Назад

Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Крыса

   Анджей Заневский – один из самых модных прозаиков Западной Европы. Его ставят в один ряд с Ф. Кафкой, Дж. Джойсом, А. Камю.
   Сегодня у российского читателя появилась уникальная возможность познакомиться с прекрасной прозой польского писателя. «Крыса» – первая повесть автора о животных, посвященная существам необыкновенным и малоизученным…


Анджей Заневский Крыса

   I think we are in rat’s alley
   Where the dead men lost their bones
Thomas Stearns Eliot The Wasteland
   Мне кажется, что все мы кружим крысиными тропами
   Среди костей, оставленных умершими
Томас Стернз Элиот Бесплодная земля

Уважаемый читатель!

   «Крыса» – моя первая повесть о животных, посвященная существам необыкновенным и малоизученным, так как знания человека о грызунах в большей степени касаются методов борьбы с ними, нежели понимания их поведения, психики и чувственности. И в то же время повесть эта полна сенсационного и таинственного, поскольку вокруг крысиных нор и гнезд разыгрывается немало трагедий, драм и приключений… Подвиги Геракла, трагедия Эдипа, путешествия Одиссея, отчаяние Ниобеи, судьбы богов, титанов и людей сталкиваются, переплетаются, соединяются, наполняя сознание существа, своими размерами и весом не превышающего размеров нашего сердца.
   Мы не хотим об этом помнить в нашей на первый взгляд чистой человеческой жизни. Ведь крысы вызывают у нас отвращение и страх перед болезнями, которые они иной раз разносят, а также прямо-таки суеверный ужас перед мощью их постоянно, на протяжении всей жизни растущих зубов. Подземное сообщество крыс, их умение приспосабливаться и беспрерывная борьба за существование, их массовые переселения и индивидуальные склонности к путешествиям, примеры их необычайного ума и те рассказы и легенды, которых я наслушался о них в детстве, разбудили во мне не просто любопытство, а, скорее, некую смесь восхищения и уважения к природе, создавшей существ, столь совершенно сосуществующих с человеком.
   Rattus norvegicus и rattus rattus – крыса странствующая и крыса темная – два основных подвида большого семейства крысиных, которые сопутствуют человеку с самого начала возникновения рода человеческого, а судьбы их теснейшим образом связаны с нашими судьбами и в значительной мере являются отражением нашей собственной цивилизации и экологической ситуации. Это может показаться странным, но лишь в присутствии людей, с самого начала объявивших крысам войну, эти грызуны нашли наилучшие для них условия жизни. Столкнувшись с человеком, слабые создания, жившие до этого в пещерах, лесах и степях и служившие легкой добычей птицам, змеям и хищным млекопитающим, видоизменились, набрались сил и перешли в массовое наступление. Вопреки бытующему мнению, именно люди благоприятствуют крысам, и лишь благодаря нашей цивилизации крысы сумели заполонить все континенты и достичь столь высокого уровня организации своего сообщества. Наши подвалы, склады, амбары, помойки, свалки, конюшни, казармы, тюрьмы, фермы, каналы, плотины, кухни и гаражи стали домами крыс, их царством, а вполне возможно, что и местом зарождения новой, необычайно сильной и плодовитой, хищной и устойчивой ко всем происходящим вокруг изменениям цивилизации.
   Причины и механизмы именно такого, а не иного способа крысиного существования, общественная иерархия крыс и взаимоотношения между отдельными особями, а также разнообразие их характеров и склонностей, очень похожих на людские, издавна вызывали у меня искренний интерес. Заключенные в лабораторных лабиринтах крысы ведут себя совсем по-разному, проявляя свои способности и слабости: иной раз они впадают в отчаяние, пускаются в бегство, отступают, но иногда – и это бывает чаще – они ищут выход и совершают свой выбор, прогрызая тонкие стенки – преграды, чтобы создать или обнаружить уже существующие новые лабиринты.
   Я пытался сблизиться с крысами, познать их как можно лучше и полнее. Я выращивал их, подсматривал, старался понять их и подружиться с ними.
   Я видел крыс, живших в руинах Гданьска и в послевоенных ветшающих домах Нового порта, видел зверьков, пытавшихся пробраться на корабли, спускавшихся и карабкавшихся вверх по причальным канатам, наблюдал за крысами в переулках Сайгона, Стамбула, Берлина, Бухареста, Варшавы и многих других городов. Я собирал как правдивые сведения, так и все сплетни об их жизни и нравах, исходя при этом из принципа, что, соглашаясь даже с тем, что в отдельных рассказах не вызывает особого доверия, я таким образом познаю не только крыс, но и людей, которые эти сказки сочинили – из отвращения и ненависти или же, напротив, из восхищения, дружелюбия и веры.
   Буддизм, к примеру, возносит крысу очень высоко в иерархии живых существ… Именно хитрая ловкая крыса, спрыгнув со спины вола, первой является перед умирающим Буддой. И лишь вслед за крысой – мудрейшей из зверей – и волом, прославившимся своим трудолюбием, появляются остальные звери буддийского календаря: тигр, кролик, дракон, змея, лошадь, петух, овца, обезьяна, собака и свинья.
   Другая легенда повествует о тысячах крыс из святыни Караи Ма в Биханере, в Западной Индии. Эти крысы – умершие поэты в своей следующей, звериной жизни, и в этом облике они ожидают возвращения к своему прежнему образу поэтов-чатанов.
   В сказках многих народов присутствуют отвратительные образы властителей, съедаемых полчищами мышей и крыс. Следует полагать, что эти легенды основаны на реальных событиях, а описанные немецким путешественником Петером Палласом тучи крыс, переплывших Волгу под Астраханью весной 1721 года, и ранее преодолевали земные и водные преграды в поисках жизненного пространства и пищи на просторах Азии, Европы и Африки…
   Не только польского короля Попеля съели крысы… Майнцкий архиепископ Отто I сжег в овине толпу голодных бедняков, чтобы сберечь от лишних ртов провизию для своего двора… И за это недостойное деяние он был съеден крысами в башне на берегу Рейна, которая и до сих пор носит название Binger Mдuseturm… Такая же справедливая кара настигла еще многих владык и менее значительных духовных и светских лиц, о чем с удовлетворением повествуют сказания разных народов. Съедение людей изголодавшимися крысами – это не просто легенды, а документально подтвержденные факты, и об этом отлично известно всем искателям кладов и приключений, прочесывающим старые подземелья, форты и подвалы, а также тем, кто работает в каналах и туннелях. В 1977 году, когда я был в опустошенном войной, изголодавшемся Вьетнаме, мне довелось столкнуться со случаями поедания крысами детей, хотя, казалось бы, работавшие матери оставляли свои сокровища в совершенно недоступных животным колыбельках. Мотив крысиной судьбы, всегда сопутствующей судьбе человека, прослеживается во многих литературных произведениях – у Кафки, Элиота, Джойса, Камю…
   Отголоски этих эпизодов, рассказов, легенд, а также дальнейшее их развитие внимательный читатель обнаружит в «Крысе» – новой жестокой одиссее, написанной много лет назад.
   Основным стержнем моей личной философии стала убежденность в том, что все формы жизни на земле произошли от одного и того же источника, что все они – детища одной и той же тайны существования, тайны цели и смысла. Я верю, что столь мудрые звери, как крысы, руководствуются не только инстинктами и рефлексами, но прежде всего разумом, опытом, умением сопоставлять, памятью и чувствами и что из всех окружающих их явлений и происходящих событий они способны делать выводы, что в них куда меньше звериного и куда больше человеческого, чем мы, люди, готовы признать из-за нашей самоуверенности.
   Человек – высшее создание, не важно, самозванец он или Божий избранник, – должен сегодня стать снисходительным, все понимающим опекуном и другом миллиардов существ, языка которых он не понимает, а поведение оценивает по удобным для себя самого, устоявшимся схемам. Но к сожалению, все происходит с точностью до наоборот. А ведь мы знаем, что существование и жизнь каждого из нас – точно такая же форма существования белка, как и жизнь собаки, крысы, голубя и каждой прочей живой твари. Человек забывает, что он – точно такой же организм, и поступает так, как будто хочет всеми силами откреститься от столь невыгодного родства и любой ценой оторваться от своих биологических корней.
   Поэтому он ищет источник своего происхождения за границами нашей галактики или в проявлении воли Божьей. А это свидетельствует о крайней степени самонадеянности и неоправданном высокомерии, так сильно укоренившихся в нашем сознании.
   Мы верим в то, что навязанная нами цивилизация является единственно возможной и наиболее совершенной, первой и последней. И эта слепая вера – ошибка, которую мы ежедневно совершаем. Мы не знаем, какие цивилизации принесет нам будущее, когда мы сознательно или бессознательно совершим на сей раз уже массовое самоубийство, к которому мы все время так близки. Может, это будет цивилизация птиц, может – цивилизация крыс, а может – цивилизация насекомых.
   Мы давно уже не видим в животных партнеров, видя в них лишь биологические механизмы, которые должны подчиняться нашим потребностям, нашей воле и знаниям, нашим прихотям. Разум зверей мы признаем лишь в той степени, в какой он может быть нам полезен. Мы создали огромные бойни, фермы, кожевенные заводы – миллионы мест убийства… Мы не только самоуверенные, мы – самые жестокие создания в природе и при этом воспринимаем подобное состояние не просто как норму, но даже как хороший вкус – такой же, как шикарные манто из лис или из недоношенных ягнят каракульской овцы… Я пишу об этом потому, что стоит наконец отдать себе отчет в том, кто мы такие и к чему идем.
   И если, уважаемый читатель, тебе иногда приходят в голову мысли о реинкарнации, ты можешь также задуматься и о том, что человек, в своей предыдущей жизни бывший крысой, носит в своем подсознании память о том былом существовании и что перипетии его прошлой судьбы в особых, драматических ситуациях неизбежно проецируются на его далекую от предыдущей, сегодняшнюю – человеческую – жизнь. Но если повернешь эту ситуацию обратной стороной и представишь себе судьбу души, которая, покинув тело человеческое, находит свое следующее земное существование в обличье крысы, ты можешь сделать еще один шаг вперед и обнаружить в своих рассуждениях, как твое сознание подвергается именно такой трансформации. И если ты это сделаешь, ты сам станешь героем моей повести и поймешь, как много общего у тебя с этим на первый взгляд столь тебе чуждым и столь далеким от тебя зверем. И тогда все, что я написал, станет простым и очевидным.
   Ведь эта книга – не только основанное на фактах повествование, но в то же время еще и сказка, легенда – очень жестокая и невероятная, серая и полная боли и страданий, – такая же, как и сама по себе крысиная жизнь, и именно поэтому – правдоподобная. Живущее рядом с нами, буквально под нашими ногами, сообщество грызунов сопутствует нам на протяжении тысячелетий, разделяя с нами и наше благосостояние, и нужду, и мир, и войну.
   Мы не хотим замечать их, не хотим знать о них, мы боремся с ними, презираем их так глубоко, как только мы – люди – умеем это делать.
   Я иной раз думаю – не слишком ли глубок камуфляж, прикрывающий некоторые поступки моего героя, многие события и мотивы? Будут ли правильно прочитаны и поняты вплетенные мною в современный пейзаж символы прошлого, следы, ведущие к самым началам цивилизации?
   Последняя исповедь КРЫСЫ – это не просто книга о животных, хотя, возможно, и такое восприятие имеет право на существование. Это, напротив, рассказ о движущих обществом законах, о наших мифах, о правде и лжи, о любви и надежде, о тоске и одиночестве.
   Мы все – жители Вселенной, мы дышим одним и тем же земным воздухом, принадлежим к одному и тому же классу млекопитающих, наш мозг, сердце, желудок имеют очень сходное строение, одинаковые процессы оплодотворения и материнство. Так что в плане биологии и психологии мы очень близкие родственники, и оба наши вида – хотя и по разным причинам – благодаря своей живучести, силе и уму не только пережили миллионы лет эволюции, но и усовершенствовались настолько, что стали хозяевами всей планеты.
   И потому прошу тебя, уважаемый читатель, – не забывай, что, столь натуралистично и подробно описывая жизнь крысы, я все время думал о тебе.

   Автор

Крыса

   Темнота, темнота, как после рождения, темнота, обступающая со всех сторон. Тогда было еще темнее: черный плотный барьер отделял от жизни, от пространства, от сознания. Кроме темноты, я не знал ничего, все было не так, как сейчас, когда в мозгу продолжают роиться отблески света, видения – обрывки, куски, тени.
   Вспомни ту увиденную впервые, засевшую в памяти темноту, вообрази ее в том первозданном виде, попробуй воссоздать ход жизни, события, скитания, побеги, путешествия с самого начала – с первых мгновений, наступивших после расставания с теплым брюхом матери, с первого болезненного глотка воздуха, с ощущения неожиданного холода, перегрызаемой пуповины и осторожного прикосновения языка.
   Помню: каналы, подвалы, туннели, погреба, подземелья, чердаки, переходы, щели, сточные канавы, канализационные трубы, выгребные ямы, рвы, колодцы, помойки, свалки, склады, кладовки, хлева, курятники, скотные дворы, сараи… Мой крысиный мир – жизнь среди теней, во тьме, в серости, во мраке и полумраке, в сумерках и в ночи, как можно дальше от дневного света, от слепящего солнца, от пронизывающих насквозь лучей, от ослепительно блестящих поверхностей.
   Еще стараясь держаться подальше от света, инстинктивно следуя за запахом молока в набухших сосках и теплом материнского брюха, когда заросшие уши еще не пропускали звуков, я впервые скорее почувствовал, чем увидел сквозь тонкую пленку сросшихся век тень серости – словно более светлое пятно в окружающем глубоком мраке. Это отблеск зажженной лампочки или случайного солнечного луча, проникшего в полдень через подвальное окно, внезапно упал на мои закрытые глаза, разбудил первые ощущения.
   Мягкий свет завораживает, манит, пробуждает любопытство. Отрываясь от соска матери, ты неуклюже ползешь вперед, к свету.
   Мать осторожно хватает зубами за шкуру, подтаскивает к себе, укладывает. Рядом с ее теплым брюхом серое пятно быстро забывается, но ненадолго. Вскоре беспокойство охватывает вновь, опять появляются размытые очертания, и я опять срываюсь с места и ползу в сторону туннеля, соединяющего гнездо с подвалом.
   Мать старательно вылизывает меня, моет своим влажным языком, чистит от первых блох, загнездившихся под мышками.
   Немногое осталось в памяти от первых проблесков сознания с тех пор, когда я еще не знал, что я – крыса, а мое еще не разбуженное воображение ничего не предчувствовало и не подсказывало мне.

   Кроме того, что я стремился к свету, к любому проблеску, пробивающемуся сквозь веки, я реагировал лишь на издаваемый матерью пронзительный писк. И этот писк, так же как запах сосков и ощущение тепла и безопасности, притягивал к себе, учил, приказывал.
   Мой слух еще не сформировался, ушные отверстия пока еще не открылись, и лишь часть звуков проникает в сознание. Однако писк матери не перепутаешь ни с чем – он неразрывно связан с теплом и с восхитительным вкусом молока.
   Голую розовую кожу постепенно покрывает нежный серый пушок. Я это чувствую – мне становится все теплее. Теперь я уже не боюсь лежать на голой поверхности.
   Я расту и набираюсь сил. Я уже могу первым пробиться к наполненному молоком соску и даже отодвинуть тех, кто ползет рядом со мной. Я отпихиваю их, преграждаю им дорогу, а когда в одном соске иссякнет молоко, всем весом своего тела рвусь к следующему.
   Я ем больше всех, я самый большой – мне подчиняются, уступают дорогу. Каждый день на твердом полу гнезда я пытаюсь встать, пытаюсь выпрямить пока еще неуклюжие, слабые лапки, стараюсь двигаться вперед и назад, переворачиваться и подниматься. Когда у меня не получается, я писком зову мать – она подтаскивает меня к себе, схватив зубами за хвост или за шкуру на загривке.
   Потребность ощущать под собой твердый пол, на котором я учусь ходить, становится не менее сильной, чем жажда света в закрытых пока, но все более чувствительных глазах.
   Здесь, на твердом полу гнезда, я почувствовал, как из моих пальцев вырастают пока еще слабенькие, гнущиеся, пружинящие, помогающие мне встать коготки.
   Мать моет языком мое тело, собирает все отходы и нечистоты, ловит больно кусающих блох. После очередного мытья у меня наконец открываются ушные раковины. Я вдруг начинаю слышать звуки – шум насоса, скрип ступенек, стук по канализационным трубам, писк более слабых крысят, далекий шум улицы, мяуканье кота по ночам; мощный поток шорохов и отзвуков – голосов, шелеста, толчков, движений.
   Оглушенный, я растягиваюсь на брюхе на дне гнезда, поднимаю голову и зову на помощь. Впервые я четко слышу собственный голос – пронзительный, вибрирующий писк. До сих пор я воспринимал его совершенно иначе – он был приглушенным, доносился откуда-то издалека, но вместе с голосом матери был самым громким из всего, что я слышал. Теперь же он кажется слабым и ничтожным среди множества доносящихся со всех сторон звуков. Свет, пробивающийся сквозь веки, так и остается пока тайной – непонятной и неизведанной. Теперь все крысята стремятся к сереющим, красноватым пятнам пробивающегося света и матери прибавляется хлопот: она все время настороже – смотрит, чтобы мы не выползали из норы. Ей все труднее уследить за нами, ведь наши лапки становятся все крепче и мы, пока неуклюже и медленно, ползаем уже по всему гнезду. Обеспокоенная этим, мать ложится поперек входа, пытаясь загородить нам дорогу. Мы карабкаемся ей на спину, настойчиво подползая все ближе к неизвестной, но такой манящей серости, все сильнее проникающей сквозь закрытые еще веки. Несколько малышей пропали, и у каждого из нас теперь свой собственный сосок, тогда как раньше у брюха матери все время приходилось толкаться, отпихивать, бороться.
   Может, мать сама загрызла нескольких крысят, пропитавшихся чужим запахом, забивающим запах родного гнезда, может, они сдохли с голоду, постоянно отпихиваемые от сосков более сильными собратьями, а возможно, что они выползли из гнезда к свету и их поймал кот или украла другая самка, потерявшая свое собственное потомство…
   Остались несколько подвижных маленьких самцов и самочек, все более недовольных своей слепотой, слабостью и неуклюжестью. Нас переполняет любопытство, и мы жаждем самостоятельности.
   Мы уже распознаем свой собственный запах и прикосновения вибрисс – твердых чувствительных щетинок, выросших из ноздрей.
   Неподвижные до сих пор мышцы век начинают наконец шевелиться, двигаться, сокращаться. Я силюсь открыть глаза, разомкнуть веки, поднять их вверх.
   Мать помогает нам, протирая и промывая глазницы языком.
   К свету! Изо всех сил к свету!

   Я вижу. Веки раскрылись. Сначала сквозь маленькую щелочку внутрь проникает рассеянный луч. Я впервые испытываю не познанные до сих пор ощущения: свет дает возможность увидеть, как выглядит поверхность земли, внутренность гнезда, нора, разбегающиеся во все стороны туннели. Я четко вижу то, что до сих пор представлял себе лишь по запаху, по ощущениям от прикосновения вибрисс, лапок и кожи. Все детали, морщинки, складки, закругления и углы, волны, наросты и углубления приобретают иное значение. Ведь видимая форма сильно отличается от той, которую можно представить себе с помощью осязания – она намного ярче и богаче. Невозможно представить себе свет, если никогда его не видел.
   Я вижу. Веки раскрываются все шире, постепенно сползая с выпуклого глазного яблока.
   Самое большое открытие – это открытие самого себя. Я старательно изучаю строение своего тела: растущие из голых, не покрытых шерстью пальцев когти, спину, которую я рассматриваю, повернув голову, и состоящий из чувствительных колец хвост, набухающие половые железы, темную шерсть, слегка светлеющую на брюхе. Я разглядываю пахнущие молоком соски матери, ее теплое мягкое брюхо, под которым можно спрятаться, ее мощные зубы, осторожно хватающие меня за загривок.
   Я – маленький крысенок, живущий в подземном гнезде. Я – крыса, о которой заботится мать. Она охраняет меня от опасностей, которых я еще не знаю и не могу предвидеть.
   Я пока не знаю, что такое страх. Мне известна лишь боязнь легкого чувства голода, наступающего тогда, когда мать слишком долго не возвращается в гнездо.
   Несколько раз мне случалось лежать на боку – так что я не мог дотянуться до наполненных молоком сосков, и тогда я пугался, что никогда не смогу найти их, а как только мать, возвращаясь, подтаскивала меня к себе и кормила, наступала радость удовлетворения. И это ощущение было тесно связано с насыщением, когда, ленивый и наевшийся до отвала, я сам отодвигался от теплого соска, чувствуя в животе восхитительное тепло молока.
   Я вижу. Меня окружают черные, вогнутые плоскости с ведущими в разных направлениях отверстиями темных коридоров, по которым можно двигаться, лишь щупая дорогу с помощью вибрисс. Все эти коридоры упираются концами в кирпичную кладку стены. И только то отверстие, сквозь которое внутрь попадают отблески света, ведет дальше – я еще не знаю куда, и эта неизвестность волнует и пробуждает любопытство. Однако мать и отец не позволяют приближаться к этому таинственному отверстию, а когда я пытаюсь с разбегу выскочить наружу, меня наказывают укусом в ухо, хватают за шкуру на загривке и, жалобно пищащего, тащат обратно. Так что я пока вынужден копошиться в норе, и я исследую заканчивающиеся тупиком коридоры, играю с крысятами, пробую зубы, грызя подгнившую доску.
   Свет манит не переставая. Я хочу познать его источник, его суть, жажду узнать – что же это такое?
   Постепенно я начинаю понимать, что его изменчивость, цвет и пульсация зависят от событий, происходящих за окнами. Иногда он бывает слепяще ярким, и его отблески рассеивают темноту во всем помещении до самого потолка. Но бывает и так, что неяркие рассеянные лучи проникают совсем под другим углом. Мне случалось наблюдать и резкие изменения освещения – как будто источник света пульсировал. Но больше всего меня удивляло регулярно повторявшееся отсутствие всякого света. Однако все мои попытки вылезти из норы и найти разгадку этих таинственных явлений до сих пор упорно пресекала мать.
   И когда же я все-таки начал бояться света? Страх пришел позже. Сначала я стал подозрителен и недоверчив. Один из крысят ускользнул и вылез наружу.
   Мать, до сих пор выскакивавшая за каждым из нас, на сей раз остается на месте – лишь поднимает ноздри, взволнованно принюхиваясь, и нервно шевелит вибриссами. Она всем телом загораживает вход в нору. Ее страх передается нам, и мы жмемся у нее под боком.
   Слышны отдаленный писк, звуки борьбы, мяуканье. Я чувствую резкий неприятный запах, так взволновавший мать. Писк прекращается. Я жду возвращения собрата, но он не возвращается. Мать прижимает нас своим брюхом, прикрывает, наваливается на нас, вытягивает шею, принюхивается. В подвал через разбитое окно пробрался кот. Он ждет, притаившись за пожарным краном, кружит по подвалу – чувствует наше присутствие. Но мы, маленькие резвые крысята, ничего о нем не знаем. Мы не осознаем грозящей нам опасности, не связываем исчезновения крысенка с запахом кота. Нас беспокоят только поведение матери, ее страх и терпкий запах сладкого до сих пор молока.
   Свет манит. И мы предпринимаем все новые попытки выйти наружу, не подозревая об опасности, не зная о существовании врагов, отравы, ловушек, не предчувствуя смерти и даже не зная о самом ее существовании.
   Я становлюсь все сильнее, все крупнее, все подвижнее. Там, за тонкими стенами подвала, находится другой мир, новая, не знакомая нам действительность. Оттуда родители приносят еду, оттуда приходит отец, которому мать теперь уже позволяет ночевать в гнезде. Надо выйти. Обязательно надо выйти! Кот подкрадывается часто, он выжидает в подвале. Мать тогда дрожит от страха, а мы заползаем под ее брюхо. Вскоре кот съедает еще одного неосторожного крысенка. Люди вставляют новое стекло, и кот уже не может попасть в подвал.
   Мать выводит меня на свет. Луч, падающий из высоко расположенного окна, попадает прямо в глаза, ослепляет. Я сижу в кругу света у входа в нору – оказывается, свет не только блестит, он еще и греет! Я довольно долго наслаждаюсь этим открытием, но вдруг световое пятно исчезает, потом появляется снова, опять пропадает и появляется, но уже в другом месте. Мы бегаем по подвалу, неумело карабкаемся на высокие кучи угля, сползаем вниз, падаем, шутя бросаемся друг на друга, нападаем. В пожарном кране булькает вода. Мать подходит к большой плите, осторожно влезает под нее. Я осторожно иду за ней. В темноте поблескивает вода. Мать наклоняется и пьет. Маленький неосторожный крысенок падает прямо в воду. Он испуганно пищит, перебирает лапками, пытается плыть. Мать хватает его зубами за шиворот и тащит вверх. Подвал большой. Я несколько раз обегаю его вокруг. Под дверью можно пробраться наружу. Теперь, когда я уже знаю, откуда в подвал попадает свет, я должен узнать – что же находится там, за дверью, в темноте, откуда приходят люди. На лестнице слышатся шаги. Мать хватает меня и тащит к норе. Остальные крысята бегут за нами. Теперь мы вслушиваемся в доносящиеся из подвала звуки.
   Я уже знаю звук поворачивающегося ключа. Но вот скрип оконных петель – это что-то совершенно новое. В гнездо проникает холодный влажный воздух. Я шевелю ноздрями. В мои уши проникает множество незнакомых отзвуков. Грохот ссыпаемого в подвал угля успешно заглушает все остальные шумы и шорохи. Он ввинчивается в уши, заполняет мозг. Гнездо наполняется удушающей пылью. Я вместе с остальными крысятами в ужасе мечусь по гнезду и в конце концов вжимаюсь в стену в самом конце глухого туннеля. Мать ведет себя спокойно – видимо, она уже успела привыкнуть к этому грохоту – и только следит, чтобы мы в панике не выскочили наружу из норы.
   Грохочут лопаты. Куски угля сыплются вниз. Пыль оседает. Люди уходят из подвала. Скрежещет ключ. Тишина. Неожиданно наступает тишина.
   Мать осторожно высовывает голову из норы, шевелит вибриссами, втягивает воздух в ноздри – проверяет, исчезла ли грозившая нам опасность, ушли ли люди. Мы толпимся за ней, рядом с ее длинным, голым хвостом. Наконец она снова выводит нас наверх. Я замечаю, что круг света, проникающего в подвал сквозь пыльное окно, переместился к двери.

   Я уже различаю день и ночь. Отличаю свет, связанный с деятельностью человека, от того, который падает в окно. Я знаю, что за стенами гнезда, за каменной стеной дома, где я родился, существует незнакомый мир. Я узнаю его по теням, затмевающим яркость проникающего к нам света, по запаху матери и отца, когда они возвращаются оттуда, по запаху, доносящемуся сквозь открытые окна и двери, по отзвукам в канализационных трубах, по шумам, отголоскам, пискам, скрипам, лаю, скрежету.
   В подвал приходят незнакомые крысы. Их запах, хотя и похожий на наш, все же чужой. Мать кусает и прогоняет их. Чужие крысы приносят с собой запах своих гнезд, запах тех дорог, по которым они ходили, запах своих семей. Я пытаюсь выскользнуть за ними, пойти по их следу. Мать оттаскивает меня уже от самой двери в подвал и, рассерженная, относит обратно в гнездо.
   День следует за днем, ночь за ночью. Любопытство становится основной потребностью, жажда покинуть подвал и идти дальше все сильнее подталкивает меня к продолговатой щели под дверью. Все крысята возбуждены и ведут себя беспокойно. Все чаще дело доходит до шутливых пока драк, нападений, бегств. Мы отпихиваем друг друга ударами лап, царапаемся, опрокидываем друг друга на спину, кусаем за уши, носы, хвосты, за брюхо.
   Мы узнаем исключительный, ошеломляющий запах крови. Узнаем вкус мяса мыши и принесенной отцом живой птицы.
   Самый маленький и самый слабый из крысят выбирается наружу сквозь щель под дверью в подвал. Он возвращается, измазанный какой-то резко пахнущей жидкостью. Этот запах очень силен – он заглушает естественный запах крысы, по которому все мы узнаем друг друга. Он чужой, незнакомый. И мы набираемся опыта, нападая на самого маленького и слабого из нас. Острые зубы повреждают ему глаз. Ослепший, он пытается спрятаться в угол. Вскоре он весь покрывается коркой запекшейся крови, ран и струпьев. Мы кусаем, гоняем, царапаем его, как будто он не член нашей семьи. Мать не защищает его и даже не позволяет ему спрятаться у нее под брюхом.
   После очередной нашей атаки окровавленный крысенок издыхает, забившись между глыбами угля.
   Мне кажется, что подвал становится все меньше, и я решаю вырваться отсюда, как только представится такая возможность.
   Я отправляюсь вдоль стены подвала, покрытой растрескавшейся, местами осыпавшейся штукатуркой. Меня манят далекие запахи, легкие дуновения неизведанного мира, волны другого воздуха. Сначала я продвигаюсь очень осторожно, как будто мне отовсюду грозит опасность, как будто в каждой тени, в каждой паутине, в каждой трещинке, в каждом углублении стены скрывается неизвестный мне враг.
   Я боюсь всего, что мне неизвестно. Быстро перебирающий лапами паук перебегает мне дорогу, я задеваю его кончиками вибрисс, и он мгновенно сжимается в комочек и застывает, стараясь слиться с землей.
   Его страх помогает мне. Он боится больше, чем я. Он слабее меня, он более хрупкий и нежный. Достаточно одного движения зубов, чтобы лишить его жизни. Нет, этого делать не стоит. Я же видел, как мать обходила стороной такие застывшие серые комочки. Наверное, они невкусные или ядовитые.
   Я оставляю в покое застывшего паука и уже смелее продвигаюсь вперед. Втискиваюсь в щель между стеной и обернутой паклей канализационной трубой. Вдруг вдалеке возникает постепенно нарастающий шум, как будто что-то движется в моем направлении. В трубе раздаются резкие, неожиданные звуки, и над моей головой проносится бурный шипящий и булькающий поток.
   От неожиданности я резко вжимаюсь в стену, как будто мне грозит настоящая опасность. Звуки пронзают меня насквозь и удаляются, постепенно затихая. Единственное, чего мне поначалу хочется, – в панике пуститься в бегство.
   Чувство страха проходит. Я иду дальше. Теперь я значительно острее ощущаю холодные дуновения ветра – оттуда, из рисующегося на горизонте очерченного светлой полоской прохода. Я то и дело останавливаюсь, осматриваюсь по сторонам и иду дальше. В ноздри попадает волна более холодного воздуха, насыщенного новыми, чарующими, вкусными запахами. И вдруг я чувствую, как в мой загривок впиваются острые зубы. Мать хватает меня за шкуру, поднимает и переворачивает на спину. Я пищу от злости. Она решила, что мне еще рано выходить самостоятельно.
   Я поворачиваю голову и пытаюсь кончиками зубов поймать ее за ухо.
   Мы возвращаемся в нору. Мать останавливается, как будто чувствует опасность, исходящую от доносящихся сверху ударов, шумов и отзвуков.
   Далекие ритмичные звуки. Они усиливаются и приближаются. Мать отступает в углубление между стеной и связкой тонких труб.
   Скрипит открывающаяся дверь, слепящий свет заливает все помещение до затянутого паутиной, закопченного потолка.
   Резкое дуновение теплого воздуха пугает мать, и она почти распластывается по стене. Она ставит меня на бетонный пол перед собой, продолжая все так же сильно сжимать зубами шкуру.
   Люди вносят большой деревянный ящик. Их сопение и булькающие звуки пугают меня. Я пищу от страха. Мать разжимает зубы и наползает на меня всем телом. Она прикрывает меня, заглушая все звуки. Она потеет, и ее запах становится иным, он вызывает чувство тревоги. По-другому шумит и кровь в жилах – быстрее, нервно, толчками.
   Видимо, нам угрожает серьезная опасность со стороны этих булькающих и сопящих гор мяса.
   Люди ставят ящики перед дверью в подвал, в котором находится наша нора. Потом широко открывают дверь и подсовывают под нее что-то тяжелое, чтобы не закрывалась. Я высовываю голову из-под материнского брюха. Я хочу видеть. Она в нетерпении запихивает мою голову обратно. Путь в нору для нас закрыт.
   В этот момент на лестнице раздается новый грохот. Это другие люди тащат еще один ящик. С криками, сопением, топотом.
   Это люди. Это они – наши самые страшные враги. Они ставят ящик прямо рядом с нами.
   Я впервые вижу людей, впервые чувствую их запах, впервые они так близко от меня. Я слышу тяжелое биение людских сердец. Подвал наполняется кислыми испарениями пота.
   Шумные, бесформенные, на гнущихся конечностях, с вертикально поднятыми шарообразными головами, они издают булькающие, свистящие звуки. Встревоженная мать снова хватает меня зубами за шиворот, поворачивается и бежит к канализационным трубам.
   Удалось. Втиснувшись между обмотанными паклей и покрытыми гипсом канализационными трубами, мы чувствуем себя в большей безопасности. Кровь матери начинает течь спокойнее, сердце почти возвращается к своему нормальному ритму. И все же мы пока еще в опасности, нас раздражает присутствие людей, их запах и свет, которые они принесли с собой. Мы окружены. Открытое сверху пространство между стеной и трубами – не слишком надежное укрытие.
   Ноздри матери нервно дергаются. Каждый из людей пахнет по-своему, не так, как другие. Я это чувствую, когда они проходят рядом.
   По этому запаху мать могла многое определить, но я тогда еще ничего об этом не знал.
   Мы все еще сидим, не шевелясь, втиснутые в углубление между булькающими трубами и стеной, которая в этом месте лишена каких-либо отверстий. Мы ждем, когда люди покинут подвал, закроют дверь, погасят свет и удалятся.
   Мать снова наползает на меня всем телом, как будто опасаясь, что я начну пищать или из любопытства высунусь вперед.
   Люди выходят, захлопывают дверь, поворачивают ключ в скрипящем замке. Последний из уходящих издает звуки, складывающиеся в ритмический ряд тонов.
   Свет гаснет. Тяжелые шаги на лестнице удаляются. Опасность миновала. Мать успокаивается. Она хватает меня зубами за шкуру, тащит прямо в нору и разжимает зубы только в гнезде, где перепуганные братья и сестры обнюхивают меня с огромным любопытством.
   Опасность обострила у меня чувство голода, и я жадно кидаюсь на остатки принесенной матерью рыбы.
   В гнезде безопасно, спокойно, тихо, тепло – как во всех гнездах, которые тебе суждено заложить в будущем.
   Первое столкновение с людьми обеспокоило, напугало, вызвало раздражение. Стало понятно: крысиные судьбы связаны с людскими – тесно, неразрывно, навсегда, и контактов с людьми избежать не удастся.
   Сипящие, булькающие, свистящие горы мяса, раскачивающиеся на нетвердо стоящих конечностях, вызывают панический страх. Этот страх необходим – он будет охранять и спасать тебя. Учись бояться. Учись спасаться бегством, а ужас придаст тебе новых сил. Потом научишься ненавидеть и убивать.
   С этого случая мать постоянно следит за нами. Засыпая, она ложится поперек входа, загораживая собой отверстие, а когда кому-то из нас, несмотря на это, удается выбраться, хватает нарушителя за хвост и тащит обратно в нору.
   Отец приносит рыбьи головы с выпученными глазами, куриные потроха, недоеденные корки хлеба, обрезки мяса.
   Но еды не хватает. Мы растем, и нам нужно ее все больше, и хотя все, что приносит отец, до последней крошки перемалывается нашими резцами, мы начинаем узнавать, что такое голод. В то же время и мать начинает относиться к нам по-другому – не позволяет сосать, и каждая попытка приблизиться к ее переполненным молоком соскам заканчивается болезненным укусом в нос, ухо или хвост.
   Отец приносит в гнездо живую мышь. Я помню ее писк – значительно слабее крысиного. Отец, видимо, старался донести ее до гнезда живой, потому что держал в зубах очень осторожно, как будто она была его собственным ребенком. Помятая и перепуганная, мышь пыталась вырваться, убежать, скрыться в недоступном месте. Она бегала, подпрыгивала, карабкалась на стены, а в конце концов, поняв, что единственный выход закрыла своим телом наша мать, попыталась форсировать преграду. Она отскочила от противоположной стены и прыгнула матери на спину, а та молниеносным движением перегрызла ей горло.
   И вот мать пьет кровь умирающей мыши, а мы втягиваем в ноздри неизвестный ранее запах. Бросаемся вперед, отталкиваем мать и пожираем все, что осталось.
   Я прекрасно помню тот первый вкус всего минуту назад живого тела, помню тепло и вкус не свернувшейся еще крови.
   Отец приносит еще одно живое существо – птицу со сломанным крылом – и осторожно кладет его на пол.
   Напуганная темнотой и шорохами птица пытается взлететь, подскакивает, кричит.
   Мы, изголодавшиеся, подходим ближе, обнюхиваем щебечущую птицу, тянем ее за перья, за клюв и когти, вгрызаемся в тонкий слой пуха.
   С отгрызенной птичьей головой я пристроился у стены. Пожираю все, вместе с костями и хрящами. Самое вкусное – нежное вещество, скрытое внутри черепа, и глаза, полные теплой солоноватой жидкости.
   Я учился убивать, учился всю свою жизнь.
   Мать уже ждала следующий помет крысят и потому стремилась как можно быстрее подготовить нас к самостоятельной жизни. Видимо, она решила, что раз уж мы смогли убить раненую птицу, то не пропадем и в таинственном, неизвестном нам внешнем мире.
   Была еще одна причина неожиданного изменения отношения матери к нам. Она боялась, что мы сожрем маленьких, слепых, неуклюжих крысят, которых она вскоре должна была произвести на свет. Впоследствии я убедился, что страх этот присущ многим крысиным самкам. И она стала прогонять нас из гнезда так же настойчиво, как раньше пыталась оградить от всех контактов с внешним миром.
   Эта непредвиденная смена настроений матери отразилась на дальнейшей судьбе всей нашей группы, на нашей жизни и смерти.
   Мы вдвоем с маленькой самочкой отправились на поиски еды. Голод сильно мучил нас, и мы знали, что раздобыть еду – значит выжить. На мать мы не рассчитывали. Она отталкивала нас и даже кусала.
   А тем временем ноздри жадно втягивали проникающие извне вкусные, многообещающие запахи. От этих восхитительных ароматов единственная доступная в подвале еда – тараканы и сороконожки – казалась однообразной и безвкусной. Мы уже добрались до рокочущей трубы, у которой я не так давно пережил свою первую встречу с людьми. Дальше начиналось неизвестное, полное тайн пространство.
   Нас завораживает свет – яркий, резкий, острый. В наш подвал сквозь замазанное краской, грязное, покрытое паутиной оконце просачивались лишь жалкие лучики. Мы уже добрались до конца уходящей прямо в стену замотанной паклей трубы. Место здесь очень неудобное, потому что нас ничто больше не защищает.
   Маленькая самочка смело двинулась вперед, а я следую за ней, опустив нос к ее хвосту. Время от времени мы поднимаем головы вверх и осматриваемся по сторонам.
   Падающие сквозь окно лучи резко отражаются от стены. Здесь приятно, тепло, радостно.
   Именно оттуда, из полуразбитого окошка, до нас доносятся эти восхитительные запахи. Нам нужно туда пробраться, вскарабкаться на кучу сложенных там старых кирпичей. Наверху лежат коробки и пустые мешки. Всепроникающий чудесный запах свежего хлеба ошеломляет нас. Он врывается сюда вместе с лучами света. Кажется, что он неразрывно с ним связан.
   Запавшее голодное брюхо маленькой самочки резко втягивается. По ее деснам течет густая слюна. Я чувствую, как ощущение голода становится все более болезненным. Челюсти непроизвольно сжимаются, зубы скрежещут. Маленькая самочка уже добралась до отверстия и исчезла на парапете. Окошко расположено высоко над землей. Я следую за ней и уже готов спрыгнуть вниз, как вдруг меня останавливают булькающие, свистящие звуки. Люди. Люди! Я прижимаюсь к фрамуге.
   Яркий свет заливает выложенный серыми плитами двор. Этот свет неприятный, слепящий, предательский. Над крышами я замечаю светлое пространство и ослепительный шар солнца.
   Ошеломленная неожиданным светом маленькая самочка кружит по выложенному бетоном двору в поисках хоть какого-то прикрытия, отверстия, ниши.
   В открытых дверях пекарни стоят люди – они машут, показывают на нее, шипят, свистят, булькают.
   Испуганная, растерянная, ослепленная – она без труда могла бы проскользнуть под железными воротами, закрывающими вход во двор со стороны улицы. Но оттуда доносится ужасающий грохот машин, шагов, голосов. И потому она отступает, даже не добравшись до щели между стальной плоскостью ворот и бетоном. Во дворе стоят жестяные бачки для мусора. Она старается укрыться за одним из них. Человек в белом халате подходит и пинает бачок ногой. Перепуганная крыса выбегает на середину двора, бежит в сторону насоса, из которого льется вода. Там, в небольшом углублении, есть сток – но его отверстие закрыто густой металлической сеткой.
   Похоже, что крыса издалека заметила темную поверхность сетки, но надеялась, что сможет протиснуться сквозь отверстия.
   Она прижимается к металлу, грызет, царапает его, тычется ноздрями в жесткие отверстия. Все напрасно. Проход закрыт, пути дальше нет. Сквозь решетку видны темные, влажные стенки сточной трубы – знакомый, безопасный, свойский мир.
   Приближается человек в расстегнутом, шуршащем, развевающемся халате. Из-под колпака торчат длинные светлые волосы. Он булькает, пищит, свистит, дышит.
   Он все ближе к маленькой самочке. Она уже изранила все десны о металл сетки – мечется, сжимается в комок, трясется от страха.
   Человек приближается. В руках у него дымится чайник. Он поднимает чайник повыше, так что солнце отражается от его сверкающей поверхности.
   Звуки становятся все громче. Струя дымящейся жидкости льется на спину маленькой самочки. Она пытается убежать. Но все напрасно. Она падает, переворачивается через голову, извивается всем телом. Кипяток льется на брюхо. Пронзительный писк рвет барабанные перепонки. Следующая струя попадает прямо в ноздри. Писк затихает, замолкает. Человек толкает крысенка ногой, проверяет, наклоняется и, взяв двумя пальцами за конец хвоста, относит в мусорный бак.
   Поднимает крышку и бросает внутрь. Я отворачиваюсь, соскальзываю на холодный бетонный пол и удираю – в гнездо, в нору, в темноту.

   Я понимаю страх матери. Я знаю, что людей надо бояться всегда и везде. Всегда и везде нужно спасаться от них бегством.
   Мать спит. Я осторожно заползаю и принимаюсь за недоеденную корку хлеба. На этот раз она относится ко мне спокойно – не прогоняет. Ее огромное, раздувшееся брюхо вздымается при каждом вздохе. Следующий выводок крысят, не торопясь, готовится появиться на свет.
   Мать уже давно начала таскать в нору куски ваты, обрывки тряпок, газет, веревок. Она устроила новое гнездо для очередного потомства.
   Отец приносит высохшую, как деревяшка, рыбину. Когда я пытаюсь приблизиться к ароматной еде, он бросается на меня и больно кусает в шею. Я отскакиваю в сторону и спасаюсь бегством. Мне не остается ничего другого, как поскорее покинуть гнездо. И вот я опять на бетонном полу подвала. Блеск, проникающий сквозь грязные окна, начинает слабеть. Приближается ночь. Среди груды поломанных ящиков я жду, пока совсем стемнеет.
   Пора. Безошибочно прокладывая дорогу с помощью торчащих по обе стороны мордочки вибрисс, я следую тем же путем, которым в последний раз шел сегодня вместе с маленькой самочкой.
   Двор освещает тусклая лампа. Из подвального окошка я осторожно спускаюсь на бетонные плиты. Теперь я понимаю, почему маленькая самочка так растерялась. Двор напоминает огромную тарелку, а стена с подвальным окном стоит на кирпичном фундаменте. С самого дна двора – с крысиной перспективы – не видно ни дыры под воротами, ни раскрошившихся кирпичей в боковой стене, ни широкого устья сточной канавы – ни одного места, где крыса могла бы спрятаться. Я обхожу двор кругом, обследуя каждый угол. С середины, с того места, где погибла маленькая самочка, видны только крышки жестяных мусорных бачков и насос на фоне стены. Из бачка, в который бросили маленькую самочку, слышится приглушенный скрежет дробящих кости зубов.
   Я быстро взбираюсь по опущенной вниз крышке. Я голоден. Ужасно голоден.
   Бачок наполнен всякими отбросами – пустые коробки, жестяные банки, бумаги, шкурки от бананов и апельсинов, тряпки, скорлупа, волосы, огрызки.
   Я съедаю несколько корочек засохшего хлеба. Вползаю поглубже. Отзвуки пожирания все ближе. Где-то здесь должна была быть маленькая самочка.
   Спускаюсь все ниже. На самом дне огромный старый самец пожирает внутренности маленькой самочки. Я осторожно приближаюсь. Слышу скрежет его мощных зубов. Он не прогоняет меня. Внимательно обнюхивает, щупает своими вибриссами, проверяет, изучает. Я делаю то же самое, в любой момент готовый спасаться бегством. Но он не атакует, разрешает присоединиться.
   Мясо маленькой самочки нежное и вкусное. Мы пожираем ее, оставив лишь остатки костей и шерсть. Я сыт. Мое брюхо набито. Я чувствую, как отяжелел.
   Старый самец пробирается сквозь смятые бумаги на поверхность. Я следую за ним.
   Двор освещен лунным светом. Я поднимаюсь на задние лапы, опираюсь на хвост, поднимаю голову повыше и долго всматриваюсь в яркую поверхность луны. Старый самец утоляет жажду капающей из насоса водой.
   Бесшумная тень на мгновение закрыла лунную поверхность. Она кружит над нами, снижается. Старый самец прижимается к земле. Я чувствую опасность и отскакиваю в сторону мусорного бачка. Огромная сова задевает меня своим мягким крылом.
   У нее огромные пугающие глаза и длинные кривые когтищи. Старый самец прыгает. Вот он уже рядом со мной. Ночная птица издает резкий крик и взлетает вверх. Еще какое-то время она продолжает кружить над двором. Потом улетает.

   Я на улице. Пробираюсь сточной канавой в тени тротуара, вдыхая запах холодной мокрой мостовой.
   Похоже, старый самец любит долгие прогулки. Я то и дело касаюсь своими вибриссами кончика его хвоста. Стараюсь запомнить дорогу. Я хочу еще вернуться в свой подвал.
   Старый самец перебегает через дорогу. На противоположном тротуаре я вижу людей. Старик не обращает на них внимания. Он спокоен, уверен в себе, невозмутим – останавливается у тротуара неподалеку от стоящих людей. Контуры его тела сливаются с булыжной мостовой и теряются в ней. Булыжники кое-где отражают свет уличных фонарей, и на их фоне матовая шерсть старой крысы почти незаметна.
   Я следую за ним и быстро перебегаю мостовую.
   Где-то вдалеке я замечаю быстро движущийся в нашу сторону свет. Писк, грохот, треск. Старый самец не проявляет никакого беспокойства. Он следует вдоль сточной канавы, как будто не замечает нарастающего блеска, звуков, шума.
   Я заползаю под обрывок промасленной газеты. Рядом с нами на огромной скорости проносится автомобиль со слепящими фарами.
   Это первый автомобиль, который я видел в своей жизни. Я еще не успел успокоиться от пережитого испуга, а уже приблизилась следующая машина, за ней еще и еще… Наполовину оглохший, я вылезаю из-под газеты. Автомобили проехали, и на улице спокойно. Старый самец спрятался в нише между кромкой тротуара и решеткой уличного стока. Сидя на задних лапах, он пожирает только что найденную колбасную шкурку. Только теперь я почуял, как много в этом месте вкусных вещей – свиные шкурки, подмокший хлеб, гнилой банан, огрызки яблок.
   Я чувствую голод. С нашей прошлой трапезы прошло уже много времени. Я сажусь рядом со старым самцом и ем, ем, ем до полного насыщения.

   Я в подземных каналах. Время уплывает незаметно, так же как черные струи сточных вод и отходов. Только сверху, сквозь круглые дыры и зарешеченные отверстия уличных стоков, сюда проникает слабый свет, очень похожий на тот, который я впервые увидел в нашем подвале.
   Старый самец провел меня сюда через небольшое отверстие, образовавшееся между металлической решеткой сточного колодца и каменными плитами тротуара.
   Под всеми улицами, под мостовой и тротуарами, во всех направлениях тянутся прорытые коридоры – вверх, вниз, где полого, где круто, между стенками каналов и поверхностью земли, на многих уровнях, под плитами тротуаров, под полами, под дворами и гаражами, под мастерскими и подвалами тянется разветвленный, запутанный лабиринт, населенный полчищами крыс.
   Весь этот мир, мой прекрасный мир, беспрерывно трясет лихорадка – лихорадка добывания пищи, ее пожирания, уничтожения, съедения, растерзывания, убивания, разгрызания, нападения, уничтожения слабейшего, неспособного защитить себя, чужого, непохожего, выделяющего непривычный запах.
   Вместе со старым самцом, бок о бок с ним я знакомлюсь с миром, существование которого я лишь предчувствовал, когда отправлялся в свой первый путь вдоль водопроводной трубы, пытаясь добраться до него самостоятельно в поисках возможности покинуть гнездо в подвале.
   И хотя меня охватывает страх, когда мчащиеся в безжалостной погоне крысы сбивают меня с ног или когда я натыкаюсь на останки загрызенного чужака, я все же чувствую себя здесь на своем месте, в своей стихии, дома.
   Старый самец прекрасно ориентируется в этом огромном лабиринте. Он идет только ему одному известными путями, следуя к известным лишь ему одному целям.
   Он не ведет меня за собой, но позволяет следовать за ним, терпит меня рядом или на шаг сзади от себя. Я убедился в этом, попытавшись как-то раз обогнать его, – он со всей силы укусил меня за хвост у самого основания, и, если бы я сразу же не отступил, он, скорее всего, загрыз бы меня. Так что я остался позади с кровоточащим хвостом, глядя сзади на его мощную выгнутую спину.
   Я не высовываюсь вперед, бегу за ним, подчиняюсь его воле, полагаюсь на него…
   По широкому руслу течет поток нечистот. Старый самец бежит по самому краю. Вдруг он останавливается, наклоняется над водой, погружается в нее. Течение подхватывает его, несет за собой. Я прыгаю за ним. Вода заливает уши, глаза и ноздри. У нее приятный солоновато-кислый вкус и запах разбавленной мочи. Я машинально перебираю лапками – я плыву. Голова старого самца хорошо видна на фоне волнистой поверхности воды.
   Он подплывает к противоположному берегу, вцепляется когтями в неровную поверхность и выскакивает на берег. Отряхивается – да так, что летящие капли попадают мне прямо в глаза.
   Я собираю все свои силы, чтобы справиться с мощным течением, сносящим меня к середине потока. Я судорожно перебираю лапками, стараясь держать голову повыше, чтобы волны не заливали мордочку. Приближаюсь к противоположной стенке канала почти в том же месте, где вылез старый самец, и вцепляюсь в нее всеми когтями передних и задних лап. Пытаюсь выскочить на берег, но это мне удается не сразу. Я снова падаю в воду, снова вцепляюсь когтями в углубления шероховатой стенки, напрягаю все мышцы. На сей раз прыжок получился отлично. Вода стекает с шерсти, и я несколько раз отряхиваюсь. Старый самец уже отправился дальше. Я бегу по его следам, хорошо заметным на влажном налете, покрывающем каменный берег канала. Я нахожу его за углом – он рассматривает небольшой серый клубочек, напоминающий маленькую крысу.
   Мышь держит во рту большого белого червяка. Она подняла голову повыше и в этом неудобном положении продвигается вперед. Увлекшись добычей, она не замечает нас. Она тащит, подталкивает, подбрасывает свою извивающуюся добычу. Главное – добраться до цели. В том месте, где внутрь пробивается слабый луч света, мышь тащит червяка по обломкам битого кирпича.
   Я готов прыгнуть – мышцы спины напряглись. Старый самец как будто чувствует мои намерения – он поворачивается ко мне и касается моих ноздрей своими вибриссами. Тем временем мышь успевает добраться до цели – узкой расщелины в своде канала.
   Прыжок – и старый самец застывает рядом с отверстием. Я слышу тонкие попискивания, доносящиеся из глубины расщелины. В покинутом крысами коридоре обосновались мыши.
   По звукам ясно, что их там много. Старый самец вбегает в коридор. Внутри коридор разветвляется – нужно заблокировать все выходы, чтобы ни одна мышь не ускользнула. Мы врываемся. Мыши разбегаются, бросаются на стены, проскакивают над нашими спинами.
   Старый самец наносит смертоносные удары. Одно движение его зубов – и мышь падает с перерезанным горлом, сломанным позвоночником или свернутой шеей.
   Я замечаю самку, прикрывшую собой шевелящиеся, пищащие тельца. Она в ужасе сжимает в зубах одного из своих малышей, судорожно перебирающего в воздухе лапками. Быстрое движение – и самка падает замертво с перегрызенной шеей. Я убиваю мышат, разрываю зубами нежное розовое мясо, глотаю, насыщаюсь.
   Мои движения становятся все более точными, все более совершенными. Раньше я не умел так легко убивать.
   Убийство мыши или птицы сопровождалось множеством лишних, ненужных движений. Теперь удары точны, и я убиваю, почти не встречая сопротивления.
   Старый самец продолжает искать. У дальней стенки он по запаху обнаружил гнездо – вход в него замаскирован обрывками газет. Доносящийся оттуда писк свидетельствует о том, что там он нашел большую мышиную семью.
   Из обнажившегося отверстия норы выползает мышонок. Задние ноги у него парализованы. Я перегрызаю ему шею.
   Старый самец перетаскивает всех убитых мышей в одно место. Его зубы поразрывали их на части. Мои пока еще не наносят таких ран, не причиняют такого ущерба.
   Насытившись, мы покидаем расщелину. У выхода уже ждут другие крысы, привлеченные запахом крови. Они жаждут продолжить нашу трапезу.
   Старый самец равнодушно проходит мимо них.
   Мы отправляемся на бойни, где пьем еще теплую кровь, на склады с зерном и мукой, в пекарни, на маслобойни, на свалки и помойки, в конюшни и на скотные дворы – все дальше и дальше.
   Старый самец хорошо знает переулки и свалки, он умеет избегать опасностей, показывает гнезда ос и шмелей, предупреждает о подкрадывающихся лисах, куницах и ласках. Учит доставать мед из стоящей в кладовке бутылки – прогрызает пробку, а потом раз за разом опускает в густую жидкость свой длинный хвост. Движения его четки и уверенны – он отлично знает силу своих мощных, беспрерывно растущих зубов. Он умеет открыть ими металлическую крышку на банке с ароматным топленым салом, может прогрызть тонкую жестяную стенку мясных консервов, знает, как перекусить веревку, с которой свисает копченый окорок.
   Старый самец заботится о своих зубах. Мы выбираемся на поверхность по темному, вырытому крысами коридору. Я слышу отдаленный лязг трамвая, шум идущей по улице толпы. Мы движемся вдоль ровной бетонной поверхности. Одна из прилегающих друг к другу плит раскрошилась. Мы протискиваемся внутрь – осторожно, чтобы не повредить брюхо об острые прутья стальной арматуры. Здесь, в выложенном толем и залитом смолой углублении, тянется толстый кабель, покрытый оловом. По поверхности металла бегают мелкие сверкающие искорки. Я замечаю на проводах следы крысиных зубов, а на полу – металлические крошки.
   Я грызу и выплевываю старое олово. Ритмично движутся челюсти. Сопротивление металла раздражает, я стараюсь расправиться с ним, ищу положение поудобнее, грызу с разных сторон. Олово уступает перед моим напором. Я перегрызаю тонкие проволочки внутри кабеля – сверкающие искры обжигают десны, и я перестаю грызть. Мы возвращаемся.
   Старый самец – отяжелевший, с поредевшей на спине и боках седой шерстью, с порванными в стычках ушами, напоминающими клочковатую грибницу, со сломанным, без кончика, длинным безволосым хвостом – сохранил еще ловкость и хитрость, силу и осторожность.
   Я подсматриваю за его действиями, перенимаю приемы, учусь заранее чувствовать опасность, учусь быть предусмотрительным. Кошки, змеи, ястребы, совы, вороны, свиные зубы, конские копыта, коровьи рога, ловушки, падающие на голову оловянные гири, нафаршированные ядом куриные и рыбьи головы, отравленное зерно, едкие жидкости и газы, которые пускают в норы, люди и крысы – старый самец знаком со всеми подстерегающими на пути опасностями, он познал их за свою долгую жизнь, и он знает, что рычащий автомобиль куда менее опасен, чем бесшумно летящая сова или тихо крадущийся кот.
   В углу подвала лежат аппетитно пахнущие пирожные. Старый самец обнюхивает их, отходит в сторону, возвращается, опять обнюхивает, не дотрагиваясь зубами.
   С большим трудом, стараясь не касаться шерстью поверхности пирожных, он обливает их мочой и оставляет свои испражнения, оповещая всех, что угощение несъедобно.
   В соседних подвалах среди стопок бумаги нет ничего съедобного. Зато в нескольких местах мы обнаруживаем такие же пирожные и печенье, а в гнезде, устроенном в ящике с бумагами, – останки крысиного семейства, наевшегося отравленных лакомств.
   Мы находим еще много покинутых крысами гнезд, разлагающиеся трупы мышей и дохлого кота. Мы быстро покидаем это напичканное отравой здание.
   В другой раз я нахожу насаженную на стальную проволоку аппетитно пахнущую голову от копченой трески. Старый самец ведет себя так, как будто совершенно не замечает восхитительного аромата. Это несколько сдерживает мои намерения, хотя зрелище стекающего с рыбьей головы жира притягивает как магнит, и я сглатываю стекающую в рот слюну.
   Старый самец идет дальше, как будто источающей запахи рыбьей головы просто не существует. Мимо нас проскакивает привлеченный ароматом, подпрыгивающий от радости молодой самец.
   Сейчас он возьмется за вкусный трофей, вонзит свои резцы в хрустящую пахучую шкурку, станет рвать нежные волокна, сожрет застывшие желеобразные глаза, доберется до мозга.
   Я отберу у него рыбью голову. Ведь я же сильнее! И я поворачиваю назад.
   Голова все еще торчит на кривой проволоке. Молодой самец приближается. Резкий щелчок – и металлический валик перебивает крысе хребет. По резцам стекает струйка крови. Хвост вздрагивает в конвульсиях. Конец. Мне хочется сбежать подальше отсюда. Но старый самец пробегает мимо меня, направляясь прямиком к рыбьей голове. Он поднимается на задние лапы, опираясь на хвост, стаскивает лакомство с загнутой проволоки и, сжимая его в зубах, возвращается ко мне. В ловушке остается молодая крыса с перебитым позвоночником и струйкой свернувшейся крови на морде. Я бегу за старым самцом, за восхитительным ароматом копченой рыбы.
   В городе остается все меньше тайн. Я познаю его в деталях – дом за домом, улицу за улицей. Я уже знаю, где больше всего кошек и где чаще охотятся совы, как выглядят ловушки с аппетитной приманкой и как избегать отравы. Я также знаю, что мое самое главное средство защиты – это моя шерсть. На темной поверхности свалки, помойки, на грязно-сером фоне улицы она почти незаметна. И это мое основное преимущество в вечной игре с опасностью, в беспрестанной войне с людьми.

   Старый самец не принадлежит ни к одному из крысиных сообществ моего города, хотя он живет здесь уже давно, о чем свидетельствуют прежде всего отличное знание территории и умение безошибочно передвигаться по всем здешним лабиринтам.
   Его запах сохранил свои особые черты – он не такой, как запахи всех местных крысиных семей. И все же этот запах не раздражает своей чужеродностью, не провоцирует к нападению. Я много раз убеждался в том, что именно выделяемый крысой запах определяет ее судьбу.
   Каждая крысиная семья распознает своих членов по собственному, специфическому, только им присущему запаху. Некоторые семьи очень многочисленны, к ним принадлежат крысы, населяющие очень большие территории – иной раз даже целый город или район. Есть семьи поменьше, состоящие лишь из нескольких особей.
   Появление чужака вызывает мгновенные эмоции, а его необычный запах пробуждает беспокойство. Неизвестно, не появятся ли вслед за ним еще и другие такие же и не попытаются ли они вытеснить местных крыс из гнезд и с мест кормежки, не выгонят ли навсегда и не загрызут ли насмерть.
   Запах чужака оповещает о его намерениях и о том, одиночка он или же ведет за собой сородичей в поисках новых мест пропитания.
   Как правило, каждый чужак подвергается немедленному нападению местных крыс. Иногда цель этого нападения – лишь прогнать непрошеного гостя, но нередко чужаков загрызают и пожирают.
   Очень редко чужаков принимают в семью и позволяют им создать собственное гнездо с самкой из местных.
   Старый самец скитается, путешествует, перемещается с места на место. У него нет своих гнезд, он не связан прочными узами ни с одной самкой, он не растит потомства, не привязывается к знакомым, изученным лабиринтам.
   Места исследованные и известные перестают его интересовать, он к ним равнодушен, и ему быстро становится в них скучно. Важно лишь то, что ново и неизвестно, лишь то, что еще впереди. А значит – следующий город, новая сеть подвалов и сточных каналов, новые опасности, новые таинственные лабиринты.
   Старому самцу недостаточно того покоя, который большинство крыс считают основой своего существования – уютного семейного гнезда, знакомого подвала, полной кладовки. Ведь крысы в основном любят оседлый образ жизни в изученном до мелочей лабиринте – без неожиданностей, неуверенности, опасностей. Здесь всегда известно, где что искать, какую еду и в какое время можно найти. Хорошо известны и все возможные опасности: ловушки почти всегда в одних и тех же местах, спящие на залитых солнцем дворах ленивые коты, кружащие в сумерках совы, одни и те же люди. Ничего, что может застать врасплох, никаких сюрпризов. Большинству крыс такая жизнь кажется более безопасной, легкой, дающей больше возможностей выжить.
   Однако не всех крыс такая жизнь устраивает. Некоторые покидают свои семьи, свои подвалы, старые сточные каналы, вытоптанные поколениями предков, и отправляются вперед, в неизвестность. Большая часть этих путешествий заканчивается быстрой гибелью, нередко настигающей смельчака уже в момент выхода с хорошо известной территории. Только самые умные из таких крыс приобретают опыт и достигают преклонного возраста.
   Самое трудное – покинуть свое гнездо, свой подвал, привычную жизнь.
   Следующий этап – расставание с принадлежащими к твоей семье сородичами. Первая попытка, часто становящаяся и последней, может закончиться возвращением перепуганного крысенка в родное гнездо, а может стать одним из эпизодов в цепи дальнейших путешествий, ждущих впереди скитаний.

   Я иду за ним, внимательно всматриваясь в окружающий нас полумрак подвала. Старый самец останавливается и приступает к длительной процедуре умывания. Я устраиваюсь у стены и тоже принимаюсь за чистку своей шерсти.
   Старый самец – мастер ловить блох. Я то и дело слышу лязг его зубов. Он преследует насекомых с яростью – сначала когтями сгоняет их с головы и шеи в более доступные места, а затем, изгибаясь, дробит их по одному зубами. Я, к сожалению, не так опытен в этом деле. Блохи удирают у меня из-под носа, они перебегают с места на место слишком быстро, я не успеваю ловить их и только зря щелкаю зубами. С большим трудом мне удается поймать всего несколько штук. Старый самец вдруг прекращает вылизывать свои длинные вибриссы.
   Он принюхивается, осматривается вокруг. Я не обращаю на это внимания и продолжаю мыть свою шкуру собственной слюной, слизывая грязь с поверхности волосков. Я обильно слюню лапки и протираю глаза и ноздри.
   Спина старого самца напрягается, шерсть встает дыбом – он чует опасность.
   Подвал кажется приятным, теплым и уютным.
   Я прерываю умывание и недоверчиво осматриваюсь по сторонам. Неподалеку от нас, прямо у стены, замечаю матово поблескивающие огоньки – кот.
   От котов мы уже не раз убегали, но никогда еще ни один кот не подбирался так близко к нам. Его глаза блестят все ярче. Он готовится к прыжку.
   Бежать некуда. Все боковые двери обиты прочной жестью, под которой не видно ни одной щели, куда можно было бы втиснуться. Цементный пол гладкий, без единого отверстия, нет даже канализационного люка. Места, где газовые и водопроводные трубы уходят в стены, покрыты свежим слоем масляной краски.
   Окошко в конце коридора закрыто двойной рамой и забрано густой металлической сеткой. Мы в ловушке. Единственный выход закрывают сверкающие кошачьи глаза, смотрящие, судя по их расположению, на старого самца.
   Тот преодолевает страх. Медленно, как будто ничего не случилось, он движется к противоположной стене. Блестящие глаза внимательно следят за ним. Вдруг старый самец бросается вперед, прямо на зарешеченное окно. Он высоко подпрыгивает и вцепляется когтями в металлическую решетку. Кот бежит за ним. Он пробегает мимо меня, и я ясно вижу его острые белые зубы и выпущенные когти. Если он прыгнет на меня – я погиб. Нет.
   Старый самец вызвал у него особый приступ ненависти.
   Я спасаюсь бегством.
   Кот прыгает вверх. Старый самец изо всех сил отталкивается от решетки и взлетает под потолок, отталкивается от гладкой поверхности и падает на спину разъяренного кота. Мгновение возни, мяуканья, писка.
   Старый самец снова отпрыгивает к стене. Кот за ним. Но преимущество теперь на стороне крысы: ей есть куда бежать, и к тому же кот уже не так уверен в своих силах, как в момент атаки.
   Теперь старый самец бежит в моем направлении. Я прыгаю вниз по ступенькам лестницы к находящемуся этажом ниже почти такому же коридору. Но здесь в окне нет решетки, а разбитое стекло дает возможность выбраться на плоскую крышу, расположенную невысоко над двором. Старый самец бежит за мной, а кот за ним. Я осторожно соскальзываю вниз по заросшей виноградом стене и влетаю в спасительную крысиную нору.
   Старый самец на крыше останавливается, оборачивается, скалит свои мощные зубы. Кот стоит на месте, фыркает и с остервенением мяукает.
   Уши старого самца в крови – видимо, до них добрались кошачьи когти. У кота разорвана ноздря и заплыл глаз. Противники стоят друг против друга, угрожая и в то же время опасаясь довести дело до окончательной схватки. Вдруг старый самец издает резкий писк, как будто собираясь броситься на кота. Кот резко отступает, а крыса с карниза крыши прыгает в щель между водосточной трубой и стеной дома.
   Через мгновение старый самец уже трогает меня своими окровавленными вибриссами. Лишь теперь я замечаю, что кот своими когтями порвал ему шкуру на спине, разорвал ушную раковину и повредил веко. Вдоль изъеденной ржавчиной трубы мы добираемся до знакомых, спокойных каналов. Старый самец долго и внимательно очищает свой мех, старательно обнюхивает его – шерсть еще сохранила запах кошачьих лап – и слизывает каплю свернувшейся крови с разорванного уха.

   Старый самец не заходит в обжитые крысиные норы, опасаясь неожиданного нападения и ярости хозяев.
   Видимо, его останавливают неприятные воспоминания о пережитом в таких же ситуациях, когда ему едва удавалось унести ноги. Он также избегает помещений, откуда есть только один выход. И даже если мы прячемся в таком помещении, скрываясь от кота, совы или ласки, он всегда ведет себя очень нервно и старается покинуть опасное место немедленно, как только минует угроза.
   Лишь много позже, приобретя свой собственный опыт, я понял причины этого страха.
   У старого самца не было своего гнезда, и он не стремился обзавестись им. Необычным было и его отношение к самкам. Вообще-то ему пора уже было отказаться от совокуплений с ними – у самцов в его возрасте половой инстинкт обычно слабеет. Но старик своим поведением опровергал это правило.
   Мы, крысы, соединяемся парами, и каждый из партнеров ревниво относится к другому, хотя я знал и такие семьи, в которых все самки сожительствовали со всеми самцами. Однако самцы обычно более ревнивы и прогоняют каждого, кто осмелится приблизиться к их самкам.
   Это касается прежде всего самок в период течки, готовых принять любого подвернувшегося самца.
   Появление старика вносило замешательство в этот мир устоявшихся обычаев, и часто дело доходило до драк, в которых и я иногда участвовал.
   Они заканчивались тем, что оседлые местные крысы прогоняли старого самца в другой канал или в подвалы соседнего здания. Поэтому старик приближался к самкам только тогда, когда поблизости не было живших с ними самцов.
   Я был уже взрослым самцом, и как только старик слезал с самки, я тут же старался занять его место. Чаще всего мне это удавалось, но некоторые самки не позволяли мне даже приблизиться, кусались или отпихивали ударами задних лап.
   До этого я сожительствовал только с маленькой самочкой в гнезде, и у меня не было достаточного опыта. Но сейчас я ощущал потребность иметь постоянную самку, а скитаясь вместе со стариком, я вынужден был довольствоваться лишь случайными контактами, которые часто заканчивались бегством по каналам, подвалам и свалкам.
   
Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать