не иначе как начал привыкать. Более того, ему это уже нравилось.
   После водных процедур, вернувшись в спальню, бодрый и слегка помолодевший, долго стоял и смотрел на Ларису, вероятно, переживавшую во сне кульминацию лихо закрученного сюжета.
   – Чувствую себя, подруга, аки младенец. Ничего не болит. Почти летаю. Только вот ощущение, что больше тебя не увижу, меня почему-то не покидает. Так что, на всякий случай, прощай, родная, и будь счастлива, если сможешь. Бог нам всем судья.
   Сказав это крепко спящей супруге, он вышел из спальни, осторожно закрыв за собой дверь.

   В сопровождении охраны шестисотый «Брабус» вез своего хозяина на работу. Время было раннее, машин относительно немного. В Москву въехали, не останавливаясь, но на первом светофоре, в самом начале Крылатского, «Брабус» недовольно уперся носом в затор. Впереди, метрах в ста пятидесяти, две иномарки не поделили между собой три полосы и поцеловались, но столь неудачно, что в итоге для проезда свободной оказалась всего одна. Теперь по новым правилам было совершенно необязательно устраивать между собой разборки прямо на месте, кидаясь друг на друга с кулаками и взаимными обвинениями. Теперь, по уши застрахованные, оба пострадавших спокойно дожидались сотрудников ГИБДД, мирно беседуя по мобильным телефонам.
   Пал Палыч посмотрел в заднее стекло своего притормозившего «Мерседеса». На обочине дороги он увидел здоровенный рекламный щит, которыми, как ежик иголками, утыкана вся Москва. На нем был изображен симпатичный коттедж, впрочем, экстерьер которого в подметки не годился особняку, где в деревне Жуковка жил Пал Палыч. Да и смотрелся он уж больно скромно на фоне написанного на этом щите. А написано на нем было следующее: «Купи свой Челси».
   – А я, дебил, всю свою жизнь честно проболел за московский «Спартак». Век живи – век учись, – улыбаясь, задумчиво произнес Пал Палыч.

   Лариса Дмитриевна спустилась в столовую, предварительно заказав себе крепкий кофе. Обслуживала Ларису Женина сменщица, весьма недовольная как ее неожиданным отпуском, так и вызовом на работу в неурочное время в авральном порядке.
   – Серафима Яковлевна, ты чего такая неулыбчивая? – не без иронии в голосе обратилась Лариса к своей прислуге.
   – Как пахать в три смены без передыху, так это я, а как в отпуск – так другие.
   – Так Женька-то у нас юная и привлекательная. Не то что мы с тобой, старые клуши, – засмеялась Лариса Дмитриевна.
   – Нашли с кем сравнивать. Мы с вами в разных весовых категориях.
   – Это уж точно! – еще больше расхохоталась Лариса, намекая на тучность Серафимы Яковлевны, остававшейся по-прежнему в неблагодушном настроении.
   – Еще чего изволите?
   – Нет, спасибо. Иди.
   Серафима удалилась. Не успела Лариса сделать глоток крепкого свежезаваренного кофе, как раздался звонок ее мобильного телефона. Номер абонента не определился.
   – Алло! – в трубке молчали. – Слушаю вас.
   – Лариса, здравствуй. Это Сергей.
   Он бы мог не представляться. Лариса сразу узнала его голос по прошествии стольких лет. Рука ее задрожала, и содержимое чашки в любую секунду готово было выплеснуться через край.
   – Извини, я, наверное, не вовремя?
   – Нет-нет, все в порядке. Все хорошо, Сережа… Ты разве не уехал?
   – Пока нет.
   – Да, да… А мы только вчера о тебе говорили… Ты ведь виделся с Павлом?
   – Да, конечно. Но по телефону всего не расскажешь. Скажи, ты днем, часиков в двенадцать-тринадцать, свободна?
   – Я? Свободна.
   – Отлично. Давай увидимся, если не возражаешь? Где-нибудь в центре. Где тебе удобно? Хочешь, заеду за тобой?
   – Нет-нет, не надо. Я могу сама приехать. У меня машина.
   – А давай на Маяковке? Напротив театра Сатиры? Помнишь, как ты, Пашка и я ходили на «Женитьбу Фигаро» с Андреем Мироновым?
   – Помню.
   – Ну вот и встретимся на том же месте. Так, во сколько?
   – Давай в двенадцать, Сережа.
   – О'кей! До встречи!
   Он первым повесил трубку. Лариса сидела неподвижно, и только тремоло от частых соприкосновений блюдца и чашки выдавало ее внутреннее состояние.

   В центральном офисе корпорации царило всеобщее возбуждение. Сегодня все без исключения работники этого здания постарались не только не опоздать, но кто-то даже умудрился приехать заранее. Слух о возвращении хозяина еще вчера в считанные минуты разнесся по всему учреждению. Штат сотрудников в полном составе готов был к этому событию во всеоружии.

   Ровно в девять нога Пал Палыча переступила порог главного входа и вместе со второй твердой походкой направилась через холл непосредственно к лифту. Голова хозяина отвечала кивком на сдержанные или очень радостные приветствия подчиненных, никого не обидев своим невниманием.
   Поднявшись на лифте на верхний этаж, Пал Палыч направился к своему кабинету, где перед приемной на рецепции сидела молодая девушка, поприветствовавшая Пал Палыча вставанием.
   – Здравствуйте, здравствуйте! А вы у нас, по-моему, новенькая? Как вам работается на новом месте?
   – Работается мне замечательно. Но я не новенькая, Пал Палыч, а скорее старенькая. И работается мне здесь уже больше года. Меня приняли к вам по рекомендации Нины Сергеевны.
   – О! Это самая серьезная рекомендация. «Это нога, кого надо нога». Что ж, простите за неосведомленность, а может, и некоторую забывчивость.
   – Да чего уж там… – девушка улыбнулась.
   Оставив охрану подле «псевдоновенькой», Пал Палыч вошел в приемную своего кабинета, где за массивным столом сидела его секретарь-референт Нина Сергеевна.
   – Ну, мать, ты уже здесь? Опять вперед меня?
   – Лишь бы не вперед ногами.
   Пал Палыч подошел к Нине Сергеевне, а она встала из-за своего стола. Они обнялись и даже поцеловались.
   Думаем, требуется небольшой экскурс в прошлое, дабы не возникало вопросов по поводу отношений секретаря (хоть и референта) со своим боссом. Нина Сергеевна была вместе с Пал Палычем, что называется, с самых истоков его бурной карьеры и поначалу делила с ним все радости и невзгоды набиравшего ход олигархического капитализма. В свое время окончив романо-германское отделение Московского института иностранных языков, она вместе со своими многочисленными мужьями-дипломатами объездила полсвета, неизменно в каждом из посольств работая личным секретарем посла. Если кто не знает этой кухни, поясним: по значимости должность посла лишь на втором месте. Пал Палычу несказанно повезло, что женщина с таким умом и колоссальным жизненным опытом в ту пору оказалась рядом с ним. Вообще надо сказать, в их отношениях было все, что только может быть между мужчиной и женщиной, если к тому же они знали друг друга со второго класса школы.
   – Я смотрю, ты хорошо стал выглядеть. А ну-ка, в профиль повернись. Помолодел, что ли? Точно, помолодел. Вот Гадюкин! Ну ты посмотри, все кругом молодеют. Одна только я высыхаю от этой действительности.
   – Не прибедняйся, ты у нас по-прежнему дама чеховского возраста.
   – Бальзаковского, неуч. А еще есть тургеневские женщины, двоечник.
   – Ты же знаешь, что у меня в школе по литературе всегда был натянутый трояк, а высыхаешь ты не от действительности. Скоро вообще засохнешь, если будешь курить одну за одной.
   – А какие у меня радости в жизни? Севка, паразит, последнюю сессию провалил напрочь. Я ему сказала: «Больше за тебя, засранца, просить не буду. Выкручивайся сам». Вот ты мне, Пашка, ответь – я что, трехжильная? Одна всех тащу на собственном горбу. Сына обеспечиваю, родителей… Ну это ладно, но тоже обеспечиваю… Мужа – и то обеспечиваю!
   – Так ни хрена и не делает?
   – Ни хрена! Но с очень гордым видом. Я ему еще по гроб должна, что он со мною мучается. С чего мне быть веселой?
   Пал Палыч обнял Нину Сергеевну.
   – Ну будет тебе, мать, не переживай ты так.
   – Да ну их всех в задницу! Ладно, Пашка, пусти. Рабочий день начался, так что какие будут указания?
   – Первое. Закажи нам с Ларкой на субботу первым рейсом два билета на Лондон.
   – К Сережке? Вот это ты правильно.
   – И я так думаю. Второе. Пока не придет нотариус – ко мне никого.
   – Поняла. Кстати, о птичках. Я думаю, не считая двадцати шести бакинских коммерсантов, к тебе сегодня будет очередь побольше, чем в мавзолей в застойные годы. Будем фильтровать?
   – Всенепременно.
   – Есть такое дело. Пашка, прости…
   – Чего?
   – Я вижу, ты опять с утра не жрамши. Сказать, чтобы тебе чего-нибудь приготовили?
   – Нинуля, не поверишь: трое суток во рту не было маковой росинки. И не хочу. Мне это нравится. Ты знаешь, когда кишка свободна от дерьма – как-то по-другому думается. А еще я второй день стою под ледяным душем. Как тебе?
   – Да ты что? Ты, Пашка, как будто себя к чему-то готовишь.
   – Не исключено.

   Находясь в своем кабинете, Пал Палыч просматривал документы, заранее подготовленные Ниной Сергеевной, когда ровно в девять тридцать вспыхнула лампочка связи с секретарем. Он включил селектор.
   – Пал Палыч, Эмиль Моисеевич Свирский.
   – Просите, Нина Сергеевна.
   В кабинет вошел худощавый, подтянутый, одетый с иголочки и убеленный сединами еврей. Пал Палыч поднялся со своего кресла и направился ему навстречу. Они пожали друг другу руки.
   – Здравствуй, дорогой Эмиль Моисеевич. Точность – вежливость королей, – сказал Пал Палыч, посмотрев на часы. – Прости, что так рано вытащил тебя на воздух.
   – Если рано, значит надо. А если надо, значит я здесь. Здравствуй, Пал Палыч.
   – Присаживайся, старина.
   – Благодарю.
   Они сели за длинный стол для «нагоняев» напротив друг друга.
   – Ну, как ты жив-здоров?
   – Жив, хоть и не очень здоров. А точнее, совсем нездоров, но пока еще жив. Давай не отвлекаться, Пал Палыч. Не будем тратить на меня одного наше драгоценное время.
   Эмиль Моисеевич достал из недр своего портфеля составленное им завещание. Как и полагается в подобных случаях, для оглашения такого рода документов он встал, поправил галстук, одернул полы пиджака и попытался придать своему виду максимальную серьезность и торжественность.
   – Я… – начал было он, только Пал Палыч сразу, но не грубо прервал своего нотариуса.
   – Моисеевич, дорогой, не первый год друг друга знаем. Обойдемся без этих формальностей. Я, такой-то, будучи в здравом уме и твердой памяти… Завещаю все движимое и недвижимое… В случае моей внезапной кончины… Видишь, все знаю. Давай бумаги, сам прочту. Посиди лучше, отдохни.
   – Да я и не устал еще. Не успел, – сказал Эмиль Моисеевич, садясь на свое место.
   Пал Палыч очень внимательно, но быстро прочел текст завещания.
   – Браво! Как всегда гениально. Точно и лаконично.
   – Да что тут гениального? Все по клише. Как живем по шаблонам, так и работаем.
   Пал Палыч подошел к сейфу и, открыв его, достал запечатанную пачку денег.
   – Вот, Моисеевич, здесь тысяча, купюрами по двадцать долларов. Вы, евреи, не любите тратить помногу, поэтому для тебя очень удобно. Возьми, пожалуйста, и спасибо тебе.
   – Я человек не бедный, – невозмутимо ответил Свирский. – Скопил кое-что на старость. На себя мне хватит. А внуков Бог не дал, так что деньги копить не для кого. К тому же за этот документ я денег с тебя брать не стану сугубо по принципиальным соображениям. Забери обратно. Скажешь Ниночке, пусть официально перешлют полагающуюся сумму на мой счет. Давай расписывайся, да я пойду. И в реестре не забудь, – сказал Эмиль Моисеевич, доставая из портфеля увесистый реестр.
   Расписавшись, Пал Палыч отдал завещание Свирскому, который аккуратно вернул его обратно в недра своего портфеля.
   – Еще раз спасибо тебе, Моисеевич. Тебя ждет машина и охрана. Клади эту бумагу в свой пыльный ящик.
   – За машину благодарю, а вот охраны не надо. Зачем привлекать лишнее внимание. Тихо пришел, тихо уйду. Вот только насчет пыльного ящика ты не прав. Есть документы, которые нельзя хранить наряду со всеми остальными.
   Пал Палыч подошел к телефону и нажал кнопку.
   – Нина, не надо охраны. Только машина.
   Они молча попрощались, и Свирский вышел из кабинета, закрыв за собою дверь.
   Оставшись один, Пал Палыч вернулся на свое рабочее место и снова нажал кнопку соединения с секретарем.
   – Да, Паша.
   – Сергеевна, что у нас там на одиннадцать с Советом директоров?
   – Процентов восемьдесят уже в курсе. Заерзали. Много вопросов задают.
   – Это хорошо. Постараемся ответить.
   – Паша, к тебе тут Линьков. С самого утра отирается.
   – А это что за чудо?
   – Партия «Мира и Возрождения». Он к тебе давно записывался. Каждый день звонил, справлялся о твоем здоровье. Не иначе как переживает за тебя. Так что мне приказываешь с ним делать?
   – А зови его сюда. Сейчас я тебе подниму настроение. Только селектор сделай погромче.
   В кабинет вошел политик. То, что это именно политик, догадался бы и даун. Если бы такое можно было прописать в уставе партии, то ему бы очень подошла татуировка на лбу, где строгим шрифтом было бы наколото: «Партийная дисциплина прежде всего!» Она бы неплохо гармонировала с пробором, шедшим от самого уха и аккуратно закрывавшим больше половины выстраданной лысины.
   – Пал Палыч, утро доброе! Как наше драгоценное здоровье? – наигранно бодро произнес политик, умудрившись при этом слегка подпрыгнуть.
   – Здоровье? Наше с вами?
   Политик немедленно потерялся, не найдя что ответить. Пал Палыч помог ему выкарабкаться из этой непроходимой для Линькова ситуации.
   – Вас как по батюшке?..
   – Данилыч… Степан Данилович.
   – Слушаю вас, любезный Степан Данилыч, – радушно сказал Пал Палыч, не предложив при этом стоящему в дверях по стойке смирно Степану Даниловичу присесть.
   Задним местом почуяв неладное, Степан Данилович попытался сохранить в себе бодрость духа, но чем больше непринужденности хотел он придать своему поведению, тем громче сопел и чаще моргал глазами.
   – Так ведь… Пал Палыч… Дела большие… Внеочередной на носу…
   – Я так понимаю, у вас на носу новый лидер?
   – Ну что вы! Как вы могли подумать? Авторитет Николая Николаевича непререкаем.
   – То есть незыблем? – уточнил Остроголов.
   – Так точно, – отрапортовал политик.
   – А вот это правильно! Николай Николаевич – монолит. Так что же у нас тогда на носу?
   – Съезд, Пал Палыч. Внеочередной съезд нашей партии по поводу экстренного принятия новой программы.
   – Ах, съезд! – всплеснул руками олигарх. – Ну что же вы, как говорит мой знакомый, «голуба моя», раньше-то молчали? Вам денег, что ли?
   – Естественно, – нервно улыбаясь, выдохнул Степан Данилыч, подпрыгнув во второй раз.
   – Вы подходите поближе, Степан…
   – Данилыч.
   – Многоуважаемый Степан Данилыч, чего стоять в дверях при решении таких глобальных вопросов, жизненно важных для партии.
   Нервная улыбка не сходила с подрагивающих губ Степана Даниловича. С надеждой на лучшее он осторожно подошел к столу, за которым сидел их главный спонсор, так и не предложивший ему стула.
   – Ну что мне вам сказать, комрад Степан Данилыч. Все бы ничего, если бы не одно несущественное обстоятельство. Вы только представьте себе: сегодня, проснувшись рано утром, будучи в здравом уме и твердой памяти, я вдруг неожиданно понял – политика-то дело грязное. А вы как думаете?
   Будто воды в рот набрав, второе лицо партии молчало и чувствовало, что «кандратий» не за горами.
   – Хорошо, – продолжил Пал Палыч, – давайте разбираться вместе. Как мы называемся? Правильно. Партия «Мира и Возрождения». Начнем с того, что миром у вас там и не пахнет. Вы уже давно перегрызлись, как пауки в банке. А вот возрождаетесь вы только тогда, когда получаете от нас, в виде подачек, сворованные у народа деньги, которые прямиком идут на строительство особнячков в ближайшем Подмосковье, а также в предместьях Сочи, Анапы и Геленджика. До Средиземноморья вашей партии пока далековато. Масштабы не те. Вот и получается, Степан Данилыч, что мы, в отличие от вас, воруем куда честнее. Во всяком случае, за лозунги не прячемся и не декламируем на всех углах любовь к Отечеству и своему народу. Так зачем же мне давать вам деньги, дорогой вы мой, на уже третий по счету, хотя пока еще и недостроенный дом? По моим данным, третий. Я не ошибся? Зачем вам столько? У меня и то всего один.
   – У вас, Пал Палыч, в одной только Европе недвижимости на миллиарды! – Степан Данилыч уже плохо понимал происходящее.
   Пал Палыч посмотрел в недобрые глаза Линькова и во весь голос расхохотался. Он смеялся долго, откинувшись в своем кресле.
   За это время Степану Даниловичу хватило ума полностью разобраться в ситуации. Теперь уже миндальничать было незачем.
   – Вы можете сколько угодно оскорблять заслуженного человека, но лить грязь на мою партию я вам не позволю! Людей, которые все эти годы лоббировали ваши же интересы в законодательном собрании, и это вам с рук не сойдет! Людей, кристальная честность которых…
   Пал Палыч буквально взлетел со своего кресла. От его веселости не осталось и следа. Глаза его горели.
   – Ты с кем разговариваешь, чмо болтливое?! А ну-ка встань, как учили!
   В первую секунду, от изумления подпрыгнув в третий раз, во вторую Степан Данилович окаменел, но Пал Палыч не унимался.
   – Кого пугать вздумал? Ты, пулемет «Максим»! Кому угрожаешь, демагог языкастый? Трибун заспиртованный! Да я вас сам, паразитов, так пролоббирую, пропассирую, проглазирую и прочелюстирую, что вы у меня всю оставшуюся жизнь будете бегать с голыми жопами на свои внеочередные съезды! Понял?
   Это раньше «кандратий» Степана Даниловча был не за горами, но сейчас он стоял во весь рост прямо перед ним и мило улыбался. И только вера в светлые идеалы достроить третий загородный дом для дочки от второго брака помешала ему окончательно сдаться и допустить к своей нервной системе улыбающегося «кандратия».
   – Так вот, комрад Степан Данилыч, резюме мое на сей счет! Вердикт, говоря простыми словами. Финансирование монолитной партии Николая Николаевича я сворачиваю, ваш счет в своем банке закрываю, но даю напоследок дружеский совет, который, надеюсь, поможет вам поднять рейтинг вашей партии, не набравшей на последних выборах и двух десятых процента: смените название, родной мой. Поскольку Мир, слава Богу, вам не принадлежит, первую часть мы, само собой, опускаем, а вот касательно второй части… Здесь есть очень интересный вариант. «Возрождение» сменить на «вырождение». Во всяком случае, созвучно. Пару стыренных процентов от электората Жириновского я вам гарантирую. Такого рода советы стоят денег. И немалых. А я вам их даю бесплатно. По старой дружбе, так сказать.
   – Ваше поведение, Пал Палыч, недопустимо. Я буду вынужден…
   – Идите-ка вы с миром, любезный Степан Данилович! Да и с возрождением туда же. И вот еще. Николаю Николаевичу, тузику, от меня поклон нижайший.
   Политик умудрился раствориться так, что позавидовала бы сама баронесса. Когда Пал Палыч дошел до входных дверей своего кабинета, второе лицо партии было уже как минимум на полдороге к первому с подробным отчетом о произошедшем.
   Пал Палыч открыл дверь и увидел возле селектора две женские фигуры: Нины Сергеевны и той, которую он встретил на входе в приемную, приняв за новую сотрудницу. Согнув руки в локтях и сжав в кулачки, женщины синхронно подняли их вверх, сказав при этом: «Yes!»
   Девушка подбежала к Пал Палычу.
   – Пал Палыч, а вы клевый! Можно я вас поцелую?
   – А чем я хуже других? Конечно, можно.
   Крепко обняв, она поцеловала его в щеку.
   – Как звать-то тебя, «новенькая»?
   – Женя.
   – И ты Женя?
   – И я Женя. Но в отпуск можете меня не отправлять. Мне и здесь с вами очень интересно.
   – Постой, а ты откуда знаешь? Мать, – обратился он к Нине Сергеевне. – Что происходит? У нас солидное учреждение или рассадник для сплетен?
   – И то, и другое, как везде, – невозмутимо ответила ему одноклассница. – Ты знаешь, Пашка, я потому всю жизнь с тобой ношусь, что ты самый гениальный двоечник на свете.
   Забавная картина предстала перед нами. В центре приемной две женщины с солидной разницей в возрасте обнимали своего шефа, положив свои головы ему на плечи. Быть может, в учреждениях подобного рода такая мизансцена и является обычной, но нам, во всяком случае, ничего такого видеть не приходилось.
   Когда Пал Палыч взялся за ручку двери, чтобы войти в свой кабинет, его окликнула Нина Сергеевна.
   – Пал Палыч, я заказала вам на субботу билеты.
   Согнув в локте и сжав в кулак, он поднял руку вверх, сказав при этом:
   – Yes! Тогда уж соедини меня с Баторинском.
   – С директором?
   – Нет. Судя по всему, он круглый идиот. С главным инженером. Только перед тем, как соединять, скажи мне, как его зовут. А то неудобно.
   Оставшись вдвоем, Женя спросила Нину Сергеевну:
   – А «Тузик» – это что, партийная кличка?
   – В данном случае – это порода, Женечка.

   Лариса Дмитриевна посмотрела на часы, висевшие на стене ее гардеробной. По мнению Ларисы, циферблат сошел с ума: стрелки имели наглость неумолимо двигаться вперед, показывая уже пятнадцать минут одиннадцатого. Если предположить, что за час при нынешних пробках она доберется до площади Маяковского, у нее для окончательного выбора верхней одежды оставалось всего сорок пять минут. С нескрываемым раздражением она отвергла очередную примеренную шубу из каракульчи и принялась за изделия из меха, пока, наконец, не остановила свой выбор на голубом соболе. В сочетании соболь и Лариса Дмитриевна были неподражаемы. Постояв возле зеркала, Лариса направилась в спальню, где лежал ее мобильный телефон. Взяв его, набрала номер, но затем, вероятно, передумав, отключила кнопку соединения с абонентом. Она сидела на кровати, держа в руках свой телефон, и, глядя на него, о чем-то напряженно думала, пока снова не набрала номер. На противоположном конце связи услышала спокойный голос мужа.
   – Да, Лариса. Что-нибудь случилось?
   – Нет, все в порядке. Просто решила тебе позвонить.
   – Ну и молодец. А у меня для тебя новость. Думаю, что хорошая. Я заказал билеты в Лондон на субботу.
   Лариса молчала.
   – Я что-то сделал не так?
   – Нет, Паша, ты все сделал правильно. Ты вообще в последнее время все делаешь правильно.
   – Я стараюсь, Лариса.
   – Ладно, не буду тебя отвлекать. Позвоню позже.
   Выйдя из спальни и пройдя через холл третьего этажа, она спустилась по широкой, отделанной мрамором лестнице вниз к центральному входу. Уже в гараже, заведя свой красный «Корвет», Лариса не решалась нажать на педаль акселератора.
   – «Женитьба Фигаро»… Ты помнишь, как я незаметно взяла тебя за руку, а ты, боясь меня обидеть, весь спектакль просидел не дыша. А потом полгода избегал со мною встречи.
   Она нажала на педаль и выехала из гаража.

   На рабочем столе Пал Палыча снова загорелась лампочка.
   – Пал Палыч, к тебе Шлыков. Бьет копытами.
   – Сильно бьет?
   – Не то слово. На дыбы встает. Фильтруем?
   – Как раз наоборот. Загоняй ретивого. И обмотай ему копыта, не то весь пол попортит.
   – Нет уж, Пашенька, уволь. Я необъезженных боюсь.
   В кабинет Пал Палыча вошел Антон Григорьевич Шлыков, глава крупной риэлтерской фирмы под скромным названием «Шлыков», по моде подстриженный, набриолиненный, с большим рубином на среднем пальце правой руки и кричащих расцветок галстуком на шее. Он бодренько подбежал к столу Пал Палыча и протянул ему руку.
   – Палыч, ну наконец-то. Мы все уже тебя заждались. Кстати, как ты себя?
   – Великолепно.
   – Это радует, – не спрашивая разрешения, он сел в ближайшее кресло за длинным столом поближе к Пал Палычу.
   – Рассказываю… Надеюсь, у тебя найдется с червонец минуток для старого товарища? Думаю, уложимся.
   – Для тебя, Антоша, у меня и с полтинник минуток находилось. А бывало, и пятихаточку просиживали, но сегодня, извини, действительно, ограничимся червонцем.
   – О'кей. Основное. Итальяшки ждут только тебя. Все необходимые бумаги уже давно подготовлены. Макаронники готовы чуть ли не на этой неделе прилететь на подписание. И с глаз долой этот комбинат. Пускай сами это дерьмо разгребают.
   – Понятно, Антоша. А скажи, этот Баторинский комбинат?.. И сам этот Баторинск?.. Что они из себя представляют?
   – Да что они могут из себя представлять, Паша? Занюханный городишко. Правда, церквей много. И очень красивых. Да там вся жизнь только вокруг этого комбината и вертится. Продадим басурманам – и вымрут, как мамонты.
   – А не жалко, Антоша?
   – Кого?
   – Людей.
   – Людей? Смотря каких людей. Ты там был? А я там был. Это не народ. Это население. А если сказать точно – «уродонаселение». Притом поголовно пьющее.
   – Так, может, потому и пьют, что заняться нечем. Стимула-то нету. Предприятие банкрот, доходов никаких, громадные долги перед нами. Безысходность.
   – Палыч, – насторожился Шлыков, – я что-то не пойму, куда ты клонишь? Я, что ли, его банкротил? Твоя идея, твоя схема… Да чем ты так озаботился? В первый раз, что ли?
   Пал Палыч встал со своего кресла и, обойдя рабочий стол, сел напротив Шлыкова.
   – Сколько тебе итальянцы пообещали за сделку?
   – Прости, Паша, но тебе-то что за дело? Я выполняю свою работу. И делаю это профессионально. Кстати сказать, по твоему заказу. Не кто иной, как ты мне поручил найти покупателя, а кто он именно, чукча или турок, в контракте не прописано. Скажи прямо, куда ты клонишь?
   – Антоша, хочу, чтобы ты меня правильно понял. Я не буду продавать этот комбинат.
   Шлыков вскочил со своего места и стал расхаживать по кабинету, нервно закусив губу. Затем остановился и, взяв себя в руки, сел обратно в кресло.
   – Так. Спокойно. Ты не хочешь его продавать именно итальянцам?
   – Я вообще не хочу его продавать.
   – А что ты тогда хочешь?
   – Это вопрос следующий. Свой процент, оговоренный в контракте, ты в любом случае получишь.
   – Да на кой черт мне сдался этот гребаный процент?! – Шлыков снова вскочил со своего кресла.
   – Значит, я думал правильно. Твоя ставка все-таки на итальянцев.
   – Да! На итальянцев! Дальше что?!
   – Извини, Антоша. Похоже, что я решил окончательно.
   Повисла пауза. Они долго и не отрываясь смотрели друг другу в глаза. Первым молчание нарушил Шлыков.
   – Мне сначала показалось, что ты заболел, но теперь вижу, что это не так. Я не знаю, что ты там задумал, но ты, Паша, предатель. Полгода кропотливой работы – коту под хвост! Знай, Паша, я тебя ненавижу.
   – Я это знал, Антоша, и без Баторинского комбината. Но твоя искренность не может не вызывать у меня уважение.
   – Да срал я с высокой колокольни на твое уважение! И на тебя тоже, сволочь!
   Он резко повернулся и направился к выходу.
   – Стой, Шлыков, – очень спокойно сказал Пал Палыч, но Антон Григорьевич сразу остановился. – Смотри на меня. Сутки тебе на раздумье. Завтра здесь же и в это же время со своими чистосердечными извинениями. В противном случае сотру твою контору в мелкий порошок. Вместе с тобой, естественно.
   Шлыков криво улыбнулся.
   – А не боишься, что можешь не дожить?
   – Касательно тебя – не боюсь. Ты всегда был прыток, но на деле – кишка у тебя тонка, Антоша.
   – А я не о себе, Пашенька. Я что? Червяк. Но есть и анаконды. Я же о тебе, дорогой, беспокоюсь, ибо здесь «тенденцию» чую с твоей стороны. А вот это уже страшно.
   Он вышел, сильно хлопнув дверью.
   Пал Палыч подошел к окну. Внизу, во внутреннем дворе здания, где располагалась стоянка для парковки машин со спецпропусками, наметилось движение. Автомобили разных мастей, но непременно представительского класса друг за другом въезжали во двор.
   – Слетаетесь, господа-товарищи. Что ж, милости прошу.
   Он отошел от окна и подошел к сейфу. Открыв его, достал тонкую черную папку. Закрыл сейф и, подойдя к столу, положил на него папку.

   В аэропорту «Внуково-2» к только что приземлившемуся самолету подогнали трап. По нему спустился человек. Человека звали Игорь Олегович Скрипченко. Он сел в лимузин и в сопровождении ГАИ и двух спецмашин через главные ворота выехал на Киевское шоссе в направлении Москвы.
   Благодаря постоянно перекрывавшемуся движению по ходу следования эскорт промчался без остановки через весь город до Старой площади, остановившись напротив центрального подъезда большого серого здания. Человек вышел из лимузина и, не пройдя и десяти шагов, скрылся во внутренней части этого здания.

   Ровно в одиннадцать часов Пал Палыч вошел в громадную комнату, специально предназначенную для заседаний Совета директоров, где посередине стоял немалых размеров овальный стол с симметрично расставленными креслами вокруг него. Все приглашенные, кто в это время оказался в Москве, находились уже здесь. Взоры собравшихся были обращены к стоявшему в дверях Пал Палычу. Все молчали. Молчал и Пал Палыч. Секунду-другую он стоял, не двигаясь, затем, закрыв за собою дверь, спокойно прошел к оставленному для него центральному креслу и, положив перед собой черную папку, сел за стол.
   Гнетущее молчание затягивалось, и Пал Палыч понимал это. Он мог предположить, что «прыткий» Шлыков уже успел поделиться своими впечатлениями о состоявшейся накануне встрече с кем-нибудь из членов Совета, со многими из которых у него были отношения и общие дела. Если это так, значит, знают все. А если знают, то преамбулы не потребуется.
   – Господа, рад вас видеть. Думаю, не стоит тратить время на риторические вопросы о моем здоровье, поэтому предлагаю вам сразу перейти к делу. Но все же, для начала, здравствуйте, господа!
   Совет директоров сдержанным гулом ответил на приветствие Пал Палыча.
   – Итак, с помощью элементарного арифметического действия смею предположить, что вместе со мною нас десять человек. Кворум, господа?
   Все присутствующие согласно кивнули головами.
   – Отсутствуют: господин Чижиков… Я так понимаю, по строго заведенному графику он всегда в это время на Багамах…
   – На Вануату. У него там фазенда, – поправил Пал Палыча один из членов Совета.
   – Прошу прощения, на Вануату. Не знал. А также господа Гостев, Кулбужев, Щетинин. Кворум, господа. Осталось выбрать председателя на сегодняшнее заседание.
   – Раз уж ты нас в такую рань собрал, ты, Пал Палыч, и председательствуй. Вношу предложение. Думаю, никто не будет против. Голосуем? – спросил у собравшихся седой мужчина с коротко подстриженной бородой. – Единогласно. Можем начинать.
   – Благодарю за доверие.
   Пал Палыч поднялся со своего кресла и подошел к стоявшей неподалеку доске, взяв с ее полочки фломастер.
   – Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить вам… – он улыбнулся. – Нет, ревизор нам не страшен. Мы солидная, богатая компания с идеальной прозрачной бухгалтерией. Я пригласил вас, чтобы на ваше усмотрение внести свое конкретное предложение в связи с продажей Баторинского комбината зарубежным инвесторам, и… И очень рассчитываю на ваше понимание и вашу поддержку.
   Судя по тому, как после его слов лица членов Совета синхронно уставились в стол, Пал Палыч окончательно убедился, что Шлыков уже поработал.
   – И тем нее менее, господа, прошу минуту вашего внимания.
   В левом нижнем углу доски он нарисовал первый квадрат, вписав в него слово «кредитор».
   – Если нам не изменяет память, в свое время мы специально создали фирму, которая стала так называемым «большим кредитором», и по решению арбитражного суда забрали основные средства у дышащего на ладан Баторинского комбината.
   Он протянул стрелку вверх к центру доски и нарисовал второй квадрат, обозначив его аббревиатурой «Б. К.»
   – Пал Палыч, ты и создавал, по своей же инициативе. И идея изначально тоже была твоя, – не отрывая взгляда от стола, произнес один из присутствовавших.
   Отвечать было некому. На Пал Палыча по-прежнему никто не смотрел. Он только мог рассчитывать на то, что его хотя бы слушают. Но, судя по всему, его слушали. И слушали очень внимательно. Он посмотрел на Женю, которая вела протокол этого собрания, и улыбнулся. Ее большие, выразительные глаза красноречиво свидетельствовали: «Все они козлы, а вы, Пал Палыч, клевый. И вы мне очень нравитесь». От ее взгляда ему стало очень легко, и он вдруг почувствовал себя совершенно свободно.
   – Я этого не отрицаю, господа Совет, но все-таки позволю себе продолжить. Итак, после данной процедуры бедолага комбинат объявил себя банкротом и при ликвидации, соответственно, снял с себя огромные долги перед бюджетом. Как вы понимаете, я имею в виду бюджет Российской Федерации, гражданами которой мы с вами являемся.
   От квадрата с аббревиатурой «Б. К.» стрелка по вертикали доползла до третьего квадрата под названием «Бюджет».
   – Ну а дальше, что называется, все было делом техники. С аукциона, который мы в таких случаях называем «заряженным», при непосредственной, так сказать, «заряженности» на энную сумму губернатора области и мэра славного города Баторинска, за копейки был приобретен комбинат нашим же «кредитором». Просто и гениально.
   Стрелка от «Б. К.» вернулась к первому квадрату.
   – Правда, многострадальный бюджет при таком раскладе поимел гроши, а проще говоря, шиш, но без масла, зато мы-то с вами получили абсолютно чистенькое предприятие. Теперь продавай, кому хочешь, но уже совсем за другие бабки. Ведь так, господа Совет директоров?
   – Ты же нас собрал не на урок черчения, – наконец, подняв седую голову, сказал господин с коротко подстриженной бородой. – Пал Палыч, говори уж толком, что задумал. Впрочем, я думаю, и так всем все понятно. Ты его не хочешь продавать. Но тогда где логика? Мы же его и банкротили только для того, чтобы потом продать.
   Пал Палыч подошел к столу и сел в свое кресло.
   – Ты прав, Семен Аркадьевич, логики здесь нет. Но ее нет с твоей точки зрения. И все же я продолжу, так как по-прежнему рассчитываю на ваше понимание, господа. Как я уже сказал вначале, мы солидная компания, и денег у нас, попросту говоря, куры не клюют. Двадцать минут назад я разговаривал с главным инженером комбината. Кстати сказать, очень толковый мужик. Если открыть только одну дополнительную линию, мы получаем полторы тысячи рабочих мест. А их, как выяснилось, при желании можно открыть аж три! Площади позволяют. При закупке хорошего оборудования продукция может очень высоко котироваться на рынке, но главное то, что предприятие само по себе градообразующее. Следовательно, начнет быстро развиваться инфраструктура. А если еще правильно подойти к вопросу о близлежащих деревеньках, реанимировать наших полудохлых фермеров… Не все же спились, в конце-то концов?! Дать возможность задышать тем, кто еще хочет работать. А они есть! И таких много!..
   Пал Палыч обвел взглядом собравшихся.
   – Я понимал, что разговариваю с самим собой, но все же счел необходимым донести до вас мое предложение. Давайте не будем терять время и приступим к голосованию.
   Женя, ведя протокол, едва сдерживала слезы. Пал Палыч это видел. Он встал с кресла и, подойдя к ней, тихо сказал: «Не переживай, «новенькая», мы еще повоюем». Он вернулся к своему месту, но садиться не стал.
   – Итак, господа Совет, кто за то, чтобы принять мое предложение?
   Никто, кроме Пал Палыча, не поднял руку.
   – Кто против?
   Все без исключения подняли руки.
   – Понятно. Следовательно, и воздержавшихся мы не имеем.
   – Извини, Пал Палыч, но предложение твое не проходит. Секретарь, занесите это в протокол, – резким тоном произнес один из присутствовавших.
   – Не торопись, Женя, – остановил ее Пал Палыч. – Мне крайне неприятно отнимать у вас драгоценное время, – продолжил он, обращаясь к Совету, – но все же осмелюсь попросить у вас еще минуту внимания. После черчения, господа, вернемся к арифметике. Как вам всем известно, я имею 22 % акций и стою на том, чтобы не продавать комбинат. Даже если не учитывать отдыхающего на Вануату господина Чижикова с его полутора процентами… А я не сомневаюсь в его стопроцентной солидарности с вами… Пусть вдевятером, но вы имеете 32,5 % акций, и, следовательно, мое предложение не проходит. Однако не торопись, Женечка. Не торопись.
   Он открыл лежавшую перед ним тонкую черную папку, которую взял с собой, идя на совет, и достал три листа бумаги.
   – Это заверенные нотариусом три генеральные доверенности от господ Гостева, Кулбужева и Щетинина, где они предоставляют мне право выступать и голосовать от их лица на Совете директоров. Можете ознакомиться, – с этими словами он отдал бумаги одному из членов Совета, который тупо уставился в текст доверенности.
   – В совокупности названные мною господа имеют 44 %. Приплюсуем сюда моих двадцать два… Итого: шестьдесят шесть. Жутковатая цифра, но тем не менее кворум, господа.
   – Паша, ты шутишь, – с побелевшим подстать цвету волос лицом произнес Семен Аркадьевич без знака вопроса.
   – Разве я когда-нибудь шутил при решении серьезных вопросов? Господа! – обратился он ко всем присутствующим. – Прекрасно понимаю ваше состояние. Каждый из вас наверняка строил свои планы от этой сделки, но правила есть правила. Кворум, господа! Секретарь, занесите в протокол решение Совета.

   Забрав доверенности из рук так и не пришедшего в себя члена Совета, Пал Палыч вышел из зала. Собрав бумаги с записями собрания, Женя последовала за ним. Выйдя в коридор, она прижалась к стене и, опустившись на корточки, заплакала. Не успевший далеко отойти, Пал Палыч вернулся и поднял ее. Нежно поцеловав Женю, сказал: «Успокойся, доброе создание. Они не стоят твоих слез. А я – тем более. Пойдем хлебнем зелененького чаю».

   Стоит ли говорить, какая буря поднялась, когда за президентом компании захлопнулась дверь. Кто-то громко кричал, кто-то задыхался от гнева, кто-то делал и то и другое единовременно. И лишь Семен Аркадьевич сохранял видимое спокойствие. Наконец, и он не выдержал.
   – Хватит орать! – громко крикнул он, и все замолчали. – Что толку от вашего ора?! Вы что, не поняли, что происходит?
   – А что тут понимать? – ответил ему один из орущих и задыхающихся. – Наворовал, падла, а теперь хочет быть чистеньким! Под новые веяния, сука, подстраивается, а мы – все в говне!
   – С твоими мозгами привычная для тебя ситуация, – сказал Семен Аркадьевич и тоже вышел из зала заседания Совета директоров.

   Без пяти двенадцать Лариса Дмитриевна подъехала к театру Сатиры. Ей повезло. Она припарковалась с первой попытки, так как прямо перед ней только-только отъехал джип, освободив тем самым единственную вакансию в длинном, до самой Тверской, ряду стоявших автомобилей. Заглушив мотор, она пребывала в некотором раздумье. Лариса не знала, что ей делать: оставаться в машине или подойти к центральному входу театра. Собственно, так, как они с Сергеем и договаривались. Ко всему прочему она никак не могла справиться с охватившим ее волнением. Лариса прикурила сигарету, но, сделав пару затяжек, нервным движением руки загасила окурок. Наверное, она бы еще долго принимала решение, если бы не простая мысль, пришедшая ей в голову: Сергей в машине ее может просто не увидеть – побудила Ларису немедленно выйти из автомобиля и, забыв его закрыть, подойти к главному входу.
   Она стояла на холодном ветру в своей собольей шубе и вертела головой в разные стороны в надежде среди прохожих отыскать того, к кому неслась сюда, не думая о правилах дорожного движения.
   Ровно в двенадцать ноль-ноль напротив места, где стояла Лариса, остановился серебристый «Роллс-Ройс». Водительская дверь открылась, и оттуда вышла стройная блондинка в черных очках. Она была в форме, в которую обычно облачаются персональные водители, возящие своих хозяев именно на «Роллс-Ройсах». На голове у нее была фуражка, соответствовавшая ее костюму, с эффектно загнутым вниз козырьком. Обогнув машину со стороны капота, изящной неспешной походкой она подошла к задней двери и плавным движением ее открыла. Из «Роллс-Ройса» вышел Сергей. На нем был черный дорогой костюм изумительного покроя, под пиджаком черная рубашка и черный галстук с большим бриллиантом. Его длинные волосы были распущены, но уложены каким-то удивительным манером, образуя ряд частых проборов, идущих параллельно ото лба к затылку.
   В совокупности все это действо произвело столь ошеломляющий эффект на окружающих, что прохожие невольно останавливались и завороженно глядели на происходящее, не скрывая своего удивления. И это в Москве, в самом ее центре, где вообще кого-либо чем-то удивить не представляется возможным.
   Лариса и Сергей сразу увидели друг друга. С едва заметной улыбкой он прямиком направился к ней. Состояние Ларисы в этот момент можно было определить двумя точными словами: паника и страх. Глаза заволокла пелена, а ноги стали ватными и отказывались держать собственное тело. Ее последней мыслью было: «Боже! Помоги мне. Я же теряю сознание».
   Она открыла глаза и увидела перед собой склонившуюся голову Сергея. Казалось, он застыл, целуя ее руку. Через лайковую перчатку она не ощущала прикосновения его губ. Ларисе было ужасно холодно, но она почему-то ясно понимала, что это не влияние пронизывающего ветра. Крупные слезы, ручьями покатившиеся из глаз, мешали ей видеть четкие формы и грани предметов. Лариса положила другую руку ему на голову и сказала:
   – Сережка, родной мой, если бы ты только знал, как я ждала этой встречи.
   Он поднял голову и спокойно посмотрел ей в глаза.
   – Тебе холодно. Ты вся дрожишь, Лариса. Если бы я только мог предположить, что наша встреча доставит тебе столько сердечных мук, я бы никогда не позвонил тебе.
   – Ну что ты такое говоришь, Сережка? Может, все это время я только и жила этой встречей с тобой. Может, это все, что есть настоящего в моей жизни.
   – Я благодарен тебе за такие слова, но не хочу, чтобы ты стояла на ветру. Пойдем в машину. Там тепло и есть хотя бы крыша над головой.
   Он бережно взял ее под руку и повел к машине. Когда они подошли к автомобилю, женщина-шофер открыла им заднюю дверь. Сергей, усадив Ларису, не торопясь, обошел машину и сел с другой стороны, дождавшись, однако, когда водитель откроет ему дверцу.
   
Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать