Назад

Купить и читать книгу за 33 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Анн Предай

   …Все, что случалось где-то вдалеке, дома, на работе, было нелепым и скучным. Столько утрачено времени. Работа, зарплата, повседневные хлопоты, счета, обеды… Взорвать бы всю эту планету – восхитительное получилось бы зрелище. А после того, как осядет пыль, под выглянувшим солнцем родится новый мир. Без домов, газет, заводов, одежды… Мир, где обнаженные мужчины и женщины помышляли бы только о любви…


Анри Труайя Анн Предай

1

   Толкая дверь бистро, Анн с равным беспокойством подумала о стаканчике белого вина, который предстояло выпить, и о мужчине, с которым предстояло встретиться.
   Того, кто должен был ее ожидать, не было.
   Вино же, чуть поплескивая, наполняло бокал.
   Каждый – ну, или почти каждый – вечер, возвращаясь из издательства, она забегала в «Старину Жоржа». Утолить жажду.
   Чаще всего это происходило за стойкой. В этот раз она взяла стакан и устроилась за столиком в глубине зала.
   Губы сблизились с каменистым ароматом и прохладой «мюскадэ». Быстрый глоток, чуть не залпом. Усталость отпустила. Анн раскрыла журнал и про себя решила: «Если через десять минут его не будет, уйду». Десять минут прошли, и она знаком подозвала официантку. Еще бокал белого вина. Два – ее норма. Третий она выпьет с ним. Конечно, если хватит терпения дождаться.
   Кто-то заходил. Кто-то выходил. Кто-то о чем-то болтал с хозяином. И над всем этим мирком клубилось дружелюбное ароматное облако винных паров. Бистро, к счастью, не поддалось моде на строгий и леденящий металл, матовое стекло и неон. Постаревшее и пыльное, с подковообразной стойкой, оно оставалось островком гостеприимства среди сумасшедшей городской толкотни.
   Шесть пятнадцать.
   Ну вот и он. Ее кольнуло, она с трудом сдержала улыбку. Неужто и она так же изменилась за прошедшие три года? Черты лица, цвет глаз, форма подбородка были теми же, но все казалось угасшим, размякшим, каким-то размазанным. Ведь ему всего лишь тридцать четыре. Нет, тридцать пять. На пять лет больше, чем ей. Как же она могла это позабыть?
   Они поцеловались. Сев рядом, он долго разглядывал ее. Наконец произнес:
   – Мне кажется, мы с тобой расстались только вчера.
   Она солгала:
   – Мне тоже, Марк.
   – Все такая же: соблазнительная, недоступная, загадочная.
   Анн пожала плечами. Ее мутило от дежурных комплиментов. Марк их метал, не задумываясь, словно зерна риса в вольер. Она очень хорошо представляла, какой была на самом деле. Никакой. Ни красивой, ни безобразной. Худая, угловатая, одетая без выдумки и кое-как причесанная брюнетка, с черными, чересчур крупными глазами.
   – Как Пьер? – спросил он.
   – Хорошо.
   – А Эмильен?
   Анн допила, поставила стакан и глухо ответила:
   – Мили умирает. Обширный рак.
   – Что?!
   – Да. В прошлом году ее оперировали. Все нормализовалось, она полностью восстановилась. Но в последние три месяца…
   Он сдвинул брови, уголки губ его опустились.
   – Это ужасно, – сказал он. – Сама она в курсе?
   – Не совсем. Благодаря микстурам, которыми ее пичкают с утра до вечера.
   – Бедная Эмильен. Я не могу в это поверить. Пьер, должно быть, в отчаянии… Ты помнишь, тогда в Риме…
   – Я ничего не забыла, – сказала она.
   И ей вдруг показалось, что время повернуло вспять. В груди защемило, свет перед глазами завибрировал и поплыл. Подавляя морок, она поинтересовалась:
   – Ты-то как?
   – Все там же, в электронике. Работенка для чокнутых. Все время хочется спать.
   – В Париж надолго?
   – Надеюсь, навсегда.
   – А как же Канада?
   – Трех лет в Монреале более чем достаточно. Руководство перевело меня во Францию. Теперь буду мотаться туда-сюда. Вернулся на прошлой неделе. Сразу же подумал о тебе.
   Услышав по телефону знакомый голос, Анн было решила, что ей мерещится.
   – Все еще холост? – спросила она весело.
   – Да, а ты?
   – Ну что за вопрос? – откликнулась она. – Конечно.
   Они молча переглянулись, явно довольные друг другом.
   – Так хорошо снова тебя видеть, – сказал Марк. – Знаешь, там я часто думал о тебе.
   – Мог бы написать.
   – Ты никогда не читала моих писем.
   Анн не ответила. Еще стаканчик белого вина – для нее, ему – чистое виски. Сидя бок о бок с Марком, она по-настоящему, без лукавства, отогревалась его дружелюбием. Он взял ее за руку.
   – Надо идти, – сказала она. – Меня ждет Мили.
   – Мне хотелось бы ее увидеть. Очень.
   – Приходи к нам в следующую среду. Пообедаем.
   – Ты считаешь, это возможно?
   Он вышел вместе с нею. На фасады сквозь неподвижный, теплый воздух стекало тусклое октябрьское солнце. Большинство прохожих – все еще без пальто. Дом от бистро находился в десяти минутах пешком. Они шли к набережной, по рю де ля Сэн. Анн – широким мальчишеским шагом и, чтобы идти еще быстрее, временами спускалась с тротуара. Марк не отставал. На углу рю Жак-Кало она остановилась:
   – Ну что, Марк, до среды?
   Он еще раз поцеловал ее. В обе щеки. Ей вспомнился этот знакомый запах: табака, смешанного с легким ароматом туалетной воды. Никакого трепета. Пожатие руки, искренний взгляд – старший брат, не более.
   Анн позабыла про него, как только ступила на лестницу. Три пролета, затянутых красным, истертым до основы ковром.
   Луиза собиралась уходить:
   – Я все выгладила, мадмуазель. Утюг совсем не нагревается, надо отнести в ремонт. Я вам больше не нужна? Ну тогда – до завтра.
   Анн отворила дверь в гостиную. Отец, сидя возле бюро эпохи Людовика XVI с карандашом в руке, решал кроссворд. Из радиоприемника на комоде лилась тихая музыка.
   – Как Мили? – спросила Анн.
   – Очень хорошо, – рассеянно ответил Пьер. – Спокойна. Проспала почти всю вторую половину дня. Что нового в издательстве?
   – Ничего. Каролю заболел. Это слегка усложняет мою жизнь. Да, мне позвонил Марк. Он снова в Париже.
   – Хм, вот как?
   – Я только что его видела.
   Лицо Пьера посветлело, словно по нему пробежал луч прожектора. Отец до сих пор питал к зятю дружеские чувства, а в душе наверняка сожалел о разводе Анн.
   Пьер поднялся и выключил радио. В надежде на беседу? В его голубых, слегка навыкате глазах на крупном гладком лице читалось явное ожидание. Оставив его наедине с неутоленным голодом общения, Анн прошла в комнату.
   По всему полу раскиданы иллюстрированные журналы. Анн собрала их. На огромной двуспальной кровати – мешок с костями. Кожа цвета желтого воска, серые растрепанные волосы. И этот взгляд, полный боли, мольбы, нежности. Это же мама. Скелет потянулся к ней:
   – Анн, вот и ты… дорогая моя… Они после обеда оставили меня одну… Я несколько раз позвала… никого… Но твой отец говорит невесть что!.. Он меня раздражает… Луиза? Да, Луиза подходила, но она очень болтливая… Все уши мне прожужжала…. Только ты меня и понимаешь…
   – Ты почитала?
   – Нет. Роман, который ты мне дала, раздражает. А журналы… я их уже все наизусть знаю…
   Анн понимала, что все это время мать ждала ее. Она принесла тазик, кувшин с водой, полотенце, губку. Вода медленно полилась на руки больной. Эмильен, сомкнув веки, улыбалась от наслаждения. Внезапно она подняла голову и сказала:
   – Обязательно передай отцу, чтобы он больше не надевал этот серый костюм. Я не могу его в нем видеть. Он… он в нем смешон!
   – Да, мама.
   Капли воды текли с шумом дождя. Как в том фонтане, в Риме. Смех мамы. Она была так весела! Смеялась над соседями в ресторане. Марк говорил: «Эмильен, вы несносны. Осторожнее, половина итальянцев понимают французский». Как и всех вокруг, его покорили фантазии Эмильен. Они были так счастливы вчетвером, в той короткой поездке в Италию. Это Мили предложила отправиться в путешествие и так отпраздновать двадцать четвертую годовщину их свадьбы с Пьером. Две симпатичные супружеские пары вместе бегали по музеям. Никакой разницы в возрасте. К вечеру молодые уставали сильнее стариков. Анн всегда забавляла та идеальная смесь, которую составляли ее родители. Никаких споров. Никаких разногласий в оценке, будь то полотно, блюдо, человек или идея. И ни одного вечера порознь. Никогда. Можно сказать, дышать друг без друга не могли. Ходили одинаково, бок о бок, рука об руку. Стоило Эмильен где-то чуточку задержаться, и Пьер дома уже не находил себе места, терзался наихудшими догадками. Мили имела на него такое влияние, что он ничего не предпринимал, не посоветовавшись с нею. Привычкой спрашивать ее мнение по всякому поводу он побуждал ее к несговорчивости. Без сомнения, втайне он наслаждался своим бытием, подчиненным ей. На самом же деле, властность Эмильен составляла частичку ее очарования. Она всегда знала чего хочет и умела вовремя смягчить свое упрямство юмором и кокетством. Уступали не ее правоте, а скорее – невозможности сопротивляться решительности в ее нежном взоре. Сколько раз приходилось слышать Анн ворчание отца: «Ну, какой галстук мне надеть, Эмильен?» Тогда над этим Анн смеялась вместе с матерью, а сегодня от такого простого воспоминания у нее сжималось сердце. Она всматривалась в изможденное болезнью лицо с впавшими глазницами и ощущала, как тает время. Возможно ли, чтобы всего за несколько месяцев та былая веселая живость превратилась в этакую безобразную озлобленность? Основательно постаревшая за время болезни, Эмильен забыла, что была женщиной. Замечая в дверном проеме Пьера, невольно съеживалась. Словно не могла ему чего-то простить – то ли его хорошего самочувствия и полного лица, то ли жестов, неизменных вот уже тридцать пять лет.
   За стеной Пьер включил радио, и до них донеслись звуки героической мелодии.
   – Он мне надоел! – простонала Эмильен. – Скажи, чтобы выключил…
   – Ты ведь это любишь. Это из Вивальди…
   – Вивальди? О, нет! Как ты можешь слушать эту какофонию?..
   Анн унесла тазик, попросила отца убавить звук. Каждый вечер в семь она готовила иглу и шприц. Для укола морфия. Эмильен ждала этого момента с явным нетерпением, как гарантию спокойствия на всю ночь, и сама откинула покрывало. Анн склонилась над тощей, помятой белой ягодицей и поискала место. Короткий жест. Эмильен даже не шелохнулась, но когда все закончилось, прошептала:
   – Ты должна позвонить доктору Морэну. Попроси его прийти.
   – Зачем? Тебе ведь хорошо… Он не даст тебе других лекарств.
   – Ты так думаешь?.. – Мили это произнесла тоном послушной девочки.
   – Пойду займусь твоим ужином, – сказала Анн.
   – Я не голодна…
   Анн вышла на кухню и открыла холодильник. Чтобы растормошить аппетит больной, она каждый вечер готовила для нее маленькие забавные сэндвичи. Вот и теперь – срезала тонкую корочку с мякиша, разложила на каждый квадратный ломтик немного колбасы, кружок помидора, лист салата, а сверху на все – каплю горчицы. Снова открыла холодильник, вытащила бутылку «мюскадэ», налила полный стакан и залпом выпила. Ha пороге объявился Пьер.
   – Что тебе рассказывал Марк? – спросил он.
   – Он очень хотел бы вас увидеть – тебя и маму. Я предложила ему пообедать с нами в среду.
   – Ты сказала об этом Мили?
   – Нет еще.
   – Как она себя поведет?
   – Думаю, это доставит ей удовольствие. Она любила Марка.
   – Да, но теперь она никого не выносит. Кроме тебя да своего доктора… Если бы ты видела, как она была зла после обеда!
   – Это болезнь, папа.
   – Да, конечно. Но это так тяжело… Тебя же нет дома весь день, ты не можешь себе представить. Мили стала просто тиранкой… Сегодня утром довела бедную Луизу до слез… Как бы чего и при нем не выкинула.
   Анн машинально плеснула в стакан отца белого вина. Тот без единого слова поднес его к губам. Выпил.
   Она тоже.
   Он выдохнул:
   – О, боже мой! Боже мой! Как грустно…
   Она разложила сэндвичи на тарелке и вымыла руки. На юбку попало несколько капель воды.
   – Папа, – сказала она, вытирая пальцы о тряпку, – тебе нужно сменить костюм.
   – Зачем?
   – Ты хорошо знаешь, что Мили он не нравится. Впрочем, и не сезон уже.
   – Верно. Но, что же мне надеть? Что ты посоветуешь?
   – Неважно. Надень шерстяной жилет, коричневый.
   – Хорошо…
   На десерт для больной было печеное яблоко с джемом из красной смородины. Пьер вернулся на кухню, затянутый в коричневый жилет. Небольшой животик, широкие плечи, наивный и нежный взгляд.
   Анн отнесла поднос матери, помогла ей усесться в кровати, подложив под спину подушки. Войдя следом за ней, Пьер ожидал приговора. Эмильен смерила его взглядом, однако ничего не сказала. Заметила ли она перемену? После облегчающего укола лицо ее выглядело мирным. Она поднесла ко рту сэндвич, зубы медленно погрузились в мякиш. Чтобы оторвать кусок, ей пришлось наклонить голову. Она медленно прожевала. Щеки ее порозовели.
   – Тебе нравится? – спросила Анн.
   – Да, – ответила Эмильен. – Очень вкусно.
   Пьер присел на край кровати, нежно, однако искоса посмотрел на жену, опасаясь ее гнева. Потом неловко прилег, ноги его повисли, голова уперлась в подушку. Анн подумала, что он не понимает истинного состояния матери. Ей вдруг показалось, что Эмильен для него не серьезно больна, a просто устала. Отсюда и эти его мужские выходки. Неожиданно он взял ее руку и поднес к губам. Долгий поцелуй, как прежде. Эмильен нахмурилась. Он бережно положил ее руку на покрывало.
   – Сегодня после обеда Анн встретила Марка, – сказал он.
   Лицо Эмильен осталось безучастным. Ей говорили об ушедшем мире.
   – Хм, – буркнула она безразлично. – Он что, в Париже?
   – Да, – сказала Анн.
   – И как он?
   – Все такой же.
   – Сколько времени прошло с тех пор? Три года? Четыре?
   – Три, мама. Я пригласила его на обед.
   Эмильен посмотрела на Анн с любопытством, будто вновь обрела интерес к жизни близких.
   – Ты правильно сделала, – сказала она.
   И взгляд ее потух. Она не могла больше думать ни о ком, кроме себя. Собственная боль заполняла все, что раньше принадлежало семье. Она отодвинула тарелку, на которой остался один сэндвич. Печеное яблоко даже не попробовала.
   – Вам нужно спешить с ужином, – сказала она. – Не то вы опоздаете к началу пьесы.
   – Какой пьесы? – спросила Анн.
   – Как? Я утром сегодня тебе о ней говорила. По телевизору показывают «Виндзорских проказниц». Должно быть великолепно…
   Телевизор стоял в углу на вращающемся столике. В его большом, как у циклопа, матовом глазу отражался свет лампы, стоявшей в изголовье ее кровати.
   – Хочешь, я пока новости включу? – спросил Пьер.
   – Нет, никаких новостей… Анн, дорогая, поставь мне судно…
   Пьер вышел, оставив Анн в комнате. Немного погодя она тоже пришла на кухню. Они поужинали на сервировочном столике. Салат, колбаса. Пьер ел с аппетитом. Анн подумала, что ему можно подавать одно и то же триста шестьдесят пять раз в году и при этом не слышать никаких упреков. Сидя между раковиной и холодильником, он смаковал пресную колбасу, как если бы поглощал паштет из гусиной печени. Ощущал ли он вкус к тому, что ел, чем жил? Не делал ли он все это как обычно, по привычке? Отец выпил большой стакан вина и пробормотал:
   – Ты слышала, что сказала Мили? Она рассчитывает подняться, чтобы встретить Марка. У нее такая воля… Она это сделает.
   – Нет, папа.
   – Но она же чувствует себя лучше…
   – Потому что вот уже второй день я делаю ей на укол больше.
   Он опустил голову.
   Прямота дочери явно привела его в замешательство. Он был готов вынести болезнь лишь при том условии, что Эмильен поправится. Анн собрала тарелки и отнесла их в раковину. Пьер сидел неподвижно, опершись спиной о холодильник. Напротив – большой, белый лакированный шкаф. Внутри – развешанные по ранжиру кастрюли. Помятая крышка от чайника. На радиаторе отопления – забытый Луизой зонтик. И тишина. Когда Анн протирала столик, послышался раздраженный голос матери:
   – Вы идете? Начинается!
   Они заторопились. По пути в гостиную Анн захватила с собой цветные нитки и канву. Уже больше полугода работала она над гобеленом, сама набросала рисунок и подобрала тона. Ничто так не успокаивало ее, как это кропотливое и захватывающее занятие. Анн подтащила для себя стул. Пьер включил телевизор и уселся в кресло, поближе к Эмильен. На экране появились экстравагантно разряженные актеры. Их лица были сильно вытянуты вверх.
   Эмильен простонала:
   – Все время одно и то же… Опять Луиза, должно быть, во время уборки трогала телевизор. Она просто несносна!
   – Я сейчас все исправлю, – отозвался Пьер и наугад крутанул какие-то ручки. Изображение разорвалось, сузилось, заплясало и вовсе исчезло.
   – Ты в этом ничего не смыслишь! – рассердилась Эмильен. – Пусть Анн сделает.
   Смущенный и подавленный, он вернулся на свое место. Анн потрогала ручки с выверенной точностью мастера-часовщика. Изображение тут же вернулось на место, стал четким и звук. На сцене появился Фальстаф – с красной рожей и толстым брюхом, колоритный, грубый, трусливый и болтливый. Эмильен внимательно следила за развитием событий, а Пьер сжимал кончики ее пальцев. Не мог он смотреть спектакль, не держа в своих руках руку жены, – между ними это было ритуалом, ничему не соответсвующим обрядом. В фосфоресцирующем полумраке мебель образовала круг – здесь ничего не двигали уже тридцать пять лет. Анн всегда помнила и этот комод в стиле Людовика XVI с отколотыми кусочками мрамора по краям, и две полуразвалившиеся качалки времен Людовика XV, кресло с резной спинкой, драпированное кремовым велюром, картину, на которой изображена женщина, занимающаяся у открытого окна своими волосами.
   – Тебе хорошо, мама? – прошептала Анн.
   – Очень хорошо, – ответила Эмильен. – Но как шумят эти актеры, как они суетятся…
   Опустошенная, она смежила веки и мгновение спустя, как обычно, уже спала. Казалось, чем большее удовольствие доставляла ей телепередача, тем меньше противилась она ее гипнотическому воздействию. Прядь волос на лбу, спокойное дыхание. Анн взглянула на отца. Ей показалось, что и он поддался дреме, голова его склонилась на грудь. Вдруг, словно пронзенный электрическим током, он очнулся, вытаращил глаза и вытянул шею. Так и просопротивлялся он весь первый акт. Во втором акте, во время затянувшейся тирады горожанина по имени Хью,[1] он, прикрыв глаза и оттопырив губу, все же уснул окончательно. A на светящемся экране напротив этой отсутствующей пары продолжали горланить и жестикулировать Фальстаф и его пособники. Анн подумала было убавить звук, но малейшее движение могло разбудить мать. И она осталась сидеть, протаскивая иглу через дырочки канвы с нанесенными на нее широкими стилизованными бледными разводами. Когда гобелен будет готов, она покроет им кресло Эмильен. Доживет ли только мать? Анн задала себе этот вопрос, и у нее в груди екнуло. Оторвав взгляд от экрана, посмотрела на родителей, уснувших друг подле друга. Одна – бледная, исхудавшая, второй, чуть дальше – крепкий, цветущий, живой. Одного уже почти нет на этом свете, другой не представляет себе ожидающей его пустоты. «Что мне делать с ним, когда не станет ее?» – с тревогой подумала Анн.

2

   Полностью одетый, Пьер сидел на краю ванны и разглядывал свои черные туфли. Блестеть они решительно не желали. Конечно же, следовало сказать Луизе, чтобы та их почистила, но давать указания – какие угодно – было выше его сил. Насколько он любил, чтобы его обслуживали, настолько же и ненавидел командовать. Ему казалось, что навязывая кому-то свою волю, он ранит достоинство этого человека. По меньшей мере, так он сам оправдывал то, что увиливает от домашних хлопот. В прежней, здоровой жизни Эмильен потешалась над этой его неустроенностью. Пьер поднял валявшийся грязный носок и натер им свои ботинки до блеска. Не проще ли так? Он посмотрелся в зеркало над раковиной, и вид собственных выбритых щек наполнил его радостью.
   Погода с самого утра была отменная. Желание глотнуть свежего воздуха, ощутить простор, да и просто подвигаться будоражило кровь. Стоило Анн уйти в свою редакцию, Эмильен тут же заснула. Газету Пьер прочел за завтраком. Доктор придет лишь после обеда. Поскольку больную оставлять одну никак нельзя, за ней присмотрит Луиза, а он идет прогуляться.
   И упоенный принятым решением, прошел на кухню. Луиза чистила серебряную кружку, которой никогда не пользовались. «Ей бы мои ботинки так же вот начистить», – подумал Пьер с раздражением и решил было все это высказать. Но не выразил прислуге неудовольствие, а сообщил, что сходит вместо нее за покупками.
   – Хорошо, мсье. Вот список.
   И протянула ему клочок бумаги, на котором Анн нацарапала несколько слов. Филе камбалы для мадам и одну дораду. Но большую, чтобы хватило на обед.
   – Я разберусь. Мадам сейчас спит, так что посматривайте за ней время от времени.
   – Конечно, мсье.
   Луиза протянула ему черную пластиковую сумку для продуктов. Скрепя сердце он взял ее, но тут же трусливо забросил на деревянную полку с облупившейся позолотой, стоявшую перед выходом.
   Сутолока рю де ля Сэн тут же отвлекла его. Пьер страстно увлекался историческими анекдотами и потому знал прошлое большинства домов всего квартала. Там, где другие сталкивались всего лишь с безликой современностью, его приветствовали умершие знаменитости: королева Марго в собственных садах; покинутая забывчивая вдова Мольера Арман Бежар; мертвенно-бледный Бодлер с сумасшедшим, чарующим и вместе с тем затравленным взором; Жорж Санд – в мужском одеянии, с огромной задницей и глазами восточной танцовщицы…
   Он по привычке заглянул в книжную лавку Коломбье, где, словно призрак в мире иллюзий, царствовала загадочная особа кристальной чистоты – мадам Жиродэ. Эта женщина была вне возраста. Белая кожа, белые волосы, жабо, взгляд – все в ней принадлежало просветительнице, но не продавцу. Знаток Старого Парижа, она без сожаления игнорировала суматоху современной литературы и полностью посвятила себя мелодичным слухам минувшей эпохи.
   Пьер поинтересовался, не раздобыла ли она для него ту книжицу о Париже времен развала Империи – «Paris, during the Interesting Month of July, 1815»[2] пера никому не ведомого англичанина.
   – Пока нет, мсье Предай. Но у меня есть все основания надеяться. Одному из моих клиентов в Бордо кажется, что он напал на ее след. Как ваша супруга?
   – Ни хуже, ни лучше. Если вам попадется что-то забавное о Париже глазами иностранцев, времен Империи…
   – Я ищу, ищу… Вы не желаете взглянуть на этот дневничок времен Революции?
   Он нехотя полистал предложенный томик, помялся, порылся в других книгах. Кончилось тем, что он ушел от мадам Жиродэ с пустыми руками.
   Пьер поднимался по бульвару Сен-Мишель. Продавцы картин и антиквариата уступали место продуктовым магазинам. На углу рю Бюси перед лотками клубилась толпа домохозяек. В мире внезапно не осталось никого, кроме женщин, поглощенных мыслью о пропитании своих семей. Лишь хмурые лица да зажатые в кулаках кошелки. Перекресток загроможден грузовиками. Пьер медленно шагал по тротуару, огибая шум и толчею. Он нырнул в огромный молочный магазин, и тот укутал его ароматом своих бесчисленных сыров. Ему тут же пригрезились изысканные блюда и с почтением склонившийся к плечу услужливый метрдотель. Как же давно не ходил он с женой в ресторан!..
   Первая остановка – в булочной, из нее он вышел со свежим багетом. Была бы Эмильен рядом, непременно оторвала бы горбушку. Мили была одержима манией пожевать – неважно где и неважно что. Словно это «что-то» становилось вкуснее, когда она могла отведать его вне предписанного для этого времени. За столом она могла отказаться от вина, но минуту спустя забирала у него стакан, чтобы хлебнуть глоток-другой. Сколько раз бродили они в воскресные дни по этой улице… Их прогулки всегда заканчивались визитом в цветочную лавку. Эмильен скупала полевые цветы охапками. «Но это же много! – протестовал он. – Что ты со всем этим будешь делать?» По возвращении она молча и проворно распихивала всю эту уйму красок по вазам, и дом разом наполнялся живым дыханием весны, лета, осени. А ее страсть к бриджу… Собирались часто, опять же по воскресеньям, то у себя дома, то у Клардье. В два, а то и в три стола. Всю вторую половину дня с картами в руках. Иногда заигрывались до глубокой ночи. Играли неистово. Эмильен не выносила проигрыши, но при этом совершенно не умела считать деньги. Она была безалаберна от природы. Раз в месяц устраивала грандиозную приборку, после которой сама же и не могла ничего найти.
   На рыбном рынке было не протолкнуться. Пьер занял очередь. Его взгляд скользил по рядам снулой рыбы, аккуратно уложенной одна на другую бледными брюшками, с круглыми глазами и открытыми ртами. Вокруг даров моря суетились горластые продавцы с покрасневшими руками. Женщина, стоявшая в очереди перед Пьером, купила морских гребешков, и он украдкой посмотрел на нее. Высокая, тонкая, элегантная, с пепельно-серыми волосами, одета в брюки и бежевую кофточку. В ее профиле сквозила волнующая утонченность. Из магазина она вышла, словно вытекла.
   – А чего желаете вы, мсье?
   Пьер вздрогнул и машинально заглянул в записку.
   – Филе камбалы и одну дораду.
   Еще он купил кофе, салат, бутылку минеральной воды и белого вина. Донести все это было ему не по силам и он теперь жалел, что не взял с собой кошелку. Виноторговец ему посочувствовал и дал картонную коробку. Выходя на улицу, Пьер столкнулся с женщиной в бежевой паре и с морскими гребешками. Приглаженная, царственная незнакомка безразлично прошествовала мимо.
   В дом Пьер вошел чертовски уставшим, все лицо в испарине. Дойдя до третьего этажа, он подумал, что мог бы захватить несколько цветков для Эмильен. В уличной суматохе это выскочило у него из головы. Теперь вот и ключ в кармане невозможно найти. Кривляясь и гримасничая, подняв одно плечо выше другого, он попытался обшарить себя. В конце концов, чтобы открыть дверь, коробку пришлось поставить на пол.
   – Доктор пришел, – оповестила его Луиза.
   – Как? – вскрикнул Пьер. – Он ведь должен явиться только после обеда!
   Он побарабанил в дверь спальни обычным легким постукиванием. Голос Эмильен, ответившей ему, был ясен и бодр:
   – Входи!
   Всякий раз, как только приходил ее врач, настроение у нее поднималось. Сидя за круглым столиком на тонкой ножке, доктор Морэн, начинавший лысеть молодой человек в очках и со светлыми бакенбардами, выписывал рецепт. Эмильен – одному богу известно, почему – находила его очень изысканным и симпатичным.
   – Почему ты ушел? – спросила она, пока Пьер пожимал руку доктора.
   – Я ходил за покупками к обеду.
   – Странная идея!
   Эмильен сидела в кровати с наброшенной на плечи шалью из белой шерсти. Она так пронзительно посмотрела на него, что Пьер почувствовал, как краснеет. Казалось, все тридцать пять лет совместной жизни она читала его самые потаенные мысли. Однако, стоило ей улыбнуться, и ему сразу же стало легче.
   – Доктор, – объявила она, – в следующую среду мы устраиваем дома обед с друзьями. Как вы думаете, могла бы я встать?
   – Ну да, мадам, – ответил врач. – Почему бы и нет?
   – Только не отменяйте мои уколы. Они мне так помогают.
   – Будьте спокойны.
   – Когда вы придете в следующий раз?
   Голос ее звучал мелодично, но слегка приглушенно, на исхудавшем лице читалось жалкое кокетство. Провожая доктора Морэна до прихожей, Пьер осведомился:
   – Вы действительно думаете, что ей можно будет подняться в среду?
   – Решительно нет, – ответил доктор, – но если захочет, не мешайте ей.
   Пьера услышанное потрясло, хотя другого ответа он не ожидал. А когда вернулся к Эмильен, та сказала:
   – Наш доктор просто прелесть, сам сделал мне укол!
   Появилась Анн, и Пьеру стало легче. Дочь показывала ему пример смелости в притворстве. Каждодневная ложь рядом с ней становилась легкой, можно было не задумываться, а просто подчиняться правилам игры. Эмильен с сияющими глазами повторила все, что сказал ей доктор. Анн сделала вид, что ее это сильно обрадовало:
   – Вот видишь, Мили, тебе лучше. Впрочем, это нормально. Просто тебя утомила постель.
   Она очень спешила – через два часа у нее была назначена встреча. Луиза принесла приготовленное на пару филе мерлана.
   – Филе камбалы не было, – виновато объяснил Пьер. – Вот я и взял…
   Никто и не протестовал, он напрасно беспокоился. Дурацкая привычка делать из мухи слона… Пока Эмильен кромсала рыбу, Пьер и Анн прошли в гостиную. Они всегда обедали здесь, за круглым столом у окна. Столовой, широкий дверной проем которой соединял ее с гостиной, не пользовались с тех пор, как заболела Эмильен. Шесть стульев со спинками из рыжеватой кожи, выстроившиеся вдоль стены, напоминали о счастливом и навсегда ушедшем времени.
   Луиза превзошла саму себя. От дорады, запеченной в духовом шкафу, захватывало дух. Пьер выпил бокал вина, положил себе еще кусочек рыбы и сказал:
   – Анн, неужто я и в самом деле обязан явиться туда в пять часов? Пожалуй, позвоню и скажу, что заболел.
   – Вот уж нет! Чтобы добиться этого визита, Клардье пришлось потратить немало здоровья. Хотя бы из уважения к его хлопотам ты не имеешь права отказаться от приглашения – да еще в последнюю минуту. К тому же тебе могут предложить что-нибудь интересное.
   – Сомневаюсь я.
   – Как ты можешь об этом знать заранее?
   Он грустно улыбнулся. Вот уже полгода, с июня, он безуспешно искал хоть какое-нибудь занятие. Кому он нужен в его-то возрасте? Последнее место он потерял потому, что бюро статистики, где он служил на полставки, закрылось. К счастью, у Эмильен было отложено немного денег, полученных по завещанию от матери. Они с грехом пополам перебивались на проценты с этого капитала, вложив одну половину в ценные бумаги, вторую – в доходный дом. К тому же с началом года Анн повысили в должности.
   – Ты знаешь, папа, – вновь заговорила она, – мне кажется, в последнее время ты все пустил на самотек. Ты не можешь и дальше вот так ничего не делать.
   – Но, дорогая моя, – тихо ответил он, – я конченый человек.
   – Ты? Да ты в отличной форме!
   – Внешне – может быть… А вот внутри… Я ощущаю себя старым, уставшим и потрепанным. С тех пор, как Мили заболела, мне ничего не хочется.
   Жалуясь дочери, он получал прямо-таки патологическое удовольствие. Словно сбрасывал с себя одежды и зализывал прежде скрытые от глаз раны. Чем и вызывал гнев Анн.
   – Прошу тебя, папа! Не будь беднее, чем ты есть на самом деле. Поверь, мне тоже не сладко, но я держусь.
   – Это по молодости.
   – Пойми, ты обязан пойти на эту встречу.
   – Хорошо, хорошо, пойду… – Он помялся и спросил: – Как мне одеться?
   – Как есть, ничего не придумывай. Сегодня вечером я дома не ужинаю.
   Отец посмотрел на нее с удивлением:
   – Куда ты идешь?
   – На концерт, с друзьями.
   – А как же укол Мили?
   – Я вернусь как обычно, к половине седьмого. – Она взглянула на часы и закончила: – Все, убегаю.
   – Фруктов не поешь?
   – Некогда!
   Он смотрел, как она поднималась. Словно внутри нее распрямлялась стальная пружинка. И вся она была такая живая, стройная. Сколько же в этой хрупкой фигурке энергии…
   Из-за двери донесся голос Эмильен:
   – Анн, дорогая, поправь мне подушки.

   – В точности то, чего я и боялся, – сказал он. – Смехотворная ставка! И никому не нужная оценка продаж. Как будто в оптовой торговле канцелярскими товарами есть нечто новое! Да все я об этом знаю! Как говорится, продажа с доставкой на дом! Я за все их поблагодарил и отказался.
   – Ты прав, – поддержала его Эмильен.
   Анн, только что сделав матери укол, решение отца не осудила, но и не одобрила. Правда, он об этом и не просил. Ему было бы несравненно сложнее, получи он предложение чуточку заманчивее. Но ничто не пугало его более возможных перемен. Для него предпочтительнее пусть и паршивое, но «статус кво», нежели привлекательная, но авантюра. Истинным его призванием было находиться возле Мили. И как Анн этого не поймет? Но она понимала и теперь улыбнулась ему. Он ее поцеловал. Победа!..
   – Тебе нужно позвонить Клардье, – посоветовала она, убирая шприц.
   – Ты думаешь, необходимо?
   – Обязательно. Ведь это он рекомендовал тебя в С.Е.П. По крайней мере, проинформируй его о результатах своего визита.
   – Ты права. Завтра так и сделаю.
   – Почему не сегодня вечером?
   – Его может не оказаться на месте.
   – А ты попробуй.
   Пьер повиновался.
   На другом конце провода пропело контральто с сильным испанским акцентом:
   – Ни мадам, ни мсье не вернулись, и они не собирались обедать дома.
   Пьер отсрочке обрадовался, поскольку беседа с Клардье предстояла деликатная. Клардье относился к тому типу людей, которым безумно нравилось оказывать услуги, даже если их об этом не просили. Пьера обязательно упрекнут, что он не умеет настаивать на своем, пообещают через сутки обеспечить аудиенцию с генеральным директором С.Е.П., а то еще и вызовутся организовать ему встречу с тем или иным высокопоставленным лицом, и тот согласится взять его. Для Пьера все это выльется в дополнительные визиты, говорильню и бесполезное низкопоклонство. И он сделал бы все, чего бы от него ни потребовали. А так – не посрамленный и с безмятежным видом он продефилировал перед Эмильен, которой дочь только что принесла поднос.
   Перед тем как приготовить все те же сэндвичи с колбасой на мякише без корочки, Анн привела себя в порядок. Когда она появилась – причесанная, одетая в шерстяное, цвета спелой сливы платье, обшитое тонкой сатиновой тесьмой, подобранной точно в тон, – Эмильен не смогла скрыть удовольствия. Пожелав дочери доброго вечера, она вздохнула:
   – Я так тебе завидую! Если бы и мне можно было пойти с тобой…
   Пьер быстро съел ужин и вернулся в кресло, поближе к Эмильен и телевизору. На середине передачи о Рубенсе они задремали.
   Очнувшись первым, Пьер крадучись вышел из комнаты, наспех умылся и натянул чистую пижаму в голубую полоску. Он уже было забрался в постель, но Эмильен открыла глаза, улыбнулась и прошептала:
   – Снова эта пижама… Я попрошу Луизу, чтобы она пустила ее на кухонные тряпки…
   – Что ты имеешь против моей пижамы?
   – Ты в ней похож на киношного каторжанина.
   – Тебе не нравится мой серый костюм, тебе не нравится моя полосатая пижама… Что же тебе нравится?
   – Не знаю… например, бежевая.
   – Я берегу ее для особенных случаев.
   Приподняв ресницы, она игриво и хрипловато спросила:
   – Каких таких особенных случаев?
   – Вдруг мы отправимся в путешествие, вдвоем… – Он произнес это, не задумываясь, и у самого перехватило в горле. – Ты хочешь, чтобы я переоделся?
   – Да.
   Пьер молча подчинился и вскоре вернулся в бежевой пижаме. Рукава ее были длинноваты.
   – Ты великолепен, – заметила Эмильен.
   Он выключил телевизор и скользнул под одеяло. Сегодня вечером Эмильен не столь раздражена. Не от того ли, что они остались наедине? Проявления этой ее болезни столь загадочны, столь непредвиденны… Пьер подвинулся к ней ближе.
   – Иди ко мне, – прошептал он. – Вот так, тихонечко… Ненадолго… Нам так хорошо вдвоем.
   Эмильен прижалась к нему. До чего же она исхудала… Ему казалось: сделай он одно неосторожное движение, и ее хрупкие косточки треснут. Он обнял ее за плечи. Тепло ее тела, близкого и родного, взволновало его. Снова ей двадцать пять, и волосы ее сохранили тот же пряный запах.
   – Если бы ты знала, как я тебя люблю! – бормотал он в тишине.
   И его вдруг накрыло огромной радостью – она обязательно выздоровеет! Совершенно точно. Он это знал лучше других. Против всяких доводов.
   Мили осторожно высвободилась:
   – Пьер, я хотела тебе сказать… ночью ты шевелишься и очень шумно дышишь… с твоим-то огромным носом это и не удивительно. А мне так нужен отдых!.. Мы должны будем спать порознь…
   Подобный исход совершенно ошеломил его, несправедливость наказания показалась чрезмерной.
   – Спать без тебя? – заикаясь, спросил он. – Но… это… это невозможно!
   – Но это лишь на время, пока я болею.
   – Ты понимаешь, чего ты от меня требуешь?
   – Да, Пьер. Будем благоразумны.
   – Хорошо, тогда я лягу рядом в кресло или в шезлонг.
   – Нет, тебя все равно будет слышно.
   – Куда же я должен уйти, по-твоему?
   – В маленькую дальнюю комнату. Тебе там будет хорошо. Ты сможешь читать допоздна, сколько захочешь.

   Та комнатка, в другом конце апартаментов, долгое время использовалась как кладовая. В нее сложили чемоданы, набитые бумагами коробки, подшивки старых газет и журналов, ненужные книги…
   – Забавно, – усмехнулся Пьер, – но это же так далеко от тебя. Я предпочел бы канапе в гостиной.
   – Как хочешь, – ответила она.
   Он сжал зубы. Вот его и прогоняют, отправляют в ссылку. Какая немилость – и это в ответ на его-то любовь.
   Ему стало жалко себя до слез. Собственная жизнь представилась чередой страшных разочарований. Умереть бы тотчас же, и непременно здесь, рядом с нею. Но никто не обращал внимания ни на него, ни на его здоровье, ни на его настроение. Он вздохнул и спросил:
   – Ты хочешь, чтобы я ушел прямо сейчас?
   – Нет, – ответила она, – завтра.
   Пьер подумал, что завтра она, быть может, изменит свое решение, и эта мысль успокоила его. Вот если бы он сегодня смог еще и не сопеть. Ведь для этого достаточно лишь развернуться. Он попробовал осторожно перевернуться на левый бок, но оказалось, что так лежать неудобно. Правда, он стерпел бы что угодно, лишь бы Эмильен понравилось.
   – Спокойной ночи, дорогая, – сказал Пьер.
   Чуть погодя, уверенный в том, что может заставить себя быть неподвижным и бесшумным, он начал засыпать.

3

   Изрядно опаздывая с работы, Анн ураганом влетела в дом почти в семь часов и едва застала Луизу. Та собиралась вот-вот уйти. К счастью, у нее все было готово. В гусятнице – тушеная с морковью телятина. На круглом блюде отдыхал припудренный сахаром пирог с яблоками. Стол – как и было условлено, в столовой – накрыт на три персоны. О том, чтобы поднялась Эмильен, не могло быть и речи. Ночью она плохо спала, а с утра начала жаловаться на боль в правом боку. Пришедший к полудню доктор Морэн сделал ей дополнительный укол. Обед, наверное, следовало бы отменить, но было поздно.
   Анн подошла к матери. Впалые щеки, заострившийся нос. Казалось, больная спала, но, услышав шаги дочери, приоткрыла веки и тихо произнесла:
   – Я не хочу видеть Марка.
   – Ты его и не увидишь, Мили, – пообещала Анн. – Мы быстренько пообедаем и распрощаемся.
   – Передай ему, что мы с ним увидимся на следующей неделе.
   – Ну да. Конечно… У нас еще будет время. Я сейчас принесу сэндвичи.
   – Нет, не надо… Стоит о них подумать, и меня начинает тошнить. Что за гадость этот гепатит!.. Видно, вчера я что-то съела, вот оно и подействовало мне на печень. И этот запах, с кухни… надо бы проветрить… Где отец?
   – Собирался заскочить в книжную лавку Коломбье.
   – Занятно. Уже успел обзавестись новой привычкой – уходит, не предупредив меня.
   Но тут, держа в руках две бутылки «божоле», вошел Пьер.
   – Дома не осталось ничего, кроме столового.
   Эмильен тут же успокоилась и прикрыла глаза. Во входную дверь позвонили. Открывать пошла Анн – и увидела на пороге консьержку.
   – Я по поводу вашей комнаты – той, что наверху. Мне кажется, вы сдали ее студенту. Так вот, теперь их там с десяток. Это безобразие, настоящая ночлежка! Спят на полу, в коридоре. Соседи жалуются. Я не хотела бы говорить об этом управляющему.
   – Спасибо, что предупредили, – ответила Анн.
   Пьер, догнав ее в вестибюле, пробормотал:
   – Безумие какое-то… Выглядел этот студент довольно прилично. Что делать-то будем?
   – Я немедленно к нему поднимусь.
   – А Марк?
   – Он все равно придет не раньше восьми.
   – Могла бы подождать и до завтра…
   – Нет, папа.
   На черной лестнице было студено. Всякий раз, когда приходилось карабкаться на шестой этаж, Анн становилось противно; она удивлялась ветхости длинного коридора, ведущего к сдаваемым внаем комнатам. Для нее он олицетворял собой своеобразную границу, некий условный переход из мира уюта и достоинства в зону стыда и позора. Анн остановилась перед дверью, отмеченную одиннадцатым номером. За ней слышались голоса. Анн постучала. Дверь открылась – на пороге стояла высокая девица. Вдоль щек, словно занавеси, ниспадали светлые волосы. Розовая махра домашнего халата туго обтягивала вздутый живот незнакомки. Наверняка месяце на восьмом, не меньше. Позади нее, выгнув спину и облокотившись на спинку стула обеими руками, сидел длинноволосый брюнет с квадратным лицом. Анн никогда не приходилось видеть ни его, ни девицу, и потому она сухо спросила:
   – Где мсье Жан Ломбар?
   – А чего вам от него нужно? – лениво поднимаясь, спросил юноша.
   – Эта комната принадлежит мне, мсье.
   – Ах, вот оно что. Жан в отъезде.
   – И давно?
   – Ну так себе.
   – Когда он возвращается?
   – Я не знаю.
   – А вы кто такие?
   – Лоран Версье. А это Ингрид. Шведка она. По-французски не знает ни слова.
   Девушка улыбнулась и неуклюже замотала головой, словно поддакивая, осторожно обнимая при этом руками живот.
   – И что же вы здесь делаете, мсье? – спросила Анн.
   – Мы приятели Жана, – ответил Лоран Версье.
   – Я сдала эту комнату ему, не вам.
   – Я знаю. Но Жан очень быстро съехал. Сказал, что мы можем поселиться на его место. Конечно, я должен был вас предупредить. Я и собирался это сделать. Скоро я должен получить немного денег… ну, чтобы урегулировать с вами все проблемы с оплатой… Это вопрос нескольких дней…
   Говорил он волнуясь и все время глядя на Анн. На шее, под небрежно выбритой кожей, методично поднимался и опускался кадык.
   – Похоже, вы разрешаете своим друзьям спать в коридоре, – оборвала его Анн.
   – Ну, это было-то всего лишь один раз.
   – Однако соседи жалуются. Сколько вас в этой комнате?
   – Трое. Ингрид, ее муж и я.
   Анн посмотрела на него обескураженно:
   – Но, как… как это?
   Он пояснил:
   – А что, все нормально. Как в кемпинге.
   Она быстро осмотрела комнату: метра два на три, не больше. Железная кровать, в углу раковина, параболический электронагреватель, газовая плитка с небольшим баллоном «Бутагаз». С потолка свисает голая лампочка.
   Замешательство Анн переросло в неловкость.
   – Это абсолютно неприемлемо! – с некоторым усилием произнесла она. – Вы тут разместились, ни у кого не спросив разрешения. А мы – я и мои родители – не имеем права селить постояльцев, о которых ничего не знаем.
   Анн чеканила свои доводы так, словно убеждала в собственной неуступчивости саму себя. Все это время обладательница огромного живота кротко, словно телка, смотрела на нее красивыми пустыми глазами.
   Лоран Версье достал из заднего кармана брюк какой-то документ и молча протянул его Анн. То было изрядно помятое удостоверение с фотографией в углу. Анн машинально прочла фамилию, дату рождения. Ему всего двадцать три года. И она вдруг ощутила себя в шкуре сыщика – облава, окрик: «Ваши средства к существованию?» Ей стало мучительно стыдно. Она вернула документы юноше, тот сунул их обратно в карман.
   – Хорошо, – сказал он. – Вы правы. Мы тут же съедем.
   – Куда?
   – Не знаю.
   Анн смягчилась:
   – Девушка беременна, я не могу выбросить ее на улицу. Подождем, пока у вас не найдется другая комната.
   – Спасибо, мадам. В любом случае, Ингрид с мужем должны вот-вот вернуться в Швецию. Она хочет рожать там. Ну, а что касается меня, если вы согласитесь поселить меня вместо Жана…
   Ответить она не успела. Рядом объявился белокурый бородатый гигант на тонких ногах. В руках он держал длинный батон свежего белого хлеба.
   – А вот и Гуннар, – объявил Лоран Версье.
   Анн вышла из комнаты и заметила в коридоре рядом с дверью картонную коробку, переполненную отходами.
   – В любом случае, я требую, – заявила она, – чтобы это было немедленно убрано. Своими отбросами вы загородили весь проход. Это недопустимо.
   Спускаясь по лестнице, она уже чувствовала нечто среднее между гневом и удовлетворением. Пока ее не было дома, пришел Марк. Анн рассеяно чмокнула его в щеку. Марк с Пьером потягивали в столовой белое вино, и на круглом столике ее дожидался полный бокал. Она жадно поднесла его к губам.
   – Мили, похоже, сегодня не в форме, – заметил Марк.
   – Да нет, – ответила она, – вовсе нет.
   – Просто вымоталась она вчера, – грустно пояснил Пьер. – Вот и спит, я не посмел ее будить…
   – Жаль, – сказал Марк. – С ней всегда было так хорошо.
   – Как там наверху, все нормально? – поинтересовался Пьер.
   – Да, все хорошо. Консьержка преувеличивает. Просто наш постоялец как-то раз устроил вечеринку, пригласил друзей.
   За столом Анн раздражала излишняя возбужденность отца. Любые предложения Марка приводили его в восторг, а рассказы – в умиление.
   – Ну а Канада?.. Нет?.. Правда?.. Ты послушай Анн… А твоя работа?
   Всем своим поведением он, казалось, пытался напомнить Анн о достоинствах бывшего зятя. Он что же, забыл, кем ей доводится Марк? Навязчивость отца задевала ее. Несколько раз Анн пыталась было его попридержать, но потом думала: «Я же за это критиковала маму, а теперь вот и сама становлюсь похожей на нее». Она отнесла грязные тарелки на кухню и вернулась с пирогом. Марк объяснял Пьеру, что благодаря его стараниям «они со своим статическим конвертором и системой управления» смогут успешно конкурировать на восточном рынке. Ничего не смысля в свалившихся на него технических терминах, Пьер лишь кивал головой и бормотал:
   – Да… ты смотри!..
   Анн притворялась, что ей интересны проблемы Марка, но мысли непреодолимо карабкались по ступеням черной лестницы наверх, на шестой этаж, к беременной шведке и двум ее компаньонам. Какая же у них в комнате холодина. И есть им нечего. Может, они еще и наркотиками балуются? «А вот это меня уже не касается» – решительно одернула она себя.
   – Отличный пирог! – услышала она Марка. – Это ты его пекла?
   – Нет, Луиза.
   – Как, она все еще у вас? Невероятно.
   Пьер подлил всем вина. Щеки его ожили, глаза заблестели. Анн спрашивала себя, для чего же она все-таки пригласила Марка. Должно быть, припомнились обязательные, канувшие в лету, субботние обеды в родительском доме времен их былого супружества. Те же стулья, те же голубые декоративные тарелки на стенах, тот же пирог. Все она вспомнила, но не пожалела ни о чем. Хотя нет, за столом не доставало Мили. Не хватало ее искрящегося взгляда, ее радушия.
   – Что нового у Клардье? – поинтересовался Марк.
   – Мы не виделись с тех пор, как заболела Мили. У Шарля, похоже, все прекрасно. Он меня тут в С.Е.П. рекомендовал. Правда, из этого ничего не вышло.
   – Почему?
   – Неинтересно. Жалованье, да и все прочее – так себе. Тяжело… Я уже с полгода как ищу хотя бы чего-нибудь. Но, видно, в моем возрасте я не пригоден…
   У Анн все внутри напряглось, она встала и вышла в комнату к матери. Та дышала горлом, сипло. Анн дотронулась до ее плеча. Больная открыла глаза и шепотом спросила:
   – Он еще здесь?
   – Да, Мили. Тебе ничего не нужно?
   – Нет. Иди, дорогая моя…
   Анн вернулась на кухню и подала кофе мужчинам, самозабвенно обсуждавшим все за и против снижения пенсионного возраста.

4

   Пьер лежал на канапе в гостиной и листал газету. Читал он лишь заголовки и думал, почему Анн порвала с Марком. Такой веселый, умный, живой молодой человек. Может, она еще к нему вернется? Не зря же она пригласила его на сегодняшнюю вечеринку. Нипочем не угадаешь, что у нее на уме…
   Ложе было жестковато, но это пустяки по сравнению с обретенным им покоем и уединением. Лампа под большим пергаментным абажуром высвечивала старую мебель вокруг, такую любимую. Свобода… Пьер мог вставать, бродить, читать, когда вздумается. Ему вдруг почудилось, что он снова холостяк, и холодок волной пробежал по его венам. «Мили, Мили…» – подумал он и вновь принялся за газету.
   – Когда он придет в следующий раз? – спросила Эмильен.
   – Не знаю, – ответила Анн. – Мы об этом не говорили.
   – Вчера вечером мне так хотелось посидеть с вами. Но я была не причесана, на лице невесть что, потому-то все и пропустила.
   Ужин с Марком состоялся больше недели назад, но Мили, похоже, этого не помнила. Все чаще и чаще путалась она в днях.
   – В следующий раз, когда он придет… – произнесла она изнуренным голосом.
   И не закончив фразу, заснула. Впервые сразу после утреннего укола. Хотя перед этим хорошо позавтракала и без жалоб позволила прибрать за собой. Пьер вернулся в гостиную и уткнулся в газету. Анн постояла возле матери и вместо того, чтобы идти в редакцию, присела. Ничего не случится, если чуть опоздает. В ее положении никто не смеет требовать от нее пунктуальности. Она поправила больной прядь волос.
   – Как мне приятно, когда ты меня трогаешь… – прошептала Эмильен, не открывая глаз. – Марку понравился галстук, который ты ему подарила?
   «Какой галстук?» – подумала Анн.
   Эмильен, должно быть, покачивалась на зыбких волнах своих воспоминаний, вновь участвуя в какой-то мизансцене юбилея в давно минувшем прошлом.
   – Да, Мили, – ответила Анн. – Поспи немного.
   – Очень милый галстук. Мы же вместе выбирали его, не так ли?
   – Да…
   Отчего мать с таким завидным постоянством говорит о Марке? «Неужели мое замужество для нее значит больше, чем я сама? Она, конечно же, очень любила Марка… Все очень любили Марка… Даже я…»
   Анн вздохнула и улыбнулась.
   Ох уж это ее замужество – жалкое недоразумение…
   С самого начала и наперекор всему Марку хотелось видеть в ней хрупкое и капризное создание. Сопротивлялась она этому как могла. Он потворствовал ее слабостям, но тем самым лишь подталкивал ее к непринятию всей этой комедии. Анн чувствовала, как день за днем между нею и мужем ширится пропасть непонимания, а весьма обманчивые ночные эскапады ничего не сглаживали. Он безумно любил путешествовать, а для нее любая смена привычной обстановки была мукой. Он расцветал в компаниях, она ценила одиночество. Он пытался сделать ее существование достойным, избавляя от работы, в то время как она все больше и больше увлекалась выбранным ремеслом. Оправдывал ли подобный довод их разрыв? Как знать. Просто было утро, и она проснулась с неожиданной уверенностью, что должна как можно быстрее порвать с Марком и сбежать из этого глупого спектакля. Тогда ее решения не понял никто – ни Марк, ни друзья, ни родители. Разве что мать. Когда Анн сообщила о своем намерении, Эмильен просто сказала: «Я ожидала этого, моя дорогая. Вы с Марком в ногу давно уж не ходите»…
   Анн вспомнила эту фразу слово в слово – и тот умный взгляд, которым она сопровождалась. После развода можно было бы снять отдельную квартирку, жить независимо… О Марке Анн даже не думала. Она с удовольствием окунулась в старые семейные привычки. С Мили их всегда нежно тянуло друг к другу. Их бессвязная, нелепая и нескончаемая болтовня, жаркие споры, взаимопонимание с полуслова. Придуманные ими же словечки, потаенный смысл улыбок и взглядов, перед которыми, несмотря на все усилия, пасовал даже Пьер. Реплики между матерью и дочерью порой тяготили и раздражали его. Мили царствовала в доме непогрешимой государыней, и Анн с удовольствием склонялась перед нею. На самом деле, речь шла скорее о рациональном, обдуманном подчинении, нежели о чарах матери, кружащих голову. И в том, что Анн покинула Марка, без сомнения и прежде всего выражалось потаенное желание вновь оказаться поближе к Мили. Теперь же она потеряла и того, и другого. Марк стал совсем чужим, а мать с каждым ударом сердца уходила в никуда, все дальше и дальше…
   О, нет… Этого не должно произойти, Мили не может капитулировать…
   Анн поднялась.
   – Ты уходишь? – поинтересовалась Эмильен.
   – Уже десять минут десятого.
   – Марк тебя в машине ждет?
   Анн не смогла сдержать внезапно нахлынувшего раздражения:
   – Да нет же, Мили! Ты прекрасно знаешь, что между мною и Марком все давно кончено!
   – А-а! Ну да, правда… Ты счастлива?
   – Я должна быть несчастливой?
   – Не знаю… ты одинокая женщина… Где твой отец?
   – Читает газету.
   – А Луиза хозяйничает?
   – Да.
   – Хорошо. Тогда я посплю.
   – Да, Мили, поспи.
   Эмильен вздохнула:
   – Какая досада!.. На следующей неделе схожу к парикмахеру…
   Раздался входной звонок. Чуть погодя из-за двери послышался голос Луизы:
   – Мадемуазель, здесь какой-то мсье вас хочет видеть. Кажется, это срочно.
   «Почему Луиза упорно продолжает называть меня мадемуазель», – подумала Анн. И, бросив последний взгляд на засыпающую мать, на цыпочках вышла из комнаты. Луизу она догнала уже на кухне. Там, в дверях на черную лестницу, стоял Лоран Версье.
   – Вы не могли бы подняться посмотреть Ингрид? – спросил он. – Похоже, все плохо. Мы с Гуннаром уж не знаем, что и делать. Она плачет, у нее сильно болит живот! А консьержки внизу нет.
   Анн тут же подумала, что шведка вот-вот родит.
   Следуя по пятам за Лораном, она добралась до шестого этажа. Ингрид лежала в постели на спине, обеими руками обнимала огромный живот и стонала. От звериного ужаса глаза ее округлились и остекленели. Гуннар сидел рядом и машинально поглаживал кончиками пальцев ее лоб. Анн приказала юношам удалиться, те скрылись в коридоре. Анн откинула покрывало – на простыне выступило большое кровавое пятно.
   – У нее началось кровотечение, – сказала Анн, выйдя из комнаты. – Это очень опасно. У вас есть доктор?
   – Нет, – ответил Лоран.
   – Хорошо, идемте.
   Она спускалась в сопровождении Лорана и, казалось, что весь лестничный колодец заполнился грохотом их шагов. Все то время, пока Анн в гостиной говорила по телефону, Лоран держался возле нее. Им повезло, доктор Морэн оказался на месте и потребовал детально обрисовать ситуацию. Получалось, что молодую женщину следовало немедленно переправить в ближайший роддом на бульваре Порт-Руаяль.
   – Я приеду туда, – сказал он. – Вызывайте «скорую».
   Едва она повесила трубку, явился отец. Ему, видите ли, интересно. Анн представила Лорана и раздраженно, в двух словах, изложила суть. Потрясенный Пьер уставился на дочь и, силясь понять, как же ему вести себя дальше, пробормотал:
   – Да, печально все это. Но с доктором Морэном вы себя можете чувствовать спокойно.
   Анн черкнула на клочке бумаги номер «скорой». Было очевидно, что в таком деле Лоран и Гуннар женщине помочь не смогут, и, если уж кому-то и суждено сопровождать шведку в больницу, так только ей. Пьер осторожно напомнил:
   – А как же твоя служба? Хочешь, я позвоню и скажу, что ты задерживаешься?
   – Это ни к чему, – отрезала она. – С утра у меня нет ни одной встречи.
   – Но обедать-то придешь?
   – Конечно.
   «Скорая» приехала быстро. С шестого этажа Ингрид спустили на носилках два санитара. Анн забралась в ту же машину. Улица была запружена, продвигались еле-еле, и шофер включил сирену. Анн сидела рядом со шведкой и время от времени ободряюще улыбалась ей. Она словно выскочила из привычной жизненной колеи и теперь словно бы ехала по параллельному пути, в зыбком песке. Что за прихоть судьбы заставила ее оставить изголовье больной матери и оказаться у изголовья этой незнакомки? Может, ее предназначение – ухаживать за больными?
   За матовыми окнами машины бурлил город. Шведка, лежа под коричневым шерстяным покрывалом, сучила ногами. Черты ее лица судорожно напряглись, зубы стучали. Анн взяла Ингрид за руку. Она видела страдания этой крупной белокурой женщины, но ничем не могла ей помочь. Машина переехала водосток, сбавила ход и остановилась. Открылись двери, Анн в лицо накатила волна холодного воздуха.
   Какие-то люди в белых халатах унесли шведку, и Анн осталась одна. У входной калитки она столкнулась с Лораном и Гуннаром – они спешили внутрь.
   – Ну как тут? – спросил Лоран.
   – Ею уже занимаются, – ответила Анн.
   – Ну что ж, хорошо. Не представляю, что бы мы без вас делали. Мы здесь останемся, может, узнаем что-нибудь.
   Гуннар согласно затряс бородой. Анн оставила их посреди больничного двора – озабоченных и потерянных.
   Стоило появиться в редакции, ее тут же взяли в оборот оформители Бруно и Каролю. Мсье Куртуа пожелал взглянуть на макет будущей обложки Гойя, остался недоволен и потребовал срочно подготовить новый эскиз. Дожидаясь Анн, они кое-что набросали в карандаше. Она глянула на их труды – отвратительно. Предстояло «переосмыслить проблему», как любил выражаться мсье Куртуа. Анн заперлась с ними в своем крохотном кабинете, чтобы подыскать нужное решение. Карандаш в ее руке запорхал над чистыми бумажными листами. Она одновременно меняла и начертание букв, и расположение портрета Гойи. Раз двадцать телефонные звонки отрывали ее от работы. К обеду ничего оригинального найти так и не удалось. Она отправилась домой, как обычно, пешком. Мать была более возбужденной, чем утром, после того, как проснулась.
   Укол. Быстро проглоченный обед. И снова крохотный светлый кабинет, где она опять чего-то чиркала, а оба оформителя маячили перед нею с другой стороны стеклянной перегородки. Приемлемая идея обозначилась. Эскиз она поручила Бруно и все то время, пока он прорисовывал макет начисто и в размер, стояла у него за спиной. Видимо устав ждать, в кабинет ворвался мсье Куртуа и тут же застыл, склонившись над чертежной доской. Правда, на этот раз все одобрил. Пообсуждали цветовую гамму, и Анн вновь удалось настоять на своем. Похоже, ее ценят. Она удивилась, почувствовав, что не осталась безразличной к этой, пусть и небольшой, но все же удаче. Нежданной искоркой та вдруг озарила ее существование.
   Возвращаясь из редакции, она сделала остановку в «Старине Жорже», чтобы выпить «мюскадэ» за стойкой. Дома она застала Мили спящей. Пьер у изголовья ее кровати просматривал какой-то древний путеводитель по Парижу. Луиза, как обычно, собиралась уходить.
   – Наш новый постоялец не заходил в мое отсутствие? – спросила Анн.
   – Нет, – ответил Пьер. – А что?
   – Интересно, что с девушкой.
   Анн поднялась на шестой этаж и постучала в дверь с номером одиннадцать. Открыл ей Лоран.
   – Ну что? – спросила она.
   – Не блестяще, – ответил Лоран. – Пришлось сделать кесарево. Ребенок умер еще до родов.
   Она посмотрела на сидевшего поодаль и склонившего голову Гуннара. Тот беспомощно развел руками.
   – Это ужасно, – сказала Анн.
   – Ну, в их ситуации так, может быть, даже и лучше, – пробормотал Лоран.
   – А… а она сама?
   – Нормально. Как только поправится, вернется на родину.
   Кровать была застлана покрывалом. Анн взяла его за угол и отбросила – открылись залитые кровью простыни.
   – Это нужно снять, – сказала она.
   – Будет сделано.
   Она сдернула обе простыни, свернула их в комок и отбросила на пол, в угол.
   – Тут совсем рядом есть прачечная-автомат, – добавила она.
   – Да-да, я знаю.
   – У вас есть чистое белье?
   – Нет… но это и не обязательно.
   – Я дам вам пару комплектов на время, идемте.
   Он последовал за ней. Анн оставила его на кухне, сама ушла поискать в бельевом шкафу простыни, а когда вернулась, Лоран так и стоял, прислонившись к стене и скрестив на груди руки. Анн достала бутылку белого вина и два стакана. Ее охватила жажда.
   – Нет-нет. Спасибо, я вообще не пью спиртное.
   Анн посмотрела на него с искренним удивлением:
   – Вы аскет?
   – Не совсем. Но у каждого свои вкусы. Я бы охотнее выпил воды.
   – Не думайте, что вас заставляют пить.
   – Я люблю воду, – пояснил он.
   Она открыла холодильник и достала бутылку минеральной воды – ее там держали для матери.
   – О, это тоже не то! – воскликнул Лоран. – Это мертвая вода!
   Он взял из ее рук стакан, наполнил его прямо из-под крана и поставил рядом со стаканом белого вина. Анн толкнула дверку холодильника, и та закрылась, плавно щелкнув. Они выпили одновременно – она свое вино, он свою воду. Анн чуть было его не спросила, как они там наверху разбираются с ужином. Раньше едой, наверное, занималась Ингрид. Почему она оставила его здесь, между холодильником и столом? Надо было пригласить в гостиную, но теперь уже поздно.
   Внезапно он спросил:
   – Вы живете с отцом?
   – Да, и с мамой, – ответила Анн и добавила: – Мама у меня очень больна.
   И тут же стала укорять себя за то, что сказала ему это. Он мог бы решить, что обязан задавать кучу вопросов. Но он молчал. Услышал ли он ее вообще?
   Анн вновь наполнила свой стакан. Лоран по-прежнему стоял, переминаясь с ноги на ногу. Ростом он был невысок. Прямой свет от плафона заострял черты его лица.
   – У вас есть профессия? – спросил он наконец.
   – Да, – сказала она. – А у вас?
   – У меня? О да, у меня их множество. Правда, сейчас я просто дышу… Ищу… понемногу. Как говорится, я неудачник.
   – Вы не учитесь?
   – Учусь. Уже год, как я в декоративном искусстве.
   – Рисуете?
   – Как ногой.
   Она улыбнулась:
   – Вы не хотели бы попробовать себя в рекламе?
   – Я подумаю. А вы – чем вы занимаетесь?
   – Работаю в издательстве, отдел оформления.
   – А в каком издательстве?
   – «Гастель».
   – Ого! А ваш отец?
   – Он, если можно так выразиться, в отставке…
   – Вот о чем я мечтаю! – воскликнул Лоран, взмахнув руками. И, посерьезнев, добавил: – Я думаю через несколько дней вернуться в гараж мыть машины… У меня там приятель работает.
   На кухню, придерживая под мышкой книгу, вошел Пьер.
   – А, ты здесь, Анн, – сказал он. – Я не слышал, как ты пришла.
   И кивнул в знак приветствия Лорану. Юноша неспешно отодвинулся от стены. Пьер потянулся к вину, наполнил бокал и поинтересовался, «что с молодой женщиной, которую увезла „скорая помощь“». Узнав о случившемся, вздохнул и опустил голову.
   – А знаете ли вы, что роддом, куда вы ездили сегодня утром, в старину был не чем иным, а старинным аббатством Порт-Руаяль, настоятельницей которого была Анжелика Арнольд?.. Во времена Революции в нем содержали под стражей Малерба, мадемуазель Сомбрей, Флориана…
   Он умолк, небольшими глотками опорожнил стакан. Лоран, прихватив пару простыней, направился к выходу. Анн проводила его и долго наблюдала, как он поднимается по лестнице, шагая через две ступени, пока он совсем не исчез из виду, а затем поспешила к Мили.
   Мать недовольно пробурчала:
   – Поздно уже… Гд е вы все бродите? Хочу апельсинового сока…

5

   Понурив голову, Анн закрыла входную дверь и, держась за перила, спустилась вниз. Беспокойство не отпускало, со вчерашнего дня маме пришлось делать на укол больше. Теперь уже по пять в день. Бóльшую часть времени мать, оглушенная морфием, пребывала в забытьи, раздражительность и неуравновешенность уступили место глубокому безразличию. Угасала ее индивидуальность, и вместе с ней дом и все, что ее окружало, затихало. Уходила из него горестная, беспокойная и требовательная женщина, а на ее месте обретался теперь послушный манекен, который переворачивали с боку на бок, мыли и даже делали ему уколы. Все строго по расписанию. Осознавала ли Мили, что дни ее сочтены? Если бы она могла однажды вечером уснуть, а на следующее утро не проснуться! Чудовищность промелькнувшей мысли привела Анн в замешательство, земля поплыла под ее ногами.
   Однако, очевидное следует признавать. Реальность такова, что болезнь матери не оставляет ничего другого, кроме упования на спокойную смерть. Анн должна постоянно находиться у изголовья, или навещать, по крайней мере, несколько раз в день. Как долго продлится эта жалкая игра в выживание? Из привратницкой, мимо которой она проходила, высунулась консьержка и заголосила:
   – Мадам Предай! Ваш жилец сегодня утром комнату освободил. Попросил меня передать вам вот это!
   Анн взяла протянутые ключи, пакет и письмо, ногтями надорвала бумажный пакет: в дырочке показался белый материал. Простыни, догадалась она. Ключи и письмо Анн сунула в сумочку.
   – Оставьте пакет у себя, – попросила она. – Я заберу на обратном пути. А его приятели – они тоже уехали?
   – Шведы? – живо откликнулась привратница. – Вот уж восемь дней как упаковали чемоданы. Подумать только, бедная девочка…
   Не дослушав ее до конца, Анн выскочила на улицу. Вереница неотложных дел в конторе закрутила ее с такой скоростью, что к ней не смогла пробиться ни одна посторонняя мысль. В одиннадцать ее пригласил мсье Куртуа – ему захотелось продемонстрировать собственные идеи о предстоящем выпуске полного собрания сочинений Оскара Уайльда, он желал устроить сенсацию. Анн все записала.
   Позвонил Марк и предложил вместе пообедать. Она забежала домой, чтобы сделать все необходимое матери, а потом бежать в небольшой ресторанчик на Сен-Бенуа. Они сидели в полумраке, в плотном окружении двух десятков таких же парочек. Пахло жаренным на дровах мясом. Марку было весело, он рассказывал о своей работе, о планах… В этот раз Анн слушала его с интересом. Насколько он раздражал ее тогда, за ужином у нее дома, настолько же уютно ей было в его компании здесь, на нейтральной территории.
   Внезапно он сменил тему:
   – Не знаю, что происходит со мной, Анн. Ты неотступно присутствуешь где-то рядом. Сто раз в день мне хочется попросить у тебя совета, поделиться с тобой своими заботами. Из Канады все виделось иначе, казалось разбитым, поломанным… А здесь… Если бы ты могла понять…
   – Я понимаю, Марк, – ответила она. – И мне с тобой хорошо, надежно. Вот только прошлое нельзя воскресить по команде.
   Он грустно улыбнулся:
   – Ты права… И все же, Анн…
   – Расскажи мне еще о своей работе, – попросила она.
   Она подумала, что именно такие мимолетные всполохи нежности и добавляли прелести их уединенным встречам. Ей было хорошо в этом тесном ресторанчике. Рядом сидел мужчина, друг и не более того, чья уважительная настойчивость льстила ее самолюбию.
   К издательству он подвез ее на своей машине. На столе ее дожидалась увесистая посылка, и она вдруг вспомнила о письме Лорана, которое с утра носила в сумочке. Затянутая водоворотом срочных дел, она так и не удосужилась прочесть его. Анн достала и распечатала конверт. Лист был покрыт пляшущими строчками, справа они почему-то ныряли вниз. «Очень тронут тем, что вы сделали для моих друзей и для меня. Перед уходом мне хотелось рассчитаться за проживание, но не удалось, сделаю это позже. Если вы разрешите вернуться мне наверх, напишите. Мы не обо всем поговорили. Вы так умны и так отзывчивы, что я не перестаю думать о вас…» В углу был нацарапан адрес: бульвар Республики, Экс-ан-Прованс. Анн сложила листок и сунула его обратно в сумочку. В связи с чем этот отъезд? Зачем это письмо? И к чему этот адрес? Зазвонил телефон: мсье Куртуа удивлялся, чего это Анн до сих пор не явилась на совещание.
   Вечером ей непременно захотелось узнать, хорошо ли Лоран прибрал оставленную комнату. Ей вдруг показалось очень важным убедиться в этом самой, на месте. Она поднялась на шестой этаж. Все оказалось в порядке. На железной кровати свернутый матрас, шкаф пуст, чисто выметенный пол. На стене прикреплен кнопками план метрополитена, в прошлый раз Анн его не заметила. Стекло слухового окна скрывалось за толстым слоем копоти и пыли, из-за тонкой стены слышались голоса. В комнате было холодно и сыро. Голая электрическая лампочка выливала на весь этот декор равнодушный белый свет. Анн стояла посреди комнаты, безвольно свесив руки, забыв о собственном существовании. Пустота завораживала ее.
   Она в точностью припомнила брюки, в которых ходил Лоран, когда она увидела его в первый раз. Из грубого синего полотна, изрядно полинявшего, с заплатами на коленях.
   И еще она вспомнила, что у него властное лицо с сильным подбородком и полными губами. Длинные, густо-черные и блестящие волосы. А глаза лучились золотистым светом.

6

   Всякий раз, когда Пьер делал что-либо сам, без оглядки на жену или дочь, он выглядел виноватым.
   – Тебя не было, Мили спала… Меня застали врасплох. Он к тому же очень вежливо представился. Хоть я его и не просил, он оплатил всю задолженность за всех квартирантов… Потом попросил вернуть ему ключ от комнаты… Я ему отдал… Мне кажется, я сделал все верно, так?
   – Конечно, – ответила Анн. – Раз он оплатил все, что был должен…
   За те три недели, что прошли со дня отъезда Лорана, Анн свыклась с мыслью, что он больше не вернется. Однажды она, правда, чуть было не сдала комнату какому-то студенту, о котором ей рассказывала консьержка.
   – Он один, надеюсь? – поинтересовалась она.
   – Вот идиотство-то, об этом я его и не спросил.
   – Ничего, папа.
   Пройдя на кухню, она выпила привычный бокал белого вина. В доме внезапно появился шестой этаж, а под его крышей пряталось нечто дружелюбное, теплое и загадочное. После завершения всех процедур с Мили и ужина они с отцом устроились возле телевизора. Пьер, не выпуская руку жены, оцепенел перед галопирующими сценами какого-то вестерна. Мили дремала. Анн размышляла о работе. Завтра ей предстояло убедить мсье Куртуа в привлекательности одной своей идеи насчет книги Оскара Уайльда. Проект Каролю неплох, но… Она взяла вышивание. Игла в ее руках сновала взад и вперед, заполняя красками контур пожухлого цветка.
   Большинство подразделений издательства уже закрылись, когда Анн, Каролю и Бруно выходили из кабинета. В коридоре им встретилась уборщица, волочившая корзину, до краев набитую бумажными обрезками. Рю Сервандони плавала в тумане, кузова припаркованных машин отражали свет уличных фонарей. Напротив, на тротуаре, среди уклоняющихся друг от друга теней замер, словно часовой, чей-то неподвижный силуэт. Анн узнала в нем Лорана. Тот медленным шагом пересек проезжую часть. Наспех распрощавшись с сотрудниками, Анн повернулась к нему навстречу.
   Лоран буркнул:
   – Добрый вечер. Вы поздно возвращаетесь… Так вот где вы работаете? Какая здоровая коробка!
   – Довольно-таки, – резковато ответила Анн.
   – Что публикуете? Какие-нибудь романы?
   – Нет… Больше путеводители, кое-что историческое, классику… Много книг для детей…
   Они направились к площади Сен-Сюльпис. Лоран шагал, глядя прямо под ноги, и молчал, словно немой. Внезапно он спросил:
   – Вы не захотели, чтобы я снова снимал у вас комнату?
   – Нет, а что?
   – Наверное, вас это стесняет…
   – Я ведь сказала…
   – Я надеялся, вы ответите на мое письмо.
   Анн слукавила:
   – Мне показалось, оно не требовало ответа.
   Они прошли еще несколько шагов, не произнеся ни слова. Потом Лоран предложил зайти в кафе. Анн устроилась за столиком со стаканчиком белого вина. Сев напротив, он заказал себе томатный сок. Но не притронулся к нему – скрестив на груди руки, он пристально смотрел на нее и молчал. Смутившись, Анн разорвала затянувшуюся тишину:
   – Из-за чего вы так неожиданно уехали?
   – У меня не было больше ни су.
   – А почему Экс-ан-Прованс?
   – Там живут мои родители. Вы не сходите со мной сегодня вечером в кино?
   Анн озабоченно взглянула на него. В глазах юноши читались мольба и невостребованная нежность. Она выдержала паузу, продляя удовольствие, потом спокойно ответила:
   – Почему бы и нет?
   Лорана расцвел такой улыбкой, что Анн стало совестно, как если бы она сделала для него больше, чем он ожидал.
   – Нет, правда? Вы согласны?
   – Зависит от фильма, – сказала она.
   – А мне на это совсем наплевать! Просто мне хотелось бы провести с вами вечер.
   Наступила долгая тишина. Лоран безостановочно сыпал в сок специи, глаза его ничего не выражали. Он выпил приготовленное пойло и неожиданно спросил:
   – Как чувствует себя ваша мать?
   Анн улыбнулась. Как забавно перепрыгивал он с темы на тему. Казалось, между отдельными мыслями у него не существовало никакой логической связи.
   – Все по-прежнему, – ответила она.
   – Вы ее очень любите?
   Анн согласно кивнула.
   – Вы на нее похожи? – снова заговорил он.
   – Мне кажется… что в чем-то да… Мне надо идти. Она меня ждет. Я ужасно опаздываю.
   Впервые, находясь с кем-то в кафе, ей захотелось расплатиться самой. Они поднялись. Лоран пошарил в одном кармане брюк, затем в другом, вынул измятые банкноты, какую-то мелочь, бросил все это на стол, посмотрел в чек, отложил нужную сумму на блюдце, собрал остальное, подумал, забрал два франка из чаевых и сказал:
   – Ну, так как же мы поступим с кино? Хотите, я буду вас ждать возле парадной без четверти восемь?
   – Да. Но я могу немного задержаться.
   – Это неважно.
   В вестибюле и разошлись: Анн пошла парадной лестницей, Лоран направился к черной…

   – Знаешь, Мили, – сказала Анн, – сегодня вечером я хотела бы сходить с друзьями в кино. Я через пару часов вернусь. Надеюсь, это тебя не огорчит, но я легко могу отказаться.
   – Нет-нет, – сказала Эмильен. – Обязательно сходи… Мне будет приятно, если ты сможешь немного отвлечься… Который час? Мне совсем не хочется есть…
   Анн пожурила ее. Пристыженная Мили похлебала холодного бульона и съела половинку сэндвича со швейцарским сыром «Грустер». Анн увидела, как родители устраиваются возле телевизора, будто позволяя ей на время позабыть про них. Бросила в зеркало взгляд, махнула расческой по волосам и стремглав выбежала на улицу.
   Лоран ждал, прислонившись к стене и засунув руки в карманы.
   – Не пойти ли нам в «Бонапарт» на «Архипелаг»? – предложила она. – Отличные отзывы – и совсем рядом.
   Он согласился. Когда они подошли к кинотеатру, сеанс уже начался, и посетителей запускали, если кто-то покидал зал. Очередь продвигалась медленно, рывками. Билетерша с карманным фонариком провела их к двум пустым креслам с краю в четвертом ряду. Анн не выносила сидеть в такой близости от экрана – за деформированным изображение приходилось следить, запрокинув голову. Фильм начался минут двадцать назад и было трудно понять, кто есть кто и что между ними происходит. События эпохи королевы Виктории, действие разворачивалось в Лондоне. Актеры говорили на хорошем английском, и Анн понимала почти все, не читая титров. На ее руку легла нерешительная рука, она осторожно высвободилась. Лоран взял ее руку и поднес к своим губам, развернул пальцы ее кулака, прижался к ним долгим поцелуем. Рот его дышал теплом, то замирал, то двигался по коже нежно, словно лепестки цветов. Анн казалось, что она кормит с руки жеребенка. Внезапно нахлынуло блаженство и, позабыв о фильме, о публике она очутилась посреди огромного поля, под ночным звездным небом. Она бросила взгляд на Лорана. Тот сидел прямо и напряженно. В бледном лунном свете, льющемся с экрана, его лицо казалось абсолютно плоским. Какой же он чудной с этой своей медлительностью и растрепанными волосами. Кроткая, грубая физиономия со сверкающими кошачьими глазами. Ей захотелось дотронуться до его подбородка, будто продавленного посередине большим пальцем. Анн задала себе вопрос, не теряет ли она голову. Но разве она явилась сюда для чего-то другого? Над головой летали экранные вопли, стены сотрясались от неистовой музыки. Викторианская драма приближалась к финалу. Подхваченные толпой, согнанной с мест вспыхнувшим верхним светом, Анн и Лоран направились к выходу. Ни ему, ни ей даже в голову не пришло остаться и посмотреть начало фильма. Подгоняемые потоком зрителей, они спустились в холл, за витринами которого как из ведра лил дождь. Несколько человек, из тех, кому, видимо, не хотелось мокнуть, загородили проход.
   – Ну так что, пойдем? – спросил Лоран.
   Они шагнули под проливной дождь. Лоран шел медленно. Поднимая к небу лицо, он раскрывал рот и с наслаждением облизывал мокрые губы.
   – Скорее, Лоран! – крикнула Анн. – Мы сейчас промокнем до нитки!
   – Вы не любите дождь?
   – Нет!
   Он взял ее за руку, и они, прижавшись друг к другу, пошли быстрым, широким шагом. Возле дома она почувствовала, что ноги ее подкашиваются от усталости, воздуха не хватало… Под козырьком над парадным входом он привлек Анн к себе и, не дав отдышаться, стал искать ее губы. От настойчивости этого полного, нежного рта Анн смешалась. Она отстранилась, а в огромных золотистых зрачках юноши застыл вопрос.
   – Я люблю тебя, Анн, – произнес он. – Пойдем ко мне наверх, умоляю тебя.
   Смиренный тон его просьбы потряс ее, но подступившая слабость с затаившейся внутри угрозой вынудила Анн ответить отказом.
   – Нет, Лоран, это невозможно, – ответила она, глядя ему прямо в глаза. Будет ли он настаивать? Она этого почти жаждала. Но он, словно осуждая себя, нахмурился, опустил голову и пробормотал:
   – Я так и знал.
   Как же легко признал он свое поражение… А она – не слишком ли черства она к столь естественно доверившемуся ей существу? Он повернулся к ней спиной и быстро зашагал вглубь коридора.
   – Лоран! Лоран, послушайте меня…
   Понурив спину и не останавливаясь, он исчез в двери между двумя мусорными бачками.
   Анн нерешительно потопталась под козырьком, а затем поднялась к себе со смутным ощущением отвергнутости. Хотя сама же и сказала «нет».
   Квартира была заполнена пустотой. Луч света разрезал комнату надвое. На канапе спал отец. Анн осторожно вошла в комнату матери, там постоянно горел ночник. Больная лежала на спине и храпела. А вокруг все было тихо, спокойно и неподвижно. Сознание Анн раздвоилось, и она не удивилась, увидав себя как бы со стороны – вот она открывает дверь в собственную спальню. Она в гостях у той, другой. Анн безотчетно, словно лунатик, прошла на кухню. Белизна стен ослепила ее. Она отворила дверь на черную лестницу, нажала кнопку дежурного освещения и ступила на узкую деревянную лестницу.

   Сколько же времени сидит она перед этой кроватью? Параболический рефлектор с обогревом комнаты явно не справлялся. От раскаленной спирали исходило живое красное свечение, падало на лицо Лорана и окрашивало его наподобие отсвета пожарища. Он лежал на боку лицом к Анн и ровно дышал. Чтобы согреться, она подобрала и натянула прямо на голое тело его свитер. Ей нравилось ощущать на себе грубую мужскую одежду. Лоран улыбнулся ей, радостный и сильный. В необычном свете радиатора его лицо представлялось огненной маской с темными провалами, полированными бугорками и завораживало Анн. Больше в комнате не было ни одного светлого пятна. Слуховое окно вместо занавески прикрывала какая-то салфетка. Из крана капала вода. Дверь прилегала к косяку неплотно – из щелей тянуло холодом. Всякий раз, когда в коридоре срабатывало дежурное освещение, вокруг двери загорался желтый прямоугольник. До часу ночи слышались шаги постояльцев, приглушенные разговоры, отдельные возгласы. Несколько раз ей казалось, будто в комнату кто-то ломится. Абсурдность ситуации заставляла ее посмеиваться над собой. Происходившее настолько не соответствовало ее характеру, так не совпадало с представлением о судьбе, что она серьезно сомневалась в том, что она это именно она. В ней поселилась огромная, дикая, глупая, непотребная и вместе с тем такая смешная радость… Удовольствие, которое Анн испытала, прильнув к этому мускулистому и горячему телу, было не сравнимо ни с одним из тех, что она помнила. Она вылезла из этой койки переполненная благодарностью. Разум ее притупился, словно от наркотика. Родителей не было. Сидя на этом стуле в грубом мужском свитере, Анн не имела более ни рода, ни имени, ни возраста. Она, конечно же, знала, что эйфория не сможет длиться долго, в итоге все вернется на круги своя, и руки скоро вновь почувствуют липкие поручни повседневности. Но она должна была насладиться этой краткой возможностью и хотя бы ненадолго выбраться из своей скорлупы. Те несколько часов, что она провела в объятиях Лорана, были теперь небольшим островком отдохновения, независимым и укромным, затерявшимся посреди бурного потока ее забот. Может, после этой единственной ночи Лоран станет для нее тем мужчиной, о котором она будет вспоминать снисходительно и с грустью, как о забаве. А может, у нее уже не будет ничего более прекрасного и стоящего. В любом случае, никогда больше не вернется она в эту комнату. В повторной встрече она Лорану откажет. Их свидание обязано исключительно тому, что не имеет будущего. Ее знобило. Радиатор согревал икры и бедра, но верх стыл от сквозняка, задувавшего через дверные щели. Как может Лоран жить в подобной нищете? Страсть между ними полыхнула так быстро, что для нормальной беседы времени просто не оказалось. Подумать только, она вылезла из постели незнакомца! И это она-то, гордая, справедливая, чистая… О чем он сейчас думал, столь требовательно глядя на нее? Он пошевелил ногами под дырявым клетчатым покрывалом, поднял и сложил под головой руки. Затаив дыхание, Анн разглядывала в красноватых сумерках его бугристые мышцы, глубокую и лохматую подмышку. Внезапно Лоран приподнялся и сел: глаза – будто горящие угли, волосы – как пучок конопли. И крепкий, цвета обожженной глины торс.
   – Ты так далеко, Анн, – сказал он. – Устраивайся поближе.
   – Мне надо идти.
   – Почему?
   – Уже два часа.
   – Знаю, но ты можешь еще остаться или нет?
   Она изобразила губами воздушный поцелуй.
   – Нет, Лоран, все. Оставь меня…
   Но он протянул к ней руки. Его взгляд призывал и требовал, нежно и капризно. Перед глазами вспыхнула молния, и Анн поняла, что переоценила свои силы, вся ее решимость была иллюзорной. И еще – она встретится с ним и завтра, и послезавтра, в общем, так часто, как захочется того ему, и как только сможет она. Он схватил ее кулаки, заставил пересесть на край кровати, обнял и опрокинул навзничь.
   Кран по каплям стекал в раковину.
   Анн повторила:
   – Нет, Лоран.
   Но мир уже проваливался в пылающую сумятицу.
   Она спустилась к себе в половине четвертого утра. Что за сумасбродство? А если бы ее тем временем позвала Мили? Слабый кашель за дверью. Анн вошла в комнату.
   – Что, Мили? Ты не спала?
   – Да нет… Только что проснулась.
   – Тебе нужно судно?
   – Я не знаю… Наверное, да…

7

   Опустошенная рвотой, икая и заливаясь слезами, Эмильен откинулась на подушки. Анн протерла ее лицо влажным тампоном и поставила тазик на пол. Беспокойно взглянула на мать и взяла ее руку: пульс был редким и неровным, но лицо расслабилось, рецидив не наступил. По крайней мере, пока.
   – Теперь ты сможешь поспать, – сказала она матери.
   – Да, – вяло откликнулась Эмильен, – но по комоду ползает столько гусениц… Их нужно прогнать… иначе они переползут ко мне на кровать.
   В последние две недели у нее участились галлюцинации. А также страх – и она крутила по подушке головой, издавая сквозь стиснутые зубы тихие стоны. Почти ничего не ела, только пила, да и то лишь изредка. Настойчивые вопросы Анн вынудили доктора Морэна признаться, что следует ожидает скорой развязки. Он посоветовал снова увеличить дозу, но изношенный организм к наркотику был равнодушен. Ноги больной отекли настолько, что уколы приходилось делать в руки.
   – Прогони гусениц, – снова пожаловалась Эмильен капризным голосом.
   – Хорошо, Мили. – И помахала рукой, будто что-то сметает с комода. – Ну вот, их больше нет, – сказала она. – Спи, я останусь, чтобы они не вернулись.
   – Да, останься… – Эмильен закрыла глаза.
   Анн устроилась рядом в кресле и укутала себе ноги пледом. Она коротала у изголовья матери уже третью ночь подряд. Отец подменять ее не мог. Конечно же, с самого начала он ей это предложил, но ее отказ от чьей-либо помощи был таким резким, что ему пришлось смириться с ролью пассивного свидетеля. Болезнь супруги приводила его в отчаяние, однако он продолжал спать сном праведника. Анн могла бродить взад и вперед по комнатам, зажигать везде свет, греметь кастрюлями – ничто не мешало ему. Железное здоровье и непосредственность состарившегося испорченного ребенка. Одиночество Анн перед надвигающейся смертью матери было абсолютным. Она самоотверженно и непреклонно пожелала этого сама, из любви к Мили. В жизни не осталось ничего более значимого, нежели эта жуткая неотвратимость распада. Даже Лоран как-то съежился в ее мрачном отсвете. Время от времени Анн поднималась в его комнату. Всегда доступный и изголодавшийся, он ожидал ее в своем логове, расстилаясь ковром под ее ногами. Казалось, весь смысл его бытия сводился к подкарауливанию шагов Анн в коридоре. Он хватал ее на пороге, а дальше – несколько фраз, короткие и быстрые ласки, и она вновь ныряла по лестнице вниз. Мили была настолько плоха, что ее нельзя было оставлять одну больше часа.
   

notes

Примечания

1

   Неточность автора: во втором акте комедии Уильяма Шекспира «Виндзорские проказницы» длинный монолог произносит Фрэнк Форд, а не пастор Хью Эванс. – Прим. ред.

2

   Париж в занимательный месяц июль 1815 г. (англ.).
Купить и читать книгу за 33 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать