Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Свет праведных. Том 1. Декабристы

   Впервые на русском языке публикуется знаменитая пенталогия о декабристах классика французской литературы Анри Труайя, которая по праву считается наиболее значительным художественным творением автора. Исторические произведения, которые вошли в этот цикл, написаны в лучших традициях французского психологического романа и классической русской прозы.
   В данный том вошли первые три книги цикла: «Из мысли возгорится пламя», «Барыня», «Слава побежденным».


Анри Труайя Свет праведных. Том 1. Декабристы

   «Свет праведных весело горит, светильник же нечестивых угасает…»
Притчи Соломона, 13, 9

Из мысли возгорится пламя

Часть I

1

   Дорога больше не была видна, ее захлестнул поток военных мундиров, знамен, орудий, который неспешно продвигался меж полей. В такт с этим нескончаемым строем ехал верхом и поручик лейб-гвардии Литовского полка Николай Михайлович Озарёв. Время от времени он приподнимался в седле, пытаясь рассмотреть, что происходит впереди. Впрочем, порядок был известен каждому, ошибиться невозможно: ярко-красное пятно в клубах пыли – лейб-казаки, за ними – кирасиры, гусары и эскадрон волонтеров Прусской королевской гвардии, драгуны и гусары русской царской гвардии. Затем – император Александр в сопровождении короля Пруссии и князя Шварценберга, представителя австрийского императора. Вчерашних триумфаторов – старого Блюхера и Барклая де Толли, получившего чин фельдмаршала прямо на поле боя, – окружали сотни офицеров разных армий европейских стран. За ними – колонна инфантерии войск коалиции, которую и возглавлял литовский полк, второй дивизион русской Императорской гвардии.
   Во время последних сражений он находился в резерве. Теперь гвардейцы выглядели бравыми, подтянутыми, веселыми. Ружья радостно поблескивали, солнце играло на штыках, белая кожаная портупея оттеняла вылинявшие зеленые мундиры. Гремели барабаны, тысячи людей шагали в ногу.
   Только молодые офицеры-пехотинцы, у которых были лошади, получили право ехать верхом, а не идти общим строем, как на обычных парадах. Николай радовался этому обстоятельству, так как мог наблюдать за происходившим вокруг. Его кобыла Китти была не слишком хороша собой – толстый, в яблоках, живот, короткая шея, худые ноги. Что ж, он никогда и не собирался соперничать в элегантности с кавалеристами. Обернувшись, юноша взглядом отыскал замыкавших марш кирасиров и конных гвардейцев. До самого горизонта все было в голубоватой дымке, сквозь которую вспыхивали вдруг кирасы. Несмотря на усталость и потери, армия казалась все столь же многочисленной и мощной. Вкус победы был еще так свеж этим теплым мартовским утром 1814 года! Тела убитых убрали подальше, чтобы расчистить дорогу. Озарев старался не думать о них, чтобы не испортить себе настроение, хотя уголком глаза не мог не замечать: безжизненные куклы с грязными лицами, распухшие лошади с одеревеневшими ногами, изуродованная пушка, увязнувшее в земле ядро, походный ранец, а под ним кто-то, лежащий, уткнувшись лицом в землю. Говорят, что с обеих сторон погибших – тысячи.
   Тополя слева от дороги пострадали от перестрелки, справа пейзаж остался в неприкосновенности: склоны холмов, покрытые виноградниками, утопающие в нежной зелени домики, ветряные мельницы с застывшими крыльями. На вершине холма замерла сигнальная вышка, смолкли батареи, которые еще недавно грохотали, окутанные белыми облаками. Полки, словно гусеницы, тянулись по равнине в боевом порядке. Царь со своим штабом остановился на возвышенности, откуда хорошо просматривались окрестности…
   Убаюканный мерным шагом Китти, всадник раз за разом воскрешал в памяти то странное мгновение сразу после захода солнца, когда внезапно на них обрушилась тишина. Офицеры беспокойно спрашивали друг друга о причине передышки. Во все стороны спешили гонцы – лица красные, взгляд исполнен важности. И вдруг земля взорвалась единым криком, который, будто волна, зародившаяся в предместьях города, несся, вздымаясь ввысь: «Париж!.. Париж сдался!.. Ура!..» Солдаты обнимались. Вскоре прибыл штабной курьер, подтвердивший известие: на постоялом дворе ля Шапель недалеко от заставы Сен-Дени маршал Мармон и представители русского царя заключили перемирие. Наполеону оставалось полагаться на восточные провинции страны, столица была занята неприятелем. Означало ли это конец войны? Вчера, сразу после того, как прозвучал сигнал прекратить огонь, Николай с несколькими товарищами отправился в Бельвилль разжиться вином. Солдаты – русские, французы, немцы, австрийцы, – выломав двери подвалов, утоляли жажду из одних бочек, поставив оружие у стен – чтобы не мешало. «Мне только двадцать, и в моей жизни уже был столь славный день!» – подумал Озарёв, горделиво глядя вокруг, как бы позируя незримому художнику. Он многого ожидал от Парижа – города искусств, философии и доступной любви. И еще никогда не был так признателен родителям, которые дали ему хорошее «западное» образование. Благодаря воспитателю-эмигранту мсье Лезюру, манерному, но бедному, с малых лет ему было столь же легко говорить по-французски, как и по-русски. Это пригодится, чтобы завоевать, утверждают его приятели, симпатии парижан и благосклонность парижанок. Всего одна верста до заставы Пантен! Полк остановился, чтобы привести себя в порядок, прежде чем войти в город. Согласно приказу, гвардейцы расчехлили и приготовили парадные кивера с черными султанами. Сменили походные штаны на белые, чистые, хранившиеся в ранцах. Поручик спешился, чтобы тоже переодеться. Так, смеясь, вся русская пехота стояла без штанов вдоль дороги. Две изумленные крестьянки убегали через поля, подгоняемые солдатскими шутками. Закончив со своим «туалетом», Николай осмотрел подчиненных: на месте ли все пуговицы, хорошо ли начищены. Полковник де Полиньяк, французский эмигрант, начальник батальона литовского полка, пройдя между рядами, остался доволен и приказал выступать.
   Молодой человек, вновь сидя в седле, в душе готовился пережить еще более волнующие мгновения. Вот уже стоящие вдоль дороги сады становились меньше, дома – солиднее, но и грязнее – теснились друг к другу. Быть может, это предместья Парижа? Бедно одетые мужчины, женщины, дети показывались на пороге своих жилищ, на лицах был страх. Помпезность парадного марша со знаменами и оглушительным боем барабанов отчаянно контрастировала с мрачной апатией местных жителей. «Ясно, что они нас не любят, – с грустью подумал Озарев. – Боятся нас. Но когда-нибудь, даже те, кто сейчас относятся к нам враждебно, будут благодарны, что мы освободили их от кровавого тирана». Подобное убеждение разделяли многие его товарищи. Да и могло ли быть иначе, когда столько французов сражались в одном строю с русскими? Полиньяк, Рошешуар, Ламбер, Дама, Монпеза, Рапатель, Буте… В союзнической армии было столько представителей разных наций, столько разных мундиров и знаков отличия, что было решено, во избежание недоразумений, каждому носить на рукаве белую повязку. Солдаты довольствовались тряпками, более или менее чистыми, Николай воспользовался двумя батистовыми носовыми платками, которые связал уголками. Перед ним, насколько хватало взгляда, все были отмечены этим знаком мира. Звуки барабанов и труб все резче отзывались в узких улицах. Строй прошел под внушительной каменной аркой, повернул направо – впереди расстилалась улица со множеством деревьев и высокими домами: юноша, накануне внимательно изучивший план Парижа, знал, что, войдя в город через ворота Сен-Мартен, войска должны были теперь следовать вдоль бульваров.
   Говорили, что государи будут принимать парад на Елисейских полях. По мере того как победители продвигались к центру города, росло число зевак. Согласно условиям заключенного перемирия, части французской регулярной армии ночью покинули город, остались только представители национальной гвардии, призванные поддерживать порядок. В голубых мундирах с эполетами и ярко-красными обшлагами, в белых штанах и высоких гетрах, они стояли живой изгородью вдоль улиц, пока мимо проходили те, с кем они еще вчера сражались. Озарёв украдкой посматривал на их лица и не отказывал себе в удовольствии пожалеть недавних противников, за спинами которых волновалась парижская толпа. Все окна были открыты настежь, в каждом – любопытные. Самые отчаянные забирались на деревья, крыши карет и домов. Внезапно раздались крики: «Да здравствуют союзники! Да здравствует император Александр! Да здравствует мир! Долой тирана!..»
   Возгласы эти, столь не похожие на враждебное молчание окраин, удивили Николая: казалось, они не просто проходят квартал за кварталом, но попадают из одной страны в другую. Элегантно одетые женщины аплодировали, махали шарфами, шляпками, лентами, мужчины в ярких жилетах приветствовали победителей носовыми платками, шляпами, тростями. Некоторые прицепили белые банты. Стоявший в первом ряду господин с налитым кровью лицом прорычал:
   – Трон – Бурбонам!
   И в тот же миг что-то ударило всадника по щеке – букет. Прежде чем мелькнула мысль, что хорошо бы поймать цветы, те уже упали. Он галантно поднял их и приколол на мундир. Потом вдруг испугался – не слишком ли этот жест театрален? Но нет, раздались приветствия, и пронзительный женский голос воскликнул:
   – Браво! Браво русским!
   Озарёв просиял от счастья и огляделся. Впрочем, напрасны были его попытки различить тех, кто воздал ему должное, вокруг было слишком много людей, их лица мешались. Он погладил лошадь – Китти благодарно повела головой снизу вверх. И приободрился: «Должно быть, я хорош верхом. Как прекрасно быть русским в эту минуту! Благословен будь, наш дорогой император, за эту невероятную славу, которой мы обязаны ему». Грубый голос, раздавшийся с левого фланга, заставил его почти подпрыгнуть в седле – каптенармус Матвеич, не замедляя шага, орал:
   – Ваша светлость, они отрежут нас от полка! Надо что-то делать!..
   Толпа прорвала ограждение и высыпала между взводом пехотинцев, которым командовал Николай, и остальным батальоном, уходившим все дальше. В мгновение ока русские оказались окружены сотней радостных, возбужденных людей.
   – Позвольте нам пройти, господа, – начал офицер. – Вы же видите, что задерживаете движение. Освободите улицу!..
   – Да он говорит по-французски совсем как мы!.. А нас уверяли, что это – варвары!.. Откуда вы, милый молодой человек?..
   Искренне тронутый, тот думал было ответить, но только напрасно потерял время: его лошадь, зажатая толпой, не могла сделать больше ни шага, не раздавив кого-нибудь. Хорошенькая блондинка, дерзко глядя на него, теребила уздечку.
   – Оставьте, мадам, – выдохнул верховой. Потом поднялся в стременах и закричал: – Если вы не разойдетесь, я прикажу своим людям применить силу.
   И повторил то же самое еще раз, по-русски. Нахмуренные брови, казалось, должны были придавать лицу воинственное выражение. Ответом ему был металлический звук за спиной – солдаты держали оружие наперевес, готовые к атаке. Толпа расступилась.
   – Вперед! – скомандовал, покраснев, Озарёв.
   Вскоре его взвод догнал полк: вновь весело и громко зазвучали трубы, пехотинцы зашагали в ногу с товарищами. Жители столицы все так же приветствовали их появление. На углу бульвара движение остановилось, командиры проверили строй. Николай был слишком взволнован при мысли, что пройдет парадным шагом мимо царя именно там, где был обезглавлен последний французский король.
   Неожиданно фасады домов расступились, полк оказался на бывшей площади Людовика XV, заполненной разноцветной толпой, воздух дрожал от рева труб и гула барабанов. Государи-союзники, верхом, были в конце зеленого проспекта. Гвардейцы Литовского полка, строем по тридцать, шли, словно хорошо отлаженные автоматы. Вытянув саблю книзу, повернув голову направо, насколько хватало сил, Озарёв приближался к императору. Тот одет был в форму кавалергардов, на груди – голубая лента ордена Святого Андрея. Плечи казались шире под тяжелыми позолоченными эполетами, зеленая треуголка, украшенная перьями, сдвинутая немного набок, оттеняла лицо – поразительно молодое, серьезное. Прекрасная серая кобыла была когда-то подарена ему Наполеоном. Его окружали прославленные военные, но молодой человек видел только Александра – освободителя, обезглавившего гидру, Агамемнона нового времени. Доля секунды – и вот уже эта великолепная картина не более чем воспоминание.
* * *
   Ближе к вечеру начал накрапывать дождь. Литовский полк, пройдя парадным шагом через весь Париж, остановился лагерем на полях близ деревни Нейи. Сложили оружие, разбили три палатки – для командира и офицеров из его окружения, предполагалось, что задержаться здесь долго не придется. Но часы шли, никакой команды не поступало.
   Николай решил пройтись. Полковое знамя, которое воткнули прямо в землю, охраняли двое часовых, фонарь, стоявший рядом, освещал их, будто актеров на подмостках. Дождь прекратился. Солдаты, сняв мундиры, на корточках сидели вокруг костра, скорее дымившего, чем горевшего, разговаривали. Кто-то пришивал пуговицу, счищал грязь с подошв, кто-то обтачивал палочку, просто чтобы чем-то заняться, ординарец выбивал пыль из офицерской шинели. Ржали на привязи лошади. Старый усатый барабанщик учил своему искусству юношу шестнадцати лет, больше походившего на переодетую девушку. Возвратился наряд – дежурные принесли воду. У котелка раздавались взрывы смеха. Озарёв почуял запах щей и понял, что проголодался. Офицерский паек был скромным: селедка, каша, сыр. Его личные запасы остались в багаже, который исчез накануне вместе со всем обозом и людьми, к нему приставленными для охраны. Молодой человек беспокоился, удастся ли ему вновь свидеться со своим слугой Антипом – хитрым, ленивым, болтливым, но одним из самых умных крепостных его семьи, за что отец и доверил ему сопровождать сына. «Не отходи от него ни на шаг! Не спускай с него глаз! Ответишь мне за него собственной шкурой!» Бравый офицер до сих пор слышал это грозное напутствие и вновь видел родителя, стоящего перед испуганно собравшимися у крыльца крестьянами: стальной взгляд, ноздри раздуваются. За ним – Мари, младшая сестра Николая, бледная, беспомощная, сердце сжималось при вспоминании о ней. Их мать умерла шесть лет назад, эта потеря еще больше сблизила их. Как там она, в их Каштановке, рядом с подозрительным, обидчивым, страдающим всевозможными маниями батюшкой? Письма в Россию шли долго: «Завтра напишу ей и расскажу обо всем: сражение, Париж, как прекрасны были на параде мои солдаты…»
   Брат был горд своей принадлежностью к Литовскому полку, а ведь он и пальцем не пошевелил, чтобы попасть в него: в 1812 году был еще мальчишкой, учился во втором кадетском корпусе в Санкт-Петербурге, когда весть о взятии Москвы всколыхнула всю Россию. Вскоре возглавлявший школу полковник объявил, что ввиду огромных потерь лучшие ее воспитанники досрочно получат офицерское звание. Серым ноябрьским утром всех их собрали в актовом зале, построили вдоль стены. Прибыл Великий князь Константин в мундире конных гвардейцев – широкие плечи, приплюснутый нос, рыжие брови. Не став слушать директора, потребовал кусок мела. Потом прошел вдоль юношей, парализованных ужасом, и начертал у каждого на груди какие-то каббалистические знаки – кресты, треугольники, окружности, квадраты. Затем по приказу вызывавшего страх Великого князя учащихся разделили на группы: квадраты к квадратам, кресты к крестам. Озарёв, на котором красовался треугольник, узнал, что призван служить в ряды лейб-гвардии Литовского полка. Все это теперь казалось таким далеким и таким несерьезным! Как будто провел в армии по меньшей мере лет десять: Богемская кампания, сражения у Дрездена, Кульма, Лейпцига, переход через Рейн, битва при Эмсе, Париж… Столько раненых и убитых товарищей! Последний – малыш Фадеев, павший у Бельвилля. Пуля попала ему в лоб. Крови почти не было, только восковая бледность и желтые зубы за посиневшими губами. За день до этого он обсуждал, как закажет новый мундир и какую славную жизнь будет вести во французской столице. Погруженный в раздумья, командир взвода наткнулся на повозку с провизией, притулившуюся у дерева, ее вид вновь напомнил о голоде. Маркитант встретил его словами сожаления:
   – Ваша светлость, могу предложить только пряники и табак.
   Поручик Ипполит Розников, который восседал на барабане и что-то жевал, проворчал:
   – Этими пряниками только улицы мостить!
   Николай тем не менее купил несколько. Подошли другие офицеры – беззаботные, веселые, впрочем, не без недовольства сложившимся положением дел. Тон задавал Розников:
   – Мы сражались, взяли Париж, теперь парижане едят от души, спят в своих постелях, а мы вынуждены стоять лагерем, голодные, в этой грязи! Где справедливость?..
   – Французы не церемонились, когда вошли в Москву! – подлил масла в огонь толстый капитан Максимов.
   – Да что они там нашли! – вступил Озарёв. – Руины и пламя. У нас по крайней мере никто не украл нашей победы.
   – Думаешь? – возразил Ипполит. – Мой бедный друг, чтобы насладиться Парижем, нужны деньги, много денег. Когда ты последний раз получал жалованье?
   – Больше месяца назад!
   – Ну и на что ты собираешься вкусить столичной жизни? Пале-Рояль, театры, кафе, гостеприимные альковы…
   Он перечислял эти соблазны с такой живой мимикой, что окружающие не могли удержаться от смеха. Медленно опустилась ночь, один за другим в лагере зажглись фонари. Главная палатка светилась, будто огромная лампа под абажуром из промасленной бумаги. Раздался сигнал, сзывавший командиров взводов. Зашлепали по грязи сапоги, позвякивали сабли. Полковник вышел навстречу собравшимся, в руках у него, подобно листу металла, сверкала бумага, которую он не без напыщенности зачитал: согласно приказу командира 2-й гвардейской дивизии генерала Ермолова, Литовский полк немедленно возвращался в Париж, где должен был расположиться в Вавилонских казармах. Молодые офицеры торжествующе перешептывались. Розников толкнул Николая локтем:
   – Вавилон! Символ богатства, развращенности и роскоши! В нашей суровой России никому и в голову не пришло бы назвать так казарму. Что ж, друзья, скучать нам не придется! Вперед, на Вавилон!..
   Едва новость разошлась по лагерю, как все пришло в движение, младшие офицеры носились туда-сюда, опрокидывая котелки, потрясая кулаками, ругаясь, проклиная подчиненных, обещая им наряды вне очереди. В конце концов удалось собрать людей на дороге. Озарёв верхом впереди вверенного ему взвода. Полк уходил в ночь. Дорогу ему освещали фонарщики, возглавлявшие и замыкавшие шествие.
   Часов в десять вечера полк был у заставы Звезды. Крошечные строения с низкими колоннами и треугольными фронтонами в темноте казались греческими храмами. На ступеньках сидели французские гвардейцы, но контроль за въездом в Париж осуществляли казаки, чьи лошади были привязаны к ограде.
   Пересекли какую-то площадь, загроможденную каменными плитами: в свете фонарей видно было основание триумфальной арки, которая, вероятно, никогда уже не будет возведена. Четыре огромные колонны нелепо устремлялись в пустоту, как бы символизируя поражение того, кто решил воздвигнуть этот монумент во славу своей так называемой непобедимой армии. Отсюда начинались Елисейские поля, просторные, уходившие в темноту. По обеим сторонам проспекта, между деревьев, горели костры бивуаков. Здесь расположились казаки, чьи песни и смех слышны были издалека.
   В полку некоторые устали так, что едва волочили ноги. Дабы поднять боевой дух, полковник приказал играть марш. При первых его звуках все приободрились. По большому мосту перешли Сену. В темноте памятники и дворцы были едва различимы, казались призрачными, как декорации. Париж спал, в забытьи переживая свое поражение. И все же то тут то там открывались окна, загорались свечи, французы и француженки опасливо выглядывали на улицу. Николай хорошо представлял себе их ужас перед этим военным строем, пересекающим город. «Русские! Русские идут!» Одна за другой хлопали рамы, окна закрывались.
   Неожиданно полк остановился перед темным зданием, фонарщики выступили вперед, в будке оказался русский часовой. Над входом значилось: «Вавилонская казарма».
   – Выглядит невесело! – пробормотал кто-то.

2

   На следующее утро после переклички капитан Максимов взял Николая под руку и с таинственным видом увлек в угол двора.
   – Смотри, что я получил, – сказал он, вынув из кармана какую-то бумагу.
   Это был ордер на расквартирование с печатями и подписями.
   – Можешь расшифровать. Все по-французски, ни черта не понимаю.
   – Особняк графа де Ламбрефу, улица Гренель, 81, – прочитал Озарёв.
   Максимов покачал головой:
   – Граф де Ламбрефу! Что за птица?
   – Без сомнения, некто весьма любезный!
   Капитан презрительно скривил толстые, сочные губы.
   – Именно это ненавижу больше всего, – воскликнул он. – Можешь представить, живу у этого французского попугая, который болтает без умолку, а я ровным счетом ничего не разумею?
   – Почему бы и нет? Увидите, вы поладите!
   – Нет, дорогой мой. Я старый русский вояка, у меня свои привычки. Люблю, например, нашу еду. В какое время он будет кормить меня, этот француз, и что предложит, чем мне отвечать на его комплименты и улыбки? Я все продумал – остаюсь в казарме: матрас здесь не самый мягкий, зато хорошо кормят.
   – Вы собираетесь вернуть ордер? – удрученно спросил Николай.
   – Да. Если, конечно, ты не захочешь его взять, – сказал, подмигнув, Максимов.
   Его собрату по оружию вдруг стало очень весело.
   – Вы сделаете так?
   – Чего бы это ни стоило! – ответил капитан, лихо сплюнув.
   Озарёв порывисто сжал ему руки, сунул ордер в карман и бросился в комнату на втором этаже казармы, которую делил еще с тремя поручиками. К счастью, товарищей на месте не оказалось. Можно было сколь угодно долго располагать осколком зеркала, которое укрепил на стене некий офицер наполеоновской армии, наверняка франт.
   Очень не хотелось выглядеть кое-как, впервые представ на пороге нового жилища. Бегло взглянув на себя в зеркало, молодой человек остался доволен: отменная выправка, рука небрежно лежит на эфесе шпаги, на лице – гордость победителя и благородство, как и положено офицеру русской армии, вошедшему в Париж. Загар оттенял светлые, шелковистые волосы, делая рельефнее высокие скулы, квадратный подбородок, тонкий, слегка вздернутый нос. Глаза, не слишком большие, радостно сияли. Темно-зеленый мундир с красным воротником и отворотами, золотыми пуговицами, белые штаны, заправленные в высокие черные сапоги, серебряный пояс, который перетягивал так, что трудно было дышать. Два аршина, десять вершков, железные мускулы, желудок, который переварит и камни, нежное, горячее, нетерпеливое сердце… Поправил манжеты, привел в порядок черный султан на кивере и вышел, готовый покорить мир.
   Десять минут спустя Николай миновал караульных, которые отдали ему честь, и впервые зашагал по Парижу один. Улица была узкая, грязная. Прохожие с любопытством оглядывали его форму. Позади неизменно слышался шепот:
   – Видели русского?.. Посмотрите, русский!..
   Он спросил дорогу. Какой-то господин в ярко-синем костюме любезно объяснил:
   – Поверните направо на бульвар Инвалидов и идите по нему до эспланады, улица Гренель в двух шагах оттуда, ошибиться невозможно…
   Ошибся, и не раз. В конце концов двое мальчишек в лохмотьях предложили довести его до места за пару су. Пришлось согласиться. Ребятишки семенили рядом, задрав вверх носы и пристально рассматривая султан. У того, что поменьше, были глаза навыкате, огромный лягушачий рот. Второй – весь в веснушках. Поначалу оба хранили молчание. Потом младший заговорил:
   – Вы здорово позавчера сражались?
   – Я – нет, – ответил офицер, – оставался в резерве. Но мои товарищи…
   – Вы выиграли только потому, что там не было Наполеона, – вставил старший.
   – Может быть…
   Тогда малыш повернулся задом наперед и, быстро-быстро перебирая ногами, засеменил перед незнакомцем, глядя ему в лицо:
   – А знаете, все еще не кончено… Он вернется… Кажется, он уже в Фонтенбло!..
   – Да, говорят.
   – А если вернется, что будете делать?
   – Снова сражаться.
   – И не думаете, что на этот раз все закончится для вас не так хорошо?
   – Нас очень много…
   – Правда, – согласился старший. – Повсюду кишат русские, австрийцы!.. Отец говорит, что нас предали!.. А ему приходится видеть немало людей, он – точильщик в Гро-Кайу… Меня зовут Огюстен, а это мой брат, Эмиль… У отца отбоя нет от желающих воспользоваться его услугами… Не хотите поточить вашу саблю?..
   Николай засмеялся. Вскоре к их группе стали присоединяться другие мальчишки, этот эскорт несколько смущал его: он боялся выглядеть смешным в глазах прохожих, приосанился, держался с преувеличенной важностью, но ситуация казалась ему все более комичной. Мальчишки тем временем жарко спорили у него за спиной:
   – Говорю тебе, это не русский, ведь он говорит по-французски!
   – Ну кто же он тогда?
   – Эмигрант, наверное!
   – Шутишь! А что же в таком разе спрашивает дорогу? Это – русский! Настоящий!
   – Посмотри на его форму! Вот это да! А почему у него такие длинные волосы? Это пехотинец или артиллерист? А что у него на боку?
   Их подопечный делал вид, что ничего не слышит. Наконец они остановились перед зеленой дверью, над которой висел фонарь. Эмиль и Огюстен протянули грязные руки. Озарёв заранее обменял деньги у полкового казначея. Он положил по су в каждую ладошку и спросил:
   – Вы уверены, что это здесь?
   – Так же, как и в том, что Наполеон вышвырнет вас вон! – прокричал Огюстен.
   Мальчишки бросились наутек. Военный протянул руку к молотку на входной двери. Открыл недовольный швейцар в колпаке – время согнуло его пополам. Завидев мундир, отпрянул, дряблые щеки затряслись. Посетитель осторожно объяснил цель своего визита. Наконец, вздыхая и охая, швейцар провел его через мощеный двор к крыльцу красивого, просторного двухэтажного дома, окна которого были закрыты шторами.
   – Я предупрежу графа, – сказал лакей. – Пожалуйте в гостиную.
   Комната, в которую прошел Николай, была обшита деревянными панелями цвета морской волны с золотой сеткой, благодаря чему дневной свет приобретал зеленоватые оттенки. Здесь стояла очень красивая мебель с инкрустацией, кресла с выцветшей обивкой. С темных портретов смотрели лица с делаными улыбками и пустыми глазами. На рояле стояли лилии. «Как-то меня встретят? Несомненно, плохо. Я – русский, одно это вызывает неприязнь…» Озарёв все сильнее ощущал себя непрошеным гостем, самозванцем. И внезапно пожалел, что согласился взять ордер: прав был Максимов, место русского офицера – в казарме. «Может, вернуться? Бог с ними, с теплой постелью, хорошей едой, французским языком…» Дверь за его спиной открылась, вошел сухонький старичок, одетый по моде давно прошедших времен. Казалось, он сбежал с бала-маскарада, музыка которого до сих пор кружит ему голову. Над высоким лбом цвета слоновой кости вздымался напудренный парик, из-под выдающегося вперед и загнутого кверху подбородка ниспадало кружевное жабо. Фрак красновато-бурого цвета, кремовые чулки с серебряной отделкой и лорнет на шейной цепочке довершали его облик.
   – Капитан Максимов, если не ошибаюсь? – сказал он, глядя через лорнет.
   Николай извинился, представился и уверил хозяина, что капитан Максимов искренне огорчен, не имея возможности воспользоваться гостеприимством графа де Ламбрефу. Последний был очарован тем, с какой легкостью собеседник изъясняется по-французски, и пригласил его усаживаться поудобнее.
   – Да, господин Озарёв! – воскликнул он. – Признаюсь, я бы предпочел принимать вас у себя в обстоятельствах не столь мучительных! Но кто знает, добрались бы вы до Франции, если бы вас не занес сюда ветер войны? Как вам наша бедная страна?
   – Не столь изуродована, как наша, – сдержанно ответил собеседник.
   – Я не имею в виду материальные потери! – возразил граф. – Но атмосферу… прием…
   Будущий постоялец не хотел быть несправедливым:
   – Отношение к нам населения очень разное. В целом я ожидал, что оно будет гораздо холоднее.
   Господин де Ламбрефу опустил лорнет и возвел глаза к потолку:
   – Нация слишком много страдала от бесконечных наполеоновских войн! Есть фанатичные сторонники императора, которые отказываются признать катастрофу, роялисты, требующие немедленного восстановления трона Святого Людовика, а между ними – множество французов, которые просто радуются тому, что смертоубийство закончилось. Для большинства возврат к мирной жизни компенсирует стыд за поражение. Они больше не рассуждают, а просто дышат. Что касается меня, не стану скрывать, всегда оставался приверженцем Бурбонов. Потому и я, и мои друзья были тронуты, когда увидели, что войска союзников входят в Париж с белыми повязками на рукавах – символом французской монархии!
   Удивленный этой взволнованной речью, офицер не преминул все же заметить, что белые повязки, которым граф придавал столь большое значение, были лишь знаком, позволяющим отличить своих от чужих. Это огорчило хозяина, он уткнулся носом в жабо. Впрочем, почти сразу опять поднял голову и весело заключил:
   – Ну и ладно! Намерения царя нам хорошо известны. Воззвание, которое по его повелению расклеено по городу, свидетельствует о желании вести переговоры лишь с несколькими представителями семейства Бонапарт, об уважении к династии, создавшей Францию. К тому же господин де Талейран уже созвал Сенат, чтобы сформировать временное правительство. Бонапарт выйдет через одну дверь, Людовик XVIII войдет через другую…
   Николай мало что смыслил во французской политике и слушал графа со скукой. Подобное доктринерское возбуждение казалось ему в высшей степени ничтожным рядом с трагическим величием сражений. Единственное, что по-настоящему имеет значение, – изгнание наполеоновских войск из России и триумфальный вход Александра I в Париж. А французы пусть сами разбираются между собой. Будто угадав его мысли, де Ламбрефу неожиданно сменил тему разговора:
   – Вы попали в дом, где царит запустение, дорогой господин Озарёв. Опасаясь боев на улицах Парижа, я отправил жену и дочь в Лимож. Если Бонапарт будет вести себя тихо, они скоро вернутся. Но я все болтаю, а вам наверняка не терпится устроиться. Не будет ли вам угодно последовать за мной?
   Комната, предназначенная русскому офицеру, располагалась на первом этаже. Стены ее были обиты тканью серо-голубого цвета, над постелью возвышался желтый балдахин, который поддерживали две подпорки из красного дерева. Напротив входной двери была еще одна, выходившая в густой зеленый сад позади дома. Пока он восхищался своим новым местом обитания, прибежал запыхавшийся, обезумевший лакей и сообщил, что швейцар ведет дискуссию с невесть откуда взявшимся человеком, который говорит на тарабарском языке и угрожает переломать все вокруг, если его немедленно не проведут к поручику Озарёву. Взволнованный, тот последовал за слугой и обнаружил рядом со швейцаром, несколько театрально преграждавшим дорогу неизвестному, Антипа – зверский взгляд, прядь волос на лбу, сжатые кулаки.
   – Ох! Ваша светлость! – завопил малый осипшим голосом, завидев своего барина. – Скажите этой французской собаке, пусть убирается в свою будку!
   – Но когда ты успел прийти? Откуда у тебя мой адрес?
   – Прошлую ночь мы оставались в полях, а сегодня на заре всех подняли и повели в казарму Вавилон. Там капитан Максимов сказал мне, где вы… – неистово жестикулируя, объяснял он.
   Николай с грустью взирал на его плачевный вид: если военные в русской армии одеты были хорошо, ординарцы напяливали на себя что ни попадя. Наряд Антипа выделялся и на этом фоне: на рыжие волосы он нацепил вылинявшую желтую фуражку, тулья которой сжалась гармошкой, на худых плечах болтался чересчур просторный голубой мундир, снятый, конечно, с убитого французского гренадера, ноги утопали в огромных форейторских сапогах. Экстравагантность костюма искупало предписанное начальством дополнение – на рукаве красовался прекрасный белый шарф. Рядом на земле стояла клетка с двумя курицами, возле нее валялась связка из трех медных кастрюль, из кучи тряпья выглядывало горлышко бутылки. Несомненно, все это было прихвачено на одной из ферм по дороге. Гостю было стыдно перед графом, который наблюдал за происходившим, лукаво улыбаясь.
   – А сколько пришлось оставить в казарме, – сказал, подмигнув, Антип. – Поймите, барин, все за раз невозможно…
   – Вор, – процедил тот сквозь зубы.
   – Не ворует только Христос, да и то потому, что руки у него прибиты!
   – И ты смеешь богохульствовать?
   – Да если бы я даже захотел расстаться с этими вещами, кто знает, кому их вернуть!
   – Что ж, отнеси в казарму, отдай кому-нибудь. И постарайся одеться прилично!
   – Сделаю все, что смогу, ваша светлость. Но поймите, дело не в желании, а в средствах. Мы будем жить здесь?
   – Да.
   – Дом красивый!
   – Лишний повод жить в нем достойно. Если услышу малейшую жалобу на тебя, отошлю, отдам в солдаты, прикажу забить насмерть! Понял? А теперь иди, найди мои вещи!
   Когда Антип ушел, Николаю пришлось извиниться перед господином де Ламбрефу за его скверные манеры, которые, казалось, не произвели на графа особого впечатления. Напротив, швейцару было приказано считать его неотъемлемой частью населения дома. Квартирант получил разрешение обедать у себя в комнате – еду ему будет приносить его ординарец. Впрочем, этим вечером хозяин рассчитывал видеть гостя за своим столом:
   – Придут несколько друзей, вам будет интересно с ними познакомиться. Мы ужинаем в шесть. Жду вас.
   Озарёв догадался, что граф хочет представить его приятелям в качестве диковинного зверя. Репутация французов не располагала к благодушию, он опасался показаться неотесанным профессиональным французским острословам и насмешникам – в Петербурге ему не удалось выйти в свет. Но, одолев застенчивость, принял приглашение.
   После полудня офицер был в казарме, где полк приводил себя в порядок: чистили одежду, снаряжение, оружие, пересчитывали пуговицы и патроны – намечался смотр. Антип тем временем отнес в особняк на улицу Гренель вещи барина, который вернулся туда к половине шестого. Он успевал только поправить мундир, перед тем как выйти к столу.
   При его появлении гости выказали вежливый интерес. В их числе были граф и графиня де Мальфер-Жуэ, оба лет шестидесяти, подагрик-банкир господин Нуай, его сын с вытянутым лицом, хорошенькая молодая женщина – блондинка с голубыми глазами и мушкой над верхней губой, ее муж (годящийся скорее в отцы) – пузатый барон де Шарлаз, двое подростков, чьи кукольные личики застряли в высоких белых воротничках. Николай вскоре чувствовал себя совершенно в своей тарелке, единственное, о чем сожалел, – не мог проникнуть во все тонкости разговора, во время которого то и дело произносились одни и те же имена: Талейран, Коленкур, граф д’Артуа, Нессельроде, Мармон, Бертье, Бонапарт, Мария-Луиза, Меттерних… Сидящих за столом интересовало, что будет делать укрывшийся в Фонтенбло Наполеон: отречется, что, говорят, советуют ему его маршалы, или, влекомый гордыней, через несколько дней объявит войну, – затея, заранее обреченная на провал. В том, что касается будущего Франции, мнения разделились: некоторые, господин де Ламбрефу, например, видели спасение исключительно в реставрации Бурбонов, другие, как господин Нуай, предпочитали регентство Марии-Луизы. Один из молодых людей осмелился произнести слова «республиканская конституция». Новичка в этом обществе удивила свобода, с которой каждый из приглашенных высказывал свою точку зрения на столь серьезную проблему. Было ли так и при Наполеоне? Или только падение Империи развязало им язык? Создавалось впечатление, что у каждого гражданина здесь есть все задатки министра, политика – дело каждого. Подобная дискуссия в России была бы невозможна: всемогущество царя исключало любую попытку критики его решений. Нельзя быть русским, не почитая своего государя, но быть французом и желать смены правительства и режима – можно. «По сути, революция, которую они совершили двадцать два года назад, отметила их всех словно первородным грехом, – думал Озарёв. – Теперь вся их жизнь отравлена стремлением вмешиваться в общественные дела. Они погрязли в разногласиях, цинизме, волнениях и болтовне, пролитой крови своего короля – этом страшном преступлении».
   Господин де Ламбрефу сожалел, что из-за трудностей со снабжением продовольствием не мог дать более подходящего ужина, который на деле был и продолжительным, и обильным. Хозяин сам резал мясо, но разносили блюда и разливали вина двое слуг в коричневых ливреях. Озарёва поразило столь малое количество прислуги, в России у человека подобного ранга было бы раз в десять больше челяди. К тому же выяснилось, что слуга во Франции вовсе не раб и ему надо платить! Невероятно! Время от времени, отвлекаясь от общей беседы, кто-нибудь задавал иностранцу вполне невинный вопрос: было ли у него время, чтобы посмотреть Париж? С чего он начнет? Его соседка, хорошенькая баронесса де Шарлаз, в конце концов наклонилась к нему и тихо сказала:
   – Странное сборище, не правда ли? Все эти люди пришли сюда, чтобы увидеть настоящего русского, но никто не осмеливается спросить то, что его действительно интересует. Хотя уверяю вас, есть множество важных тем, которые им любопытны!
   – Какие же?
   – Потом, скажите сначала, что вы о нас думаете!
   – До сегодняшнего дня французы были для меня лишь достойными противниками, мне нужно время, чтобы оценить их с иной, чем на поле битвы, стороны.
   – Вам действительно хочется лучше узнать их или это всего лишь учтивость победителя? – спросила баронесса с едва заметной улыбкой.
   – Уверяю вас, мадам, с давних пор самым заветным моим желанием было попасть во Францию, но я бы предпочел оказаться обычным путешественником.
   – И ошибаетесь – вам очень идет военная форма.
   Николай покраснел – все гости слышали замечание госпожи де Шарлаз. Затем все поднялись, чтобы перейти в гостиную, где был подан кофе. Господин де Ламбрефу разлил в маленькие рюмки восхитительный ликер. Юноша, сам того не желая, оказался сидящим в тени рядом с баронессой.
   – Итак, – вернулась она к их разговору, – вы намереваетесь изучать местные нравы, словно Реомюр – насекомых. Боюсь, вас ожидает много разочарований!
   – Если судить по моей первой встрече с парижским обществом, это будет скорее очарование, чем разочарование.
   Де Шарлаз легонько стукнула его веером по пальцам, словно предостерегая от поспешных суждений. Он решил, что совершил какую-то неловкость. Но собеседница одарила его ослепительным взглядом:
   – Что ж, откровенность за откровенность, отныне я отказываюсь от предвзятых мнений. До знакомства с вами я воображала русских некультурными, дикими, развращенными, кровожадными, всю жизнь проводящими в седле, питающимися салом, своего рода гуннами, обрушившимися на нас из своих азиатских степей! Мне понадобилось всего два часа, чтобы понять, до какой степени я заблуждалась. Вы не откажете мне в удовольствии принять мое приглашение на чай? День я назначу позже…
   Озарёв боялся одного – выглядеть чересчур счастливым. Ему пришлось взять себя в руки, иначе глаза его сияли бы слишком ярко: какой успех после первых шагов в свете! Баронесса де Шарлаз показалась гораздо умнее и желаннее, стоило ей обратить на него внимание.
   – С радостью, – пробормотал он. – Когда вам будет угодно.
   – Быть может, я дождусь возвращения в Париж госпожи де Ламбрефу и ее дочери. Не знаете, когда их ждать?
   – Нет.
   – Конечно. Вы только-только прибыли, а я уже говорю с вами, словно с членом семьи. Графиня де Ламбрефу – очаровательная женщина, увидите… Ее дочь тоже, хотя не в моем вкусе. К тому же я редко виделась с ней последнее время – она носит траур…
   – Потеряла дорогого человека?
   – Во всяком случае, близкого, – усмехнулась баронесса. – Мужа, господина де Шамплита.
   – Давно он умер?
   – Два года назад, полагаю…
   – Во время какого сражения?
   Собеседница подняла брови и рассмеялась:
   – Ох уж эти военные! Они и представить себе не могут, что порядочный человек погибнет иначе, чем со штыком в груди или пулей в голове! Господин да Шамплит никогда не был на войне. Он угас в своей постели сорока двух лет от роду, поверженный горячкой. Говорят, это был исключительный математик и никуда не годный философ. Если хотите узнать о нем больше, поройтесь в библиотеке своего хозяина, там должно быть несколько трудов Шамплита…
   Она спрятала лицо за веером и прошептала, уголком глаза следя за собеседником:
   – По правде говоря, у меня никогда не хватало смелости прочитать их!
   Произнося эти слова, баронесса наклонилась к молодому человеку, у которого голова пошла кругом от запаха ее духов. Туман развеял напудренный паричок господина де Ламбрефу и его вольтеровская ухмылка.
   – Что ж, – произнес он, – вижу, русские не сложили оружие, французская кампания продолжается…
   Николаю показалось, что это замечание отдает дурным вкусом. Вся прелесть и очарование беседы мгновенно растаяли. Подошли другие гости. Госпожа де Шарлаз величественно поднялась – красивая, белая, теплая, она словно светилась. Друзья называли ее Дельфиной. Юноша завидовал и думал, получит ли и он когда-нибудь такое право. Как эта восхитительная женщина могла выйти за барона де Шарлаза – толстого, бледного, лысого? Он вновь попытался уединиться с нею от других, но та не сделала ничего, чтобы помочь ему, до конца вечера разговор был общим.
   К полуночи, отправляясь спать, Озарёв наткнулся на Антипа, который в полном соответствии со своими привычками устроился спать, завернувшись в одеяло, в коридоре под дверью хозяина. Храп его звучал угрожающе. Барин перешагнул через него, стараясь не разбудить, и, высоко держа свечу, вошел в комнату. Он настолько устал от походной жизни, что, казалось, только вытянется на хорошей постели с чистым бельем, сразу заснет. Ничуть не бывало, впечатлений оказалось слишком много. Лежа на спине, скрестив руки под головой, глядя в темноту, он думал о Дельфине с беспокойством, исключавшим саму мысль об отдыхе. «Возможно ли, что я действительно ей понравился? Она искренне хочет меня видеть? Обладание подобной женщиной, должно быть, не менее волнующе, чем въезд в Париж победителем». Эта дерзкая шутка его порадовала, следом навалился невинный сон.

3

   Николай, выехав с первыми лучами солнца, к восьми часам пересек городскую черту, двигаясь в направлении Пре-Сен-Жервэ, где стоял отряд Литовского полка и куда он должен был доставить пакет. Хотя после завершающих сражений прошло три дня, множество тел, погибших в Бельвилле, так и не было предано земле, пока их просто убрали по сторонам дороги, чтобы освободить ее для движения. Возле домов, одеревеневшие, безразличные, лежали они под солнечными лучами. У французов на рубашках были голубые пятна от мундиров, промокших от дождей и пота. Лица осаждали стаи мух, липкий, удушающий запах мешался с ароматом лилий, которые только-только расцветали. Жители, укрывшиеся на время боев в Париже, возвратившись, находили на пороге своих домов и в огородах незнакомых мертвецов. Собравшись возле жилищ с разбитыми окнами и почерневшими от пороха ставнями, пытались вытащить оставшуюся целой мебель и утварь. Несколько казаков, сжимая пики, высокомерно гарцевали среди этого развала. Там, где прошли русские, все было тишина и ненависть, казалось, Франция не выносила их. Между тем накануне в Опере публика в исступлении прославляла государей стран-союзников, а тенор Лэ пропел на мотив «Да здравствует Генрих IV»:
«Да здравствует Александр,
Да здравствует король из королей!..»

   Газеты, еще недавно возвеличивавшие Наполеона, теперь осыпали его обвинениями и сарказмами. Горстка роялистов пыталась сбросить статую императора с колонны на Вандомской площади. Детишки из бедных семей продавали на улицах карикатуры на тигра Бонапарта и льстивые портреты русского царя или, протягивая руку за милостыней, распевали куплеты, где восхвалялись победители.
   Озарёв предпочитал этому подобострастию дерзкую реплику другого парижского мальчишки: «Так же, как и в том, что Наполеон вышвырнет вас вон!..» Хотя предсказание ребенка вряд ли могло сбыться: да, Наполеон все еще отказывался отречься, его армия располагалась всего в нескольких верстах от столицы, но Сенатом он был низвергнут, спешно сформированное временное правительство готовилось пригласить на трон Людовика XVIII, поговаривали даже, что многие маршалы во главе с Мармоном готовы перейти на службу к союзникам. Наполеону не оставалось ничего другого, как смириться, лишняя бойня у стен Парижа ни к чему.
   Командир взвода пехотинцев узнал кабачок, где в ночь заключения перемирия русские и французы вместе ликовали у винных бочек. Теперь здесь было пусто – ни стола, ни скамьи, только осколки устилали пол. В полях жгли мусор, першило в горле от едкого дыма. Солдаты Литовского полка стояли лагерем на окраине разоренной деревни: здесь находился склад боеприпасов и парк повозок, который нельзя оставить без присмотра. Передав пакет начальнику отряда, офицер готовился пуститься в обратный путь. Неожиданно из палатки вышел поручик Ипполит Розников – высокого роста, нескладный, с черными как смоль волосами, крючковатым носом, темными, глубоко посаженными глазами. Он размахивал руками и кричал:
   – Подожди! Я еду в Париж! У меня есть разрешение!
   Ему повезло меньше, чем Николаю, – два дня провел здесь, вне стен столицы.
   – Теперь все изменится, – сказал неожиданный попутчик, устраиваясь в седле. – Послезавтра меня заменит юный подпоручик, который непременно хочет выслужиться. А я в казарму больше не вернусь. Нет, дорогой мой! У меня тоже есть ордер на расквартирование!
   – У кого ты будешь жить?
   Ипполит скривился:
   – Не слишком блестяще – у архитектора. Вдовец, у которого даже нет дочери, а его служанка – усатая матрона шестидесяти лет! Но это Париж, и недостатка в возможностях, думаю, не будет. У тебя в активе уже есть какое-то французское приключение?
   – Пока нет, но надежды – большие.
   Конечно, он сильно преувеличивал. Дельфина, это имя звучало в его мечтах, не подавала никаких признаков жизни. Разумеется, занимая определенное положение в обществе, ей надо тщательно продумывать все этапы интриги. Подобные женщины тем и отличаются, что будут выдумывать тысячи причин и препятствий, дабы отсрочить наслаждения, что принесет неминуемое поражение. Сорок восемь часов разлуки оказались для юноши мукой, для нее же, несомненно, обыкновенной прелюдией, позволяющей свыкнуться с мыслью о своей неверности. Он благородно выделил ей еще три дня, нет – два, чтобы закончить споры с совестью. После этого можно начать отчаиваться. И с опаской думал: «Неужели я так влюблен, что не могу без нее обойтись?»
   – Хорошенькая? – спросил Ипполит.
   – Более чем.
   – Замужем?
   – Увы!
   – Это к лучшему. У тебя будет меньше проблем!
   – Речь идет о женщине из хорошего общества.
   Розников присвистнул от восхищения:
   – Это означает, что как истинный человек чести ты мне больше ничего не расскажешь.
   – Ничего.
   Им встретилась группа русских солдат, несомненно, грабители или дезертиры, которые бросились наутек и скрылись в кустах. Неподалеку, по склону холма, медленно передвигались офицеры, французские и войск союзников. Время от времени они наклонялись, будто собирали что-то, – пересчитывали погибших.
   Со стороны Венсенского замка раздавались пушечные залпы: хотя Париж капитулировал, генерал Домесниль, запершись в башне, отказывался сдаться. У заставы Менильмонтан стояли бородатые казаки. Служба взимания пошлины вновь приступила к работе, останавливали и обшаривали все повозки, въезжающие в город.
   Смерть осталась за пределами столицы. Ужасающий контраст возник между опустошением и скорбью деревни, усеянной трупами, и парижским оживлением, где гуляющих было много как никогда. Перекусив на постоялом дворе, Николай и Розников вновь оседлали лошадей и направились к центру Парижа. Ипполит непременно хотел видеть, венчала ли все еще вандомскую колонну статуя Наполеона. Она была на месте, но укрыта в рогожу и опутана веревками, свисавшими до земли. У подножия какой-то мужчина продавал белые банты. Покупателей было немного.
   Продолжая путь, всадники оказались на улице Сент-Оноре, узкой, с магазинами по обеим сторонам, кишевшей прохожими и повозками, мундирами всех союзных армий: здесь были казаки в красных и синих мундирах, широких штанах, с кнутами и лихо заломленными набок шапками, австрийские офицеры в белой парадной форме, уланы в квадратных головных уборах, гусары с мощными, словно цепи, шнурами. Штатские терялись в этом море эполет, медалей, нашивок, султанов. Женщины в растерянности не знали, куда смотреть.
   На подходах к площади Людовика XV людей толпилось все больше – не так давно она стала центром политической жизни Парижа. Здесь, в особняке Талейрана на углу улицы Сен-Флорантен, жил русский царь. Его надежно охраняла рота Преображенского полка. Курьеры, бравые офицеры, дипломаты, полицейские, просители всех мастей входили, выходили, толкали или приветствовали друг друга, создавая впечатление гудящего улья. На стенах соседних домов были расклеены прокламации императора, но редкий прохожий останавливался, чтобы прочитать их, – французы знали все назубок. Наибольшее любопытство жителей столицы вызывали Елисейские поля, где стояли лагерем казаки. Картина, столь знакомая и близкая Озарёву, казалась парижанам чем-то сказочным. Они приходили сюда семьями, чтобы воочию увидеть «дикие степные племена». Зрелище было поучительным и ничего не стоило. То и дело раздавались возгласы:
   – Неслыханно!.. В наше-то время!..
   Жилища казаков представляли собой связки соломы, которые поддерживали воткнутые в землю пики. Низкорослые лошади на привязи объедали кору деревьев, ветви которых были усеяны выстиранными лохмотьями. Огонь весело плясал под походными котелками. Пахло мехом, салом, навозом. Собаки со всего квартала вертелись вокруг, стремясь прорваться к груде костей. Нисколько не смущаясь многочисленных зрителей, казаки вычесывали вшей, играли в карты, спали, положив голову на седло, жестами объяснялись с разносчиком, предлагавшим апельсины. Почти все были бородаты, лохматы, с раскосыми глазами и детскими улыбками. Проходя мимо, молоденькие барышни опускали глаза. Матери семейств крепче прижимали к себе своих малышей. Мужья расправляли плечи, пытаясь принять вид самый воинственный в своих пальто с бархатным воротничком и шляпах с высокой тульей. Время от времени кто-то из них, в стремлении блеснуть перед супругой, обращался к устрашающего вида казаку. Николай и Ипполит прислушались к одному из разговоров, которые нередко заканчивались обменом сувенирами: цепочка для часов против медали, пачка французского табака против русской чарки с эмалью. На другом конце проспекта, где расположились прусские военные, подобного оживления не наблюдалось.
   Приятели пересекли Сену и направились к Марсову полю, там, в казармах Эколь милитэр, устроились гвардейские части. Перед въездом дежурили на посту два гиганта из Павловского полка в сверкающих золотом шлемах. На поле стояли французские орудия, русские офицеры проводили их инвентаризацию. Представители национальной гвардии преграждали путь к бочкам с порохом, куда так и норовили проникнуть зеваки. Далее ощетинились верхушками палатки, слышна была немецкая речь. Ощущение растерянности усиливалось по мере приближения к Инвалидам: казалось, это берега не Сены, а Рейна: вились на ветру знамена, раздавались звуки труб, выпятив грудь вперед, словно голуби, сновали туда-сюда прусские офицеры, где-то работала наковальня, мычали коровы, призванные кормить войска… За оградой меж двух старинных пушек сидели солдаты, получившие увечья во время наполеоновских походов, и с грустью взирали на происходящее. Озарёв признался, что ему жаль их, Ипполит возразил:
   – Ты сентиментален и полон ложных идей – сочетание самое страшное! Они – прежде всего солдаты, и они умирали здесь от скуки, теперь же счастливы снова приобщиться к суматошной лагерной жизни, даже если это лагерь неприятеля! Сам поймешь, когда состаришься!..
   Молодые люди оставили лошадей в Вавилонской казарме и решили прогуляться пешком до Пале-Рояль, провести там вечер. Проходя через сад Тюильри, обнаружили, как и на Елисейских полях, множество народу – будто все жители Парижа бросили работу ради национального праздника: женщины со счастливыми лицами смотрели на своих детишек, которые носились и дрались среди кустов и статуй, нежились на солнышке старики, прятались в тени влюбленные. У каждого выхода из сада стояли часовые – русский солдат и французский гвардеец.
   – До чего беззаботны французы, – проворчал Розников. – Посмотри, кажется, будто это они выиграли войну!
   – Одно из качеств цивилизованных народов – никогда не чувствовать себя побежденным!
   – Так ты считаешь французов исключительно цивилизованными?! Цивилизованнее, например, нас?
   Николай подумал, прежде чем ответить:
   – Да, в них больше культуры и меньше души, больше ума и меньше чувств. У нас правят инстинкты, у них – разум.
   Он вдруг заметил, что те же слова говорил его отец, поддразнивая воспитателя, мсье Лезюра. Тот краснел, цитировал Руссо и Расина, хозяин дома разражался смехом, Мари отводила полные слез глаза, а ее брат втайне жалел несчастного человека, изгнанного революцией из родной страны и вынужденного жить в доме, где эту родину критиковали. Что думал Лезюр теперь, после падения Наполеона, когда во Францию вошли русские и монархия должна быть вот-вот восстановлена? Его ученики выросли, но он остался при их отце своего рода козлом отпущения: старики не расставались, связанные веселой взаимной ненавистью, которая порой сильнее дружбы. Одному необходимо было подчиняться и бояться, другому – главенствовать, унижать, наказывать. Молодой человек живо воображал их дискуссии в гостиной дома в Каштановке: «Что же вы не едете во Францию? Благодаря нам ее границы теперь открыты для вас. – Я уехал бы немедленно, если бы был уверен, что мне вернут мое состояние. – Так у вас есть состояние? Не знал. Сколько деревень? Земли? Скота? – Сударь, ваша ирония неуместна и ранит меня!..» И так без конца! Озарев покачивал головой, словно в такт знакомой мелодии. Каштановка: старый розовый дом с треугольным фронтоном и четырьмя колоннами с облезшей штукатуркой, липы и рой пчел вокруг, платье Мари среди кустов, пустые качели, самовар на деревенском столе и запах варенья, которое кипит в тазах прямо во дворе… «Когда вновь увижу все это?» Голос Ипполита вывел его из задумчивости:
   – Что ты думаешь о Париже?
   – Потрясающий город!
   – Да, конечно, если видеть только площади и проспекты, но здесь столько узких извилистых улочек, грязных, ветхих домов, темных закоулков! Мне больше нравится Петербург! Там, по крайней мере, порядок, основательность, геометрия. И памятники все новые. Проспекты идут под прямыми углами…
   – В Москве нет прямых углов, но сколько очарования в этом хаосе! Что-то от нее теперь осталось?
   – Наверное, придется заново строить.
   – Но лучше, чем была, сделать вряд ли удастся!
   Не сговариваясь, приятели разом обернулись на молодую женщину в муслиновом капоте, быстро шагавшую по улице.
   – И все же в одном нельзя быть несправедливым по отношению к Франции – здесь самые красивые женщины!
   Делясь своими личными наблюдениями, оба сошлись в том, что у француженок живые глаза, самая маленькая в мире ножка, божественная грация, великолепные округлости и что неслучайно они считаются лучшими любовницами. Разговор случился в высшей степени занимательный, они оказались в Пале-Рояль в самом лучшем расположении духа и с надеждой вкусить радостей любви. К несчастью, о том же мечтали и другие офицеры союзных войск: под аркадами и в садах прогуливались люди в военной форме. Женщины недолго оставались в одиночестве: каждой, моложе сорока, с приятным обхождением, немедленно назначалось свидание. Журчание разговоров время от времени прерывали резкие выкрики торговцев напитком из кокосового ореха и водкой. В лавочках, окружавших сад, можно было найти все, что душе угодно: чулки без шва, веера, парики, жемчужные ожерелья, индийские шали, картинки с изображением любовных свиданий.
   Осмотрев витрины, Николай и Ипполит зашли в кафе, где были встречены радостными возгласами – четверо офицеров их полка приглашали выпить с ними пунш. После первых стаканов компания разгорячилась. За соседним столиком сидели французы, гражданские, с белыми бантами в петлицах. Они встали, чтобы произнести тост во славу доблестных союзников. Русским не оставалось ничего другого, как выпить за здоровье соседей. Этот обмен любезностями пришелся не по душе нескольким посетителям, устроившимся недалеко от входа: хмурые лица выдавали в них бонапартистов. Один из них, седой, с черной повязкой на глазу, вдруг встал и громко выкрикнул:
   – Я поднимаю свой стакан за истинную Францию, которая еще не сказала свое последнее слово!
   Русские офицеры переглянулись – заявление не показалось им оскорбительным, но смахивало на провокацию. Розников, плохо переносивший алкоголь, выпучил глаза и промямлил:
   – Что? Что он тут говорит? Хочет замарать нашу честь?
   – Нет, Ипполит, – сказал Николай, удерживая его за руку. – Уймись. Это их дело, французов.
   Но Розников словно пьянел от собственных слов.
   – Хочет замарать нашу славу? – повторял он и стучал кулаком по столу. – Не позволю! Не желаю терпеть!
   Его успокоили, предложив выпить за Литовский полк. Почти не переводя дыхание, поручик осушил один за другим три стакана. Следом – Николай. Роялисты за соседним столиком восхищенно покачивали головами:
   – Вот это да, ну и желудки у них!..
   Все мешалось в голове у Озарёва, происходящее различалось с трудом. Внезапно человек с черной повязкой встал и громким голосом стал перечислять победы Наполеона:
   – Аустерлиц, Иена, Эйлау, Фридланд…
   Когда было произнесено «Москова», Розников вскочил и бросился на него со словами:
   – Повторите, мсье!
   – Москова! – прокричал тот, размахивая невесть откуда взявшейся дубинкой.
   Ипполит от удара осел на пол: по правде говоря, он был так пьян, что свалить его ничего не стоило легким прикосновением. Николай загорелся жаждой мести, жестом приказал товарищам оставаться на местах:
   – Оставьте! Этот господин должен получить по заслугам от меня. – И двинулся вперед между столиками с хорошо рассчитанной медлительностью. Сердце билось сильнее, обуреваемое самыми разными чувствами – дружбы, справедливости, патриотизма. Люди молча расступались, выстраиваясь вдоль стен. Наконец, он оказался перед обидчиком, смотревшим на него серым, холодным глазом.
   – Я мог бы разрубить вас на куски своей саблей, – сказал Озарёв голосом, в котором слышны были все переполнявшие его чувства, – но для вас это слишком большая честь. Ваши деревенские манеры требуют соответствующего наказания. Бросайте свою дубинку, сразимся голыми руками!
   Но мужчина не стал его слушать и вновь замахнулся палкой, Николай рукой успел отразить удар, который немедленно отозвался в лопатке. Сдержав крик боли, он выбросил левый кулак и нанес противнику удар в подбородок, потом еще по лицу, увидел, как повязка сползла, обнажив розовое отверстие, схватил палку и обрушил ее на недруга. Началась рукопашная. Молодой человек был сильнее, француз слабел, будто из него выкачали кровь. Наконец, сопернику удалось припереть его к стене: глаз господина затуманился, изо рта текла струйка крови, он задыхался. Озарёв не мог отказать себе в удовольствии просто стоять рядом, не пользуясь очевидным своим преимуществом. Пару мгновений спустя бонапартист подобрал дубинку, отряхнулся и вышел.
   Роялисты ликовали, стакан холодной воды привел Ипполита в чувство. Его товарищ гордился своим подвигом, хотя старался этого не показывать, когда русские и французы подошли к нему, чтобы поздравить. Во рту чувствовался неприятный вкус крови, наверное, разбита губа, но он не помнил, чтобы его ударили по лицу. Господин с белым бантом заказал шампанское.
   С этого мгновения Николай уже мало что помнил: обильные возлияния, человек двадцать незнакомцев смеялись и кричали у него в голове. Внезапно появились какие-то женщины: напудренное бело-розовое лицо, дерзкий взгляд, надушенные волосы. Парижская гризетка? Или, скорее, проститутка? Одна, Эльвира, страстно обнимала его и шептала: «Мой казак!» Это раздражало, ведь он гвардеец! Что пытался объяснить ей, оказавшись наедине в какой-то комнате. Но малышка настаивала: «Пусть будет казак!» Молодой человек совсем пал духом. Розников оказался в соседней комнате с подвыпившей брюнеткой с усиками. Он плохо говорил по-французски, через перегородку приятель служил ему переводчиком.
   – Эй! Николай! Что она сказала? Ты слышал?
   – Да. Ты кажешься ей красивым и таинственным.
   – А-а! Спасибо! Знаешь, она мила. У тебя как дела?
   – Все порядке! – выдохнул юноша, помогая Эльвире расстегнуть платье.
   На самом деле все было ужасно: он изнемогал, губа припухла и кровоточила, голова раскалывалась, пылала, и мучила мысль, хватит ли денег, чтобы расплатиться.

4

   Озарёв с жадностью перечитал записку и расцеловал подпись: Дельфина приглашала к себе вечером, ближе к полуночи, на «чай по-английски, совершенно импровизированный». Странный, необычный час встречи только укрепил Николая во мнении, что эта женщина – восхитительнейший враг всякой банальности. Аналогичное приглашение получил и господин де Ламбрефу. В салоне баронессы, несомненно, будет толпа, но тем легче двоим переговорить. Дельфина, конечно, предусмотрела это. Единственное, о чем сожалел молодой человек, – его внешний вид, не слишком подходящий для собраний после вчерашнего происшествия: нижняя губа за ночь распухла еще больше и приобрела синеватый оттенок, на щеке красовалась царапина. Пострадал и мундир – воротник был порван. Впрочем, Антип уверял, что быстро приведет одежду в порядок: усевшись на столе посреди комнаты, он широкими жестами орудовал иголкой и напевал душераздирающий мотив. Хозяин, устроившись перед зеркалом, прикладывал к губе компресс, в надежде, что она приобретет нормальные размеры. Время от времени он поворачивался к «портняжке» и взглядом вопрошал о результатах, тот отрицательно качал головой. Николай вздыхал и возвращался к своему занятию, но через два часа безуспешных стараний сдался.
   – Барин, в таком виде вы еще привлекательнее для француженок, – посмеивался Антип. – Да разве они знают, что такое настоящий мужчина? Стоит вам только войти, все ахнут!
   Озарёв отказывался поддаться этим увещеваниям:
   – Как это глупо! Меня станут расспрашивать, что произошло, откуда эта рана…
   – А вы поведаете, как поколотили друга Наполеона, и если они христиане, скажут вам спасибо. Глядите-ка, ваш мундир как новенький! Осталось почистить сапоги и погладить рубашку.
   – Ты еще не сделал этого? Но чего же ты ждешь? Должно быть, уже десять!..
   Вместе бросились к прачкам, которые убежали, испугавшись нашествия русских. Антип завладел утюгом и принялся за глажку, набирая в рот воды и щедро разбрызгивая ее на рубашку: его физиономия с надутыми щеками воплощала мифологическую аллегорию бури. Терпения приглашенного на свидание было на пределе – решительно, ему не удастся быть вовремя.
   Успел. Когда натянул белые перчатки и посмотрелся в зеркало, в запасе оставался еще час. Вид портила только губа да не совсем здоровый цвет лица. Наконец, господин де Ламбрефу собрался тоже, они уселись в коляску. Особняк барона де Шарлаз находился на улице Севр. По дороге граф рассказал, что получил счастливые известия о своей семье – письмо привез из Лиможа их знакомый – дней через восемь его жена и дочь рассчитывали быть в Париже.
   – Жаль, напрасно отправил их в провинцию, но все мы были в ужасе и разве могли представить, что столица чудесным образом окажется в целости и сохранности. Жена беспокоилась из-за дочери. Она – наш единственный ребенок, из-за грустных перипетий ее жизни она стала нам еще дороже.
   Николаю так хотелось произнести вслух имя любимой женщины, что он с большим чувством сказал:
   – Знаю, в тот вечер госпожа де Шарлаз рассказала мне о несчастье, которое постигло вашу дочь.
   – А! – сухо рассмеялся Ламбрефу. – Вижу, меня обошли на пути признаний. Что ж, тем хуже для меня и лучше – для вас! Баронесса хорошо знает Софи, они вместе были в монастырском пансионе…
   Озарёв удивился: исходя из возраста графа, он воображал его дочь сорокалетней, а она, оказывается, молода! Взволновало его и слово «монастырь» – Дельфину растили монашки. Невероятно! Да, эта женщина – кладезь противоречий.
   Коляска подпрыгнула на сточной канавке. Двое слуг устремились навстречу гостям. Николай следовал за господином де Лабрефу, подтянутым и надушенным сильнее обычного. Они поднялись по широкой мраморной лестнице и остановились на пороге гостиной, освещенной огромной люстрой. Здесь стоял еще один слуга – в белых перчатках и напудренном парике, который возглашал имена гостей:
   – Граф де Ламбрефу!.. Поручик Озарёв!..
   Молодой человек вошел и увидел сияющую Дельфину, рядом ее мужа, жирного, бледного. Их окружало блестящее общество. Николай заметил военные формы: две русских, австрийскую и прусскую. На мгновение испугался – конкуренты. Но русские оказались пожилыми полковниками Семеновского полка – все в орденах, лысые и вовсе не элегантные. Поздоровавшись с ними, он почувствовал себя увереннее и в стремлении очаровать хозяйку, которая переходила от одной группы гостей к другой с видом собственницы, гордой своими приобретениями, старался быть как можно обходительнее и непринужденнее. Дельфина, подойдя ближе, вдруг обнаружила его раны.
   Рассмеявшись, он забавно описал свою вылазку в Пале-Рояль. В ответ раздались возгласы одобрения:
   – Прелестно! Он очень мил! Похоже, на берегах Невы так же весело, как и на берегах Сены!
   Молодые женщины окружили офицера-ровесника, что, казалось, очень нравилось Дельфине, которая то и дело уходила, чтобы встретить новых гостей. Впрочем, ненадолго. Несколько дам – в высшей степени изящных – расспрашивали о нравах его страны: правда ли, что в России есть рабство? Женщины в Санкт-Петербурге одеты так же, как в Париже? Каковы там театры, поэзия, еда, танцы, религия? Он старался представить все в лучшем свете. Особый интерес вызывали традиции православной церкви. Близилась Пасха, Николай рассказал, как после всенощной верующие трижды целуют друг друга в щеку, произнося: «Христос воскресе!» Почему-то это позабавило присутствовавших, а Дельфина заметила:
   – Но целуются все-таки близкие родственники?..
   – Нет, никто не вправе отказать в пасхальном поцелуе.
   – Даже едва знакомая женщина или молодая девушка?
   – Они, как и все другие, должны подчиниться.
   Дамы заговорили о варварских обычиях.
   – Успокойтесь, – сказал завладевший их вниманием гость. – Только неверующий может позволить себе вложить в этот братский жест какие-то дурные намерения.
   – Когда у вас Пасха? – спросила Дельфина.
   – В ночь со следующей субботы на воскресенье. Удивительно, но этом году православная Пасха совпадает с католической!
   – Что ж, жду вас в следующее воскресенье в три часа. И вас всех тоже!
   Дамы смущенно заулыбались:
   – Да, конечно…
   – Рассчитываю на вас, – продолжала настаивать хозяйка. – Будет интересно. Посмотрим, осмелится ли господин Озарёв возвестить нам воскресение Христа… по-русски!
   – Дельфина, вы неисправимы! – Лица дам оживились.
   – А что вы скажете, господин Озарёв?
   – Согласен. – Николай по-военному щелкнул каблуками. – Встречаемся здесь 29 марта!
   – Как 29 марта?! – удивилась хозяйка. – Уже 5 апреля!
   Молодой человек извинился. Как он мог забыть об этом абсурдном разночтении между западным и григорианским календарями!
   – И для ваших соотечественников исторический день, когда они вошли в Париж, – это?..
   – Девятнадцатое марта 1814 года, – с гордостью ответил офицер.
   – Теперь я вижу, как далеки ваше 19 марта и наше. Для нас девятнадцатого марта вы потерпели поражение при Арси-сюр-Об, и только 31-го мы оказали вам честь, позволив освободить нас. С такими временными различиями русским и французам трудно будет договориться.
   – Время – всего лишь условность, а никакая условность не устоит перед искренними чувствами!
   Последнее соображение вырвалось у него так неожиданно и оказалось столь уместным, что он едва сдержался, чтобы не оказаться столь же взволнованным, как и окружавшие его женщины, разомлевшие от удовольствия. «Хорошо было бы продержаться в том же духе до конца вечера», – подумал Озарёв.
   «Чай на английский манер» оказался сытным ужином с обильными возлияниями, включавший, впрочем, и британский напиток. Приглашенных рассадили в двух гостиных за шестью украшенными цветами столами. Эта часть программы понравилась Николаю гораздо меньше – он оказался разлучен с Дельфиной. Но продолжал блистать перед двумя соседками, которые были не молоды и не хороши собой. Особы эти оказались настолько очарованы собеседником, что позволили себе некоторую откровенность. Оказалось, что барон де Шарлаз, который провозглашал себя решительным противником Наполеона, именно императору обязан был свои титулом и богатством, так как служил по части снабжения армии. Что касается графа де Ламбрефу, Революция совершенно его разорила, удержаться на плаву он смог благодаря итальянским капиталам жены. «Франция разделилась! – говорила дама слева. – Старая и новая аристократия ревнуют и ненавидят друг друга!» «Редко встретишь их вместе, как в этом доме, – провозглашала дама справа. – Но баронесса де Шарлаз просто волшебница!» Молодой человек соглашался, отрываясь на мгновение от еды. Чего здесь только не было: бараньи ноги, телячьи отбивные, дичь под соусом. После сладкого заглотил еще и ванильное мороженое, увенчав этой полярной шапкой содержимое своего желудка. Не хватало только водки, чтобы подогреть французские съестные припасы, а от шампанского и ликеров он скоро отяжелел. И заскучал, когда за кофе разговор коснулся политики, он решил не вмешиваться. Обсуждали памфлет некоего французского писателя, господина де Шатобриана, «Бонапарт и Бурбоны», который появился в тот день. Успевшие прочитать его говорили о гениальности автора. Последние сторонники Наполеона после столь убийственной критики спешили отмежеваться от него. Укрывшись в Фонтенбло с оставшимися верными ему солдатами, он, впрочем, отказался от трона в пользу своего сына. Скорее всего, чтобы просто выиграть время. Но союзники не дадут себя провести. Решено, что на заседании 6 апреля Сенат официально призовет на трон Людовика XVIII. Графу д’Артуа Париж и вовсе готовил триумфальную встречу. Какая-то пожилая дама в связи с этим поделилась с русским гостем своими планами:
   – Мои внучатые племянники будут участвовать в параде кавалерии, она пройдет перед графом. Экипируются полностью за свой счет, это обойдется им в тысячу двести ливров. Сумма не слишком большая. У них будет белый султан и белая повязка с тремя вышитыми золотом лилиями на рукаве. Когда я думаю о его приезде, боюсь, мое старое сердце не выдержит такой радости!
   – Какое это имеет значение, вы же будете лично приветствовать нашего суверена! – заметила, подойдя с чашкой чая в руках, Дельфина.
   – Когда, предполагается, граф д’Артуа будет в Париже? – спросил Озарёв.
   Баронесса наклонила головку к плечу и кокетливо наморщила губы:
   – По французскому календарю или русскому?
   – Французскому, другого я теперь не знаю.
   – Во вторник, 12 апреля, через два дня после обещанного вами визита по случаю православной Пасхи.
   До конца вечера Николай не мог забыть об удовольствии, которое доставили ему эти слова. И даже был любезен с хозяином дома, который, вопреки ожиданиям, был вовсе не глуп и не ревнив. Казалось, забавлялся успехом, каким пользовалась жена у этого юного офицера.
   – Приходите, – сказал барон, дружески взяв его под руку.
   «Решительно, французы культурнее нас! Русский муж давно бы вызвал меня на дуэль!» – впрочем, эти представления не были подкреплены опытом: на родине Озарёв не успел еще вдоволь повращаться в свете. В три часа утра господин де Ламбрефу увозил в своей коляске счастливого человека.
* * *
   В ночь на воскресенье русские солдаты присутствовали на торжественном богослужении по случаю Пасхи. Его проводили посреди полей, в казармах, импровизированных часовнях и даже католических церквях. На утро союзническая армия и национальная гвардия выстроились в каре на площади Людовика XV на праздничную службу. Алтарь возвышался на месте казни Людовика XVI. Войска прошагали парадом перед русским царем и королем Пруссии, затем государи взошли на помост. Едва началась служба, пехотинцы обнажили головы и встали на колени, национальная гвардия их примеру не последовала. Всадники оставались в седле, тоже обнажив головы и опустив сабли. Николай наслаждался необычностью этого зрелища: в самом центре Парижа, рядом с Сеной, напротив сада Тюильри, бородатые священники в золотых облачениях прославляли на церковнославянском Воскресение Господне, вокруг поблескивали хоругви и оклады икон. Солнце стояло высоко. Из кадил вырывались голубоватые облачка. Военный хор пел во всю мощь. Пушечные выстрелы возвестили конец церемонии. Только час спустя литовские гвардейцы смогли покинуть площадь и двинуться в казарму. Впереди шли музыканты.
   Солдаты были недовольны, что не получили положенных, согласно обычаю, крашеных яиц, водка оказалась прусской, картофельной. Пилась она, как вода, внутри не согревала. С такой водкой и без яиц, что за праздник! Все мысли обращены были к России, где теперь радостно и обильно отмечали Пасху. Офицеры и те взгрустнули. Единственным, наверное, счастливым человеком в полку был Озарёв, который с нетерпением думал о грядущем свидании с Дельфиной. В каком-то она расположении духа? Помнит ли о своем предложении?
   Антип привел в порядок форму барина, тот бросился на улицу Севр.
   Баронесса приняла его в маленькой гостиной. Она сидела между двумя молодыми особами, уже знакомыми ему. Собравшись с духом, Николай произнес: «Христос воскрес!» – и в ожидании замер. Хозяйка с наивной грацией подняла к нему лицо, он уважительно трижды легко поцеловал ее в щеки. И покраснел как рак.
   – Теперь вы, Мариетта! И вы, Зели! – сказала Дельфина. – Светлой Пасхи!..
   Но подруги оказались не столь смелы и, не без жеманства, от поцелуев отказались. На смех пришел барон и, узнав в чем дело, пожелал, чтобы во славу Христа расцеловали и его. Раскрыв объятия, де Шарлаз балаганил, корчил гримасы, глазки его блестели. Гость подчинился, хотя и опасался выставить себя в смешном свете. Но благодарный взгляд Дельфины его успокоил. На этот раз обед был в узком кругу – всего двенадцать приглашенных. Когда все выходили из-за стола, она увлекла Озарёва к окну и сказала:
   – Как жаль, что наше свидание вышло таким неудачным – едва перебросились парой слов. Я дам вам знать, когда мы можем увидеться в более спокойной обстановке.
   Ее было не узнать – огромные, словно полные слез глаза, розовые пятна на щеках, дрожащая нижняя губа. Не дожидаясь ответа, баронесса уже отошла. Когда Николай присоединился к гостям, дама уже взяла себя в руки. И была столь естественна, что у него возникли сомнения, верно ли понял ее слова.
* * *
   Наполеон отрекся от престола и согласился удалиться на остров Эльба, в Париж триумфально вошел граф д’Артуа, Людовик XVIII готовился покинуть Англию и вернуться во Францию, а Николай все ждал, когда Дельфина позовет его. В тот же день, когда в столицу прибыл брат короля, русский царь оставил особняк Талейрана и обосновался со своей штаб-квартирой во дворце Бурбонов. Охрану дворца по очереди несли разные полки. Скоро под командованием капитана Максимова на пост заступил и Озарёв со товарищи. После торжественной смены караула под музыку гвардейцы Литовского полка выстроились по правую сторону парадного двора, французские гвардейцы – группами стояли по левую. Неловкость этих солдат, волею случая, вызвала насмешки русских. Командиру взвода даже пришлось вмешаться и приказать подчиненным вести себя тише.
   Когда часовые разошлись, на крыльце появился начальник Главного штаба князь Волконский и величественным жестом подозвал к себе Максимова. Вернувшись к своим, капитан был взволнован.
   – Ну и дела! – проворчал он. – Царь ожидает польского генерала Костюшко и желает, чтобы по прибытии ему оказали фельдмаршальские почести. Горе нам, если не встретим его барабанным боем! Но как его узнаешь? Сам я никогда его не видел!
   – Я тоже!
   – Князь сказал мне только, что у генерала вздернутый нос! Вот вам и примета! Теперь смотри в оба! Ты ведь не хочешь за свою оплошность оказаться под строгим арестом?
   Николай живо представил себе, как Дельфина зовет его на любовное свидание, а ему запрещено выходить в город, потому что не поприветствовал вовремя генерала Костюшко!
   – Рассчитывайте на меня, – сказал он. – Ни один человек со вздернутым носом не проникнет сюда незамеченным!
   Началась сущая пытка: согласно распорядку, только принцы крови имели право доехать в карете до ступеней дворца, все остальные оставляли экипажи у ворот и пересекали двор пешком, обнажив голову. Стоя на посту, офицер беспокойно вглядывался в лица прибывавших. Некоторых узнал: маршалы Ней, Мармон, Бертье, генерал Сакен, барон Штайн… Что до незнакомых ему людей, пришлось полагаться на интуицию, оценивая их значимость. Время текло медленно, но на горизонте не появилось ни одного вздернутого носа. Может, он вообще не придет, этот чертов поляк? Усталость брала свое, к полудню бдительность дежурившего стала ослабевать. Вдруг, при взгляде в направлении предместья Сент-Оноре, его внимание привлек желтый фиакр с написанным огромными цифрами номером, который остановился на улице в двух шагах от ворот. Оттуда не без усилий вылез старик в голубом мундире с шитым золотом воротничком. На боку у него висела крошечная, похожая на игрушку, сабля. На согнутой в локте руке он держал треуголку с черными перьями. Еще не взглянув ему в лицо, молодой человек сразу понял, что это Костюшко, и ринулся к Максимову, выкрикивая сдавленным голосом:
   – Прибыл!
   Капитан наскоро застегнулся и прорычал:
   – Быстро, все во двор!
   Когда минуту спустя генерал вошел в ворота, раздалась барабанная дробь, гвардейцы, вытянувшись во фронт, салютовали ему. Тот приветствовал их, вяло махнув рукой. «Только бы это был он! – с ужасом думал Озарёв. – Если это обычный посетитель, для меня все кончено! Строгий арест…» Привлеченный шумом, на крыльце появился Волконский. Удивится или рассердится? Но нет, суровое лицо расплылось в приветливой улыбке, князь протянул руки навстречу прибывшему. Не моргнув глазом, Максимов прошептал:
   – Угадали!
   Удача явно улыбалась Николаю, а потому он нимало не был удивлен, завидев часа в два Антипа, который прогуливался, заложив руки за спину, по противоположной стороне улицы. Наверное, Дельфина прислала записку на улицу Гренель, верный слуга решил передать ее по назначению. В нарушение всех инструкций хозяин направился к ординарцу.
   – Что ты здесь делаешь?
   – Пришел посмотреть, где живет царь, барин.
   – И все?
   – Для простого грешника, как я, это не так уж мало.
   – Ты ничего не принес?
   – А что? Разве вы голодны?
   – Да нет, дурак… Я хочу сказать… нет ли там письма для меня?
   – Из России? Все еще ничего.
   – А еще откуда-нибудь?
   – Тоже. А, слушайте, вот новость: приехали жена и дочь графа. Повсюду чемоданы, слуги бегают туда-сюда…
   Озарёв пожал плечами, он был раздосадован. Сказал только:
   – Здесь тебе нельзя оставаться. – И, понурив голову, вернулся во двор.
* * *
   Когда Николай пришел в особняк господина де Ламбрефу, там было по-прежнему тихо, спокойно, граф в одиночестве сидел в гостиной и встретил постояльца не слишком радушно. Молодой человек поинтересовался, хорошо ли доехали его жена и дочь.
   – Да, да, – пробормотал тот. – Путешествие вышло превосходным. Спасибо…
   – Надеюсь, мне скоро представится возможность засвидетельствовать им свое почтение.
   – Конечно! Но теперь они отдыхают, очень устали…
   Озарёв понял, настаивать не стоит, и уже собирался уйти, как в комнату вошла пухленькая дама лет пятидесяти, седая, с черными глазами. Плохо скрыв удивление, граф устремился к супруге и представил ей их гостя.
   – Муж много говорил мне о вас.
   Графиня смотрела на русского дружелюбно, но с некоторой опаской. «Ее беспокоит мой мундир!» – подумал он и, чтобы снять напряжение, заговорил о том, как ему уютно, хорошо в их доме, но и о своих опасениях оказаться назойливым:
   – Мне не хотелось бы причинить вам беспокойство.
   – Вы не причиняете нам ни малейшего беспокойства! – воскликнула хозяйка, бросив на мужа взгляд, словно искала поддержки и одобрения. – Да и дом у нас большой, каждый может жить в нем по своему усмотрению…
   Последнее замечание озадачило Николая: ему предложили сидеть в своем углу и не высовываться или, напротив, чувствовать себя как дома? Полный сомнений, он улыбнулся и поблагодарил графиню. Его волновало, как себя чувствует после поездки госпожа де Шамплит, но граф быстро сменил тему разговора. Казалось, ни он, ни жена не желают беседовать о дочери с иностранцем. Это выглядело несколько странно, но его, слишком занятого своей влюбленностью, чужие дела могли заинтересовать на несколько минут, не более того.
   Простившись с супругами, он, как всегда, поужинал у себя в комнате, Антип прислуживал, принося с кухни еду. Коридор, по которому ему приходилось идти, был длинным, а потому горячим оказывался он, спешивший доставить очередное блюдо барину, но никак не еда. Закончив трапезу, Озарёв обратился к своей корреспонденции. Начал читать письмо отца, как вдруг этажом выше услышал легкие шаги:
   – Что это?
   – Графская дочка живет над вами, – ответил Антип.
   – Ты видел ее?
   – Нет. Она не показывается. Я вам еще нужен?
   Барин отпустил его спать, как обычно, в коридоре, сам же ложиться не хотел. На столе горели две толстые свечи, тень гусиного пера замерла над листом бумаги: если бы пришлось писать Дельфине, он ни на миг не задумался, но о чем рассказать отцу, далекому, непостижимому? «Надеюсь, вы в добром здравии, дела имения не отнимают много времени. Удалось Федотенко устроить так, чтобы лен трепали теперь рядом с прудом?..»
   Наверху ходила по своей комнате госпожа де Шамплит, останавливалась, вновь принималась ходить…
* * *
   В последовавшие за этим дни Николаю так и не удалось увидеть дочь графа де Ламбрефу. Госпожа де Шамплит и ее мать занимали комнаты на втором этаже, господин де Ламбрефу, казалось, избегал квартиранта. «В чем я провинился?» – спрашивал он себя. Впрочем, находил утешение в мыслях о том, что Дельфина, напротив, уделяла ему все больше внимания: пригласила в свою ложу в Оперу, где давали «Эдипа в Колоне». Ее муж тоже должен был быть там, но это ничуть не беспокоило нового знакомого, создавалось даже впечатление, что этот приветливый мужчина расположен помочь в его предприятии. Быть может, он из тех стариков, что закрывают глаза на интрижки жен? Как бы то ни было, когда в семь часов молодой офицер при полном параде появился в их ложе, оба – и барон, и баронесса – посмотрели на него одинаково дружелюбно, почти с признательностью. В ложе сидели также граф и графиня де Мальфер-Жуэ. Чтобы никому не помешать, гость решил стоять в глубине, смотрел на белую шею и голые плечи Дельфины. Она показала ему бывшую ложу Наполеона, орел на которой был теперь задрапирован голубым бархатом с вышитыми на нем лилиями – два дня назад здесь принимали графа д’Артуа, и сказала, оборачиваясь к Озарёву, словно призывая его в свидетели своего несчастья:
   – Никак не могу смириться с тем, что пропустила это событие! Моя жизнь – водоворот, в котором второстепенное зачастую выходит на первый план. Сама я просто не успеваю вмешаться в ход событий…
   – Большинство скажут вам, в наше время – это редкое везение! – произнес барон.
   Зал заполнялся: между рядами партера ходили продавцы газет, предлагали напрокат бинокли, горели свечи. Внезапно публика замерла, задрожали скрипки, загудели басы, одиноко запела флейта. Весь вечер Николай думал о своем чувстве и мучился от того, с каким пафосом оркестр и певцы рассказывали историю несчастного старика Эдипа. После оперы давали балет-пантомиму «Нина, или Безумства любви». Занавес опустился ровно в половине десятого под бурные овации зала.
   На подъездах к театру теснились экипажи, огни на которых оттеняли ночной мрак. С крыльца выкрикивали кареты, фонарщики предлагали свои услуги тем, кто вынужден был возвращаться домой пешком. Мальфер-Жуэ забрались в свою канареечно-желтую внутри коляску и уехали, наговорив массу любезностей. Вскоре подали экипаж Шарлазов. Гость решил, что пора откланяться, но барон возмутился:
   – Что за мысль! Вы едете с нами!
   Полудовольный, полусмущенный Озарёв устроился на сиденье спиной по ходу движения. Перед ним расположились Дельфина в светлом платье и ее огромный, вялый, задумчивый муж в черном костюме и белой манишке. Коляска то и дело подпрыгивала, коленом Николай касался колена спутницы. Иногда внутрь проникал луч света, и на мгновение из темноты выступало ее лицо – улыбающееся, загадочное. Запах духов наполнял экипаж, одурманенный Николай едва прислушивался к тому, о чем говорили супруги, но внезапно насторожился. Барон властным голосом говорил:
   – Уверяю вас, дорогая, что не могу поступить иначе. Я обещал господину Нуай, что буду у него сегодня около десяти, сразу после театра. Нам надо поговорить о делах.
   – Но разве вы не можете увидеться завтра в банке?
   – Нет, там нас будут постоянно отрывать посетители.
   Жена вздохнула и отвернулась.
   – Успокойтесь, – обратился к ней барон. – Я вовсе не настаиваю, чтобы вы меня сопровождали.
   Он взял ее руку, поцеловал и сказал:
   – Вы оставите меня у дверей господина Нуай и вернетесь домой, господина Озарёва отвезут на улицу Гренель, потом экипаж вернется за мной. Я уже обо всем договорился с кучером.
   – Но я могу вернуться пешком! – тихо запротестовал Николай.
   – И это будет ошибкой, когда в вашем распоряжении четыре прекрасных колеса, – возразил Шарлаз. – К тому же я не могу отпустить жену одну среди ночи. Ваше присутствие гарантирует ей безопасность.
   Произнесено это было не без иронии, Озарёв подумал, что его разыгрывают. Эти слова лишали его всякого ощущения трудной победы. А может быть, все это сделано не без участия самой Дельфины? И она в сговоре с мужем, тем более что не выказала ни малейшего удивления. В любом случае, для честного человека ситуация затруднительная.
   – Вот я и приехал. – Барон еще раз поцеловал жене руку, пожал, как бы заранее благодаря, руку ее попутчику, спустился, поддерживаемый кучером, и прихрамывая направился к дому. Когда кучер вернулся, хозяйка обратилась к нему:
   – Домой, Жермен. Но не слишком быстро. От тряски у меня разболелась голова.
   Потом обернулась к Николаю и сладким голосом прошептала:
   – Садитесь рядом со мной. На своей скамейке вы выглядите настоящим мучеником.
   Влюбленный был вне себя от счастья, но столь неожиданная удача буквально парализовала его, он только пожирал баронессу глазами. Коляска тихо тронулась, лошади шли шагом. Звон копыт и поскрипывание рессор мешались с мечтами о бесконечном путешествии с обожаемой женщиной. Наконец, у него хватило сил промолвить:
   – Что за дивный вечер!
   Вместо ответа что-то теплое прижалось к его плечу.
   Юноша окончательно потерял голову:
   – Я вас люблю!
   Дельфина тихо вскрикнула, скорее удивленно, чем гневно, коляска подпрыгнула, трепещущая соседка прижалась к его груди. Ему даже показалось, что она плачет: что за нежное, деликатное создание!
   – Я вас люблю, Дельфина, – повторил он, подбадривая себя на дальнейшие шаги.
   Баронесса молчала, только, волнуясь, вздыхала. Заржала лошадь, это прозвучало радостным сигналом к действию – Николай поцеловал Дельфину в губы. Она почти не сопротивлялась и скоро сама целовала его, сжимая в руках его голову. Когда отпустила наконец, он почувствовал во рту привкус крови – ее укус показался ему таким многообещающим! Снова захотелось целовать ее, но его решительно оттолкнули:
   – Нет!
   – Но почему?
   – Мы не имеем права!
   Он ничего не понимал:
   – Дельфина, смилостивитесь надо мной!
   – Ах, как бы мне хотелось! Но я не свободна! Вы станете меня презирать, если я уступлю вам!
   – Вовсе нет! Как вы можете так думать!
   Она грустно покачала головой:
   – Вы украли у меня поцелуй, воспользовавшись моей слабостью. Я хочу забыть об этом. Но при условии, что и вы обещаете то же. Останемся друзьями. Иначе я вынуждена буду отказаться от встреч с вами.
   Переход от любовной горячки к холодному морализаторству оказался слишком неожиданным – Николай был вне себя, но с ним теперь говорил сам ангел мудрости. Невольно подумалось: «Она – верная жена! Это ужасно и заслуживает восхищения! От этого я люблю ее еще сильнее!»
   – Оставьте хотя бы надежду! – прошептал он.
   – Нет! Нет! – ответила баронесса, сжимая руки. – Не мучайте меня напрасно. Когда я успокоюсь и приду в себя, дам знать. Но теперь, умоляю, уходите!.. И да хранит вас Бог!
   Последние слова только подстегнули его. Почти стоя на коленях, молодой человек осыпал жаркими поцелуями руки Дельфины. Та была словно не живая. Коляска остановилась.
   – Уже! – выдохнул он.
   – Да, пора, мой милый.
   Проводив ее до порога, спросил:
   – Когда я вас снова увижу?
   Женщина приложила палец к губам, последний раз взглянула на него и исчезла. Тяжелая дверь захлопнулась у него перед носом. Поражение или победа? Поди знай, что думать. Кучер ждал его приказаний. Николай благородно решил, что не вправе воспользоваться экипажем того, чью жену только что пытался соблазнить.
   – Я доберусь сам. – И исчез в ночи.
   На небе ярко сияли звезды. Добравшись до особняка Ламбрефу, он все еще размышлял, как жить в неизвестности, в которую его повергла Дельфина. Ему открыл сонный швейцар. Два окна горели на первом этаже, три – на втором. Шаги постояльца гулко отдавались в пустом вестибюле с колоннами под мрамор. Свеча горела на столике у входной двери под портретом грустного человека с книгой в руке, одетого по моде времен Людовика XV. Неожиданно фигура в черном пересекла освещенное пятно и исчезла на лестнице. Хотя Озарёв ни разу не видел госпожу де Шамплит, не сомневался, что это она. Ему казалось, что женщина обернется и удастся увидеть, наконец, ее лицо. Но та, не останавливаясь, поднялась по ступенькам и скрылась в темноте. Бегство это казалось смешным и обидным. Заинтригованный больше, чем хотелось, он прошел через вестибюль, переступил через спящего в коридоре Антипа, открыл дверь своей комнаты и услышал над головой шаги, от которых поскрипывал пол.

5

   – Барин! Барин, хотите поглядеть на нее? – прошептал Антип.
   – На кого? – спросил Николай, отложив перо. Сидя за столом, он сочинял письмо Дельфине, которое не собирался отправлять, но поэтические строки которого так гармонировали с его печалью.
   – Дочку графа! Она в библиотеке, с родителями. Из сада их очень хорошо видно. Идите скорее!
   Озарёв колебался лишь мгновение – любопытство оказалось сильнее – и тихо вышел вслед за слугой. Голубые сумерки спускались на листву. Главная аллея вела к фонтану с фигуркой натягивающего лук купидона. Они свернули на узкую боковую тропинку, которая шла обратно к дому. За изгородью из густого кустарника можно было различить окно. Гравий трещал под сапогами Антипа. Он повернулся к хозяину и указал на каменную скамейку:
   – Вставайте.
   Пришлось подчиниться. Слуга взобрался рядом и протянул руку вперед:
   – Ну, что я вам говорил? Вот папаша! Вот мамаша! А вот и дочка!
   Юноша присмотрелся: склонившись над книгой, между господином и госпожой де Ламбрефу сидела молодая женщина. Действительно хороша или так кажется издали? Собранные кверху очень темные волосы, бледное лицо с выступающими скулами.
   – По-моему, красивая, только немного худовата, правда, барин?
   – Да, – согласился Николай.
   Но мысли его были заняты другим: еще раз посмотрев в окно библиотеки, он спустился на тропинку и вернулся к себе, обошел комнату, скрестив руки на груди, и неожиданно решил, что непременно отправит письмо Дельфине. Конечно, не то пламенное послание, которое набросал, а вежливую записку, что напомнит о нем, но ее ничем не скомпрометирует. Написал с ходу:
   «Дорогая госпожа де Шарлаз, позвольте еще раз поблагодарить вас за прекрасный вечер, воспоминания о котором не оставляют меня. Вам и господину де Шарлазу я обязан самыми прекрасными мгновениями, проведенными мною в Париже. Мое единственное опасение – не помешало ли мое присутствие в вашей ложе, моя единственная надежда – вы не сердитесь на меня. Позвольте быть отныне вашим смиренным и преданным слугой. Николай Озарёв».
   Текст показался ему шедевром любовной дипломатии. Он положил письмо в конверт, запечатал красным воском с оттиском своего кольца и приказал Антипу немедленно доставить его по назначению.
   – Да я никогда не найду их дом, – запротестовал тот. – Как я буду спрашивать дорогу, по-французски?
   – Выкручивайся как знаешь, – сказал барин, подталкивая его к двери. – А там подожди сразу уходить. Может, будет ответ!
   Оставшись один, он вышел в сад и снова взобрался на скамейку. Окно библиотеки было приоткрыто. Близился вечер, зажгли свечи. Госпожа де Шамплит все еще была там вместе с родителями, но теперь стояла спиной к окну. За порывами ветерка и шелестом листвы постоялец разобрал, что присутствующие спорят о чем-то. Ему показалось, он расслышал слово «русский», и он навострил уши.
   – Уверена, вы могли отказаться разместить у себя русского, – говорила госпожа де Шамплит.
   – Но я получил ордер на расквартирование, – отвечал отец.
   – Хорошенькая отговорка! Разве у вас мало связей? Я могу назвать вам человек сто, которые сумели избежать этой обязанности! Признайтесь, вам не было неприятно приютить у себя представителя оккупационной армии!
   Николай вздрогнул, кровь закипела от ярости. Сколько презрения в ее словах! Как смеет она говорить так о человеке, которого не знает, о самой прославленной стране в мире! Хорошо было бы ей ответить! Но раздался примирительный голос графа:
   – Хотите вы того или нет, Софи, но мальчик прекрасно воспитан, приятен в обхождении. Ваша мать видела его и не станет отрицать этого.
   – Правда, – сказала госпожа де Ламбрефу. – Он производит впечатление порядочного человека.
   – Но он иностранец! – воскликнула дочь. – Иностранец, сражавшийся против нас!
   – Вы придерживаетесь бонапартистских воззрений? – спросил граф. – Во времена Наполеона, помнится, вы не одобряли его политику!
   – Я не одобряю ее и сегодня. Но радость ваших друзей, отец, больно ранит меня. Они прежде всего роялисты и только потом – французы. Как можно принимать с распростертыми объятьями тех, кто убивал наших соотечественников?
   Не в силах сделать ни шага, Озарёв сжал кулаки так, что хрустнули пальцы. Никогда в России дочь не посмеет говорить подобным образом с отцом! Что знает она о политике в свои двадцать три года! Конечно, патриотизм французов подвергся серьезному испытанию, когда на их землю ступили войска союзников. Но исключительное благородство царя не могло не вызывать у побежденных благодарности, которая сильнее злобы. Вот что хотелось бы ему прокричать со своей скамейки.
   – Вы вправе принимать у себя кого вам угодно, – продолжала госпожа де Шамплит. – Я же больше не чувствую себя здесь дома. Пока этот офицер останется здесь, избавьте меня от необходимости встречаться с ним…
   «Вот чума! – подумал Николай. – Надеюсь, они не уступят ей!» В библиотеке перешли на шепот, несколько мгновений ничего не было слышно. Затем господин де Ламбрефу сказал:
   – Поступайте как знаете, Софи. Я никогда ни в чем не мешал вам. Но не рассчитывайте, что я попрошу этого мальчика съехать от нас.
   – Что ж, очень жаль, – откликнулась госпожа де Шамплит.
   С этими словами она отошла от окна. Самолюбие Озарёва было больно задето, мелькнула мысль немедленно покинуть дом, где его присутствие кому-то кажется столь неуместным. Но рассудок подсказывал, что это было бы уступкой желаниям дочери графа. А стоит ли капитулировать перед этим заносчивым, властным созданием? Он обосновался здесь не по собственной воле, но как офицер русской армии. Его мундир не может не внушать уважения. Она еще увидит! И мысленно бросил ей вызов: «Остаюсь!»
   Голоса смолкли, вокруг лампы скользили тени. Хлопнула дверь. Родители были одни. Наверное, обсуждали нелегкий характер Софи, как попытаться не раздражать ее. «Бедные!» – вздохнул Николай. Теперь, после разговора с дочерью, они казались ему еще милее.
   Он медленно вернулся в комнату и закрыл выходящую в сад дверь. Над ним все было тихо. Но тишина эта была живой и враждебной. «Она думает обо мне и ненавидит, вовсе не зная меня!» Он попытался вспомнить, вызвал ли хоть раз в своей жизни чью-то ненависть. Нет, до сих пор все относились к нему только с симпатией. Его открытость, простота обезоруживали даже самых ярых недоброжелателей. Он снял сапоги, бросился на кровать. На потолке мерцало желтое пятно от свечи. Быстрые шаги вывели его из дремоты – Антип бегом ворвался в комнату. Он задыхался, но потное лицо сияло от радости:
   – Получилось, барин! Я дошел туда, отдал письмо и принес ответ! Держите!
   Дрожащими пальцами молодой человек разорвал конверт и почти в забытьи прочитал:
   «Дорогой господин Озарёв,
   Вы наверняка знаете, что наш обожаемый король приезжает в Париж 3 мая. Все истинные французы собираются приветствовать его. Мне повезло – моя портниха Адриенна Пуле живет на углу улицы Сен-Дени и бульвара, как раз по ходу кортежа. Она предлагает мне одно окно, чтобы насладиться этим зрелищем. Не хотите ли вы воспользоваться этим скромным предложением? В таком случае, перепишите внимательно адрес и отправляйтесь по нему 3 мая к одиннадцати часам утра. Не забудьте уничтожить записку сразу по прочтении.
   Рассчитываю на вашу скромность и умение хранить тайну, а в равной степени и на ваше присутствие.
Дельфина де Шарлаз».

   Перечитав послание раз десять, чтобы запомнить каждое слово, влюбленный, вне себя от счастья, торжественно сжег его на пламени свечи на глазах у осенявшего себя крестом Антипа.
* * *
   Озарёв плохо спал и проснулся с больной головой. Старался думать только о записочке Дельфины, но услышанное накануне в саду не отпускало и мешало в полной мере насладиться радостью. Этим утром он чувствовал себя униженным как никогда прежде, так, если бы из трусости отказался ответить вызовом на оскорбление. Знал, что должен молчать, иначе выяснится, что подслушал разговор людей, разместивших его у себя, но ложное положение, в котором оказался, никак не соответствовало его представлениям о порядочности. Настанет день, когда ему придется объясниться с господином и госпожой де Ламбрефу и, кто знает, быть может, их дочерью. Это решение несколько успокоило юношу, он встал, умылся, побрился, оделся и в мыслях вернулся к самой понимающей и блистательной парижанке, которая, рискуя потерять все, назначила ему свидание.
   Николай продолжал мечтать о ней, следя за построениями подчиненных в казарме. С отречением Наполеона и его отъездом на остров Эльба опасность миновала окончательно, войска-победители вернулись к своим ежедневным занятиям. Будь то герои или нет, солдаты вновь маршировали, приводили в порядок оружие. Молодому поручику доставляло удовольствие думать, что он, командир этих суровых мужчин с крестьянскими лицами, сам рад подчиняться слабой блондинке, к тому же француженке. Радовало и то, что в порыве благородства военное начальство собиралось выделить живущим на квартирах офицерам денежное пособие – шесть франков в день капитанам, три франка – поручикам. Золотое дно! Теперь, не заботясь о деньгах, можно думать только о любви.
   Возвратившись в особняк Лабмрефу, квартирант вдруг принял решение, которое удивило его самого. Он вспомнил, что Дельфина упоминала о философских трудах Шамплита. Тогда не обратил внимания на ее слова. Теперь его разбирало любопытство: что за теории проповедовал человек, чья жена столь сурова и непримирима? Быть может, на нее повлияли воззрения супруга?
   Библиотека находилась на втором этаже за стеклянной дверью, отделявшей ее от лестничной площадки. Убедившись, что там никого нет, молодой человек украдкой вошел. Приятно пахло воском, окно было широко открыто, зелень сада наполняла комнату шелестом и свежестью. Он взглянул на полки. К счастью, тома располагались в алфавитном порядке. Между Шамфором и Шапеленом обнаружил Шамплита, три тоненьких книжки в новеньком сафьяне. Николай, словно воришка, схватил их и направился к себе в комнату. Закрыв дверь, устроился за столом и стал изучать добычу: «Письма о непрестанном развитии человеческого духа», «Природа, справедливость и совесть», «Счастливая республика, или Двенадцать поводов полагать, что свобода и равенство необходимы для всеобщего блага»…
   С первых строчек он понял, о чем идет речь. Не будучи в полном смысле слова атеистом, автор отрицал образование, которое дает Церковь, говорил о Боге, называя его то «Великим двигателем», то «Начальной силой творения». Его убеждения, без устали повторяемые, состояли в том, что все люди рождаются свободными, равными и добродетельными, и только несправедливое социальное устройство мешает им достичь согласия ради всеобщего процветания. Словом, Жан-Жак Руссо и Дидро, приправленные Вольтером. Озарв вспомнил скучнейшие, на его взгляд, книги, что давал ему воспитатель: став жертвой Революции, мсье Лезюр не перестал восхищаться энциклопедистами. Увы! Шамплит их талантом не обладал. Мысли его были туманны, сумбурны, язык тяжел. На первой странице книги, озаглавленной «Природа, справедливость и совесть», оказался его портрет: некрасивый мужчина с выпуклым лбом, орлиным носом и крошечным ртом. Как могла красавица-дочь графа де Ламбрефу выйти замуж за подобного субъекта, старше нее к тому же лет на пятнадцать или двадцать? Неужели родители вынудили к этому? Но то, как она вчера говорила с ними, давало повод думать, что девушка никогда им не подчинялась. Неужели ум Шамплита произвел на нее такое впечатление, что ей дела не было до его внешности? Подобное уважение едва ли свойственно барышне, едва расставшейся с детством. Помещенная под портретом краткая биографическая справка сообщала: маркиз де Шамплит родился 3 февраля 1773 года, рано стал публиковать научные и политические труды, несмотря на благородное происхождение, выступал сторонником Законодательного собрания, а затем – Конвента. За сочувствие жирондистам в 1793 году ему был вынесен смертный приговор, попал в застенок в свой день рождения – ему исполнился двадцать один год. Термидор спас его от гильотины. Во времена Директории, Консульства и Империи продолжал пером и словом служить «тому же идеалу, ради которого с высоко поднятой головой взошел бы на эшафот». Это последнее соображение нисколько не убедило Николая: Шамплит показался ему человеком скучным, мало симпатичным. Он не захотел читать книги до конца, а, поскольку близилось время ужина, решил вернуть их на место.
   И на этот раз, прежде чем войти, заглянул в библиотеку. Казалось, там по-прежнему никого не было. Гость с легкостью тени переступил порог и направился к полкам, чтобы поставить книги, как вдруг шелест платья заставил его обернуться: справа за креслом он различил женский силуэт. Застигнутый врасплох, юноша тихо произнес:
   – Госпожа де Шамплит?
   – Да.
   – Поручик Озарёв, – представился Николай, щелкнув каблуками.
   Это был разговор с пустотой: госпожа де Шамплит не слушала его, смотрела на книги у него в руках. Лицо ее было бледно и холодно.
   – Извините, что побеспокоил вас. Я просто хотел вернуть книги…
   – Кто разрешил вам взять их? – спросила она сухо.
   – Никто, с вашим приездом все в этом доме меня избегают!
   – Насколько я знаю, вас никто не приглашал, – возразила женщина, презрительно улыбаясь.
   Постоялец согнулся в полупоклоне:
   – Ваш отец был настолько добр, что я мог забыть об этом.
   – И сколько вы рассчитываете пробыть здесь?
   Вблизи она была еще лучше: стройная, с темными волосами, длинная гибкая шея, немного короткая верхняя губа, пылающие ненавистью черные глаза.
   – Пока русская армия будет стоять в Париже, – гордо заявил Озарёв.
   Госпожа де Шамплит слегка пожала плечами. Николай боялся, что не сумеет сохранить хладнокровие до конца разговора.
   – Я – военный, – продолжал он. – Не я решил прийти во Францию, не мне решать, когда ее покинуть. К тому же, если бы Наполеон не напал на нашу страну, мы никогда не подняли бы оружие против вашей…
   – Не стану спорить и понимаю, что мы вынуждены выносить вас, это результат нашего поражения, но не требуйте от нас быть любезными с вами!
   – К счастью для Франции, здесь есть множество людей, которые думают иначе!
   – Те, с кем вы знакомы, не относятся к числу тех, кто могут меня переубедить!
   – Разве то же думает и ваш отец?
   – Мой отец – человек пожилой и остался верен своим убеждениям. В этой проигранной войне для него главное, что вернется король. Ради этого он готов забыть об уважении и приличиях!
   Маркиза замолчала на мгновение, потом процедила сквозь зубы:
   – Мне стыдно за него!
   Ему вдруг стало жаль ее, своих выпадов против нее, хотелось почти примирения. Казалось, словесное сражение не разделило их, напротив, сблизило, заставило уважать друг друга, несмотря на непонимание.
   – Что ж, вы ненавидите меня из-за мундира, который я ношу, страны, откуда я, мертвых, которых вы оплакиваете. Да, на войне отдельная личность вынуждена раствориться в нации и слепо идти за своими командирами, но разве с миром каждый не обретает свой собственный смысл существования? Когда я сражался, почти неосознанно считал французов нацией врагов. Теперь вижу среди них мужчин, женщин, детей, похожих на тех, что остались в России, не лучше и не хуже русских…
   Он остановился, пытаясь понять, какое впечатление произвели его слова на собеседницу. Выражение лица ее не изменилось, не дрогнула ни одна черточка: она стояла прямо с полуоткрытым ртом, глядя куда-то в даль.
   – Надеюсь, это чувство и вы скоро узнаете, – сказал Николай. – К тому же, если не ошибаюсь, господин де Шамплит в своих книгах говорил о братстве между народами…
   Госпожа де Шамплит нахмурила брови, покраснела и сдавленным голосом произнесла:
   – Не будем об этом.
   – Вы не можете запретить мне оценивать творчество вашего мужа!
   – Умоляю не говорить мне об этом, вот и все!
   – Сожалею. Что же, мне остается рассчитывать только на собственные силы, чтобы переубедить вас…
   – В чем?
   – В том, что я не людоед! Русскому офицеру, которого вы ненавидите, всего двадцать лет. У него есть отец и сестра, которые живут в старом деревенском доме в двух с половиной тысячах верст отсюда. Он любит их, у него давно нет от них никаких вестей. Но надеется, вернувшись, обрести свои мирные радости – чтение, охоту, рыбалку, прогулки по лесу…
   Произнося это, он подошел к полкам, чтобы поставить три книги на место. Когда обернулся, собеседница уже ушла.

6

   Придя в понедельник, второго марта, в казарму, Николай нашел своих товарищей удрученными: желая сделать приятное Людовику XVIII, въезд которого в Париж назначен был на следующий день, военный губернатор Парижа генерал Сакен распорядился, чтобы на улицах не было ни одной военной формы союзнических армий. Солдатам велено было оставаться в казармах, офицерам – на квартирах, командиры подразделений лично отвечали за исполнение приказа. И все же для большинства сослуживцев Озарёва меры эти оказались сопряжены не более чем с некоторыми неудобствами, но у него рушились все надежды и планы. С бьющимся от ярости сердцем он раз десять перечитал дурацкий листок, висевший на двери казармы: да это просто заговор какой-то против его любви. Как предупредить Дельфину? Как объяснить ей? Как добиться от нее другого свидания? От безысходности незаслуженно наказал нескольких солдат, что, впрочем, совсем не утешило самого – жертву чужой несправедливости. Заметив приятеля, Ипполит отвел его в сторону и спросил, в чем причина столь плачевного состояния духа. Когда тот выложил ему все, расхохотался:
   – Всего-то? Но, дорогой мой, у тебя совершенно нет воображения! Запрещено разгуливать по улицам в военной форме, но если ты наденешь гражданское платье, никто тебе и слова не скажет!
   – В гражданское? – Николай пылал от стыда, словно Розников предложил ему дезертировать.
   – Черт побери! Ты будешь не первым и не последним. Это одно из преимуществ пребывания на квартире: никакого контроля! Туманский позавчера обзавелся гардеробом французского буржуа, чтобы спокойно ходить по городу. И Ушаков тоже. Они показали мне прекрасный магазин, где все это можно купить. Дать адресок?
   – Нет, – поспешно ответил собеседник, боясь, что не устоит перед этим дьявольским искушением. Ипполит усмехнулся:
   – Да чем ты рискуешь? Лишние сведения никогда не помешают: магазин находится в начале улицы Сен-Мерри и называется «На счастье тонким кошелькам». Помнишь его?
   Озарёв опустил голову: выбор был сделан, но не хотелось сознаваться в этом, как, впрочем, и прекращать попытки бороться с собой.
   В пять часов вечера, терзаемый угрызениями совести, он был уже в магазине. Прежде чем переступить его порог, беспокойно оглянулся, будто опасаясь быть застигнутым на месте преступления. Хозяин, толстенький, жизнерадостный, казалось, ничуть не был удивлен появлением русского офицера, который спрашивает у него гражданское платье. Словно был единственным поставщиком всей оккупационной армии. Лебезя и раскланиваясь, провел посетителя в глубь магазина, где висела сотня костюмов самых разных фасонов и расцветок. По его словам, все они были почти новыми и уж точно чистыми: их сбывали ему привередливые щеголи, разорившиеся аристократы и юноши, коим семья урезала средства на содержание.
   – Я рекомендую их исключительно тем, кто знает толк в одежде. Вы, несомненно, будете удивлены, узнав, что ко мне приходят политики и финансисты, знаменитые иностранцы, актеры. Вам, мне кажется, подойдет костюм болотного или серого цвета, саржевый жилет в полоску, – сказал он.
   И развернул ширму, оставив молодого человека одного раздеваться перед зеркалом. Через некоторое время вернулся с грудой вещей. Увидев себя в сером, «цвета лондонского тумана», костюме, с белым галстуком, в шелковой вышитой рубашке, покупатель был немало удивлен столь непривычным зрелищем. Да, узковато в плечах, не сходится на животе, но продавец ловко потянул в одном месте, распорол что-то в другом, разгладил складку, и вышло прекрасно. Горбатый портной унес все куда-то, после часа ожидания Озарёв смог в полной мере оценить результат. За это время он успел обзавестись шляпой, тростью, ботинками из тонкой кожи и двумя батистовыми носовыми платками. Хозяин не скрывал восхищения и хлопал в ладоши: как прекрасно удалось с ног до головы одеть очередного клиента. Несмотря на восторги, Николай вновь облачился в военную форму. Теперь он нес в руках огромный сверток, а потому избегал улиц, где можно было встретить товарищей по службе.
* * *
   Самым мучительным оказалось то мгновение утра третьего марта, когда Озарёв в новом одеянии предстал перед критическим взором своего слуги.
   – Настоящий француз! – выдохнул тот. – Куда же вы идете, барин?
   – Тебя это не касается!
   – Вы знаете, что русским запрещено выходить?
   – Да.
   – Если вас кто-нибудь узнает…
   – Никто меня не узнает!
   Антип прищурился:
   – Да набросит Господь пелену на глазах честных людей!
   Настало время идти. Ординарец последний раз смахнул пылинки с Николая, перекрестил его и проводил до дверей.
   После разговора в библиотеке юноша ни разу не видел госпожу де Шамплит и, шествуя по коридору, мечтал встретить ее. У него не было ни малейшего шанса заслужить уважение этой женщины, чувство превосходства которой больно его задевало. К тому же, переодевшись в гражданское платье, он чувствовал себя словно обесчещенным. Как знать, не будет ли и Дельфина разочарована? Квартирант беспрепятственно пересек двор и смело шагнул в шумную и оживленную улицу.
   Ступая бок о бок с людьми, которым он казался их соотечественником, офицер чувствовал себя буквально не в своей шкуре: мягкая ткань, невероятно легкая шляпа, на ногах словно выросли крылья, не было и привычной шпаги. Счастливые эти ощущения даже немного беспокоили: не предает ли он тем самым армию, царя, и все ради женщины? Не жертвует ли дисциплиной ради удовольствий, честью ради любви? Ну, или что-то в этом духе. Оценит ли Дельфина глубину его отречения?
   Чтобы не опоздать, пришлось нанять фиакр. На набережной Орсэ ему попался ветхий экипаж, с заваливающимся назад верхом, исхудавшей лошадью и стариком-кучером, который клятвенно обещал доехать с быстротой молнии. Тронулись потихонечку. Возница обернулся и сказал:
   – Какое счастье не видеть их больше на улицах!
   – Кого?
   – Да этих, кто теперь здесь и которых никто не звал. Любителей сала и воришек. Казаков, австрийцев, пруссаков, все они одним миром мазаны. Согласитесь?
   Оскорбление оказалось тем сильнее, что было ненамеренным. Но наказание за отказ от мундира состояло в том, что Николай не мог ответить этому человеку. Неужели не было ничего в его поведении, манерах, речи, что отличало бы его от жителей столицы?
   – Готов поспорить, что вы собираетесь посмотреть, как кортеж войдет в город! – продолжал кучер.
   – Да.
   – Это будет прекрасно. Повсюду флаги. Сам я только за мир и процветание торговли. Что с королем, что без короля. Французы, они всегда между собой договорятся!
   Он все еще продолжал болтать, когда на улице Сен-Дени их остановили гвардейцы с белыми бантами: дальше только пешком, проезд запрещен. Озарёв расплатился и смешался с толпой.
   Ровно в одиннадцать он постучал в дверь мадемуазель Адриенны Пуле, портнихи, которая жила на третьем этаже пропахшего капустой дома. Открывшая ему полная розовая женщина несомненно была предупреждена о визите – ни о чем не спросив, поклонилась и сказала:
   – Госпожа еще не приехала. Не будет ли вам угодно пройти за мной…
   Они оказались в пустой мастерской, где царил рабочий беспорядок – ткани, катушки, нитки, затем в узком коридоре, где пришлось пробираться боком, чтобы не задевать плечами стен, следом – в обтянутой розовой тканью комнате. Николай ожидал увидеть здесь других зрителей и был приятно удивлен, обнаружив, что он – один. В глаза бросилась широкая постель на возвышении под балдахином из вышитой кисеи. К ней вели две ступеньки. Рядом – светильник в египетском стиле и кресло. На письменном столике – чернильница в форме греческой вазы.
   – Вот лучшее окно в доме, – заметила Адриенна Пуле. Оно оказалось как раз над местом пересечения улицы и бульвара.
   Еще раз поклонившись, мадемуазель удалилась. Гость удивлялся, откуда у простой портнихи такая богатая, изысканная мебель. Да, парижанки тратят немало на свои причуды. Он положил на комод шляпу и трость, снял перчатки и поправил волосы перед зеркалом в раме, украшенной амурами. Длинные светлые волосы зачесаны были на уши – так стало модно у молодых офицеров еще в начале войны. Его любование собой еще продолжалось, когда вновь открылась дверь и появилась Дельфина.
   – Ах! Это вы! – Радость его была беспредельна.
   Кашемировая шаль на плечах, стыдливо склоненная головка в шляпке с лентами, словом, само искушение в ангельском обличье. Пока он целовал ей руки, женщина прищурилась и с нежной улыбкой прошептала:
   – Какой вы теперь!
   Поклонник объяснил причины своего переодевания, баронесса поблагодарила, что нарушил запреты ради встречи. К тому же в таком виде он ей очень нравился, вот только жилет чересчур яркий.
   – Я скажу вам адрес поставщика моего мужа, – сказала Дельфина.
   Юноша был немного раздосадован, что упомянут барон, но, наверное, это свидетельствовало о ее смущении.
   – Чудная погода! – проворковала госпожа де Шарлаз.
   – Да.
   – Мы все прекрасно увидим из этого окна.
   – Несомненно.
   – Как жаль, что муж не смог меня сопровождать!
   Новое замечание, касающееся супруга, показалось ему еще более мучительным.
   – Действительно, очень жаль, – сказал он, скрывая радость.
   И добавил как можно равнодушнее:
   – Вы не знаете, мадемуазель Пуле пригласила кого-то еще?
   – Меня это сильно удивило бы, по-моему, окно рассчитано только на двоих!
   Это означало окончательное прощение за поцелуи вечером после Оперы.
   – Как мне благодарить вас?!
   – Вы должны благодарить не меня, а нашего доброго короля, чье счастливое возвращение соединило нас. Скорее идите сюда. Я не хочу ничего пропустить.
   Они встали у окна, под которым шумела разноцветная толпа. Гвардейцы образовали коридор для проезда кортежа. На фасадах домов развевались белые флаги. Триумфальная арка предместья Сен-Дени почти исчезла за знаменами, гербами из крашеного картона, зелеными срезанными ветками. Под ее сводом на гирляндах из лент и лилий красовалась королевская корона. Гул толпы прорезали выкрики разносчиков напитков и сладостей.
   – Ах! Скорее бы! Что же он заставляет нас ждать!.. – шептала Дельфина.
   Внимательно присмотревшись, Николай заметил три лилии, вышитые на пышных рукавах ее платья, и еще одну, золотую, в виде броши. Лилии были и в каждом углу носового платка, которым она в волнении обмахивалась. Казалось, бедняжка вот-вот упадет в обморок от нетерпения, он взял ее руку и тихонько сжал. Но никакая ласка не могла отвлечь женщину от политической горячки. Время шло, кортеж все не показывался, толпа становилась беспокойнее: тут и там неустрашимые господа с белыми бантами, размахивая дубинками, обращались к народу с речами. Их возгласы мешались с жалобными звуками шарманки, игравшей «Да здравствует Генрих IV». Пробило полдень. Вдруг воздух задрожал, вдалеке раздались удары большого колокола, которым вторил перезвон колоколов поменьше.
   – Едет! – пронзительно закричала Дельфина.
   У нее на глазах показались слезы. Гвардейцы стояли плечом к плечу, сдерживая вал, который вот-вот, казалось, прорвет это ограждение. Озарёв вдруг вспомнил, как входили в Париж русские войска, и подумал, что тогда их приветствовало не меньше людей, чем сегодня – короля. Но не стал делиться этим соображением из боязни обидеть баронессу. Да она бы и не услышала его: повернувшись в сторону предместья, нестерпимо ждала божественного появления, почти чуда. Влюбленный воспользовался этим, чтобы обнять ее за талию. Сопротивления не последовало – не было времени, мысли были заняты другим. Раздался единый возглас:
   – Вот он!.. Вот он!..
   Склонившись над Дельфиной и вдохнув запах ее ванильных духов, Николай, словно опьяненный или во сне, увидел открытую карету, запряженную восьмеркой белых лошадей, которая въехала под Триумфальную арку. В ней восседал полный, толстощекий человек в голубом балахоне с золотыми эполетами. Он отвечал на восторг толпы, помахивая со скучающей миной своей огромной треуголкой. Госпожа де Шарлаз, ни жива ни мертва, бормотала:
   – Это он! Это он! Боже, какой счастливый день! Рядом с королем его племянница, напротив – принц Конде и герцог Бурбонский!
   – Да, да! – повторял за ней юноша. Кончиками губ коснулся ее щеки.
   – Смотрите, смотрите скорее. Те два прекрасных всадника, что гарцуют рядом! Узнаете?
   – Нет. – Последовал поцелуй в шейку.
   – Это граф д’Артуа и его сын, герцог Беррийский, – прошептала женщина замирающим голосом.
   – Что ж, они прекрасно держатся, – откликнулся собеседник, пытаясь поцеловать ее в губы.
   Ответом ему был неистовый вопль:
   – Да здравствует король!
   Словно громом пораженный, отпрянул он от баронессы, неистовствующей и кричавшей от счастья:
   – Да здравствует король! Да здравствуют принцы!..
   Королевская карета следовала под окном, за ней – маршалы, спешно ставшие на сторону Империи, почти все – с лентой ордена Почетного легиона. Гвардейцы взяли на караул, откуда-то издалека звучала военная музыка, звонили колокола, взлетали в воздух шляпы, цветы. Обезумев, де Шарлаз бросила в окно украшенный лилиями носовой платок. Он упал на сиреневый капот толстой дамы, которая ничего не заметила. В суматохе Николай осмелился тихо произнести:
   – Любимая!
   И, вдохновленный примером, ослепленный страстью, тоже закричал:
   – Да здравствует король! Да здравствуют принцы!
   Благодарная Дельфина ответила ему поцелуем под шумную овацию толпы.
* * *
   Часов около пяти вечера, когда Озарёв возвращался в дом господина де Ламбрефу, ему хотелось плясать от счастья: ах, эти француженки! Как Дельфина любила его! С какой страстью и каким умением! Он не был новичком в делах любви, но только сегодня понял, что такое женщина. Между объятиями баронесса предложила ему постричься: «К чему эта шевелюра, которая спускается на шею и закрывает уши? Быть может, это модно в России, но только не во Франции. Ты будешь еще красивее, если послушаешь меня!» Пришлось обещать, что на следующем свидании будет причесан «по-французски». Местом встречи снова должна была стать квартира мадемуазель Пуле, где, отметил про себя Николай, Дельфина чувствовала себя как дома. Ему показалось даже, что в ящиках лежит ее белье и предметы туалета. Не снята ли эта комната специально для подобных рандеву? И он лишь один из многих любовников? У него было предчувствие, что продолжать быть счастливым с госпожой де Шарлаз можно, лишь перестав задавать себе эти вопросы. Но хватит ли ему только плотских радостей? Не заденет ли эта история его душу – надежды, ревность, честь, возвышенные чувства? Внезапно ему захотелось поскорее надеть свой мундир.
* * *
   Хлопнула дверца экипажа, Софи подняла голову.
   – Ваш отец уже вернулся? – спросила госпожа де Ламбрефу.
   – Пойду посмотрю, – тихо ответила молодая женщина, отложив книгу.
   Она подошла к окну, матушка вернулась к вышиванию – графиня любила по вечерам сидеть за работой в своей комнате, слушая, как дочь читает ей вслух.
   – Граф?
   Софи отодвинула штору: какой-то человек шел через двор, направляясь к крыльцу. Это был русский офицер. Но почему не в военной форме? Этот вопрос еще не был мысленно произнесен, как сам собой возник волнующий ответ: ради нее, несомненно, Николай Озарёв сменил платье. Его не оставил безразличным их разговор в библиотеке, зная, что госпожа де Шамплит не в силах выносить присутствие в доме иностранного офицера, он решил надевать мундир, только отправляясь в казарму. Подобная предупредительность в столь молодом человеке – свидетельство благородной натуры. Тогда, в библиотеке, кажется, ей удалось угадать это. И вот – подтверждение.
   – Почему вы молчите, Софи? – обратилась к ней мать, не отрываясь от вышивания.
   – Поручик Озарёв, – равнодушно сказала та.
   – А! – пробормотала госпожа де Ламбрефу, сгорбившись в кресле, выражение лица ее было бесстрастным, почти сонным. Она предпочитала не затрагивать тему, которую несколько дней назад семья так яростно обсуждала. Госпожа де Шамплит ожидала реакции графини, но молчание затягивалось, дочь вернулась на место, открыла книгу – «Коринну, или Италию» госпожи де Сталь. И хотя знала ее почти наизусть, любила перечитывать, в память о том времени, когда юной девушкой оплакивала несчастья пылкой поэтессы, брошенной жестоким лордом Нелвилем. На этот раз она скоро утратила всякий интерес к этой истории – слышала свой голос, но не понимала ни слова из тех, что произносила. Лорд Нелвил был теперь не англичанином, но русским, в сером костюме и зеленом жилете. Удивительно, как смогла запомнить столько деталей, ведь видела его всего миг. К счастью, постоялец не поднял головы и не посмотрел на окна второго этажа, иначе она умерла бы от стыда. Маркиза запнулась на очередной фразе.
   – Вы не устали, Софи? – спросила мать.
   – Думаю, этот роман утратил для меня прелесть новизны. Пойду, возьму в библиотеке другой.
   – Не стоит, дитя мое, уже поздно…
   – Пойду. Скоро вернусь.
   Если бы кто-то осмелился сказать, что она воспользовалась этим предлогом, дабы увидеть Озарёва, ее бы это искренне возмутило: не было ничего необычного в том, чтобы пойти в библиотеку за книгой, как вчера или как завтра… И все-таки, когда женщина приблизилась к дверям, странная надежда вспыхнула в ней, душа замерла, как будто одна ее частичка обманывала другую. Софи открыла дверь, библиотека была пуста. Только часы нарушали тишину. Она положила книгу и подошла к окну, что выходило в сад. Тени деревьев на газонах, тихие аллеи. Должно быть, их квартирант уже в своей комнате. Где-то напевал его денщик. Забыв, зачем пришла, госпожа де Шамплит села в кресло. Ее охватила вдруг беспричинная грусть.
   Спустя полчаса пришли родители. Господин де Ламбрефу вернулся из Тюильри, куда отправился с друзьями приветствовать возвращение короля и засвидетельствовать ему свое почтение. Он без умолку рассказывал трогательные истории о восторге, который вызвало появление Людовика XVIII. За ужином рассуждал о великом будущем, что ждет французский народ благодаря мудрости государя и благосклонности царя. Дочь слушала его снисходительно, хотя еще вчера подобные разговоры вызвали бы у нее исключительно раздражение.
   – Даже те, кто поначалу не склонен был доверять русскому императору, сегодня были совершенно покорены его благодушием и мягкостью, – говорил граф, разделываясь с курицей. – Подумайте только, друг мой, чтобы не оскорбить нашего короля тем, что город наводнен иностранными солдатами, он решил, что в день возвращения государя в Париж все войска союзников останутся в казармах. Я не встретил ни одного русского, прусского и австрийского офицера…
   Глаза Софи наполнились слезами, руки ослабели, пришлось положить их на стол: так это не ради нее Николай Озарёв расстался с мундиром. Какой же наивной дурочкой надо быть, чтобы приписать ему подобную душевную тонкость! «Итак, мое первое впечатление оказалось верным, – сказала она себе. – Это всего лишь русский!» И пока родители беседовали где-то за тысячи лье от нее, мечтала оказаться в полном одиночестве.
   Муж ее умер два года назад, с тех пор вдова жила в каком-то умственном и физическом оцепенении, из которого, казалось, никто и ничто не в состоянии ее вывести. Хотя господин де Шамплит вызывал у нее лишь восхищение, граничившее с уважением. Он завоевал ее своими идеями, удержал – нежностью. Потеряв его, женщина лишилась друга, но не возлюбленного, и втайне была благодарна ему, что они так мало были близки: теперь никакие терзания плоти не нарушали чистоту ее воспоминаний. Софи считала себя рассудительной, спокойной, холодной даже, неспособной изведать радость и тяготы любовных мук, воспеваемых модными писателями. И это несколько примиряло ее с судьбой.
   Слуга принес лимонный сорбет. Она погрузила ложечку в маслянистую холодную массу. Вдруг раздался выстрел. Госпожа де Ламбрефу прижала руки к груди. Граф отбросил салфетку и воскликнул:
   – Королевский фейерверк! Скорее в сад, оттуда нам будет его прекрасно видно!
   Софи поднялась из-за стола и последовала за родителями. Заметив в аллее Озарёва, вздрогнула и подумала: «Ну и что? Я к этому готова! В этом нет ничего необычного!» Он снова был в военной форме. В этом ей виделось подтверждение его искренности. Отец захотел представить дочери офицера, она честно сказала:
   – Мы уже знакомы.
   Это удивило родителей, которые теперь терялись в догадках. Фейерверк рассыпался в небе золотым дождем. Из дома вышли слуги. Господин де Ламбрефу по-отечески покровительственно приглашал их на главную аллею:
   – Мариетта, Любен… Вы ничего не увидите из угла, где стоите… Французы не каждый день встречают своего короля!..
   Слуги встали позади, на почтительном расстоянии от хозяина. Софи слышала, как они шептали:
   – Как красиво! Как будто звезды!..
   Ординарец Озарёва крестился после каждого залпа! Варвар! Говорят, спит на полу в коридоре под дверью своего господина, который, должно быть, тоже не слишком цивилизован, раз допускает подобное. Она украдкой взглянула на него: лицо молодого человека сочетало в себе детскость и дикость. Лицо ребенка, наблюдающего за пожаром. «Что ж, он совершенно иной породы, – заключила госпожа де Шамплит. – Говорит по-французски, но думает-то – по-русски!» Сильный залп заставил ее вздрогнуть. Одна из служанок закричала от страха, кто-то заметил:
   – Самый красивый!
   На небосводе рассыпались огни, отражаясь в окнах, превращая деревья в пышные черные кружева.
   – Прекрасно, – удовлетворенно заметил граф. – Как жаль, господин Озарёв, что вам не удалось увидеть королевский кортеж…
   Смущенный Николай не знал что ответить, и вдруг Софи обнаружила, как сладким голосом произносит:
   – Почему вы думаете, отец, что лейтенант лишил себя этого удовольствия?
   – Потому что я вам говорил уже, дитя мое, ни одна душа из армий союзников не имела сегодня права показаться на улицах.
   – Но офицеру, пусть даже и русскому, не сложно нарушить приказ, – возразила дочь.
   Постоялец с интересом взглянул на нее:
   – У вас дар провидения, госпожа де Шамлит. Конечно, многие мои товарищи, да и я сам, так хотели присутствовать при этом знаменательном событии, что сменили мундир на гражданское платье, чтобы смешаться с толпой ваших соотечественников. Наше начальство вправе упрекнуть нас в этом, но только не французы и не француженки!
   – Поздравляю вас, господин Озарёв, – сказал граф. – Надеюсь, у вас остались прекрасные воспоминания о въезде короля в Париж!
   – Великолепные!
   Его голос выражал подлинный восторг – поцелуи Дельфины и вправду были восхитительны!
   – Позвольте мне на правах француза порадоваться за вас! – заметил граф, они церемонно раскланялись. Последние всплески фейерверка – гигантский белый букет с вкраплениями изумрудов и рубинов – осветили сад со стороны моста Людовика XVI. Когда небосвод погас, слуги вернулись в дом.
   Вечер был свежим, Софи плотнее закуталась в шаль. Не придет ли отцу нелепая мысль пригласить Озарёва в гостиную на чашку чая? Но господин де Ламбрефу слишком боялся вызвать раздражение дочери, а потому довольствовался тем, что, опершись на руку русского офицера, решил прогуляться по аллее. Дочь и жена следовали за ними. Потрескивал гравий. Мужчины о чем-то тихо беседовали. О чем? Рядом с графом маленького роста Николай казался огромным: длинные ноги, широкие плечи, тонкая талия. У дома хозяева и гость расстались.
   – Желаю вам доброй ночи, – произнес Николай, обращаясь к Софи.
   Легкий акцент придавал его словам милое очарование. Она попыталась сказать в ответ что-нибудь приятное, вместо этого произнесла ничего не значащее:
   – Завтра русским офицерам вновь будет разрешено ходить по улицам?
   – Да, – не без иронии откликнулся Озарёв. – Париж ведь не ждет нового короля?
   – Боже упаси! – вскрикнула госпожа де Шамплит.
   Ей казалось, что все это происходит не с ней, и говорит не то, и играет плохо.
   – Что ж, вы только сутки позволили Людовику чувствовать себя как дома, – продолжила она. – Не так много.
   – Через месяц-два, надеюсь, все изменится.
   – Почему?
   – Мы уйдем отсюда.
   – И многие об этом пожалеют! – вздохнул господин де Ламбрефу, похлопывая молодого человека по плечу.
   Софи подобрала юбки и быстро вошла в гостиную. Вскоре к ней присоединились родители. Николай остался в саду, зажег сигару и с удовольствием выкурил ее, глядя на звезды.

7

   Выйдя от парикмахера, Николай почувствовал, что кивер стал ему велик. С грустью думал он о своих длинных золотистых волосах: не будет ли смешон с этой французской стрижкой – голые виски, зачесанные на щеки пряди волос и короткие кудри на лбу? Дельфина разуверила его в этом, когда в восхищении упала ему в объятия: он стал еще соблазнительнее и заслуживал всяческих наслаждений.
   Через некоторое время Озарёв обнаружил ту же прическу у некоторых своих товарищей, из чего заключил, что и они не остались глухи к настоятельным просьбам француженок. Словом, эта стрижка стала своеобразным знаком отличия русских офицеров, которым удалось обзавестись в Париже любовницей. Ипполит Розников, не устоявший перед кондитершей с улицы Клери, говорил, смеясь, что у большинства парижанок душа Далилы. Прислушиваясь к историям, которыми обменивались его сослуживцы, Николай хранил в тайне собственные приключения: разве может быть что-то общее между банальными интрижками, коими пробавлялись другие, и его исключительной страстью.
   Служба в казарме стала вовсе не обременительной, а потому почти каждый день после полудня они с Дельфиной, очаровательной, не терявшей любовного аппетита, встречались в квартире ее портнихи. Их неизменно пылкие свидания длились два-три часа, но любовникам едва удавалось перемолвиться словечком – каждое новое объятие приводило баронессу в неистовство. Затем, розовая, свеженькая, невинная, отдохнувшая, она одевалась, целовала юношу в лоб и уносилась на какой-нибудь светский прием. Он же оставался, словно зачарованный выпавшей ему удачей, не в силах пошевелиться. Ему уже было известно, что подруга ведет двойную жизнь, что комната эта давно место тайных свиданий, а потому глупо ревновать к ее прошедшему или будущему. И сожалел о том времени их знакомства, когда Дельфина скрывала желание под завесой тайны и благородства. Отдавшись ему, она больше не считала нужным скрывать истинное положение дел. Возвращаясь вечером в особняк господина де Ламбрефу, Озарев был и доволен и разочарован одновременно: тело больше ничего не требовало, душе не хватало поэзии.
   Как-то он взял в библиотеке труды Фонтана, прочитал их, пришел в восхищение, но госпожу де Шамплит встретить не удалось. После фейерверка ее вновь не было видно. Николай искренне сожалел об этом, хотелось попробовать еще разок сбить с нее спесь. Однажды случайно заговорил о ней с Дельфиной, та, расхохотавшись, сказала: «Неудивительно, что Софи столь неприветлива с тобой, любовь моя! Человеческие чувства ей совершенно не свойственны! Это машина, которая только рассуждает, фанатичка умствований! Став вдовой, она перепутала высокую философию с самой низкой скукой, всепобеждающую добродетель с неспособностью любить! Между нами говоря, подобное создание не имеет права носить платье! Не найдется никого, кто захотел бы снять его с этой женщины!» Озарёва поразила тогда проницательность любовницы, которая сформулировала его, мужчины, мнение. Он ответил: «Да, я не смог бы, если бы меня к тому не вынудили…» Дельфина бросилась осыпать его поцелуями, повторяя: «Замолчи! Нельзя так говорить о женщине!», и с этого дня частенько расспрашивала, как развиваются их с Софи взаимоотношения, с сожалением отмечая, что ему нечего рассказать.
   Как-то в воскресенье молодой человек нашел ее взволнованной и оживленной более обычного. Решил, что это любовное нетерпение, но когда попытался поцеловать, Дельфина выскользнула из его объятий и загадочно произнесла:
   – Послушай сначала, у меня новость!
   – Что такое?
   – Ты переезжаешь!
   – Как это? – Он был ошеломлен.
   – Очень просто, ты будешь жить у меня.
   – Но… но это невозможно!..
   – Почему?
   – Твой муж!..
   – Вчера я с ним поговорила, он будет счастлив принять тебя!
   Поначалу Николай не знал, что сказать. Хотя Дельфина и приучила его к большой свободе нравов, цинизм этого предложения поверг его в шок. Какая-то рыцарственная часть его самого протестовала против столь легкой, доступной любви. Он не мог отвести взгляда от лица баронессы – что-то в нем было жадное, почти вульгарное, до сих пор им не замеченное.
   – Даже если твой муж и согласен, не могу принять приглашение. Для меня это немыслимо…
   – Но это ничего не изменит, мы просто будем продолжать делать то, что делаем теперь, – заметила Дельфина, и нельзя было не признать ее правоты.
   – Но мы не делаем этого в твоем доме!
   – Господи! Неужели ты думаешь, что мой муж ничего не знает?
   – Ты рассказала ему?
   – Он все прочитал в моих глазах!
   – И что?
   – В его глазах я прочитала, что он ничего не имеет против…
   Что ж, и впрямь, не все ли равно, где они будут видеться – у нее ли или у портнихи, – раз барон согласен. Но продолжал упорствовать:
   – Нет, Дельфина. Все это нелепо. Подумай о своей репутации! Что скажут ваши друзья, знакомые, когда я обоснуюсь у вас?
   – Разве ты не живешь у Ламбрефу, у которых молодая дочь? – живо возразила она. – Никого ведь не приводит в ужас, что ты остановился у них в доме?!
   – Ты не можешь сравнивать: там я расквартированный русский офицер!
   – В том же качестве ты будешь жить и у нас! Просто переменишь адрес! Ордер прикроет все – военное начальство навязало тебя мне. Дальше все зависит только от нас, от нашего умения хранить тайну. Ах, как нам будет хорошо, нам будут принадлежать и ночь, и день!.. – Дельфина так уютно свернулась в его объятиях, что он почти лишился сил к сопротивлению. – Разве лучше жить у этих людей, для которых ты ничего не значишь, а не у меня, так сильно к тебе привязанной? – умоляюще спросила она.
   Поразмыслив, Озарёв не мог не признать ее правоты: только дух противоречия способен заставить его оставаться в доме, где он столь нежелателен, а не переехать туда, где ему так рады. Приняв приглашение баронессы, можно было покинуть Ламбрефу с высоко поднятой головой. К тому же появлялась возможность дать хороший урок Софи. Он представил себе их решительное объяснение и больше не колебался:
   – Хорошо. Переезжаю к тебе!..
   Дельфина ответила нескончаемым поцелуем.
   Когда они расстались, им вновь овладели сомнения: что-то было бесчестное в этом решении. Муки совести терзали его по пути на улицу Гренель. После ужина он все не мог решить, как увидеть Софи, и в порыве отваги написал ей записку, которую отнес Антип: «Госпожа де Шамплит, буду весьма вам обязан, если вы сумеете уделить мне несколько минут…» Слуга вернулся с ответом: «Жду вас в библиотеке».
   Николай ринулся туда в радостном возбуждении, словно на дуэль, где надо будет ловко уворачиваться от выпадов противника, провоцируя его ложными выпадами, быстро и точно нанося ответные удары. Спокойное лицо Софи охладило его пыл.
   – Что вы хотите сказать мне? – Женщина кивком головы показывала на кресло рядом с тем, в котором сидела сама.
   Он остался стоять, подчеркивая тем самым воинственность своих намерений.
   – Госпожа де Шамплит, я решил покинуть ваш дом!
   Последовало молчание. Затем как выдох:
   – Вы сообщили об этом моему отцу?
   – Нет еще.
   – Не понимаю, почему вы ставите в известность первой меня, ведь ваше решение в большей степени касается моих родителей?
   Пропустив удар, он довольно нелепо ответил:
   – Потому, что знаю, прежде всего вы в этом заинтересованы!
   – Да, действительно, у вас могло сложиться такое впечатление, – с усилием произнесла собеседница. – Как скоро?
   – Завтра.
   Софи нахмурила брови, глаза вспыхнули и вновь погасли.
   – Вы покидаете Париж? – тихо сказала она. – Куда уходит ваш полк?
   – Да никуда. Мой полк остается здесь. Это я… – И замолк на полуслове.
   В ее глазах был упрек:
   – Вы хотите сказать, что решение исходит от вас, вы не подчиняетесь распоряжению начальства?..
   Юноша вздрогнул, столько боли было в этом голосе. Ладно, стоит ли продолжать игру? Его угнетало сознание собственной неправоты:
   – Будет лучше, если я уйду! Вы сами знаете это!
   Она сжала руками юбку. Наклонила голову. Теперь ему был виден только белый лоб и четко прочерченные черные брови. Казалось, женщина молит его о чем-то.
   – Это из-за меня, не так ли?
   – Да!
   Софи подняла к нему лицо и пылко воскликнула:
   – Прошу вас, останьтесь!
   Озарёв был изумлен, да и госпожа де Шамплит, казалось, сама удивилась тому, что осмелилась только что произнести. Она замерла на мгновение, потом продолжила:
   – Я нехорошо вела себя по отношению к вам, была груба, ставила вас в неловкое положение… Но, поверьте, есть чувства, с которыми разуму трудно совладать… Я буду очень несчастна, если у вас останутся воспоминания только об оскорблениях, полученных в этом доме… Да и вину за ваш переезд родители возложат на меня…
   Квартирант молчал, пораженный ее волнением, причин которого не понимал.
   – Где вы думаете остановиться?
   «У барона де Шарлаз!» – чуть было не вырвалось у него, но слова замерли на губах – ему было стыдно.
   – Не знаю… В Париже достаточно комнат…
   И вдруг осознал, что не верит больше в необходимость этого переезда. Раз уж ему не хватило смелости объявить о нем, хватит ли решимости совершить?
   – Вы действительно не хотите сесть? – обратилась к нему Софи с грустной улыбкой.
   – Пожалуй, сяду, – неуверенно промолвил он. А устроившись в кресле, понял, что не так уж и стремится собирать пожитки.
   – У вас нет причин расставаться с нами. Мои родители привязались к вам. Да и я, как видите, сложила оружие. Мне и так не стоит слишком гордиться собой, не давайте и вы лишнего повода.
   Глядя на Софи и слушая ее, Озарёв проникался мыслью, что только грубый, невоспитанный человек отказал бы этой красивой, благородной женщине в милости, о которой та просила. Но как объяснить эту перемену Дельфине? С веселым нахальством он выбросил из головы эту заботу: всему свое время, завтра решит, как поступить.
   – Что же? Вы мне так и не ответили!
   – После сказанного вами, – воскликнул Николай, – я не только не хочу переезжать, но даже сожалею о своем намерении!
   Госпожа де Шамплит вновь наклонила голову. В течение последних десяти минут она сражалась со своим характером и впервые в жизни одержала победу, признав свои ошибки. Что до того, почему ей так важно присутствие в доме русского лейтенанта, объяснение здесь самое обыкновенное: просто счастлива поправить несправедливость и в согласии с совестью будет чувствовать себя несравнимо лучше. Озарёв смотрел на нее с юношеским восторгом. «На два года моложе меня, – подумала Софи. – Что за ребенок!» Спросила, по-прежнему ли ему нравится Париж и не скучает ли по России. Он с воодушевлением сказал, что Париж все больше привлекает его, но точно сформулировать для себя, что такое «французский менталитет», пока не может:
   – У нас мало схожих на вид людей объединяют принципы, которые не обсуждаются. Когда я думаю о моей стране, вижу одну, четко нарисованную Россию, когда размышляю о вашей – мне представляются тридцать шесть Франций, которые бесконечно спорят между собой. Не знаю, какая из них истинная. Быть может, все. Но для русского трудно оказаться в них разом. Убежден, вы не разделяете взглядов большинства ваших соотечественников. Если же обратитесь ко мне и моим товарищам по полку и спросите, что мы думаем о вечных проблемах, все мы ответим вам одинаково!
   – Но что вы называете вечными проблемами? – спросила Софи, улыбаясь его наивности.
   – Религия, что такое «хорошо» и что – «плохо», отношение к жизни, вера в бессмертие души, лучший способ управления государством…
   Произнося это, он смотрел на нее с таким вниманием, словно пытался разобраться, ясна ли ей, несмотря на французское воспитание, важность его слов. Женщина угадала, что ему хочется лучше понять ее:
   – Главное свойство всех вечных проблем то, что они вызывают пламенные споры, не так ли? И когда все придут к согласию по какому-то вопросу, он утрачивает свою важность, просто исчезает.
   – Да нет же. Возьмите религию! Не обязана ли она своей силой все растущему числу верующих?
   – Истинные верующие не те, кто верит слепо, а те, кто задает вопросы. Христианство заглохло бы в скуке, если бы по соседству с покорной паствой не существовали беспокойные умы, преданные, но страдающие, которые молятся, но сомневаются…
   – Вы – из их числа? – обратился он к ней с таким интересом, что Софи разволновалась.
   – О нет!
   – Вы не верите в Бога?
   – Я верю в человека.
   – Не понимаю. Достаточно на секунду задуматься, чтобы осознать – есть над нами некто, обладающий удивительным могуществом, кто направляет нас и судит…
   – Направляет, да, может быть, но судит, мне это кажется маловероятным.
   – В чем разница?
   – Взгляните. Направлять – действие чисто механическое, судить – тут нужны ум и душа. Не странно ли полагать, будто, с одной стороны, миром правит некая небесная сила, недостижимая и непостижимая, с другой – пытаться дать ее проявлениям объяснение, которое могло бы удовлетворить человеческий ум? Не оскорбляете ли вы того, кого ставите превыше всего и вся, навязывая ему логику, столь схожую с нашей? Не кажется ли вам, что Церковь преуменьшает великую тайну, окружая ее театрализованными представлениями, не лучше ли, если каждый будет молиться Всевышнему по-своему?
   Слова эти напомнили Николаю прочитанную им страницу из «Природы, справедливости и совести». Впрочем, скучнейшие теории Шамплита в изложении его вдовы приобретали удивительную привлекательность: щеки Софи порозовели от воодушевления, в уголках губ обозначились прелестные ямочки, желание убедить собеседника наполнило светом глаза, словом, пылкость явно шла ей. Озарёв смотрел на нее с любопытством, как на разгоравшийся огонь, и думал, как сделать так, чтобы он пылал еще ярче.
   – Вы рассуждаете, как многие ваши сограждане в эпоху Революции!
   – Не отрицаю этого.
   – Но вы слишком молоды, чтобы хорошо знать это время убийственного безумия, направленного против религии! Должно быть, вам рассказывали об этом родители или знакомые…
   – Их это нисколько не интересовало, – пожала она плечами.
   – И несмотря на это…
   – Да, несмотря на это, я считаю, что 1793 год дал человечеству немыслимую раньше надежду. И ошибки, трусость, преступления, все, о чем вы думаете, не в силах обесчестить идеалы, которыми они прикрывались. Я ненавижу палачей, жалею жертв, но разве не удивительно, что с того момента, как были совершены эти страшные преступления, мир уже не может жить по-старому? Одно только слово смогло перевернуть умы: свобода!
   – Наполеон не слишком-то придавал ему значение!
   – Это он все погубил, в наши дни уже нельзя быть деспотом. Народ должен составлять и принимать законы, выдвигая своих депутатов. Нельзя, чтобы огромное число людей приносило себя в жертву привилегированному меньшинству, чтобы сильные подавляли слабых, чтобы военачальники, не советуясь ни с кем, решали судьбу нации…
   Эта бесстрашная революционерка уже внушала Николаю некоторое беспокойство – слишком далеко зашла в своем отрицании: зашатались престолы, опустели церкви, дороги заполнили страшные крестьяне с вилами и косами. Он попытался охладить ее пыл, объясняя, что жажда свободы – болезнь Запада, в России, например, люди счастливы жить под абсолютной властью царя.
   – Даже крестьяне-рабы?!
   – Да. Что делали бы они со своей независимостью? Привязанные к земле, они не знают никакой ответственности и, как следствие, никаких забот. С самого рождения понимают, что не могут рассчитывать ни на что другое. А потому не страдают. Помимо всего прочего, неравенство – это закон природы.
   – Который люди должны исправить!
   – Вы, во Франции, попробовали, и что из этого вышло?
   Софи с сомнением покачала головой: этот человек отстал от нее века на два, хотя кажется умным, добрым, открытым.
   – Мы так далеки друг от друга, – вздохнула она.
   Слова эти потрясли его.
   – Нет-нет, – быстро сказал Озарёв. – Вы видели моего ординарца, Антипа? Это мой крепостной. Что, он кажется несчастнее вашего швейцара и конюха, этих свободных граждан? Личное счастье – вопрос характера, удачи, здоровья, религии, но никак не политики!
   Госпожа де Шамплит уже готова была возмутиться, но собеседник не дал ей времени, продолжая горячо и убедительно:
   – Уверен, если бы вы лучше узнали нашу жизнь, вы бы убедились, что она устроена гармонично и мудро. Послушайте, у меня есть идея! Вам надо посмотреть, что такое православная служба. Самая волнующая бывает по воскресеньям в личной часовне царя во дворце Бурбонов. Иностранцы могут получить приглашение…
   – Я буду чувствовать себя там не в своей тарелке!
   – Не надо так думать. Там собираются все сколь-нибудь выдающиеся люди, наслаждаются церковными песнопениями. И потом, вы увидите нашего императора…
   Софи энергично покачала головой.
   – Не хотите? – грустно спросил Николай.
   Она молчала.
   – Что ж, не стану настаивать… Я понимаю…
   В тишине раздавалось только тиканье часов. Маркиза неожиданно подумала, что провела почти час в компании мужчины, мысль эта привела ее в замешательство. Родители, должно быть, все еще сидят в маленькой гостиной, где она их оставила. Что думают они о ее долгом отсутствии? Придется избегать расспросов. Женщина встала.
   – Уже? – воскликнул Озарёв.
   Юноша выглядел таким расстроенным, что Софи чуть не засмеялась:
   – Поздно!
   – Но мне так много еще надо вам сказать! Мне совершенно необходимо снова видеть вас!..
   – Поскольку вы остаетесь, у нас будет много времени, – сказала почти шепотом госпожа де Шамплит, протягивая ему руку.

8

   Николай сколько угодно мог объяснять, что для господина де Ламбрефу дело чести оставить его у себя и что в подобной ситуации, найди он другое место жительства, прослывет неблагодарным, Дельфина отказывалась слушать любые доводы, обижалась, сердилась и в конце концов сказала, что сообщит, когда будет расположена увидеться вновь. Здесь он выказал раскаяние, гораздо более сильное, чем испытывал на самом деле, любовница смогла уйти с высоко поднятой головой. Когда баронесса была почти в дверях, молодой человек бросился за ней со словами «Дельфина! Это невозможно!..», догнал и попытался смягчить приговор, но услышал в ответ: «Нет! Вам придется подождать моего прощения!» Это «вы» ошеломило его, он замер, бессильно опустив руки. Вернулся в комнату, опустился на край постели, которая на этот раз осталась неразобранной, приготовился страдать и вдруг почувствовал странное облечение: во-первых, объяснение вышло гораздо более мирным, чем ему представлялось, а во-вторых, наверняка за два-три дня Дельфина успокоится и сменит гнев на милость. Озарев вернулся в особняк Ламбрефу с чистой совестью.
   Впрочем, здесь тоже подстерегали волнения: в его отсутствие хозяин дома принес приглашение на ужин. Впервые после приезда Софи граф предлагал ему свой стол. Несомненно, она убедила в этом родителей, которых раньше призывала избегать постояльца. Мысль об этом льстила самолюбию русского, сердце которого жаждало доверия, тщеславие требовало успеха. Внимательно осмотрев себя перед зеркалом, он задумался о природе своих чувств и пришел к выводу, что госпожа де Шамплит не вызывала у него никакой нежности, но нравиться ей хотелось непременно. Вполне удовлетворенный этим выводом, молодой человек стал с нетерпением ожидать назначенного часа.
   Николай рассчитывал застать в гостиной большое общество, а потому был немало удивлен, увидев только Софи и ее родителей. Итак, его пригласили на семейный ужин, это стало очередным потрясением: просто накрытый стол, четыре прибора, после месяцев войны все живо напомнило ему родной дом. Словно желая усилить смущение гостя, граф стал расспрашивать его о России. С комком в горле тот говорил об отце, сестре, мсье Лезюре, соседях, березовой роще, речушке, где было полно рыбы, которую мальчишкой с удовольствием удил. Он понимал, что подобная ностальгия не пристала военному, что из-за своей чувствительности рискует утратить уважение Софи, но одно воспоминание влекло за собой другое, остановиться было невозможно. И чем больше говорил, тем больше волновался, пытаясь убедить хозяев, что он не какой-то бродяга в военной форме, но у него есть корни, дом, семья, хотя и далекая теперь, но где его ждут, к которой он сильно привязан. Господин и госпожа де Ламбрефу слушали его с очевидной симпатией, их дочь с отсутствующим видом, выпрямив спину, восседала на стуле, ела и не произнесла за все время ни слова. Озарёв уже стал сомневаться, что это приглашение – ее рук дело, и вдруг понял, что не в силах продолжать, замолчал, сразу загрустив.
   Граф перевел разговор на политические темы: подготовка Хартии, переговоры о заключении мирного договора, заслуживающие презрения маневры Меттерниха, великолепные ответные удары Александра, который решительно отказывался унижать и делить Францию на части. Эти новости, в чем-то соответствовавшие действительности, в чем-то – нет, нисколько не интересовали Николая, смотревшего на Софи, пытаясь поймать ее взгляд. Наконец, во время перемены блюд их глаза встретились. Она слегка покраснела. И тут тишину нарушил голос графини:
   – У нас с мужем есть к вам просьба. Дочь сказала, что вы можете получить приглашение на православную службу во дворце Бурбонов. Мы были бы очень польщены, если бы по этому случаю нам разрешено было подойти к вашему царю!
   Вот это да! Николай и думать не мог, что Софи передаст родителям их разговор! Но только они хотят попасть в православную церковь или можно надеяться, что госпожа де Шамплит переменит решение и будет сопровождать их?
   – С радостью помогу вам, – сказал молодой человек. – Завтра же займусь этим. Сколько вам надо приглашений? Два?..
   – Нет, три, – улыбнулась графиня. – Если это вас не обременит.
   – Ничуть!.. Напротив!..
   Он сиял, внутри все ликовало, вновь захотелось поймать взгляд Софи, чтобы выразить в нем всю свою благодарность. Но до конца ужина женщина, казалось, старалась не обращать на него внимания.
* * *
   На следующее утро, сразу после переклички, Озарёв попытался раздобыть три приглашения на ближайшую воскресную службу. Их выдавал, по словам товарищей, начальник Главного штаба князь Волконский, он же составлял список званых иностранцев. Николай чувствовал некоторую неловкость от того, что ему придется побеспокоить столь важную персону, но мысль о данном обещании придавала сил, если бы потребовалось, обратился бы и выше. В вестибюле дворца его остановил секретарь – по какому вопросу он хочет говорить с Его сиятельством?
   – Дело личное и чрезвычайно срочное.
   – Его сиятельство очень занят.
   – Я подожду.
   – Ваше имя?
   – Николай Михайлович Озарёв, поручик лейб-гвардии Литовского полка.
   Секретарь провел молодого человека в гостиную, затянутую старыми обоями, где ожидали своей очереди другие просители. Все были в летах и в орденах, с кожаными портфелями под мышкой. Собственная юность показалась Николаю здесь неуместной. Каждый раз, как открывалась дверь, он замирал по стойке смирно, но порог переступали все какие-то генералы. Очередь двигалась быстро. Из кабинета князя то и дело раздавался перезвон серебряного колокольчика. Немедленно через прихожую пробегал секретарь с ворохом бумаг, показывались и исчезали курьеры. К полудню присутствующих стало вполовину меньше. Озарёв начал опасаться, что о нем забыли, и обратился к секретарю с просьбой напомнить о себе князю.
   – Вы в самом деле уверены, что ваш вопрос не может решить кто-то из его адъютантов?
   Думая, что секретарь просто хочет от него избавиться, Николай резко возразил:
   – Если бы я нуждался в их помощи, не ждал бы здесь два часа, чтобы сообщить об этом!
   Минут через десять его провели в огромную, светлую комнату, которая потрясла его воображение. Волконский восседал за массивным письменным столом, украшенным бронзой. Полное розовое лицо, густые черные брови, огромные зрачки, тяжелый подбородок, пышные бакенбарды. Перо дрожало у него в руке. Не переставая писать, он обратился к вошедшему:
   – Что вам угодно?
   Николай, окаменев, едва смог пошевелить губами.
   – Что? – проворчал князь. – Говорите громче!
   Поручик повторил просьбу, и вдруг перед его глазами замерцали звезды: Волконский поднялся во весь рост, грудь его была увешена орденами. Глаза метали молнии.
   – Вы смеетесь надо мной? – загремел он.
   – Нет, Ваша светлость. Мне сказали…
   – Да вы знаете, к кому обращаетесь…
   – Да, Светлость…
   – Я занимаюсь государственными проблемами, в моем распоряжении армии, государь ждет меня с минуты на минуту с докладом, а вы досаждаете мне своими историями с приглашениями на службу! Обращайтесь к дежурному офицеру, секретарю, швейцару, к кому угодно, но только не ко мне! Это дерзость, молодой человек, и наглость! Я знаю, как дать вам понять это! Я посажу вас под арест! Немедленно! Дайте мне вашу шпагу!..
   Озарёв не смел вздохнуть, похолодел, дрожащими руками снял шпагу и протянул князю. Он думал о Софи, графе, графине, как они будут разочарованы! Чем он отплатит им за гостеприимство? Но Волконский не спешил брать его шпагу и мерил шагами комнату.
   – Положите ее на стол! – взревел он наконец, будто это было нечто, чего нельзя взять в руки.
   В то же мгновение раздался стук в дверь. «Войдите!» – закричал Волконский. Адъютант объявил, что Его Величество желает видеть князя. Начальник Главного штаба немедля переменил выражение лица, поправил мундир, взял на столе какие-то бумаги. Николай неподвижно, безмолвно стоял со шпагой в руке посреди комнаты. Проходя мимо, Волконский прорычал:
   – Уходите! Чтобы я больше никогда вас не видел!
   Он вышел. Секретарь проводил в прихожую незадачливого посетителя, который медленно приходил в сознание – видение наказания все еще стояло у него перед глазами. Но как теперь получить приглашения? Невозможно вернуться с пустыми руками! Пришлось поступиться гордостью и обратиться за советом к секретарю.
   – Почему же вы ничего мне не сказали? – воскликнул тот. – Я вас тотчас отведу к адъютанту, который занимается этим!
   – Но князь Волконский…
   – Да разве он может лично контролировать все!.. Его помощник составляет списки и выдает приглашения.
   Озарёв был счастлив, что достиг цели, и испытывал невероятный стыд за свою наивность. Адъютант принял его в комнате с голыми стенами, где стоял самый обычный стол, и без церемоний вписал имена графа, графини и их дочери в кусок прекрасного белого картона с выгравированными императорскими гербами.
   – За благонадежность этих людей отвечаете вы, – сказал он, протягивая просителю приглашение.
   – Душой и жизнью!
   Адъютант улыбнулся и вяло махнул рукой, словно говоря, что так много не требуется.
* * *
   За час до начала службы Николай в парадной форме пожаловал во дворец Бурбонов, один из прекраснейших залов которого превращен был в православную часовню. Двери его пока оставались закрыты. В галерее, что вела к нему, толпились офицеры и придворные. На волнах зеленых, голубых, белых и красных мундиров плыли неспешно золотые эполеты. Каждый вышитый воротничок поддерживал славную голову, каждая увешенная орденами грудь была книгой славы. Вокруг нескольких элегантно одетых женщин стояли офицеры, тихо переговаривались дипломаты. В воздухе пахло помадой и ладаном. Затерявшись среди всех этих светлостей, Озарёв переходил от одной группы к другой, стараясь быть не слишком заметным, раскланивался со знакомыми и с нетерпением ожидал появления Софи и ее родителей, они обещали не опаздывать: прибывших после государя на службу не пускали. Он был ни жив ни мертв от волнения, как вдруг заметил, что граф с супругой и дочерью идут по галерее, высматривая своего постояльца. Госпожа де Шамплит была прекрасна в полутраурном платье из фиолетовой тафты с тончайшей черной вышивкой! Маленькая головка украшена цветами, лентами и легкой муслиновой накидкой серого цвета. Аметистовые серьги трепетали вдоль щек. У нее был глубокий, нежный взгляд византийской мадонны. Восторженный шепот сопровождал ее появление:
   – Хороша!.. Очаровательна!.. Австриячка?.. Француженка?.. Кто она?.. Кто ее пригласил? – явственно расслышал Озарёв.
   Преисполненный гордости, он вышел вперед и, к удивлению присутствующих, для которых молодой человек не значил ровным счетом ничего, почтительно поклонился самой красивой женщине этого собрания. «Все теперь завидуют мне и теряются в догадках, насколько далеко простирается моя власть над ней», – подумал Николай. Даже продвижение по службе не доставило бы ему такой радости. Когда юноша выпрямился, увидел по лицу Софи, что та смущена, оказавшись в столь многочисленном обществе. В отличие от Дельфины, у нее явно отсутствовала светская жилка, он был благодарен ей за это. Граф и графиня, напротив, чувствовали себя совершенно непринужденно. Они попросили назвать им самых известных людей. Не будучи особым знатоком, провожатый тем не менее показал им фельдмаршала Барклая де Толли, генерала Сакена, графа Платова, атамана донских казаков, адъютанта царя князя Лопухина… Вдруг у него перехватило дыхание – двери открылись, за ними сверкали золотом иконы, мерцали огоньки тысяч свечей. Разговоры смолкли, толпа пришла в движение.
   – Кто это стоит на пороге? – шепотом спросил граф.
   Николай проследил за его взглядом и вздрогнул – у входа в часовню возвышался князь Волконский собственной персоной, он лично встречал приглашенных. Его заботами мужчин и женщин выстроили по разные стороны прохода. Он был похож на любезного распорядителя бала, но у недавнего визитера все еще звучал в ушах его грозный окрик: «Чтобы я больше вас не видел!» «Если князь узнает меня, все потеряно!.. Скандал, арест, шпага, которую придется сдать при всех!» – подумал Озарёв и тихо сказал на ухо графу:
   – Это начальник Главного штаба. Он покажет вам ваши места. Я же оставляю вас сейчас, присоединюсь позднее…
   И с напускной скромностью встал позади группы генералов. Только когда все гости разместились, а Волконский покинул свой пост в дверях, вошел, смешавшись с толпой таких же, как он, офицеров, устроился в последнем ряду. Отсюда ему удалось различить вдалеке крошечное фиолетовое пятнышко – шляпку Софи.
* * *
   Служба закончилась, приглашенные вновь наводнили галерею. Первым вышел царь, затем начальник штаба и несколько генералов. Не опасаясь более гнева князя Волконского, Николай присоединился к господину и госпоже де Ламбрефу и их дочери.
   – Как он вам? – спросил ее шепотом.
   – Кто? – откликнулась Софи.
   Вопрос удивил Озарёва:
   – Да царь!
   Маркиза знала, что ему приятен будет восторженный отзыв, но никак не могла решиться доставить ему это удовольствие: когда царь проходил мимо, она не испытала ничего, кроме банального любопытства.
   – Очень хорош.
   Этого было явно недостаточно, собеседник нахмурил брови:
   – Боюсь, вы видите его иными, чем мы, глазами!
   – Но он никак не сверхчеловек!
   – Для его подданных он – представитель Бога на земле.
   – Неужели вы действительно в это верите?
   – Да, – спокойно и просто ответил молодой человек. – И я не был бы русским, если бы думал иначе.
   Услышь такое Софи от кого-то другого, сочла бы невероятной глупостью, но его наивность неожиданно вызвала у нее нежность: она благосклонно прощала ему то, что обычно вызывало у нее резкий протест, оправдывая это тем, что он иностранец, а то, что их мнения иногда совпадали, казалось ей просто случайностью.
   – Что до меня, я покорен! – воскликнул господин де Ламбрефу. – Ваш император поистине величественен, его представительность и грацию вряд ли забудешь!
   – Конечно, – вздохнула Софи, – если сравнивать его с Людовиком XVIII…
   – Ну, ну! Государи – не актеры, которым важен каждый новый зритель…
   Поток гостей вынес их во двор, где Николаю представилась возможность поприветствовать нескольких знакомых офицеров, что было весьма кстати – ведь рядом шла госпожа де Шамплит. Экипаж ожидал семейство Ламбрефу на улице. Граф предложил постояльцу ехать вместе с ними. По дороге беседовали о торжественной службе, которая привела в восторг его хозяев, даже Софи, которая восхищалась убранством церкви, великолепием одежд священнослужителей и пением, но комментировала увиденное, словно возвращаясь из театра. Столь пагубное неверие Озарёв списывал на детство, что пришлось на Революцию, замужество, стареющего либерала и атеиста мужа. Несомненно, эта женщина – жертва эпохи, воспитания, брака, но душа у нее чистая, необходимо ее спасти. Присутствие графа и графини не располагало к разговору по душам с их дочерью. По возвращении он расстался со всеми Ламбрефу с чувством, что чем-то им обязан, хотя они без устали благодарили за доставленное удовольствие.
   Вторая половина дня выдалась грустной, скучной: Николай бродил по городу, зашел в Пале-Рояль, где они с Розниковым выпили кофе, а так как ему самому не хотелось ничего рассказывать приятелю, пришлось слушать откровения Ипполита. Манеры его до сих пор не отличались изысканностью, но Париж подействовал на него удивительно: единственной заботой этого вояки стала внешность – помадил свои короткие черные волосы, чтобы лучше блестели, душился, полировал ногти, женщин окидывал нежным, бархатным взором. Он не был хорош, но настолько уверен в себе, что товарищи прозвали его «Ипполитом Прекрасным». На вид беспечный, Розников заботился о карьере, мечтал об адъютантских эполетах и был готов на все, чтобы служить в Главном штабе у князя Волконского.
   – Я добьюсь этого, вот увидишь. Благодаря связям или иным способом, какая разница! Надо знать, чего хочешь получить от жизни. Вот у тебя, например, есть цель?
   – Нет, – горько отозвался сослуживец.
   К восьми часам, так и не поужинав, он вернулся на улицу Гренель. Антип предложил ему кое-что из своих колбасных запасов, но барин гордо отказался: он не был голоден, да и на сердце чувствовал тяжесть. Комнату наполняли запахи погрузившегося во тьму сада, в глубине которого едва различимо притаился Купидон. Юноша улыбнулся этому давнему товарищу своего одиночества и решил навестить его, вышел из дома, стараясь, чтобы гравий не слишком хрустел под ногами.
   Усевшись на каменную скамейку рядом со статуей, взглянул на дом – окна столовой все еще были освещены, затем свет показался в гостиной и библиотеке. Софи? Может, стоит к ней присоединиться? Но вот уже загорелось окно и в ее комнате, легкий силуэт мелькнул на мгновение, закрылись шторы. Николай осмотрелся, звездное небо навевало мысли благородные и печальные. Спать не хотелось, думалось, хорошо бы встретить здесь рассвет, услышать, как просыпаются птицы, занимается заря.
   Звук шагов вывел его из задумчивости. Он поднял глаза и подумал, что видит сон: Софи ли, призрак ли ее шел к нему по аллее. Кажется, госпожа де Шамплит не подозревала, что не одна в саду! Озарёв осторожно вышел из тени, но женщина не удивилась и направилась к нему, словно они договорились о свидании. Неужели спустилась в сад ради того, чтобы увидеться с ним? Догадка потрясла Николая, который едва смог вымолвить:
   – Дивный вечер, не правда ли?
   – Да, – откликнулась она, – весной и летом я часто сижу здесь, прежде чем подняться к себе в комнату.
   – О, я занял ваше место! Я вам мешаю!..
   – Нет-нет. Оставайтесь.
   Сели.
   – Я все думаю о службе, на которой мы были утром. Все было так красиво, таинственно, пленительно. Не всегда необходима вера, чтобы увиденное взволновало. Мне интересно: когда вы приглашали в церковь меня и моих родителей, вы хотели, чтобы я поверила в Бога или в Россию?
   Собеседница улыбалась полусерьезно, полуигриво.
   – Я просто хотел, чтобы вы поняли – мы не такие уж варвары!
   – Если бы я захотела поверить, обратилась бы вовсе не к вашим священникам с бородами, но некоторым верующим.
   Смелость Софи смутила их обоих. Николай слышал, как бешено колотится его сердце. Внезапно она поднялась:
   – Поздно. Я должна возвращаться…
   Озарёв был до такой степени удручен этим, что нашел в себе силы только неловко протестовать, тогда как хотелось говорить стихами. Женщина с облегчением поняла, что он не станет ее удерживать, и удалилась, скрывая собственное, еще большее замешательство.
   На лестнице дочь ждала госпожа де Ламбрефу. Со свечой в руке, в пеньюаре и кружевном чепце, с кремом на лице, она выглядела тем не менее весьма представительно.
   – Дитя мое, хочу сказать вам пару слов, – твердо сказала мать.
   Войдя в комнату Софи, графиня поставила свечу, отказалась сесть и, сжав свои маленькие ручки на животе, теплым родительским взором глядя на нее, тихо произнесла:
   – Я случайно заметила, что вы встречались в саду с этим молодым человеком! Разве это так необходимо?
   Поначалу встревоженная госпожа де Шамплит вспылила:
   – Не понимаю вас, матушка. Всего несколько дней назад вы упрекали меня в том, что я не слишком любезна с господином Озарёвым, а теперь…
   – Теперь, мне кажется, вас одолевает противоположная крайность. Представляю, что подумал этот мальчик, когда вы вышли к нему, едва…
   – Я не знала, что он там! – закричала дочь.
   Слова так неожиданно сорвались с ее губ, что на какое-то мгновение эта ложь показалась ей правдой. Потом она вспомнила, как смотрела в сад из окна, заметила тень у скамейки, сбежала вниз по лестнице, легкая, счастливая шла по аллее… И вдруг она разозлилась, не на себя, на мать, которая вынудила ее солгать.
   – Конечно, заметив его, я могла бы уйти, но подобная мысль не пришла мне в голову. Я не ребенок и вправе поступать так, как считаю нужным!
   – Женщина никогда не вправе поступать так, как считает нужным, – сказала госпожа де Ламбрефу со вздохом, который призван был подчеркнуть ее долгий жизненный опыт. – Возможность приобрести дурную репутацию должна удерживать нас от многих поступков. Я далека от того, чтобы серьезно осуждать ваше поведение, но хотела бы, чтобы оно было более взвешенным и ровным. Вы одинаково скоро поддаетесь и ненависти, и радушию, и заходите и в том и в другом слишком далеко. Будьте осторожнее и вы несомненно будете счастливее…
   – О каком счастье вы говорите?
   – О том, что дал мне ваш отец! – заявила графиня, вздернув подбородок.
   – Извините, матушка, но наш разговор кажется мне бесполезным. Вы собираетесь отчитывать меня, словно пансионерку, за то, что я перебросилась парой слов с мужчиной в саду?
   – Уже стемнело!
   – Так что вас больше беспокоит – встреча или темнота?
   – Встреча в темноте!
   Софи нервно передернула плечами. Она привыкла всегда одерживать верх над родителями, ее естественной реакцией на критику было то, что она всегда раздувала недостатки, в которых ее упрекали. Достаточно было матери попросить ее держаться подальше от русского офицера, как ей немедленно захотелось быть еще внимательнее к нему.
   – Жаль, придется вас огорчить, но я намереваюсь выйти завтра с господином Озарёвым, чтобы показать ему Париж…
   Она только что выдумала это и наслаждалась удивлением, от которого разом округлились глаза, рот и подбородок графини, мать уже не в силах была совладать с собой и только еле слышно прошептала:
   – Что за неосторожность!.. Ах, Софи, неужели вам нравится мучить меня? Не лучше ли серьезно подумать о будущем? Поверьте, настало время заняться…
   – Чем вы хотите, чтобы я занялась?
   – Созданием семейного очага, – умоляюще сложила руки госпожа де Ламбрефу. – Ваш дорогой супруг скончался два года назад, я понимаю вашу грусть. У вас нет ребенка, в случившихся обстоятельствах – это счастье. Вы хороши, но это качество с годами лучше не становится…
   – Но я не собираюсь вновь выходить замуж! – рассмеялась дочь. – Разве это непонятно? Неужели удел женщины только в том, чтобы быть женой и матерью?
   Эти слова, а может, сама мысль, заставили отпрянуть графиню:
   – Софи, от чтения у вас помутилось в голове. Вы противитесь природе!
   – Потому, что меня волнует мое освобождение, эмансипация? Но не меня одну!
   Женщина в летах пришла в замешательство: она читала что-то революционное по этому поводу в трудах своего зятя. Но в таком случае все ее слова – впустую. Жена должна разделять суждения, пусть даже самые ошибочные и нелепые, своего мужа. Когда-то она сама с таким удовольствием и знанием дела повторяла в гостиных политические соображения господина де Ламбрефу, что люди видели убеждения там, где не было ничего, кроме супружеской покорности. Софи нежно взяла ее за руку:
   – Не беспокойтесь, матушка, я слишком довольна своей участью, и потому ваши надежды напрасны, я слишком уверена в своей правоте, чтобы вы беспокоились. Пусть мысли о господине Озарёве не нарушают ваш сон, как они не нарушают мой. Какое счастье для родителей иметь такую дочь, как я…
   Госпожа де Ламбрефу уходила обласканная и успокоенная – страхи ее вообще никогда не длились долго.

9

   От него ждали ответа. Николай в который раз перечитал письмо, расхаживая вдоль и поперек по своей комнате. В дверях, словно вестник беды, угрожающе глядя на хозяина, стоял Антип. Бисерный почерк плясал перед глазами молодого человека:
   «Не знаю, права ли, снимая с Вас столь рано заслуженное наказание. Но завтра я жду Вас к трем часам по известному адресу. Тот, кто принесет Вам это письмо, – человек надежный. Вручите ему записку с единственным словом „Да“ и не сердитесь, что здесь нет моей подписи. Порой запах духов значит больше имени, начертанного под письмом…»
   Озарёв вдохнул знакомый запах ванили, и перед ним возникла Дельфина. Однако это ничуть его не взволновало, настойчивость женщины, напротив, раздражала: у него было чувство, будто забрался куда-то высоко, а его просят спуститься. Раз десять обойдя стол, он, наконец, сел, наморщил лоб и написал ответ, тщательно выверяя каждое слово, прежде чем вывести его на бумаге:
   «Дорогая госпожа де Шарлаз,
   Ваша доброта глубоко меня тронула, но она лишь усиливает мое смущение – я не смогу быть на свидании, которое вы мне назначили».
   Вышло слишком сухо. «Баронесса все поймет!» – с неожиданной жестокостью подумал Николай и вложил записку в конверт. Антип открыл дверь – в коридоре стоял слуга Дельфины, старый, худой, бледный, в голубой ливрее с серебряными пуговицами.
   – Вот! – Озарёв протянул ему письмо.
   Человек, ревностный наперсник, по всей видимости, поклонился и исчез. Успокоившись и расслабившись, юноша взялся за книгу, намереваясь забыться в поэтических строках, но через полчаса обнаружил, что радоваться пока рано – слуга госпожи де Шарлаз вернулся с новым от нее посланием, не менее надушенным, чем первое: «Быть может, Вам удобнее другой день? Я могу найти время в среду и в пятницу». Николай без колебаний ответил: «Нам решительно не везет – я буду занят и в среду, и в пятницу». Старик в ливрее исчез, унося второй отказ. Через час явился вновь – запыхавшийся, с грустными глазами, письмо дрожало у него в руке. «Но когда же?» – вопрошала Дельфина, это был крик отвергнутой возлюбленной, который ничем не отозвался в душе адресата, хотя и польстил его самолюбию. Тем не менее сказать «Никогда» он не осмелился. Вежливость и жалость вынудили его на эвфемизм: «Дорогая баронесса, пока я ничего не могу сказать Вам. Служба отнимает у меня много времени. Как только у меня появится возможность встретиться с Вами, я немедленно сообщу об этом. Простите меня…» За дверью тяжело дышал измученный посланец. В надежде, что этот его визит будет последним, Озарёв дал ему на чай. Но скоро тот вновь был на пороге, прижав к животу шляпу: он взмок, едва держался на ногах, вне всяких сомнений, ему приказано было бежать. Не в силах вымолвить ни слова, старик протянул Николаю очередное послание, запечатанное сиреневой печатью: «Жестокий, что Вы выдумываете? Неужели пытаетесь задеть мою гордость и упрочить собственную победу? Или Ваше сердце, столь благородное на первый взгляд, совершенно ледяное, словно ваши северные снега?» Озарёв поднял глаза на слугу, тот на свой манер пытался выразить взглядом все то, о чем говорилось в письме: если эти перебежки не закончатся в ближайшее время, он просто упадет от усталости где-то на полпути между двумя домами. Как ни странно, в этом деле молодому человеку жалко было письмоносца, а не его госпожу: Дельфина перестала его интересовать.
   – Ответа не будет, – сказал он.
   Слуга благодарно взглянул на него, повернулся и вышел. В тот день Николая больше не беспокоили.
   Следующий день он решил посвятить образованию – пойти в Лувр. Бродя по залам, с гордостью думал, что мог бы в эти мгновения находиться в объятиях любовницы, но властвует над желаниями собственной плоти, а потому ходит здесь и смотрит картины. Вот это характер! Поговаривали, что русский император личным вмешательством не позволил союзникам взять в галереях Лувра произведения, которые Наполеон вывез из их стран в качестве трофеев. Это обстоятельство заставляло молодого человека одинаково восхищаться и государем, и картинами, и статуями, что тот защитил. Народу было много, что, впрочем, не мешало наслаждаться видами сражений, мифологическими героями, пейзажами, портретами, которые призывали любить только великое, чистое, прекрасное. Когда Озарёву что-то особенно нравилось, он немедленно думал о Софи – непременно найдет возможность поговорить с ней о Лувре!
   Но, выйдя из музея, почувствовал даже некоторое отвращение к этому великолепию и решил пройтись по саду Тюильри, немного развеяться. Здесь ему встретились Ипполит и несколько знакомых офицеров: они сидели кружком, обсуждая, не нанять ли завтра два фиакра и отправиться в Мальмезон, где обосновалась бывшая императрица Жозефина. Розников осудил Николая, что в последнее время тот ведет себя словно «одинокий гордец», пришлось согласиться на предложенную сослуживцами эскападу. Фиакр стоил два франка в час, вшестером или восьмером они вполне осилят финансовую сторону предприятия, повод к которому дал сам государь, нередко навещавший и Жозефину, и ее дочь, королеву Гортензию. К тому же среди русских считалось хорошим тоном поносить Наполеона и выказывать всяческое уважение его семейству. Встречу назначили на восемь утра неподалеку от Инвалидов. Ипполит Прекрасный взял на себя заботы о транспорте и провизии.
   Прибыв в назначенный час к месту встречи, Озарёв обнаружил там два разваливающихся фиакра и дюжину офицеров. Ординарец Розникова притащил огромную корзину с продовольствием, откуда торчало множество бутылок. Было солнечно и очень тепло, всем хотелось веселиться, смеяться. Расселись. Поскрипывая рессорами, экипажи тронулись в путь: чахлые лошади, тихо дремавшие и неожиданно разбуженные, навострили уши, задрожали и смиренно начали движение, не дожидаясь оклика кучера.
   На Елисейских полях больше не было бивуаков: казаки оставались здесь лишь несколько дней, пока не исключалась контратака со стороны Наполеона. Теперь они ютились в казармах, оставаясь невидимыми, – показываться на улицах столицы разрешалось только офицерам. Решение тем более мудрое, что с окончанием войны все больше французских солдат потянулось в Париж. Им неизвестны были перипетии французской кампании, они не сражались у стен столицы и не понимали, почему император уступил трон этому «проклятому Бурбону». Не проходило дня, чтобы где-нибудь не разгорелась драка, причины которой лежали исключительно в области политики. Все пассажиры экипажа сходились во мнении, что положение усугубится после подписания мирного договора и возвращения на родину военнопленных. Максимов сформулировал четко и ясно:
   – Наблюдая за тем, что происходит в Париже, я ни за что не хотел бы оказаться в шкуре какого-нибудь француза. Когда мы уйдем отсюда, здесь снова будет революция. Они отрубят голову номеру восемнадцатому точно так, как сделали это раньше с номером шестнадцатым. И на них невозможно за это сердиться, это просто какая-то мания!
   – Не надо говорить об отъезде, – вздохнул Розников, который был влюблен или хотел казаться таковым. – Мне кажется, что, простившись с Францией, я распрощаюсь и со своей молодостью.
   У Николая сжалось сердце.
   – А ведь ему еще нет двадцати двух! – откликнулся Максимов. – Послушай, молокосос, уж не воображаешь ли ты, будто хорошеньких девочек выращивают только в Париже? Хорошенькие глазки, хорошенькие грудки, хорошенькие бедра встречаются повсюду! И в России ты найдешь любезных кондитерш! Уж поверь мне, сложенных и одетых не хуже твоей!
   Ипполит Прекрасный покраснел и резко засмеялся:
   – Так вы в курсе?
   – Все в казарме только об этом и говорят! Да, поздравляю! Настоящий военный должен непременно волочиться за женами побежденных. Но при одном условии – не сожалеть ни о чем, когда полк снова выйдет в поход!
   Сидевший рядом с Максимовым капитан Дубакин молча одобрял его слова, кивая головой. Это был суховатый, бледный, близорукий мужчина, о котором ходили слухи, что он франкмасон.
   – Да, надев мундир, ты обрекаешь себя на жизнь только одним днем, – вступил он. – Нельзя привязываться ни к кому и ни к чему, остается только жить надеждой, что в старости нас будут утешать воспоминания о славных делах, о том, что довелось побывать повсюду, хотя и оставаясь только прохожими.
   – Ты что-то не весел! – отозвался Максимов. – У тебя что, душа постарела? Если так, я пересаживаюсь в другой экипаж!
   Николай незаметно окинул взглядом сидящего напротив Дубакина, который, сам того не желая, выразил и его ощущения, чувство, что пейзаж, люди, голубое небо, все, что он видел вокруг, и все, что так нравилось, дано ему лишь на очень короткий срок, что счастье, которое он испытывал с того дня, как попал во Францию, не имеет под собой никакой прочной основы, что он живет во сне, который очень скоро развеется.
   – Расскажи нам о своей кондитерше! Какая она? – обратился Максимов к Розникову.
   – Такая же беленькая, как ее булочки!
   – И такая же горячая?
   – В постели это настоящая дьяволица.
   – Как ее зовут?
   – Не поверите – Жозефина!
   Оба капитана расхохотались, Озарёв из вежливости присоединился к ним, хотя подобное веселье ему претило: в глубине души ему не понравилось, что о женщине отзывались пренебрежительно. Ощущение это было новым и несколько обременительным.
   Экипажи выехали за пределы города и катили по направлению к Сене по дороге меж больших деревьев. Вот показалась и река с зелеными полями и ивами по берегам. Среди рощ виднелись домики с розовыми крышами, окруженные цветущими садиками. По воде скользили тяжело нагруженные лодки. В Нейи пересекли реку по мосту, стали взбираться на противоположный берег. Путешественники продолжали шутить. Максимов спросил Озарёва, нет ли у него интрижки, перипетии которой могли бы их развлечь. Тот грустно и твердо ответил: «Нет».
   Кучер остановил лошадей, чтобы дать им отдышаться, затем – снова в путь, и вот уже задворки замка Мальмезон. Ипполит, хорошо осведомленный о возможностях осмотреть местность, увлек товарищей к заднему входу, который караулил преклонных лет садовник, снисходительный к мундирам и падкий на чаевые. Он объяснил, что множество офицеров армий союзников уже осматривают парк и что главный вход охраняют русские солдаты.
   – Мы частенько видим вашего царя, – сказал старик. – Он так добр к нам. Советую не подходить слишком близко к замку и не шуметь…
   Офицеры обещали, что будут вести себя скромно, не нарушат тишины, и, словно разведотряд, скрылись за поворотом дороги, которая, по всей видимости, шла вокруг замка. На самом деле, ничего не подозревая, они направились в самый центр парка. Внезапно звук барабанной дроби буквально пригвоздил их к месту. Впереди, у парадных ворот, выстраивались военные. Николай различил небесно-голубые воротнички формы Семеновского полка. В облаке пыли показалась карета, запряженная великолепными, серыми в яблоках, лошадьми. Охрана замерла, взяв на караул.
   – Что это? – спросил Ипполит.
   – Ты не узнал экипаж? – проворчал Максимов. – Это царь!
   – Друзья, придется отступать, – заключил Дубакин.
   Они бросились назад, как люди, застигнутые грозой. Когда император входит через парадные двери, его подданным надо выходит через черный ход. Садовник проводил их до фиакров, при этом он здорово походил на коммерсанта, которому не удалось удовлетворить требования покупателей:
   – Как я расстроен этим обстоятельством… Возвращайтесь, господа…
   Забравшись в экипажи, все весело обсуждали опасность, которой так своевременно удалось избежать. Всем вдруг захотелось есть и пить. Розников велел кучеру двигаться в парк Сен-Клу, где и был устроен пикник. На обед была холодная курица, ветчина, колбаса. Ввиду отсутствия хорошей водки Ипполит купил вино, приверженцами которого здесь стали почти все офицеры. Но двенадцати бутылок на восьмерых оказалось явно недостаточно, организатора пикника обвинили в том, что недооценивает возможности товарищей. Развалившись на траве, расстегнув мундиры и ослабив ремни, они с наслаждением отрезали лакомые куски, ели руками, пили из горлышка, болтали, шутили. Николай вспомнил походную жизнь, показалось, что они отдыхают между двумя сражениями. Капитан Дубакин прав: в этой грубой, бродячей, мужской жизни есть свое очарование. На десерт Розников затянул бодрую военную песню, которую все немедленно подхватили. Максимов попросил возниц, чтобы и они пели с ними, те согласились, так как предварительно немало выпили и закусили. Озарёв научил их русским словам, которые те, повторяя, коверкали самым немыслимым образом, вызывая взрывы хохота у слушателей.
   – Уф! Прекрасно! Нам бы еще нескольких хорошеньких француженок! – воскликнул Ипполит.
   – Что за мысль! Мы бы ломались перед ними, и это было бы вовсе не смешно, – заметил в ответ Максимов.
   В три часа капитан Дубакин объявил сбор, чтобы посмотреть замок Сен-Клу. Слуга в ливрее встретил их в вестибюле. Лишившись хозяина, он зарабатывал на жизнь, выступая в роли экскурсовода. Не так давно из этого дома Наполеон навязывал миру свою волю, теперь это был музей – холодный, молчаливый. В кабинете императора все осталось на своих местах – и мебель, и безделушки. Уступив настояниям слуги, Николай уселся в кресло Наполеона, дотронулся до его пера и чернильницы, потом подошел к окну, из которого открывался вид на Сену, вдали – каменная громада, дым, отблески Парижа…
   – Что за вид! – выдохнул Максимов. – И зачем его понесло в Россию, когда у него перед глазами была такая красота!
   На этом их эскапада завершилась, хотя Розников мечтал доехать еще и до Версаля. Но было уже поздно, лошади устали, возницы нервничали. На обратном пути веселились гораздо меньше. Все размышляли о поразительной судьбе Наполеона, властелина половины Европы, теперь узника крошечного острова. Толпы любопытных тем временем с почтением обозревают места, где ступала его нога, а вчерашние враги сочиняют легенды о нем. «Я пережил самую волнующую эпоху в истории человечества! – подумал Николай. – Никогда больше не будет такой затяжной, жестокой, кровавой войны. И, кто знает, быть может, для наших детей и внуков мы будем последними воинами на свете!» Но, как и каждый раз, когда он уносился мыслями в слишком далекое будущее, оно вдруг скрывалось в тумане: как ни старался, вообразить себя стариком не мог никак.
* * *
   По возвращении с прогулки Озарёв обнаружил у себя на столе очередную записку от Дельфины – на этот раз его церемонно приглашали на ужин в последнее воскресенье месяца. В крайнем раздражении он набросал отказ: войска союзников вот-вот могут покинуть Париж, ему хотелось по своему усмотрению распоряжаться и собственным временем, и собственными чувствами, не тратить их попусту. Поужинав в одиночестве на краешке стола, отправил Антипа к баронессе, а сам вышел размять ноги. Через полуоткрытую дверь гостиной раздавались голоса Софи и ее родителей – они пили вечерний кофе. Николая пригласили, он с радостью присоединился к ним. Семейство пребывало в большом волнении: от одного из друзей, который, в свою очередь, знаком был с каким-то дипломатом, господину де Ламбрефу стали известны положения мирного договора, что вот-вот должны были подписать бывшие противники. Франция лишалась всех своих завоеваний, приобретая границы бывшей на 1792 год монархии, но лишаясь необходимости выплачивать денежную компенсацию. Граф считал подобное решение успехом Талейрана, Софи была возмущена – хотя она и ненавидела Наполеона, территориальные завоевания его отстаивала, полагая, что князь Беневентский не имел права отдать просто так укрепления в Германии и Бельгии, где к тому же стояли до сих пор французские войска. Женщина буквально вышла из себя, Озарёв счел нужным вмешаться:
   – Вы думаете, счастье Франции – это вопрос территории, которую она занимает?
   Замечание заметно удивило собеседников, даже господин де Ламбрефу казался задетым в своих патриотических чувствах. Николай понял, что слова его истолкованы превратно:
   – Я хочу сказать, что, по-моему, всеобщее уважение Франция может завоевать, не простираясь на всю Европу и не бряцая оружием, а силой мысли. Посмотрите на карту, на то, какой ваша страна была еще не так давно, – да, мала, но разве можно было представить себе Европу без нее, без ее ума, культуры, традиций, фантазии, очарования!..
   Граф смущенно улыбнулся:
   – Это слова поэта, и все же я вам благодарен.
   Софи не сказала ничего, лишь посмотрела на русского гостя сияющими глазами. Едва сдерживая волнение, тот продолжал:
   – Наконец, плох ли, хорош ли этот договор, прежде всего, он избавляет Францию от присутствия оккупационных войск!
   – Насколько мне известно, на этот счет пока еще ничего не решено, – возразил граф.
   – Да, мы пребываем в неизвестности и можем получить приказ выступать и завтра, и через месяц…
   Ему показалось, что Софи побледнела. Ничего не сказав, она вышла. Молодой человек посидел еще немного с хозяевами, потом вернулся к себе – несчастный, но полный смутных надежд. Едва зажег свечи, как чей-то голос позвал его из сада. Это была госпожа де Шамплит. Николай открыл дверь.
   – Вы действительно так думаете? И ваши слова сегодня вечером были искренними? – спросила она.
   – О чем?
   – О Франции, ее предназначении…
   – Конечно.
   Женщина опустила глаза, словно не хотела видеть его несколько мгновений, вновь взглянула и прошептала:
   – Я хотела бы представить вас своим друзьям.
   – Буду польщен.
   – Это небольшой кружок, который посещал мой муж и куда я сама с удовольствием хожу, там можно встретить самых умных, образованных и благородных людей нашего времени. К тому же каждый говорит там от чистого сердца. Всех их, столь разных по происхождению, воспитанию и достатку, объединяет любовь к свободе!
   Постоялец насторожился – ему предлагали ступить на достаточно скользкую почву. Да и на что ему эта французская свобода?
   – Очень хорошо, – вежливо ответил он.
   – Конечно, родители не одобряют этих моих знакомств. Но они – люди другого века и мало что понимают в них. Для вас же беседа с такими людьми окажется, я уверена, очень увлекательной.
   Не получив ответа, добавила достаточно резко:
   – Думаю, вы не можете покинуть Францию, не встретившись с ними!
   – Я полностью вам доверяю, – сказал Озарёв, удивленный ее волнением.
   – Итак, послезавтра.
   – Хорошо.
   – В пять часов, у господина Пуатевена, улица Жакоб, над книжным магазином «Верный пастух». Я буду там раньше, госпожа Пуатевен просила меня помочь ей. О, не беспокойтесь, там все очень просто…
   – Но как мне представиться? Вы не боитесь, что мой мундир…
   – Мои друзья отнесутся к нему так же хорошо, как и остальные сограждане.
   Последнее замечание немного успокоило Николая – стоит ли опасаться людей, которые будут принимать его в качестве русского офицера?
* * *
   Пуатевены жили на втором этаже старого дома с почерневшим фасадом. При входе в их квартиру поражало отсутствие коридора или галереи – комнаты, маленькие, с низким потолком, расположены были анфиладой. Но в них толпилась столь многочисленная компания, что Николай вдруг оробел. Не обнаружил он ни единого эполета, аксельбанта или шпаги. Все мужчины были в гражданском платье, с бархатными воротничками. Двое слуг, окончательно ошалевших, разносили на подносах напитки. Несмотря на распахнутые настежь окна, жара стояла нестерпимая. У женщин порозовели щеки, они говорили пронзительными голосами, непрерывно обмахиваясь веерами.
   О приходе Озарёва никто не доложил, ему пришлось продвигаться в толпе наугад, пытаясь разыскать Софи, отсутствие которой начинало его беспокоить. Скромная обстановка и поношенные ливреи свидетельствовали, что Пуатевены стоят ниже по социальной лестнице, чем Ламбрефу или Шарлаз. Повсюду – на полках, на полу, на стульях, стоящих по углам столиках – были книги. Очевидно, хозяин не имел обыкновения принимать у себя иностранных военных – приглашенные смотрели на офицера удивленно и не слишком любезно, разговоры смолкали, лица хмурились. Казалось, что ему устроили западню, вот-вот разразится скандал. Мысленно он ругал за это госпожу де Шамплит, которая неожиданно возникла перед ним и, улыбаясь, сказала:
   – Пошли!
   Через несколько мгновений они предстали перед стариком с белым, словно пергаментным лицом. Это был господин Пуатевен. Длинные седые пряди спадали ему на плечи, голубые глаза смотрели совсем по-детски. Вокруг почтительно стояло около дюжины гостей. Озарёва представили, разговор продолжался, словно русского военного и не было рядом: газеты молчали пока о будущей конституции Франции, Пуатевен верил, что ее создатели вдохновляются благородными принципами Монтескье, гражданам будет гарантирована личная свобода, свобода печати и вероисповедания. Столь оптимистичный взгляд выводил из терпения худосочного юношу с нервным тиком, метавшего громы и молнии:
   – Слишком рано радуетесь! – воскликнул он. – Тот, кто хочет править Францией, должен, по меньшей мере, знать ее историю. Людовик XVIII – привидение, осколок прежнего режима, изгнание ничему его не научило. Что бы он ни говорил и ни провозглашал, он видит спасение только в возврате к прошлому!
   – Кто это? – спросил Николай у Софи.
   – Замечательный молодой человек, хотя и немного сумасшедший. Его зовут Огюстен Вавассер, хозяин книжного магазина, что расположен этажом ниже.
   – Мне не нравится его резкость, кажется, он готов все сломать, не зная, как потом поправить!
   Госпожа де Шамплит наклонила голову в знак согласия:
   – В трех словах вы как нельзя лучше описали его!
   После такого одобрения Озарёв почувствовал себя гораздо увереннее, ему захотелось вмешаться в спор. Он смерил Огюстена Вавассера ироничным взглядом и сказал:
   – Иначе говоря, если конституция окажется именно такой, как вы желаете, вы сочтете ее неважной только потому, что это дело рук короля?
   Тот скривил физиономию и ответил:
   – Безусловно! Даже самые прекрасные положения подобного документа останутся лишь словами, если правительство искажает его смысл практическим применением. К чему Декларация прав и свобод человека, если Конвент в своих решениях полностью игнорирует ее положения? К чему Конституция Восьмого года, если Наполеон совершенно с ней не считался? Стоит ли радоваться обещанному закону, если мы не знаем, под каким соусом нам его преподнесут? Когда мы имеем дело с литературой, дабы оценить произведение по достоинству, необходимо абстрагироваться от личности автора, в политике значимость заявления зависит от того, заслуживает ли доверия его автор!
   – А вы решительно не доверяете Людовику?
   – И не я один, – неприятно засмеялся Огюстен. – Ваш царь, например, являет собой образец сдержанности: и он, и его союзники настолько сомневаются в добрых намерениях нашего монарха, что отказываются уйти, не узнав, какую судьбу он нам уготовил.
   – Чего же, вам кажется, они опасаются?
   – Да, черт побери, что наш старина Бурбон потеряет голову и своим консерватизмом спровоцирует новую революцию! Они склоняют его к либерализму. Согласитесь, ситуация весьма пикантная!
   – Не вижу, почему, – возразил Николай.
   – Что же, тем хуже для вас. Лично я не могу не восхищаться всеми этими великими князьями, которые, опасаясь за свое самодержавие – будь то в России, Австрии или Пруссии, – пытаются заставить Людовика XVIII одарить Францию серьезными парламентскими институтами. Свобода, равенство, всеобщее представительство, за которые они так ратуют здесь, в их собственных государствах расцениваются как преступления, разве не так?
   – Нет ничего удивительного в том, что политическое устройство каждой страны исходит из ее истории, географического положения, климатических условий, особенностей населяющих ее людей…
   – Вы никогда не убедите меня в том, что особенности отдельного народа могут оправдать рабство, в котором пребывают многие ваши соотечественники…
   Оглушенный этим обвинением, Озарёв думал, должен ли немедленно дать пощечину собеседнику или существует возможность иного ответа. Он сжимал кулаки, подыскивая слова, ярость переполняла его. Окружающие с интересом смотрели на него. Молодой человек готов был вспылить, как вдруг слева от него раздался спокойный голос:
   – Господин Вавассер, мне кажется, вы забыли, когда такие же рабы были освобождены у нас!
   Николай радостно встрепенулся – на его защиту встала Софи. Невозмутимо улыбаясь, она продолжала:
   – Четвертого августа 1789 года! Всего двадцать пять лет назад! Просвещенной нации здесь нечем гордиться! А скрытое рабство существует у нас и до сих пор, несмотря на всех наших философов! Вам это не мешает давать уроки либерализма родине Петра Первого, которая лишь столетие назад рассталась со средневековьем? Дайте России время пройти по пути прогресса, я уверена, наши идеи пересекут северные границы. Там, как и у нас, есть люди, задумывающиеся о справедливости, равенстве, независимости, они встанут на защиту личности перед лицом государства!
   Она взглянула на Николая в поисках согласия. И хотя он был далек от того, чтобы разделить подобные революционные воззрения, откликнулся:
   – Конечно!.. Неверно думать, что Россия останется в стороне от… от великого движения человечества, о котором вы говорите.
   Заявление это, несколько неожиданное для самого Озарёва, вызвало одобрение присутствующих. Огюстен в смущении кусал губы, господин Пуатевен спросил:
   – Эти слова делают вам честь. Вы – профессиональный военный?
   – Нет, я пошел добровольцем.
   У него создалось впечатление, что по странному стечению обстоятельств он становился первым революционером в русской армии. Теперь его окружали улыбки и внимание. Господин Пуатевен грустно поинтересовался нынешним положением русских крестьян. Перед аудиторией, жаждущей исключительно всеобщего равенства, Николаю оставалось только жалеть мужиков. Что он и сделал, хотя понимал, что совесть его не вполне чиста. Софи придавала ему уверенности, с необычным вниманием прислушиваясь к речам Озарёва. Глядя на нее, он со стыдом вынужден был признать:
   – Большинство из них очень несчастны… Хозяева имеют право применять телесные наказания, сдавать на двадцать пять лет в армию… В России можно купить раба с землей или без земли… Цены?.. Не знаю точно, полагаю, в Петербурге человек стоит триста-четыреста рублей… В деревне – дешевле…
   Раздались взволнованные, возмущенные восклицания:
   – Вы только послушайте!.. Ужас!.. Бедные люди!..
   – А у вас лично тоже есть рабы? – спросил кто-то.
   – У меня – нет, но у отца…
   – Сколько?
   – Почти две тысячи душ.
   Слово «душ» необъяснимо потрясло слушателей. Николай разрывался между удовольствием производить впечатление своими откровениями и угрызениями совести, что эти откровения умаляют достоинства его родины в глазах французов.
   – Все это достойно сожаления. Но таковы обычаи, обычаи, укоренившиеся достаточно глубоко, – продолжал он.
   – И никто не восстает? – спросил господин Пуатевен.
   – Почему, время от времени вспыхивают крестьянские бунты. Но их быстро подавляют!
   – Я знаю, в чем дело, – вмешался Огюстен. – Им не хватает образования, тех, кто направлял бы их…
   Озарёв покачал головой:
   – Да будь они даже образованны, и будь у нас люди, которые вели бы их за собой, они никогда не захотят свергнуть режим, который направлен на их угнетение. Конечно, самые дерзкие могут восстать против плохого хозяина. Но никогда они не замахнутся выше…
   – До такой степени боятся царя?
   – Нет, они любят и уважают его. И не упрекают его в своей нищете, как не упрекают Бога в том, что он их создал. Для них это вопрос веры.
   Господин Пуатевен нахмурился и проворчал:
   – Будем надеяться, что мало-помалу они осознают свои права, а власти, со своей стороны…
   – Да, – поспешил согласиться Николай, – будем надеяться…
   Разговор прервала госпожа Пуатевен, кругленькая и свеженькая, словно наливное яблочко. Она села за клавесин, все столпились вокруг. Должно быть, такова была традиция. Какая-то девушка стала рядом с растением в кадке и томно запела:
«Прекрасная птица, не из тех ли ты краев,
Где любят…»

   Стоя позади кресла, в котором сидела Софи, русский гость приходил в себя после изнурительной битвы. Время от времени она поворачивала голову и смотрела на него, взгляд ее и благодарил его, и требовал чего-то. До конца вечера больше никто не говорил о политике. Когда молодые люди уже собирались откланяться, Пуатевены пригласили их зайти в воскресенье после ужина:
   – К нам обещали заглянуть Бенжамен Констан и госпожа де Сталь…
   Госпожа де Шамплит вынуждена была ответить отказом на столь заманчивое предложение, она обещала быть в другом месте. Озарёв не имел ни малейшего желания появиться здесь вновь без нее, только она его и привлекала. В экипаже, который вез их в особняк Ламбрефу, Софи упрекнула его в необщительности:
   – Зря вы отказались. Подумайте, госпожа де Сталь, Бенжамен Констан!.. У вас не будет другой возможности увидеть их…
   – Мне неинтересно видеть их, когда рядом нет вас.
   Ответ это вырвался у него помимо воли, он удивился, как если бы в их разговор вмешался третий. Но его переполняла нежность, в которую быстро погружались последние островки здравого смысла. Ему казалось, что все происходящее с ним сильно смахивает на глупость.
   – Вы действительно не можете отказаться от другого предложения? – спросил Николай.
   – Нет, я уже давно обещала моей приятельнице госпоже де Шарлаз присутствовать у нее на воскресном ужине вместе с родителями…
   У него перехватило дыхание. Софи у Дельфины! А он отказался быть там! Впрочем, так даже лучше. Но какое-то очарование было разрушено. Юноша замкнулся и старался не смотреть на спутницу.
   – Думаю, вы их знаете, – сказала она.
   – Кого?
   – Барона и баронессу де Шарлаз. Отец рассказывал, что вы вместе были у них, пока мы с матерью не вернулись из Лиможа.
   – Да…
   – Раньше мы часто виделись с Дельфиной. Но после ее замужества наши судьбы оказались столь разными…
   Фраза повисла неоконченной, Озарёв в душе молил лошадей довезти их быстрее до дома. Казалось, они послушались – показался особняк, перед дверьми которого экипаж с грохотом остановился.
* * *
   Поужинав с родителями, Софи поднялась к себе: мечтала побыть в одиночестве, чтобы восстановить в мельчайших подробностях визит к Пуатевенам. Впрочем, единственным, на кого она обращала там внимание, был Николай Озарёв, его лицо, жесты, слова, его наивность и решительность, голубые глаза, низкий голос, каждое новое воспоминание лишь усиливало в ней внутреннее смятение, никогда в жизни не испытывала она ничего подобного – это было счастье, от него теснило в груди. «Я люблю его!» – призналась она себе с таким ужасом, словно узнала о неизлечимой болезни. Да и в самом деле, что худшее могло с ней приключиться: Озарёв – иностранец, офицер одной из союзных армий, вошедших в Париж, рано или поздно ему придется уехать. Самое мудрое – противиться изо всех сил этому влечению, чем ближе они станут друг другу, тем мучительнее будет расставание. Тут ее осенило, что рассуждает так, будто чувства Николая известны ей так же хорошо, как свои собственные. Он никогда не признавался, что влюблен, но при каждой встрече Софи читала это в его глазах. Сколько раз Озарёв, должно быть, мысленно сжимал ее в объятиях! Хлопнула дверь. Она вздрогнула, представив себе молодого, гордого мужчину во вражеском мундире. Вошла горничная.
   – Нет, я переоденусь сама…
   Шаги удалились. Молодая вдова осталась наедине со своим отражением в зеркале, взглянуть на которое опасалась: страшно было обнаружить, что она слишком хороша для одиночества. Но ни в коем случае не стоит думать о возможных отношениях с Николаем. Как хорошо, что она согласилась принять приглашение Дельфины и так достойно держалась, сообщая ему об этом. «Да, так будет лучше! Несомненно лучше!» Она машинально подошла к окну – сад уже погрузился в темноту. Вдруг Софи различила черный силуэт у каменной скамьи, там, в темноте, неподвижно стоял Озарев и ждал ее. Охваченная радостью, она чуть было не бросилась вниз, в сад, не побежала к нему, но вовремя остановила себя. Решительно захлопнула окно, звук этот болью отозвался в ее душе.

10

   В одиннадцать гости начали расходиться. Дельфина очень хотела, чтобы Софи и ее родители немного задержались, но если господин де Ламбрефу с удовольствием провел бы здесь еще некоторое время, его жена и дочь спешили вернуться домой – долгий ужин и скучные разговоры утомили их. Софи казалась даже более измученной, чем госпожа де Ламбрефу.
   – Дитя мое, вы принадлежите к грустному поколению, – сказал ей граф, когда они сели в экипаж. – Раньше у людей вашего возраста кровь была горячее, ночь без сна их не пугала!
   – Друг мой, в своих воспоминаниях вы склонны все приукрашивать, – вздохнула графиня.
   – В любом случае, – продолжал ее супруг, – Дельфина показалась мне привлекательной, как никогда. Должно быть, благодаря этому молодому полковнику, что сидел напротив нее за столом. В тот день, когда ее сердце окажется незанятым, она постареет сразу лет на десять! К счастью, барон любит ее так, что не пожелает ей подобной участи!..
   – Не говорите вздор! – остановила его жена. Она не выносила, когда муж после сытного ужина переходил к столь вольным темам, которые выглядели пикантными натощак, но после еды приобретали грубоватый оттенок. Господин де Ламбрефу знал об этой слабости своей половины:
   – Дорогая, я серьезен, как никогда! Снисходительность нашего доброго хозяина ему только на пользу…
   Их беседа не слишком занимала дочь, по мере приближения к дому ее все неотвязнее одолевали мысли о Николае, встреч с которым она избегала уже два дня. И сегодня они уехали к Шарлазам еще до его возвращения из казармы. Увидит ли его – стоящим в конце галереи, у библиотеки, в саду или у окна? Сердце ее билось в такт колесам.
   Проснулся, открыл двери господам слуга. Софи заметила, что в конце коридора, у комнаты Озарёва, горит свет. Раздались шаги. Она замерла – предчувствие не обмануло, в полумраке различила силуэт молодого человека.
   – Да вы не спите! – воскликнул граф.
   – Нет, – ответил Николай. – Вы хорошо провели вечер?
   – Восхитительно! Есть, не будучи голодным, пить, когда не хочется, болтать ни о чем и ухаживать за женщинами, которых не любишь, – вот что в наше время признается удовольствиями самыми рафинированными! Но и вы, мой милый, на кого вы становитесь похожи? Мне кажется, что армия полностью завладела вами!..
   Квартирант улыбнулся, но, когда взглянул на Софи, глаза его были грустны: он силился молча сказать ей что-то, она не понимала. Никогда раньше ей не приходилось видеть его таким растерянным. Не выдаст ли свою тайну в присутствии графа и графини?
   – Я недавно узнал очень важную для меня новость, – сказал Николай.
   – Что ж, не будем стоять здесь и пройдем в гостиную, – предложил господин де Ламбрефу.
   Слуга зажег свечи, огромные тени устремились к потолку. Госпожа де Ламбрефу усадила дочь подле себя на канапе.
   – Сегодня после полудня, – еле слышно продолжал Озарёв, – мой полк получил приказ выступать. Через четыре дня, на рассвете третьего июня, мы покидаем Париж…
   У Софи закружилась голова, перехватило дыхание. Она мечтала только об одном – ничем не выдать себя.
   – Что ж, это можно было предвидеть, – проворчал граф. – Я слышал, что сам император Александр готовится к отъезду…
   – Да, завтра все полки последний раз пройдут здесь парадом перед Его Высочеством. А затем мы начнем двигаться короткими переходами к Шербуру, где нас будут ждать русские корабли. Оттуда – в Кронштадт…
   Он не сводил глаз с Софи в надежде обнаружить, что она огорчена. Нет, женщина оставалась невозмутима, холодна, словно ее совершенно не интересовали его слова. Это безразличие задело Николая: «Да, я ошибся. Нет у нее ко мне никакого глубокого чувства. Мое присутствие забавляло ее, теперь, узнав, что я ухожу, отвернулась от меня, не обращает внимания…» Госпожа де Шамплит была прекрасна в платье цвета слоновой кости с бархатными лиловыми бантами. Неужели под этой красотой и грацией скрывается жестокая душа? Господин де Ламбрефу казался гораздо человечнее своей дочери:
   – Быть может, я эгоист, но мне жаль, что вы нас покидаете! Но представляю, как вы будете рады после долгих месяцев разлуки встретить своих родных!
   – Ваши отец и сестра ждут вас, должно быть, с таким нетерпением! – вступила графиня.
   – Конечно, – ответил Озарёв, – мысль о них будет поддерживать меня при расставании с вашим домом…
   Голос его дрожал.
   – Вы сказали, что это случится третьего июня? – обратился к нему граф.
   – Да.
   – Так доставьте нам удовольствие, поужинав с нами второго июня.
   Николай был слишком взволнован, чтобы произнести что-либо. Он согласно кивнул, потом собрался с мыслями, пожелал спокойной ночи графу и графине, бросил трагический взгляд на Софи и поспешно вышел. Некоторое время спустя оставила родителей и дочь. Она поднялась к себе в комнату. Госпожа де Ламбрефу тихонько сказала мужу:
   – Вы заметили?
   – Что?
   – Софи…
   – Да, могла бы быть любезнее с этим бедным мальчиком…
   – Вы и вправду так думаете? Мне так вовсе не кажется! Или я ошибаюсь, или самое время вашему русскому удалиться отсюда!
* * *
   Войска собрались на дороге в Нейи еще в девять утра, но парад начался ровно в полдень. Царь, Великий князь Константин, император Австрии и король Пруссии заняли свои мести на площади Звезды. Сорок тысяч человек пришли в движение. Когда Литовский полк поравнялся с государем, солдаты и офицеры приветствовали его возгласами:
   – Здравия желаем, Ваше Императорское Величество! Ура! Ура! Ура!
   Казалось, от этого громоподобного пожелания задрожали камни. Вновь раздалась барабанная дробь, задавая темп и ритм движению.
   Вернувшись в казарму, уставший до изнеможения, Озарёв узнал от Дубакина, что умерла императрица Жозефина – сказались последствия переохлаждения. Об этом сообщала газета «Journal des débats». Дабы избежать упоминания Наполеона, ее именовали «матерью принца Евгения». Николай с грустью прочитал эти строки, вспомнил эскападу в парк Мальмезон. Как он был счастлив и беззаботен, сколько смеялся с товарищами! А через несколько дней мир утратил свой блеск: появились сообщения об окончании дипломатических переговоров, о предстоящем путешествии русского государя в Англию, о прощании генерала Сакена с Парижем, за всем этим угадывалась радость, что испытывала Франция, расставаясь с войсками союзников.
   На другой день, тридцать первого мая, артиллерийский салют возвестил подписание мирного договора. Озарёв и два его сослуживца бросились к дворцу Бурбонов, где, как говорили, должно быть зачитано обращение к жителям столицы. Они успели вовремя, хотя сквозь толпу, украшенную треуголками, султанами и флагами с лилиями, пробиться было невозможно. Впрочем, голос читавшего слышен был прекрасно:
   – Жители Парижа! Франция, Австрия, Россия, Англия и Пруссия заключили мир. Закрепляющий его договор был подписан тридцатого мая. Так встретьте же ликованием новость об этом благодеянии и думайте о счастье, что ждет вас при отеческом правлении принца, которого провидение вернуло нам!
   Получив необходимую дозу радостно-исступленных восклицаний и брошенных в воздух шляп, официальный кортеж двинулся по направлению к бульвару Сен-Жермен. Никто в толпе не обращал внимания на русских офицеров. Как будто они уже покинули столицу!
   Николай с товарищами вернулись в казарму, двор был заставлен сундуками, корзинами, дорожными сумками. Часовые охраняли обоз с багажом. Распахнув окна, солдаты убирались, выбивали одежду, чистили оружие. Они-то, по крайней мере, счастливы были вернуться домой: в Париже им довелось увидеть только стены казармы и несколько широких улиц, по которым прошли парадным шагом, не обращая внимания ни на что вокруг. Озарёв даже завидовал этому, если бы и ему удалось забыть Софи! Госпожа де Шамплит старательно избегала его, он же все настойчивее уверял себя, что до конца дней будет любить только ее одну.
   Собираясь на прощальный ужин второго июня, постоялец облачился в военную форму и намеревался вести себя как можно естественнее. Но когда сели за стол, она – напротив, лишился сил, что копил для этой минуты, и буквально вынуждал себя нахваливать еду и поддерживать разговор. Каждый взгляд этой женщины причинял боль: если несколько дней назад она с полным безразличием отнеслась к известию о его отъезде, теперь, похоже, настроение откровенно враждебное. Вспомнилась их первая встреча. Но если тогда она упрекала его за то, что поселился в их доме, теперь, кажется, за то, что покидает его. Самым мучительным оказался десерт. Подняв бокал с шампанским, господин де Ламбрефу счел необходимым произнести несколько слов о том, что люди могут найти общий язык, несмотря на границы, и что какой бы кровопролитной ни была эта война, тем не менее способствовала сближению народов. Граф закончил свою речь, воздав должное русской армии, и особенно ее офицеру, которого имел честь приютить под своей крышей. Николай поблагодарил за все, что он для него сделал.
   – Благодаря вам все время, что был в Париже, я чувствовал себя словно дома. Я восхищался Францией до знакомства с вами, теперь полюбил ее…
   Озарёв покраснел до корней волос, ведь Франция и Софи были теперь для него – одно. Но дочь графа осталась равнодушна и к этому его заявлению, смысл которого, должно быть, ускользнул от нее. Красивая и безучастная, она ожидала окончания ужина с очевидной скукой. Ее мать, напротив, была непривычно взволнована. Будучи противником долгих излияний, граф попытался внести нотку веселья в их прощание:
   – Но, черт побери! Не на Луну же вы отправляетесь! Рано или поздно у вас будет возможность вернуться во Францию!
   – Нет, – промолвил юноша. – Я больше не вернусь… никогда!..
   Спазм перехватил ему горло, на глаза навернулись слезы. Он схватил бокал, выпил его залпом и пожалел, что не может разбить о стену, как это было принято на пирушках среди военных.
* * *
   Париж еще дремал в утреннем тумане, пустынные улицы казались странно просторными. Гвардейцы шли строем по пять человек, Озарёв и Розников ехали верхом впереди отряда гренадеров. Далеко впереди виднелось зачехленное знамя полка. Весело гудели трубы, гремели барабаны. Порой, как это было тогда, когда войска входили в Париж, открывалось окно, показывалось заспанное лицо. Но теперь все было по-другому – страх сменила надежда, разбуженные жители облегченно вздыхали: «Все!.. Русские уходят!.. Скатертью дорога!..» Николаю казалось, он явственно слышит этот шепот. Софи не сказала ему на прощанье ни одного теплого слова, он был убежден, что все в Париже ненавидели его и гнали прочь.
   Полк пересек Сену, повернул к площади Людовика XV, поднялся по Елисейским полям к площади Звезды. В предместье Сен-Жермен запланирована была первая остановка. Небо прояснилось, над колоннами Триумфальной арки длинное, похожее на крыло белое облако осыпало свои перья под лучами восходящего солнца. Ипполит Прекрасный с наслаждением вдыхал свежий воздух и, когда музыка смолкла на мгновение, запел с ужасающим акцентом столь милую сердцу французских роялистов песенку Генриха IV.
   Как мог он быть таким счастливым, если, по его собственному признанию, оставлял в Париже любовницу? Или не любил ее, или просто умеет держать себя в руках? Николаю необходимо было выяснить это:
   – Ты виделся с ней вчера?
   – С кем?
   – Да с твоей молоденькой кондитершей… Жозефиной…
   Ипполит перестал петь и сказал:
   – О нет! Бедняжка! Три дня назад я сказал ей о своем отъезде, последовали слезы, клятвы. А ты знаешь, что, как только женщина начинает вздыхать, меня и след простыл… Угадай, как я провел эти последние дни в Париже?
   – Ухаживая за кем-то другим!
   – Вовсе нет! Ладно уж, посвящу тебя в свою тайну, только держи язык за зубами!
   – Клянусь!
   Розников заговорщицки прищурился и прошептал:
   – Вчера я был на заседании масонской ложи!
   – Ты – франкмасон?
   – Никогда не был, но капитан Дубакин взял меня с собой. Это может пригодиться…
   – В чем?
   – В продвижении по службе. Говорят, Великий князь Константин – франкмасон, и многие генералы, и адъютанты царя. А так как я намереваюсь сделать карьеру в армии… Ох, слышал бы ты, как восторженно отзывались французские братья о нашем государе!..
   Дальше Николай слушал вполуха, заботы Ипполита казались ему такими ничтожными.
   – Прощай, Париж, – произнес Розников, когда они пересекли заставу, замечание это окончательно повергло Озарёва в уныние.
   Он стиснул зубы, словно от физической боли. При мысли, что не увидит больше Софи, его охватила глубокая безнадежность: зачем он на этой дороге, среди этих людей в военной форме, когда с каждым шагом все дальше от смысла своего существования? Офицер оглянулся – людской поток размеренно тянулся, заполнив до краев улицы. Сверкали штыки, дымились трубы над крышами, день обещал быть солнечным. Софи!.. Все еще спит? Слышала ли, как уходил? Думает ли о нем? Хотя накануне она и была холодна, Озарёв отказывался верить, что безразличен ей. «Я не мог ошибиться! Произошло какое-то страшное недоразумение! Я ушел, не объяснившись, не узнав, любит ли она все еще меня или не любит больше!..»
   Полк поравнялся с деревенькой Нейи, по приказу командира хор затянул походную песню, сочиненную еще в начале войны.
   Какой-то солдат передал ружье соседу и, не выходя из строя, пустился в пляс. Товарищи подбадривали его свистом, смехом, криками. Привлеченные шумом, выходили из домов французы и боязливо застывали на пороге. Ипполит то и дело замечал в окнах хорошеньких девушек:
   – Ты видел эту блондинку? Взгляни! Да взгляни же!
   Жизнерадостные наблюдения товарища выводили Озарёва из себя, и он попросил его замолчать. Розников удивился сначала, потом обиделся. Остаток пути они не обменялись ни единым словом.
   В два часа полк с музыкой вошел в Сен-Жермен, где уже полным-полно было русских, стекавшихся сюда из Парижа и окрестностей. На первом же перекрестке пришлось остановиться – там образовалась пробка. Через двадцать минут они получили приказ продолжать марш и расположиться в деревне, где в их распоряжение отданы были сараи, амбары, стойла. Солдаты, бранясь, устраивались на сеновалах: где обещанные прекрасные казармы? А эти, семеновские и преображенские, наверняка устроены получше! У Озарёва и Розникова был ордер на расквартирование, в котором ничего нельзя было разобрать. Они обошли три фермы, прежде чем обнаружили на одной из них предназначенный им сарай для инструментов. Выбросив на улицу лопаты и мотыги, Антип соорудил две кровати из досок, прикрытых мешковиной.
   – Вам, барин, будет здесь спаться не хуже, чем на улице Гренель! – заметил он, довольный своей работой.
   Сердце Николая сжалось от тоски – первая ночь вдали от Софи! Чтобы отвлечься от этих мыслей, присоединился к офицерам, собравшимся у полковой палатки, установленной возле дороги. Здесь узнал, что поступил новый приказ: только первый гвардейский дивизион отправляется в Шербур, второй, в состав которого входит и Литовский полк, возвращается в Россию пешком, через всю Европу. Новость эта несказанно обрадовала офицеров – король Пруссии собрался устроить в Берлине торжества в честь окончания войны, войска могли принять в них участие.
   – Что же, буду счастлив сравнить парижанок и жительниц Берлина! – говорил Ипполит Прекрасный.
   Николай развернулся и отошел, не в силах теперь выносить подобные шуточки. Антип нагнал его, чтобы сообщить: во дворе фермы для офицеров накрыт будет обед. Озарёв отказался идти туда, он не был голоден. Дотемна бродил по полям, усыпанным огоньками бивуаков: дремали часовые, скакала эстафета, кто-то играл в карты, кого-то брили наголо… Молодой человек сотни раз уже видел это, но сегодня казалось, происходившее вокруг не имело к нему никакого отношения. После переклички осмотрел амбар, где разместились на ночлег его подчиненные, потом, словно в горячке, бросился в их с Розниковым сарай. Стоявший у дверей с сигарой в руках приятель встретил его насмешливо:
   – Собираешься ложиться?
   – Нет, я уезжаю.
   Ипполит вытянулся и вытаращил глаза:
   – Как это уезжаешь?
   – Мне необходимо вернуться в Париж, – пылко воскликнул Николай.
   – У тебя есть разрешение?
   – Нет.
   – Рассчитываешь получить?
   – Конечно же, нет, сам знаешь, что мне откажут. Я не собираюсь никого ставить в известность.
   – Что за безумие!
   – Успокойся. Завтра на заре, еще до побудки, вернусь.
   – А если тебя схватят?
   – Ну и пусть!
   – Да ты понимаешь, чем рискуешь: подобную выходку могут трактовать как дезертирство!
   – Не надо высоких слов! Все обойдется!
   Розников бросил сигару и спросил:
   – Ты хотя бы посчитал, сколько времени займет дорога туда и обратно?
   – Семь часов.
   – Но только если лошадь не устала. Чего не скажешь о твоей!
   – Китти хорошо отдохнула. Я знаю, на что она способна.
   – Черт с тобой! – проворчал Ипполит. – Уверен, что все это из-за женщины!
   – Да.
   – Не думал, что ты так влюблен.
   – Я и сам не думал.
   Все в нем ликовало, принятое решение требовало немедленного исполнения. Не дав приятелю сказать больше ни слова, зашел в сарай, взял свои дорожные сумки и побежал к загону, где стояли на привязи лошади. Охранявшие их конюхи мирно спали на земле.
* * *
   Софи распускала волосы, перед тем как лечь, вдруг в дверь тихонько постучала ее горничная Эмильена, просунула в щель свою лисью мордашку, проскользнула в комнату:
   – Госпожа! Вас спрашивают!
   – Кто?
   – Этот русский господин… офицер…
   Софи прижала руки к сердцу:
   – Ты уверена, что не ошиблась?
   – Конечно. Я видела, как он приехал. Предупредить ваших родителей?
   – Ни в коем случае! Где они?
   – У себя в спальне.
   – А он?
   – Внизу. Ждет вас. Я проведу его в гостиную?
   – Да… или нет… В библиотеку… Скорее!
   Эмильена убежала, Софи наскоро привела себя в порядок. Причесываясь перед зеркалом, увидела, что бледна, но глаза сияют счастьем: «Откуда он вернулся? Как? Надолго ли? Можно ли теперь сомневаться в его любви?» Своим внезапным появлением он путал все ее планы, усложнял все, и все же она была благодарна ему за это безумство. Не раздумывая больше, поспешила в библиотеку. Он уже был там – с горящим лицом, весь в дорожной пыли. Не осмеливаясь начать говорить, умоляюще смотрел на Софи. Она почти прошептала:
   – Что происходит? Я думала, вы в Сен-Жермен…
   – Я и был там еще четыре часа назад.
   У нее забрезжила надежда:
   – Вас послали сюда с поручением?
   Он покачал головой:
   – Нет, я должен немедленно ехать обратно. Моя лошадь захромала, а путь не близкий…
   Сердце ее сжалось – от радости ли, от тоски:
   – Тогда… почему…
   Этого она не должна была говорить, ответа Софи боялась больше всего.
   – Мне надо было увидеться с вами!
   Признание взволновало ее, хотя она сама его вызвала.
   – Да, – продолжал он, – мы расстались так странно, так холодно…
   – Вовсе нет!
   – О да! Несколько дней назад вы переменили свое отношение ко мне, не отрицайте этого. Я вас чем-то рассердил, сам того не желая?
   Софи не успела ответить, дверь библиотеки открылась. Женщина в ярости обернулась – родители! Кто их предупредил? Они выглядели сконфуженными, встревоженными.
   – Вот это сюрприз! – воскликнул господин де Ламбрефу. – Могу я узнать, чему мы обязаны счастьем так скоро видеть вас вновь?
   В мгновение ока Софи оказалась перед отцом.
   – Я объясню вам это позже, – сказала она прерывающимся голосом. – Теперь умоляю оставить нас с господином Озарёвым одних…
   – Но, Софи, дитя мое, это невозможно! – вмешалась госпожа де Ламбрефу. – То, о чем вы просите…
   – Оставьте меня одну!
   В ее глазах появилась такая властность, что графиня застыла на месте.
   Осознав всю серьезность происходящего, граф счел, что разумнее удалиться, а не пререкаться перед иностранцем. Дочь вынуждала его к этому. Он не находил в ней ни снисхождения, ни стремления соблюдать приличия, качеств, присущих ему, которыми он так гордился, нет, была в ней какая-то душевная стойкость, к числу достоинств им не относимая.
   – Что ж, хорошо, – сказал он с напускной вежливостью. – Мы будем ждать вас в гостиной…
   Граф вышел, подав руку жене, которая еле стояла на ногах и печально качала головой. Софи прислушалась к удалявшимся шагам. Потом взглянула Николаю в глаза и пылко сказала:
   – Теперь говорите! Вы упрекали меня в безразличии…
   – Да, мне показалось…
   – И потому что вам «показалось», вы вернулись сюда посреди ночи за объяснением? Кто дал вам право беспокоить меня? Что, по-вашему, я должна сказать вам?
   Голос ее дрожал от гнева. Чем сильнее желала она оказаться в объятиях этого человека, тем яростнее возражала ему. Его упреки были защитой от ее собственной слабости. Сколько еще надо причинить ему, да и самой себе, боли, чтобы, побежденный, он согласился уйти? Когда он будет далеко, она вновь обретет покой, в этом Софи была уверена. Теперь же ей оставалось только наносить удар за ударом и страдать.
   – Вы сердитесь, и я прошу у вас прощения, – сказал молодой человек, так преданно и нежно взглянув на нее, что у Софи все перевернулось внутри. – Когда сегодня утром я увидел себя со стороны, идущим по дороге, то понял, что не могу уехать отсюда навсегда, не будучи уверен в тех чувствах, что вы испытываете ко мне…
   – Правда? – воскликнула Софи.
   Мысли ее рвались, на мгновение она замерла с раскрытым ртом, произнося про себя: «Пусть трусливо отступит, откажется, исчезнет, иначе я сдамся! Не хочу больше! Скорее! Скорее!»
   – И вы пустились в обратный путь в надежде застать меня в слезах? – сказала, наконец. – Наверное, это было бы прекрасное воспоминание о последних днях, проведенных в Париже. Сожалею, что не могу помочь вам…
   – Я вернулся не затем, чтобы спросить, любите ли вы меня, но чтобы сказать, что я вас люблю!
   Невыносимая сладость была в этих словах, которые, Софи знала, месяцы и годы будут отравлять ее одиночество, но с недоброй улыбкой спросила:
   – Вам придает смелости, что мы с вами больше не увидимся? Вам кажется благородным или забавным посеять смущение и исчезнуть? И что вы ответите, как поведете себя, если вдруг вам покажется, что меня тронули ваши слова?
   – Но…
   – Останетесь во Франции? Ведь нет, не так ли? Ваша жизнь – армия, ваш дом – Россия. И вы не можете не вернуться туда. Тогда что все это значит? Скажу вам откровенно: я испытываю к вам определенную симпатию, сохраню о вас хорошие воспоминания, но не настаивайте, чтобы я переменила свое мнение…
   Николай опустил голову. Как хотелось бы ей прийти ему на помощь, но она оставалась на месте заложницей выбранной роли. Страдала не меньше, чем он, но выдать себя не могла. Внезапно твердо произнесла:
   – Уже поздно… Вам надо ехать…
   Юноша вздрогнул, будто до сих пор еще надеялся убедить ее в чем-то. Теперь осознал свою ошибку! Весь риск этого ночного путешествия! Одернув его, Софи оказала ему услугу. Честь его была задета, теперь он знал, что делать. Вышел из библиотеки, закрыл за собой дверь, спустился.
   Внизу заметил, что кто-то есть. Родители Софи в молчаливом страхе ожидали его. Николай смерил их невидящим взглядом. Он сожалел уже, что ушел, не сказав Софи того, что следовало: «Вы всегда ломали передо мной комедию, ломаете ее и теперь! И это не благородно!» Вот что он должен был бросить ей в лицо.
   – Господин Озарёв, – смущенно обратился к нему граф. – Не могли бы вы уделить нам несколько минут?
   Не обращая на него внимания, Николай повернулся и бегом поднялся по лестнице. Какая-то сила подталкивала его в спину. Она получит свое! Каждому свой черед! Он резко распахнул дверь библиотеки и в изумлении замер на пороге: сидя в кресле, Софи плакала. Она подняла лицо. Увидев мокрые щеки, глаза, пылающие страхом и ненавистью, он почувствовал себя непростительно счастливым:
   – Вы плачете…
   Софи резко поднялась. Как она ненавидела его за то, что застал ее врасплох! Он понял – к нему приближается враг, и пусть в руках у него ничего нет, зато взгляд убивает наповал. Впервые юноша с нежностью произнес ее имя:
   – Софи! Софи!..
   Она покачала головой и прохрипела:
   – Убирайтесь!
   Николай не тронулся с места.
   – Убирайтесь! – закричала она. – Или мне позвать слуг, чтобы вас вышвырнули за дверь?!
   – Софи, я уйду… Уйду немедленно, клянусь вам… Но я хочу, чтобы вы знали…
   Что-то ударило ему в глаза – Софи вырвалась из библиотеки. Собравшись с силами, он бросился за ней. Хлопнула дверь, повернулся ключ. Она заперлась в своей комнате.
   Остановившись у дверей, Николай еще раз произнес:
   – Софи! Я люблю вас! Я никогда вас не забуду!
   Он говорил с пустотой. Наконец, отступил перед этим молчанием.
   Спускаясь по лестнице, удивлялся, что, хотя между ним и Софи все кончено, ощущает невероятную легкость. Неужели, чтобы быть счастливым, ему даже не нужно ее присутствие? Озарёв почти уверовал в это. И мысленно поверял ей все свои будущие радости и горести, о которых Софи никогда не узнает. Словно в тумане, вновь различил он два силуэта, вновь господин и госпожа де Ламбрефу попытались его остановить. Это движение слегка привело его в чувство. Замедлив шаги, поклонился:
   – Прощайте, графиня, прощайте, граф…
   Они не решились удерживать его. Во дворе Николай нашел свою лошадь, которая казалась очень бодрой, сел в седло и попросил слугу открыть ворота.
   Париж спал. Ночной мрак и глубокая тишина, в которой эхом отзывался звук копыт, придавали мыслям Озарёва несколько торжественный оттенок. Вскоре физическая усталость погасила его исступление, теперь он был почти спокоен, лишь на глазах дрожали слезы. После заставы пустил лошадь рысью. Над головой сияли звезды. Серая дорога тянулась среди полей.
   Покачиваясь в седле, полузакрыв глаза, Николай едва замечал окружавший его мир. И чтобы не заснуть, стал потихоньку разговаривать с Софи.

Часть II

1

   Николай в нетерпении мерил шагами комнату, с ненавистью глядя на желтые обои, навощенную прочную деревянную мебель, постель с красной периной, католическое распятие из слоновой кости и масляную лампу под картонным абажуром. На этот раз он разместился у нотариуса и, хотя ничего подобного не видел с тех пор, как в мае 1815 года возобновились военные действия, был слишком взволнован, чтобы обращать внимание на комфорт и уют. Каждые пять минут молодой человек подходил к окну и выглядывал на улицу: пробило девять, Розникова все не было! Что задержало его в штабе? «Если бы все прошло удачно, уже вернулся бы. Ипполит чересчур оптимист. Наверняка его настойчивость вывела из себя князя Волконского, – решил Озарёв. – Я должен был помешать ему идти туда!» Но как ни убеждал себя, что все потеряно, надежда все-таки не оставляла его. Свесившись из окна, он с наслаждением вдыхал запахи ночи, вслушивался в ее звуки, молил ее о чем-то.
   Городок Сен-Дизье был погружен в темноту и тишину. Боязливым жителям пришлось потесниться и приютить в своих домах русских военных. С какой невероятной скоростью проделали французы путь от безумного воодушевления до полного уныния! Высадка Наполеона, неожиданно покинувшего остров Эльба, удивила и настроенные на отдых войска союзников, и дипломатов, собравшихся в Вене для обсуждения послевоенного устройства Европы. Толком даже не разобравшись в том, что происходит, тучный Людовик предал свой ветреный народ, бежал из Тюильри, где вновь высокомерно воцарился вчерашний тиран. Правители государств-союзников немедленно объявили Бонапарта вне закона и приказали вновь развязать войну. Покинувшие Францию русские войска развернулись и спешно двинулись к Рейну, но идти им было слишком далеко, а потому в схватку с врагом первыми вступили англичане, австрийцы и немцы. После нескольких второстепенных сражений была одержана сокрушительная победа при Ватерлоо, решившая исход противостояния. Тщеславие Николая никак не могло примириться с тем, что его соотечественникам по этому случаю не досталось ни крупицы славы.
   Лишенный возможности участвовать в боевых действиях, четвертый армейский корпус генерала Раевского перешел Рейн и через Хагенау, Фальсбург и Нанси двинулся в самое сердце Франции. Вместе с элитными полками, разодетыми словно на парад, путешествовали русский царь, император Австрии, король Пруссии, их штабы, министры, офицеры свиты, сонм секретарей и придворных. С некоторых пор Ипполит Розников тоже присоединился к этому блестящему обществу. Что именно стало причиной его стремительного восхождения: способности, легкий характер или связи в кругах франкмасонов? Как бы то ни было, ему понадобилось всего несколько месяцев интриг, чтобы получить место адъютанта князя Волконского. Впрочем, успех не вскружил ему голову. Вскоре и Николай, остановившийся со своим полком в Варшаве, тоже получил назначение в Главный штаб государя. Обязанности новичка, состоявшего под началом пожилого полковника, начальника топографического отдела, пока были определены весьма нечетко, казалось, в нем никто не нуждался, и если бы он исчез, никто бы этого не заметил. Сложись обстоятельства иначе, его бы наверняка угнетала собственная никчемность, теперь же это было как нельзя более кстати. Еще до того, как русские вошли в Сен-Дизье, императору стало известно, что прусские войска заняли Париж. По словам генерала Чернышева, который встречался с Блюхером и Веллингтоном, французы не слишком приветствовали возвращение Людовика, только присутствие Александра могло успокоить политические волнения. Но Сен-Дизье отделяли от Парижа двести верст, на этот переход армии требовалось не менее недели, дорога же была каждая минута, и царь собирался поручить нескольким штабным офицерам отправиться в столицу следить за настроениями парижан. Озарев рассчитывал попасть в их число благодаря Ипполиту Прекрасному, который умел убеждать, в том числе начальство. С тех пор как они покинули Париж, прошел год. Но Николай ни на мгновение не переставал мечтать о том, как вновь окажется там. Три письма, адресованные им Софи, остались без ответа, тем не менее он отказывался верить, что забыт. Была какая-то предопределенность даже в этой новой войне, которая давала ему шанс еще раз увидеть любимую, вопреки всем сражениям и потерям. Будучи суеверным, юноша склонен был считать, что Господь на его стороне, и заклинал Бога, чтобы Розникову удалось добиться желаемого. Но семейная иконка осталась в багаже, может ли ее заменить католический крест? Николай предавался этим размышлениям, когда на улице раздались шаги приятеля, и, не дожидаясь, пока тот поднимется наверх, крикнул:
   – Ну, что?
   Ипполит поднял голову, но ничего не ответил. Озарёв усмотрел в этом дурной знак и поспешил открыть дверь, повторяя:
   – Ну, что?
   – Что? Безумие! Знаешь, что решил государь? Он оставляет армию и едет в своей карете в Париж вместе с австрийским императором и прусским королем через Шалон, Эперне, Шато-Тьери и Мо. Наш штаб и четвертый корпус идут следом по заранее намеченному маршруту, то есть через Сезанн и Куломье.
   – Кто же будет охранять их?
   – Пятьдесят казаков! И все! Они не хотят обременять себя лишними людьми, это будет задерживать их!
   – А если на них нападут? Здесь все так неспокойно…
   – Князь Волконский изложил государю свои возражения, но Его Величество не счел нужным принять их к сведению… Это уже не храбрость, а безрассудство!
   Значит, надеждам Николая не суждено сбыться. Он сел на край кровати и удрученно взглянул на товарища.
   – Почему ты не спрашиваешь, говорил ли я о тебе с князем?
   – К чему это теперь?
   Все и так ясно: придется потихоньку следовать вместе с армией и, быть может, вовсе не попасть в Париж.
   – Государя будут сопровождать Волконский, Нессельроде и Каподистрия, – зевнув, продолжал Розников. – Ну и, конечно, адъютанты, секретари, а также… шесть офицеров штаба, те, что лучше других говорят по-французски. Тут тебе следовало бы навострить уши!
   – Почему?
   – Еще не понял?
   – Хочешь сказать, что…?
   – Да, да, дорогой мой. Среди нас ты лучше всех изъясняешься на языке Вольтера, и потому я должен был поддержать твою кандидатуру.
   – И Волконский согласился?
   – Да.
   Озарёв бросился к приятелю, тряс его за плечи, мутузил и хохотал:
   – Ты великолепен, Ипполит!.. Боже, как я счастлив!.. Как благодарен тебе!.. Мой дорогой, замечательный друг!.. Если бы только Волконский знал, что я тот самый поручик, которого ему хотелось арестовать за дерзость…
   – Князь, конечно, это знает. И не в последнюю очередь поэтому выбрал тебя!
   – Как так?
   – «Мы с вашим Озарёвым – давние знакомцы, – сказал он мне. – Юноша, посмевший обратиться за приглашениями к начальнику Главного штаба, наверняка проявит инициативу и в более серьезной ситуации!» Короче, приказ подписали, завтра в восемь утра мы выезжаем.
   Николай уже не слышал его.
   – Антип! Скорее! – кричал он.
   Слуга возник на пороге соседней комнаты в грязном фартуке, с сапожной щеткой в руках.
   – Немедленно дай нам чаю и рома.
   Розников протестовал, уверяя, что не хочет пить, мечтает только лечь пораньше, – благо жил в доме напротив. Но протеже рассердился:
   – Нет, ты должен остаться, иначе обидишь меня. После того, что ты для меня сделал, мы должны выпить!
   Антип принес бутылку и с помощью сапога стал возвращать к жизни угли небольшого походного самовара. Скоро вода закипела и весело забулькала в стаканах, наполовину наполненных ромом. Чуть-чуть заварки, кусочек сахара, и напиток готов. Еще в Варшаве, томимый скукой, Озарёв рассказал Ипполиту о своей любви к Софи, о расставании с ней, теперь ему не надо было объяснять причины своего воодушевления. А тот пил, смеялся, подмигивал ему и говорил:
   – Поросенок! Жаль, что ты не видишь себя! Можно подумать, что вот-вот получишь генеральский чин! И все только потому, что надеешься увидеть женщину, которая, быть может, и думать о тебе забыла!
   – А ты не пойдешь к своей кондитерше?
   – К Жозефине? Признаюсь, совершенно вылетело из головы.
   – Понимаю, адъютант князя Волконского должен метить выше.
   – Да, да. Как говорят французы, положение обязывает… Ну, еще по стаканчику, и я пошел!
   Он остался до полуночи. Приказано было взять только самое необходимое, Антип приготовил для приятелей один сундук на двоих – длиной чуть больше метра, обитый оленьей шкурой, железными уголками, замком. Туда по настоянию Николая уложены были кастрюля, четыре чашки, четыре стакана, четыре тарелки, салфетки, гусиные перья, бумага, бритва, мыло, щетки, три бутылки вина, бутылка рома и холодная курица. Слуга не скрывал огорчения: да, и речи не могло быть о том, чтобы его взяли с собой, но как ему найти Озарёва в Париже? Чтобы успокоить его, офицер подписал бумагу, свидетельствующую, что ординарец состоит у него на службе. Антип не умел читать, а потому прижал бумагу к губам, потом свернул трубочкой и прикрепил к ладанке.
   На улице раздался смех – несколько офицеров бродили по городку в поисках предназначенных им квартир. В порыве товарищества Николай пригласил их к себе – все были ему одинаково незнакомы и симпатичны. Одному из них удалось разжиться несколькими бутылками тминной водки, было что выпить за здоровье царя, армии и хорошеньких женщин. В два часа они все еще пели, время от времени Озарёв слышал, как скрипит дверь: нотариус с супругой несмело выходили в коридор, прислушивались к шуму и в ужасе спешили обратно к себе.
* * *
   На первой же после Сен-Дизье остановке, оставив попутчиков, молодой человек сел рядом с возницей – так хотелось подышать свежим воздухом, посмотреть по сторонам. Процессию возглавлял царский выезд шестеркой лошадей. За ним тянулись экипажи генералов, адъютантов, штабных офицеров, запряженные четверками лошадей, в хвосте тащилась повозка архивной службы. Запыленные и перегруженные, они создавали страшный шум. По обеим сторонам от кареты Его Величества ехали верхом казаки в красных мундирах, отрядом командовал лично граф Орлов-Денисов. Прусский и австрийский государи посчитали нужным дистанцироваться от русских и плелись где-то вдалеке, затерявшись в неспешно двигавшемся караване, который после полудня и вовсе скрылся из виду. Впрочем, это никого не беспокоило, ведь приказано было идти быстро. По счастью, мощеная дорога к этому располагала.
   Левой рукой ухватившись за поручень, в правой Озарёв сжимал пистолет. Впервые безумие этого предприятия он осознал только поздним утром, когда подъезжали к Витри-ле-Франсуа, где стоял французский гарнизон. Три эскадрона, казалось, решили преградить им путь. Казаков было слишком мало, чтобы оказать должное сопротивление. Вот так подарок был бы Наполеону, если бы царь, начальник его штаба и главные министры оказались в плену еще до начала мирных переговоров! Но французы остановились в пределах видимости, потом развернулись, отказавшись от сражения, исход которого был бы столь важен для их страны. Николай усмотрел в этом Божью волю – Господь покровительствовал их отважному государю. Но повторится ли чудо в следующий раз? Казаки, посланные вперед, доложили о скоплении подозрительных людей в некоторых деревнях. Кто это – дезертиры, партизаны, разбойники с большой дороги? Озарёв огляделся, вокруг тишина. Дорога шла по зеленому берегу Марны, в воде отражалось то солнце, то тени деревьев, так хотелось поплавать, остыть – было нестерпимо жарко в застегнутом на все пуговицы мундире. Рядом пыхтел, высунув язык, бородатый, толстый кучер. Иногда щелкал длинным кнутом, чтобы взбодрить не столько лошадей, сколько себя самого. Первые две лошади бежали, не отвлекаясь, опустив головы (форейтор восседал на левой), две коренные, напротив, тянули шеи, трясли гривой и весело ржали. Восседавший на облучке поручик не мог нарадоваться на их спорую работу. Едкий запах щекотал нос, грохот копыт и железных колес отдавался в голове.
   Дорога стала хуже, движение замедлилось. Впереди тряслась царская карета, за ней, повторяя малейшие ее движения, экипажи свиты. Показались белые домики какой-то деревни. Казаки пустили лошадей рысью, держа пики наперевес. Кудахтали вокруг свежей навозной кучи куры, стая возмущенных гусей вжалась в стену, среди них затерялась девчушка в серых лохмотьях. Повозка с сеном, которая не вовремя задержалась на дороге, столкнулась с одним из экипажей. Два обезумевших от ужаса крестьянина выбежали из кузницы, где мастер продолжал свое дело: гудел огонь, молот стучал по наковальне. Мать закрыла фартуком головку сынишки, мешая тому посмотреть на варваров. Кучер подстегнул лошадей, вскоре деревенька исчезла из глаз, со всех сторон расстилалась зелено-желтая равнина.
   Еще верста и вновь остановка. На постоялом дворе путников в полной готовности ждали свежие лошади, которых охраняли специально отряженные для этого казаки. Николай соскочил на землю, когда царь и четверо генералов заходили в дом. Офицеры не осмелились последовать за ними и собрались во дворе в тени беседки – разминали затекшие руки и ноги. Розников заказал белого вина на всех. Хватит ли на это времени? Хозяйская дочка, красная, словно вишенка, принесла два кувшина и стаканы.
   – Вы очень хороши! – сказал Ипполит Прекрасный, теребя ус. – Как вас зовут?
   Девушка смутилась – почему русский военный вдруг говорит по-французски? Только когда он обнял ее за талию, произнесла:
   – Меня зовут Жермена.
   И тотчас убежала.
   – Прекрасная Жермена… – замурлыкал офицер.
   Вдруг форейторы засуетились, начали запрягать лошадей. Вихрем ворвался во двор верховой, спрыгнул на землю, бросил поводья конюху и побежал в дом – наверное, прибыл к царю из Парижа с последними известиями. Уж не начались ли там уличные столкновения между бонапартистами и роялистами? Немцы, чья ненависть к французам была всем хорошо известна, могли воспользоваться любым предлогом, лишь бы предать город крови и огню. Опасения Николая на этот счет были столь сильны, что он решился поделиться ими с товарищами. Каждый из них полагал необходимым высказать собственное мнение, но тут на пороге показался Волконский – он подозвал к себе адъютанта и вручил ему пачку газет:
   – Только из Парижа. Прочитайте по пути. К вечеру мне необходим доклад. И перевод на русский самых важных положений.
   Шестеро адъютантов стояли навытяжку, ожидая приказаний князя. Когда тот ушел, Розников разложил газеты на столе, и все склонились над ними. Ближе всех по времени был «Le Moniteur» от восьмого июля, отпечатанный непривычно крупным шрифтом: «Правительственная комиссия известила короля о самороспуске… Король будет в Париже в три часа пополудни». В другом номере сообщалось, что «любое правительство, навязанное силой, не признающее и не гарантирующее завоеванных свобод, обречено», что Наполеон отрекся в пользу сына, были опубликованы расплывчатые заявления Фуше и Лафайета, невнятные политические дискуссии, противоречивые заявления, за которыми угадывалось смятение народа, вторично потерпевшего поражение. Ипполит внушительно произнес:
   – Воистину, Франция – страна вертопрахов. Тщеславие французов сродни их коварству. Но предают ли они Наполеона, чтобы стать на сторону Людовика, или Людовика ради Наполеона, никогда не забывают прикрыть это заботой о достоинстве нации!
   Озарёв хотел было выступить в защиту соотечественников Софи, но не мог не признать, что они поставили себя в неловкую ситуацию, и если год назад им можно было найти извинения – все-таки тиран довел их до гибели, то как теперь могли вновь встать под его знамена и возобновить войну? Союзники вправе сожалеть, что обошлись с побежденными столь великодушно. Император Александр не может больше говорить, что у него во Франции только один враг – Бонапарт.
   – Мы, как всегда, проявили излишнее благородство, – недовольно заметил Розников, опустошая свой стакан. – Нам, русским, это свойственно. У нас широкая душа, мы готовы дружить с первым встречным…
   Хозяин постоялого двора тем временем ходил вокруг и с жадностью смотрел на газеты. Наконец, не выдержав, подошел и спросил, есть ли новости «в политике». Его уверили, что в Париже дела плохи, но царь, в который раз, сумеет навести во Франции порядок.
   – Пусть бы он поторопился, – вздохнул бедолага. – Иначе как нам жить здесь: роялисты грозят перерезать бонапартистов, бонапартисты – роялистов, а якобинцы готовят новую революцию… Позавчера здесь побывали французские солдаты, они кричали «Да здравствует Император!», опустошили мой винный погреб и перебили почти всех кур… Вчера объявились роялисты и стали обвинять меня, что накануне накормил шайку дезертиров. А эти дезертиры сегодня утром подожгли замок в двух лье отсюда – его владелец неосторожно повесил на башне флаг с лилиями…
   Между тем рассказчика невозможно было заподозрить в трусости – слишком уж решительный был у него взгляд, чересчур красные щеки и совсем не маленькие кулаки. Слушая его горестную историю, Озарёв размышлял, что хорошо бы поскорее оказаться в Париже и взять Софи под свою защиту. Согласно плану, царь и его свита должны заночевать в Шалоне, выехать оттуда на рассвете десятого июля и к вечеру прибыть в столицу. Если только не придется попусту тратить время на остановках. Что, например, они делают здесь, когда лошади уже четверть часа как запряжены? Снедаемый нетерпением, Николай перестал прислушиваться к разговорам попутчиков. Впрочем, здесь оказались не только русские офицеры: хотя постоялый двор и располагался довольно далеко от деревни, невесть откуда взявшиеся крестьяне с огрубевшими, невыразительными лицами толпились у входа. Они глазели на казаков, обсуждая их на местном наречии.
   Но вот появился государь – озабоченный, немного сгорбившись, быстро шел он к своему экипажу. Каждый раз, когда Озарёв видел его, грудь теснило от уважения. Взойдя на подножку, царь обернулся к хозяину и, улыбаясь, что-то сказал ему. Что именно, стоявшим поодаль было не расслышать, но по всему угадывалось, что фраза эта, верно, станет исторической – Александр старательно поддерживал репутацию человека обворожительного, в высшей степени любезного. Адъютант немедленно вынул из кармана блокнотик, чтобы записать произнесенное, хозяин склонился почти до земли под грузом признательности. Назавтра он непременно украсит свой дом памятной доской. В мгновение ока все оказались по местам, Николай с удовольствием снова уселся рядом с кучером. Дверцы захлопнулись, форейтор протрубил в рожок, кортеж тронулся.
   В Поньи вновь сменили лошадей, когда выехали, Николай не без волнения заметил вдалеке, у дороги, голубые пятна военных мундиров. Оказалось, дюжина французских солдат, запыленных, исхудавших, заросших, растерянных. На голове одного из них была окровавленная повязка, другой шел босиком, прихрамывая. Почти у каждого на плече – ружье, которым, впрочем, никто не пытался воспользоваться. Не они ли сожгли замок? Взгляд их царапал, словно ветки колючего кустарника, лица исполнены ненависти. Возможно, сражались под Москвой. Мечты о славе, которыми питал их Наполеон, развеялись в прах, и кто теперь в состоянии обеспечить им жизнь, на которую эти люди рассчитывали?
   Обернувшись, Озарёв видел, как они исчезли в пыли. Лошади шли резво, ему же казалось, что стоят на месте, юноша размышлял про себя, предчувствует ли Софи его возвращение: узнав, что русские войска вошли во Францию, могла предположить, что Николай направляется в Париж со своим полком. Да, она наверняка надеется на его приезд!.. Если только вновь не скрылась в провинции!.. Но как смеет он рассчитывать на радостную встречу, когда уже год от нее нет никаких известий? Николай обозвал себя дураком и впал в глубочайшее отчаяние.
   Дорога вдруг стала ощутимо хуже, экипажи подпрыгивали на ухабах, что и вывело его из задумчивости. Это был Шалон, занятый кавалерией генерала Чернышева. На улицах полно народу, яркие вывески магазинов, последние лучи заходящего солнца отражались в окнах домов. Тут и там мелькали лилии и белые кокарды. Люди толпились под ногами идущих шагом лошадей, казакам с трудом удавалось защитить от любопытных взглядов того, кто ехал в карете. Узнав царя, некоторые снимали шляпы, но никто не кричал, как раньше: «Да здравствуют союзники! Да здравствует император Александр!»

2

   «Что, если Софи вышла замуж?» Неожиданное предположение заставило остановиться шагавшего по улице Гренель Озарёва: он предусмотрел все, кроме самого простого и самого трагического для него исхода. Мгновенно лишившись сил, не смел больше сделать ни шагу, прохожие вынуждены были обходить его, как вода огибает риф. Некоторые с любопытством оборачивались – вид у этого человека был явно потерянный. Господи, сколько времени ушло понапрасну! Прибыл в Париж накануне вечером и рассчитывал немедленно отправиться к любимой, но дела службы допоздна задержали его во дворце Бурбонов, где вновь, как и год назад, обосновался русский император. Александр немедленно пригласил Людовика, тот в знак благодарности наградил царя орденом Святого Духа. После этого Николай смог возвратиться в выделенную ему комнату в предместье Сент-Оноре и предаться мечтам о грядущем свидании. И вот теперь, когда цель так близка, его одолели сомнения.
   Но нет, Софи не могла выйти замуж, раз он в нее влюблен. Если бы и случилось подобное несчастье, от него бы это не скрылось – некие высшие силы позаботились бы о том, чтобы известить его. Утро выдалось прекрасным, вокруг кипела жизнь, все вместе не давало угаснуть его надеждам. Мимо прошел стекольщик со своей ношей, отблески солнца ослепили на мгновение Озарёва, который вдруг понял, что все будет хорошо. «Смелее», – подбадривал он себя, вновь пустившись в путь. Впрочем, волнение не мешало ему трезво размышлять о том, как лучше появиться в доме графа де Ламбрефу. Главное, не повторить прошлогодней ошибки: этот ночной приезд верхом, сцена в библиотеке, смущенные родители… «Боже, каким я был ребенком!..»
   Николай старался взять себя в руки, но все-таки затрепетал, заметив знакомый фонарь над подъездом: слишком много воспоминаний нахлынуло одновременно. Ноги стали ватными. «Если дойду до подъезда за восемь шагов, Софи любит меня и свободна!» – загадал молодой человек, сделав невероятно большой последний шаг, чтобы предсказание сбылось.
   Все тот же швейцар был несказанно удивлен, на минуту поверил в существование привидений, когда завидел незнакомца, сунувшего ему в руку три франка, и не мог отказать в помощи. Он сообщил, что госпожа де Шамплит две недели назад покинула столицу, где ей досаждали жара и суета, и теперь у подруги в деревне. Новость эта повергла визитера в уныние, будто Софи не пришла на давно назначенное свидание. Он проклинал досадную помеху, но не мог нарадоваться тому, что ни о каком замужестве, по всей видимости, речи не было.
   – Как далеко от Парижа уехала госпожа де Шамплит?
   – Не знаю, – ответил швейцар, сощурив глазки-пуговки.
   Слуга, очевидно, лукавил. Гость велел доложить о себе графу. Какой-то лакей проводил его в гостиную и попросил подождать. «Так будет правильнее, – рассуждал молодой человек. – Увижусь сначала с родителями, потом с ней. Не стоит спешить…» И все же пылал нетерпением. Предки Софи с неодобрением взирали на него с семейных портретов.
   Отворилась дверь, появился господин де Ламбрефу, устремился ему навстречу, пожал руку, но сесть не предложил. Обменялись ни к чему не обязывающими словами о политике и ужасах войны, русский выразил желание засвидетельствовать свое почтение графине и ее дочери. Граф сухо отвечал, что жена занята, а Софи нет в Париже.
   – Скоро ли вернется? – спросил Озарёв, покраснев от собственной дерзости.
   – Не знаю.
   Последовало молчание. Бывший постоялец хотел прервать его, но не знал как, к тому же чувствовал, что визит этот раздражает графа, и не умел справиться с разочарованием.
   – Не могли бы вы дать мне ее адрес, – решился он вновь обратиться к господину де Ламбрефу.
   – Нет.
   Хозяин приосанился и теперь походил на змею, обернувшуюся на врага. Видеть главу семейства столь нелюбезным его собеседнику не приходилось ни разу. «Мне не в чем себя упрекнуть», – мысленно вздохнул Николай. И тихо сказал:
   – Не знаю, чем заслужил этот резкий отказ. Но каковы бы ни были ваши опасения, смею уверить вас, что они напрасны. Если же вам показались нескромными мои вопросы, виновато в этом то теплое чувство, которое я сохранил о вашем доме.
   Граф заметно смягчился – его никогда не оставляла равнодушным музыка слов.
   – У меня тоже остались только хорошие воспоминания о вашем пребывании у нас. Будь я один, несомненно предложил бы вам вновь обосноваться здесь. Но я – отец, и вы понимаете, что в сложившейся ситуации должен просить вас больше здесь не показываться.
   – Нет… Нет, не понимаю! – произнес молодой человек, поводя плечами, словно готовясь расправить крылья.
   Подобная непроницательность вновь привела господина де Ламбрефу в раздражение – умение выражаться обиняками всегда казалось ему высшей формой учтивости. Не без сожаления высказался он более откровенно:
   – В прошлом году мы с женой не могли не заметить вашего внимания к нашей дочери. Знаю, что и она испытывала к вам определенную симпатию. К счастью, русские войска ушли, отношения ваши прервались. В противном случае это выглядело бы весьма двусмысленно. И вы не имеете права вновь нарушить покой нашей семьи…
   – Но я люблю ее! – воскликнул вдруг Николай.
   Это показалось графу совершенно лишним, он недовольно скривился:
   – Да, конечно!.. В ваши годы так легко полюбить… Молодость, слава, новые страны… Но я никогда не поверю…
   – Да, да, – прервал его Озарёв, сердце которого рвалось из груди. – Я люблю ее и не могу жить без нее. Год разлуки я так страдал, что потерял ее, мое единственное желание – вновь встретить…
   Он сам удивлялся своим словам: как можно говорить о своей страсти чужеземцу, поверять самое дорогое человеку, который не в состоянии понять его? И если бы граф посмел улыбнуться в ответ на эти признания, убил бы его, убил себя. Но господин де Ламбрефу не улыбнулся, а лишь спросил:
   – Вы писали об этом моей дочери?
   – Да, трижды.
   – Она ответила?
   – Нет.
   – Так что ж? – ядовито усмехнулся ее отец, стряхивая крошки табака, застрявшие в жабо.
   – Не знаю даже, получила ли она мои письма.
   – Получила. Я сам передал их ей. – И, воспользовавшись смятением незваного гостя, продолжал: – Дело в том, господин Озарёв, что у моей дочери редкая воля и мало кому свойственная прямота. Мы долго говорили с ней после вашего экстравагантного ночного визита в прошлом году. Она скоро поняла, что ее чувства к вам не могут привести к длительным, прочным отношениям. Время иллюзий для нее прошло, ей не хотелось бы портить свою репутацию, предаваясь забавам, у которых нет будущего…
   – Но это не забавы, у которых нет будущего! – потерянно произнес Николай.
   – Послушайте. Вы – иностранец. Вы пришли сюда и уйдете отсюда, следуя приказу. Как могу я верить вашим словам?
   То же сказала Софи во время их последней встречи, это осталось в памяти. У него похолодело внутри. Неожиданно он высказал то, о чем уже не раз думал:
   – Господин де Ламбрефу, я хотел бы просить у вас руки вашей дочери.
   Граф подскочил, покраснел, от бешенства не мог произнести ни звука. Затем прошипел:
   – Не смейте даже думать об этом!
   – Не могу! – торжествующе возвестил претендент на роль зятя, сам испугавшийся, впрочем, внезапности столь важного решения.
   – Посмотрим! – усмехнулся старик. – Что за ребячество! Моя дочь никогда не согласится… Да если даже и пойдет на это, вам придется расстаться с Россией, обосноваться во Франции…
   – Но я не собираюсь этого делать. Если мне выпадет счастье и ваша дочь изъявит готовность выйти за меня, я увезу ее в Россию, мы будем жить там…
   Это окончательно вывело графа из себя – перед ним был опасный безумец.
   – Но… но это невозможно!
   – Почему?
   – Да Россия – это край света! Мы больше никогда не увидим нашу дочь! Ничего не будем знать о ней! Будьте благоразумны! Я своего решения не переменю!
   – Я хотел бы знать мнение вашей дочери, – упорствовал Николай.
   – Оно не будет отличаться от моего!
   – В таком случае мне останется только смириться. Но каково бы ни было ваше мнение, вы не имеете права не поставить в известность о моем предложении госпожу де Шамплит!
   – И вы верите, что я исполню вашу просьбу? – спросил господин де Ламбрефу, презрительно усмехнувшись.
   – Да, и прошу вас об этом. Я полностью вверяю себя вам. Знаю, вы не обманете меня, хотя это и в вашей власти.
   Граф не остался равнодушным к этим словам, одобрив их кивком головы: противник задел чувствительную струнку.
   – Хорошо, – сказал он. – Я передам ей. Как я могу известить вас о ее решении?
   – Вот адрес.
   Они холодно посмотрели друг другу в глаза. Хозяин, совершенно успокоившись, направился к двери и произнес на пороге:
   – Прощайте. Я предупредил вас, вам остается только ждать ответа.
   – Каким бы он ни был, станет для меня священным. Я люблю эту женщину и почитаю ее больше всего не свете!
   Это прозвучало чересчур патетично. Озарёв поклонился, надел кивер и вышел.
* * *
   Только оказавшись у себя в комнате, он в полной мере осознал возможные последствия своего неожиданного решения. Немыслимо жениться без родительского благословения и разрешения военного начальства. Последнее вряд ли станет препятствовать, но отец… В его глазах у Софи сразу три весьма существенных недостатка: вдова, француженка, католичка. Михаил Борисович Озарев, вне всяких сомнений, планы сына не одобрит. Если бы еще Николай рассказал ему о своей любви, когда в феврале побывал в Каштановке, подготовив тем самым к возможному сватовству! Но он открылся только сестре, которая умела хранить тайну. Как поступить, если Софи согласится выйти за него? Как объяснить этой придерживающейся республиканских воззрений женщине, что в свои двадцать с небольшим лет он все еще не имеет права самостоятельно выбирать свой путь? Что делать с отцовским благословением?
   Надо было писать Озарёву-старшему, но страх лишал сына способности действовать: для своих солдат он был командиром, для него – мальчишкой. Ему не хватало решимости прикоснуться к лежавшему перед ним листу бумаги, но медлить было невозможно. С чего начать? Как лучше изложить свою просьбу? На каком языке? По-французски, как принято для важных посланий, или по-русски, что более подходит для семейной переписки? Молодой человек рассуждал, что в данном случае французский предпочтительнее. Потом передумал: лучше показать родителю, что, увлекшись француженкой, он не забыл о родной стороне. Итак, русский.
   Николай чувствовал себя вконец измученным и решил подкрепить силы чаем с ромом. В отсутствие Антипа пришлось самому заняться самоваром. Затем вновь сел за письмо: вообразил себе отца, но мысли путались. Вновь пришлось обратиться к спасительному чаю с ромом, но второй стакан лишь согрел его. После третьего Озарёв, наконец, собрался с духом:
   «Горячо любимый, многоуважаемый батюшка!
   Прошу Вас одобрить и благословить план, который будет изложен ниже. От этого зависит все мое счастье. В прошлом году, во время пребывания в Париже, я познакомился с молодой француженкой…»
   Немного помедлив и поразмыслив, решил не впадать в многословие и велеречивость, а рассказать обо всем просто: что Софи из достойной семьи, не только хороша, но и умна, что потеряла мужа – знаменитого философа, который был значительно старше нее, что в трауре вела жизнь уединенную и он рассчитывает нарушить это уединение, попросив ее руки. Отец будет только гордиться, что столь добродетельная женщина носит его имя.
   «Отец! Скажите мне „да“, и я буду счастливейшим из смертных!»
   Сын перешел к выражению принятого в подобных случаях почтения, когда в дверь постучал Ипполит, расположившийся в соседней комнате. Их хозяин – краснодеревщик в годах, жил в одиночестве в чересчур большой для него квартире, заставленной поломанными креслами, разобранными на части шкафами, кривоногими комодами, чинить которые у него не было ни сил, ни желания. Не успел Николай крикнуть: «Войдите», как друг уже оказался рядом – напомаженный, надушенный, веселый – и склонился над письмом:
   – Пишешь домой?
   – Да.
   – Рассказываешь о подвигах нашей непобедимой армии? Или о том, что путешествуешь со штабом Волконского? А может, просишь денег?
   – Ни то, ни другое, ни третье. Пишу, что хочу жениться.
   Розников перестал улыбаться, глаза его округлились, на какое-то мгновение он стал похож на изумленного господина де Ламбрефу и прошептал:
   – Ты серьезно?
   – Да.
   Сослуживец опустился в кресло, потом вскочил, словно ужаленный, хлопнул себя рукой по лбу:
   – Ты – сумасшедший! Тебя надо изолировать! В твои годы, когда перед тобой открывается прекрасное будущее, ты решаешь связать себя женщиной!
   Град обвинений заставил Озарёва сгорбиться, но не страдать.
   – Когда ты решился на это?
   – Сегодня утром.
   – Ты не мог обсудить это со мной?
   – Твои советы ничего не изменили бы.
   – Не спрашиваю даже, о ком идет речь. Ведь это Софи? Прекрасная, жестокая Софи?
   – Да, она.
   – Что ж, ты последователен в своих действиях!
   – В этом нет моей заслуги. Она… она…
   – Одна такая! Ты мне тысячу раз говорил об этом! Но подожди, не пиши пока отцу!
   – Нет, я не могу терять время. Даже если отправлю письмо с курьером, оно будет в Каштановке только через три недели. Еще три недели придется ждать ответа. Это полтора месяца, целых полтора месяца неизвестности!
   – А если откажет?
   – Тогда, наверное, я его ослушаюсь. – Николай опустил голову.
   Ипполит искоса взглянул на него и проворчал:
   – Не говори глупостей. Ты отдаешь себе отчет, какие могут быть последствия…
   – Я откажусь ото всего, уйду в отставку, останусь с ней во Франции…
   – И будешь несчастен сам, и ее сделаешь несчастной! Любой ценой я должен помешать этому безумию! Может, покажешь, что написал?
   Он взял протянутый ему листок.
   – А, по-русски… – сказал Розников и, внимательно прочитав письмо, нашел его почтительным и убедительным. – Когда представишь мне свою невесту?
   – Позже. Сейчас ее нет в Париже.
   – Ты не виделся с ней?
   – Нет.
   – Но как ты сказал ей о своем намерении?
   – Я говорил с ее отцом.
   – Он согласен?
   – Не совсем. Но обещал известить дочь о моем предложении.
   – Так она ни о чем не догадывается?
   – Нет.
   Приятель от удивления раскрыл рот:
   – Подожди! Подожди! Если я правильно понял, на данный момент только ты хочешь этой женитьбы: отцы, скорее всего, настроены будут враждебно, невеста вообще ни о чем не подозревает! Ты бьешь в колокола, не зная даже, разделяет ли она твои чувства! Не боишься, что окажешься один-одинешенек под перекрестным огнем?
   – Я не могу не рисковать. Если бы ты любил, ты бы понял меня…
   Ипполит расхохотался:
   – Боже, как ты глуп! Невероятно глуп! Порви свое письмо или отложи в сторону, пока не узнаешь, что думает Софи!
   – Это письмо уйдет завтра утром. – Николай был в ярости.
   Он понимал, что Розников прав, но тем скорее спешил совершить шаг, который не позволит ему отступить – послание было запечатано, адрес написан. На вопрос товарища, изменится ли, несмотря на любовь, его отношение к их традиционным вылазкам, ответил:
   – Конечно, нет! Все остается, как прежде!
   На самом деле, единственным, что доставляло ему удовольствие, были воспоминания о Софи.

3

   Каждое утро Николай просыпался с надеждой, что придет ответ от Софи, но день за днем заканчивались разочарованием. Молодой человек начинал подозревать графа, что тот не передал его просьбу дочери. Быть может, она уже вернулась. При мысли об этом Озарёв приходил в неистовство и хотел немедленно бежать к господину де Ламбрефу, уличить его в предательстве, криками взбудоражить весь дом. Впрочем, воспитание не позволяло оскорблять пожилого человека, который к тому же мог однажды стать его тестем.
   Едва Антип объявился в Париже, хозяин приказал ему бдительно следить за происходящим на улице Гренель и при появлении госпожи де Шамплит немедленно известить его об этом. Но слуга снова и снова возвращался с одним и тем же: он, кажется, видел весь Париж, за исключением той особы, что интересовала барина.
   После недели ожидания влюбленный потерял аппетит. Служба его была весьма необременительной: он прочитывал французские газеты, составлял доклад, после чего погружался в свои тревоги. Розников со товарищи делали все, чтобы развлечь приятеля, водили в кафе и театры, но с тех пор, как тот решил жениться, все эти пустые забавы не производили на него впечатления.
   К тому же Париж образца 1815 года располагал к себе еще меньше, чем Париж 1814-го. Большая часть русской армии расположилась в Иль-де-Франс, Шампани и Лотарингии, столицу наводнили войска Блюхера и Веллингтона. Высокомерные, грубые немцы стояли лагерем в Тюильри и Люксембургском саду, перед собором Парижской Богоматери. По ночам совершали набеги на пункты сбора пошлины, в пригородах грабили оставленные дома. Английская кавалерия стояла лагерем в полях, где уже созрела пшеница. Пылая ненавистью к Франции и французам, Блюхер приказал взорвать мосты в столице, названия которых напоминали о победах Наполеона. Лишь совместными усилиями Талейрану, Людовику, Веллингтону, русскому царю и королю Пруссии удалось отговорить старого маршала от этого чудовищного замысла. Помимо беспорядков, которые провоцировали военные, немало беспокойства доставляли и крайние роялисты. Непримиримые враги бонапартистов, они жаждали мщения, нападая на либералов, сторонников конституции, да и просто колеблющихся, короче, на всех, кто не разделял их воззрения. Рассказывали об актерах, которых освистали за приверженность павшему режиму, о прохожих, потрепанных королевскими гвардейцами за то, что носили в петлице гвоздику – символ бунтовщиков, о драках в кабаках между представителями национальной гвардии и мушкетерами Людовика XVIII.
   Николай читал газеты, присматривался к жизни столицы и все больше проникался состраданием к несчастной Франции, которую рвали на части, сдирая с нее последнюю шкуру, в то время как во главе государства стоит утративший всеобщее уважение монарх. Порой думал о господине Пуатевене – хорошо было бы послушать, что думает он о сложившейся ситуации. Воспоминание об этом человеке было неразрывно связано с мыслями о Софи: ведь именно там, в гостиной на улице Жакоб, она впервые дала понять, что уважает и поддерживает его. Как-то воскресным утром, уступив своей тоске по любимой, Озарёв отправился в Сен-Жермен-де-Пре, где вскоре оказался перед маленьким книжным магазином «Верный пастух».
   Стеклянная дверь была открыта – Огюстен Вавассер, всклокоченный, худой, угрюмый, одетый почти в лохмотья, расставлял книги. После предыдущей встречи русский офицер не испытывал к нему ничего, кроме неприязни, теперь же странным образом почувствовал себя так, будто встретил друга – очарование Софи осеняло и его. Николай видел свое отражение в стекле и не решался войти – на нем была военная форма. Да и Вавассер вряд ли вспомнит его. К тому же им не о чем говорить… Но как раз при этой мысли он неожиданно для себя переступил порог магазинчика. Несколько секунд хозяин холодно взирал на него, потом узнал и произнес не без сарказма:
   – Вновь в наших стенах? Каким ветром вас занесло?
   – Проходил мимо, – смущенно отозвался посетитель.
   – Так говорят все оккупанты! – ухмыльнулся Огюстен.
   Но собеседник не заметил в его словах никакой иронии, и Вавассер равнодушно продолжил:
   – Довольны, что снова в Париже?
   – Меньше, чем ожидал.
   – Почему? Все веселятся, наш добрый король вновь восседает на троне, союзники заняли Францию от Лотарингии до Кальвадоса, вся Европа кормится за наш счет! Русскому, должно быть, занятно наблюдать, как французы копошатся среди обломков былого величия!
   – Немцу – может быть, но русскому – нет!
   – Вы судите по себе, а я подозреваю, что вы сильно отравлены французскими идеями.
   – Нет, я лишь следую примеру моего государя. И на этот раз, убежден, он поумерит аппетиты своих друзей!
   – Лучше бы оставил их в покое, – раздраженно произнес Огюстен.
   Вавассер полагал, что бесчинства союзников только на пользу стране, только так угнетенный, униженный, ограбленный народ сможет найти в себе силы объединиться в своей ненависти к захватчикам и существующей власти. Для революции необходима несправедливость, а только революция даст всем счастье. И возвращение Наполеона, и повторное воцарение Людовика – лишь остановки на пути к республиканской независимости. В подтверждение своих слов он показал гостю хранившиеся у него в ящике стола брошюры, в которых осуждался деспотизм.
   – Хотите, можете взять их.
   – Нет! Нет! – поспешно пробормотал Николай. – Спасибо…
   Ему страшно было даже дотронуться до этих книжечек. Впрочем, из любопытства он все же перелистал одну. Взгляд его задержался на чудовищных словах: «Пока на Земле останется хоть один человек, которого преследуют за его происхождение, национальность или взгляды, человечество будет заслуживать осуждения…», «Если монарх утверждает, что правит страной от имени Бога, он совершает преступление против христианской религии, так как не может быть второго мессии, если же утверждает, что правит от имени народа, это ложь, так как народ не избирал его…», «Нельзя одновременно быть монархистом и любить ближнего…». Теперь политические откровения Шамплита показались ему сладкими речами. Озарёв посмотрел на титульный лист: «Предложения свободного гражданина, друга добродетели», имени автора не оказалось, отпечатано в Гааге.
   – Вы имеете право продавать эти пасквили? – спросил он.
   – Нет, конечно, – ответил Вавассер с презрительной улыбкой.
   – А если их у вас обнаружат?
   – Скажу, что они из моей личной библиотеки.
   – И вам поверят?
   – Быть может.
   – Но вы ведь рискуете, показывая их мне!
   – Это лишь доказывает, что я доверяю вам, несмотря на ваш мундир!
   Услышать это было приятно, но Николай сразу одернул себя: неужели ему доставляет удовольствие числиться либералом?
   – Но вы же едва знаете меня?
   – Не вспомните ли вы, кто привел вас к Пуатевену? Софи де Шамплит. А для меня не может быть лучшей рекомендации. К тому же должен признаться, я не боюсь ни ареста, ни тюрьмы… В этом отвратительном мире даже счел бы это за счастье… Убеждения стоят того, чтобы за них страдать…
   Гость смотрел на человека, который поначалу казался ему нормальным, но, по всей видимости, терял рассудок. От нервного тика у него дергались щеки, веки, ноздри…
   – Я живу один, – продолжал, задыхаясь, Огюстен. – У меня нет ни жены, ни детей. Моя страсть – счастье других…
   Он волновался все сильнее, но тут Николай, для которого вдруг забрезжила надежда, прервал его:
   – Вы говорили о госпоже де Шамплит. Быть может, знаете, где ее найти?
   Лицо Вавассера окаменело:
   – Нет.
   – По крайней мере, она уехала из Парижа?
   – Полагаю, что да.
   – И пока не вернулась?
   – Мне ничего об этом неизвестно, – с видимым смущением произнес владелец магазина, что немедленно вызвало подозрения у его собеседника: наверняка Огюстен знал что-то, но не хотел говорить. Озарёв приблизился к нему и прошептал:
   – Но ведь с ней не случилось ничего дурного?
   Будучи высказанным, это предположение привело его самого в ужас. Но ответ прозвучал обнадеживающе:
   – Не беспокойтесь, у госпожи де Шамплит все прекрасно!
   Итак, Вавассер выдал себя – он был прекрасно осведомлен о том, где находится Софи.
   – Умоляю вас! – воскликнул молодой человек. – Помогите мне встретиться с ней!
   – Но повторяю вам…
   – Нет нужды повторять мне сотню раз то, во что я не могу поверить!
   Огюстен почесал в затылке, глаза его оживились – несомненно, эта ситуация забавляла хозяина. Он закрыл дверь и произнес:
   – Скажу вам откровенно: после того как Людовик покинул нас, госпожа де Шамплит несколько скомпрометировала себя!
   – Боже! – промолвил Николай, который думал о чем угодно, но только не о политике. – Как это произошло?
   – Вас это удивляет? Да, она была настроена враждебно по отношению к Наполеону все время его правления, но, когда он сбежал с острова Эльба, забрезжила надежда на возрождение страны. Как Бенжамен Констан и многие другие, Софи полагала, что не следует сражаться с бывшим императором, лучше склонить его к реформам. И действительно, Наполеон выказал желание пойти на уступки либералам, впрочем, как оказалось, лишь для того, чтобы заставить принять войну, которую стремился во что бы то ни стало продолжать. Тем не менее Констан наспех составил конституцию, в которой были и плюсы, и минусы…
   – Хорошо, хорошо! – теряя терпение, вскричал Озарёв. – Но при чем здесь госпожа де Шамплит?
   – Я уже говорил вам, что она поддерживала действия либералов, ставших на сторону Бонапарта, резко выступала против Бурбонов, обвиняя их во всех бедах, обрушившихся на Францию, уверяла, что только Наполеон спасет демократию… Ее позиция вызывала недоверие даже у тех, кто разделял ее взгляды. И как только войска союзников приблизились к Парижу, родители умолили ее уехать.
   – Вы полагаете, есть основания тревожиться?
   – Боюсь, да.
   И роялисты, и революционеры были одинаково ненавистны Николаю – надо быть совершенно бессердечным, чтобы преследовать Софи.
   – Где она теперь?
   – В доме Пуатевенов в Версале. Думаю, к концу месяца сможет вернуться. Волна доносов, обысков, арестов сходит на нет…
   – Но было бы неосмотрительно с ее стороны слишком рано покинуть свое убежище, – пробормотал молодой человек, чувствуя, как, несмотря ни на что, радость переполняет его. Теперь стало понятно, отчего его так холодно принял господин де Ламбрефу и почему Софи никак пока не ответила на его предложение.
   – Поеду туда и увижусь с ней, – произнес он, как будто про себя.
   – Надеюсь, она не рассердится, что я раскрыл вам ее тайну!
   – Конечно! Завтра мы оба будем с благодарностью вспоминать вас!
   – Думаю, вы потратите на мою особу не слишком много времени, – подмигнул ему Огюстен. – И раз уж вы собираетесь завтра в Версаль, возьмите, пожалуйста, письмо для госпожи де Шамплит.
   – После того что вы для меня сделали, я ни в чем не могу отказать вам, – пылко сказал Николай.
   Вавассер попросил его присесть, сам же устроился за конторкой. Он писал, время от времени заглядывая в толстую записную книжку, покончив с одним листом, приступил к следующему, казалось, ему надо составить список каких-то имен. Иногда на полях появлялся таинственный знак. Что, если это секретное да еще и политическое послание? И русский офицер окажется в центре заговора? Но чувства к Софи оказались сильнее сомнений. Тем не менее, взяв у Огюстена запечатанное письмо, Озарёв несколько натянуто произнес:
   – Готов поспорить, госпожа де Шамплит получит исчерпывающую информацию о всех государственных делах!
   – Вовсе нет. Уезжая, она просила меня найти несколько книг. Я сообщаю, что смог отыскать и по какой цене. Ее адрес – на конверте…
   Ответ этот даже разочаровал юношу – словно его лишили обещанного риска. Потом подумал, что Вавассер лжет, чтобы успокоить его. Неужели он выглядит таким недотепой? И с улыбкой превосходства произнес:
   – Что же, каково бы ни было его содержание, я доставлю письмо адресату.

4

   Дорожная карета остановилась на площади перед Версальским дворцом. Измученная лошадь вздохнула так, что, казалось, бока ее лопнут, сделала шаг назад, повозка накренилась. Николай легко спрыгнул на землю – он ехал «зайцем», устроившись на скамейке рядом с кучером, другие путешественники изрядно попотели, прежде чем им удалось выбраться из колымаги. Озарёв получил двухдневный отпуск, но чувствовал себя так, будто навеки освободился от всех своих обязательств.
   На площади толпились дилижансы, шарабаны, экипажи на любой вкус. Возницы громкими криками старались привлечь внимание потенциальных пассажиров: «В Париж! В Париж! Отправление – немедленно! Осталось два места!» У одного из них, взиравшего на гору багажа, молодой человек спросил дорогу. «Да это в двух шагах!» – воскликнул тот, в результате пришлось добрых полчаса брести под палящим солнцем до дома Пуатевенов – белоснежного, с красной крышей, за оградой. На калитке висел заржавевший колокольчик. Позвонив, гость утратил чувство реальности. Залаяла собака, захлопали двери, и на аллее этого рая, украшенной помидорными кустами и фасолью, показался старый садовник в сабо и фартуке. Это был не кто иной, как господин Пуатевен. Он был потрясен, увидя военную форму у своего дома, приблизился к ее обладателю и, наморщив брови, пристально вгляделся в его лицо. Потом затрясся от смеха, повернул голову и закричал:
   – Софи!
   Никто не ответил. Хозяин взял Озарёва за руку и направился к дому. Юноша пребывал в состоянии абсолютного блаженства, пока вдруг не увидел ту, к которой мчался. Он едва узнал ее в одежде крестьянки – широкая перкалевая юбка в бело-голубую полоску, голубой корсаж, соломенная шляпка, украшенная разноцветными лентами. Любимая показалась ему еще более хрупкой и желанной, чем виделась в воспоминаниях. Лицо ее выражало крайнее удивление, но понять, рада она его приходу или нет, было трудно.
   – Я не ожидала вашего визита. – В тоне сквозило равнодушие. – Откуда вы узнали, что я здесь?
   Николай в двух словах рассказал о встрече с Вавассером и вручил ей письмо.
   – Ну вот, дорогая Софи, а я-то надеялся, что предоставил вам надежное убежище, – вмешался господин Пуатевен, и разговор принял вполне безобидное направление: что происходит в Париже? Правда ли, что Фуше составляет списки подозреваемых? Есть ли новости с юга, где, как говорят, роялисты развязали настоящий террор? Слушая, госпожа де Шамплит с болезненным вниманием не сводила с него глаз. Она помнила каждое слово из письма своего отца: «Мы ничего не знаем ни о семье этого человека, ни о его состоянии и социальном положении, он не может быть подходящей для вас партией… Замужество требует слишком тесной общности мыслей и традиций, а потому брак с иностранцем не приносит ничего, кроме несчастий… Представьте, что вы лишитесь родителей, друзей, отчизны, состояния, нежной и блестящей французской жизни и окажетесь посреди степей, окруженной лишенным культуры народом, один на один с соблазнившим вас офицером… Я обещал господину Озареву передать его немыслимую просьбу и сделал это тем более охотно, что ни на мгновение не сомневаюсь в вашем отказе…»
   В отсутствие Николая почти все эти доводы казались Софи убедительными, теперь, когда он стоял перед ней, выглядели нелепыми. Лучшим ответом на любую отцовскую критику было это странное загорелое лицо и широкие плечи. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы оправдать ее самые безумные мечты. Как могла она прогнать его, когда он признался ей в любви? Как прожила без него год, отказываясь даже отвечать на его письма? Как могла поверить, что он забудет ее? «Он любит меня. И будет клясться в этом, едва мы останемся одни. И спросит, согласна ли я стать его женой…» При мысли об этом силы покинули ее, она вся превратилась в ожидание. И почему Пуатевены так болтливы? Да, они ничего не знают о намерениях Николая. Но должны же понять, что его привело из Парижа серьезное дело и что ему хочется видеть не их, ее. Возглавляемая хозяином компания, беседуя, прогуливалась по аллеям. Русский офицер рассказывал о службе при штабе, о путешествии царя по Франции, которая еще не успокоилась после последних потрясений, о дворце Бурбонов и оккупированном прусскими войсками Париже. Подошли к беседке, под сенью которой стоял простой деревенский стол и стулья. Софи испугалась, что господин Пуатевен предложит гостю присесть и это еще отсрочит долгожданное объяснение. К счастью, его супруга сжалилась над молодыми людьми и увлекла мужа в дом.
   Когда нежелательные свидетели, наконец, удалились, госпожа де Шамплит неожиданно для себя пришла в ужас от того, что осталась наедине с Озарёвым.
   И он, и она понимали важность того, что должны сказать друг другу, а потому не смели произнести ни слова. Прошла служанка с корзиной белья, надсадно прокукарекал петух, часы на церкви пробили четыре. Николай собрался с силами и сдавленным голосом спросил:
   – Отец передал вам мою просьбу?
   У нее перехватило дыхание, но она смогла почти непринужденно ответить:
   – Да. Два дня назад я получила от него письмо.
   – Только два дня?
   – Да, он должен был подумать.
   – И вы тоже?
   В его золотисто-зеленых глазах отражалась листва, и оттого они казались еще зеленее. На подбородке была царапина – след от бритья, все эти подробности казались ей необычайно важными. Счастье постепенно заполняло ее всю. Слова были едва различимы, так сильно стучала в висках кровь:
   – Я люблю вас!.. Жизнь без вас лишена смысла!.. Обещаю, вы будете счастливой!.. Неужели вы меня не любите?.. Вы будете моей женой!.. Я буду гордиться вами!.. Мы уедем в Россию!..
   Он поднял голову, словно пытаясь убедиться, что последние его слова не вызывают у нее протеста. Софи улыбалась и ничего не говорила в ответ.
   – Вы увидите, Россия – чудесная страна. Там все безбрежно – и горизонт, и души…
   – Вы предупредили своего отца? – неожиданно спросила она.
   – Конечно. Я отправил ему письмо с курьером. Думаю, самое позднее через три недели получу ответ.
   – И каким он будет?
   – Вы сомневаетесь? Конечно – «да»!
   Он заражал ее своей веселостью, доверием, юностью. В этой чрезмерности и проявлялась, наверное, его душа. Софи засмеялась – и ведь будто совсем мальчишка в своем темно-зеленом мундире с золотыми пуговицами. Потом подумала: «Этот человек будет моим мужем», и сразу посерьезнела.
   – Положитесь на меня, я улажу все формальности. И очень быстро. Надеюсь, ваши родители сменят гнев на милость – мне было бы мучительно идти против их воли…
   – Их неодобрение ничего не значит для меня. Но не волнуйтесь, я сумею их переубедить. Вы уезжаете в Париж сегодня вечером?
   – Нет, завтра, после полудня.
   – Я поеду с вами.
   – Но это невозможно.
   – Почему?
   – Господин Вавассер дал понять, что вас могут арестовать за ваши воззрения.
   Софи тронуло беспокойство Озарёва. Перед этим влюбленным мужчиной она впервые чувствовала себя по-настоящему женственной, хрупкой, нуждающейся в защите. И враз перестала думать о политике. Не пора ли ей обратиться к будущему мужу по имени? Как хотелось произнести вслух это слово, как трудно было осмелиться! И, собрав волю в кулак, едва слышно промолвила:
   – Спасибо за заботу, Николай.
   Глаза его засветились благодарностью.
   – Не бойтесь за меня, – продолжала избранница, стараясь не замечать его волнения. – Даже если я останусь в Версале, мне не избежать неприятностей, коль меня решат арестовать. И подумайте, как я могу оставаться здесь, вдали от вас, после вашего признания?
   – Да, – тихо сказал он. – Это было бы жестоко и несправедливо! С сегодняшнего дня вы под моей защитой! Я стану на пути у любого, кто посмеет надоедать вам! И если понадобится, буду апеллировать к царю…
   Озарёв все еще не смел назвать ее по имени.
   – Дорогой Николай! – воскликнула она.
   От нежности силы, кажется, совсем оставили его. Последовало молчание. Молодой человек смотрел ей в глаза. Потом взгляд упал на плечи, на вырез платья, он впервые представил себе ее тело, непристойность мыслей окончательно смутила его, теперь ему уже не посметь вымолвить ни слова. Но произошло обратное – Озарёв вновь заговорил о своей любви, застенчиво называя ее «Софи». Она не протестовала, а только ласково оттолкнула, когда он склонился к ней, – по аллее неспешно шли Пуатевены. Успели заметить что-то? Угадать? Гость был раздосадован и смущен одновременно, та, которую они приютили, напротив, казалась довольной и счастливой. Она схватила его за руку, подвела к друзьям и радостно заявила:
   – Вы первыми узнаете великую новость – мы собираемся пожениться!
   Госпожа Пуатевен жалобно вскрикнула, ее супруг по отечески раскрыл объятия, покачал головой и сказал:
   – Ничто не могло бы доставить мне большей радости!
   Искренние или не вполне, но слова эти потрясли юношу – он вдруг поверил, что миром и впрямь правит добро. Когда хозяева узнали, что у него отпуск на двое суток, предложили поужинать с ними и остаться ночевать – на втором этаже была прекрасная комната для гостей. Ободряемый взглядами Софи, Николай согласился.
   Ужинали в беседке. За столом говорили об отъезде госпожи де Шамплит – Пуатевены считали это в высшей степени неосторожным. За десертом она прочитала им отрывок из таинственного письма Вавассера: тот перечислял гражданских и военных чиновников, которым грозил арест, уверяя, что, по его сведениям, ни одно частное лицо не будет подвергаться преследованиям за свои убеждения.
   – Есть преследования по приказу, но есть и те, на которые просто закрывают глаза, – вздохнул господин Пуатевен. – Смутные времена открывают широкие возможности для полицейских «по случаю», доносчиков, ненавистников всех мастей…
   – Еще вчера я, быть может, и прислушалась бы к вам. Но теперь не боюсь ничего, потому что я – не одна! – В этих словах очаровательной женщины было столько восхищения любимым, который чувствовал себя так, будто не случилось этого перерыва между двумя войнами и они расставались только в воображении. Две служанки неспешно ходили вокруг стола. Медленно угасал день. В бокалах радостно играло вино. Господин Пуатевен предложил выпить за здоровье будущих молодоженов. Снова заговорили о политике. Когда окончательно стемнело, госпожа Пуатевен сказала, что очень утомлена, ее муж признался, что тоже не откажется лечь. Николай опасался, что и Софи последует за ними. Но, пожелав пожилой чете спокойной ночи, она осталась в саду.
   Тишина и покой этого благоуханного дивного вечера наполняли Озарёва уверенностью, что Господь одобряет его выбор. Казалось – они в родной Каштановке, напоенной запахами листвы и цветов.
   – Расскажите, как вы провели этот год? – Ему хотелось знать о ней все.
   По ее признанию, после его отъезда в июне 1814 года всякий вкус к жизни был утрачен, даже политика больше не привлекала.
   – Но возвращение Наполеона вывело меня из оцепенения. Восторг народа, встречающего своего императора, вернул меня к жизни. Как и многим, мне подумалось, что он сможет соединить величие Франции с республиканскими свободами. Эта иллюзия длилась три месяца. Я и мои друзья, мы были словно в горячке. Потом узнали о поражении при Ватерлоо… Все наши мечты показались мне такими ребяческими, такими нелепыми…
   Слушая ее, русский офицер поймал себя на мысли, что почти сожалеет о победе союзных войск, раз она причинила столько горя его любимой.
   – Мною вдруг овладело отвращение ко всякой общественной деятельности, – продолжала она. – В смятении я уехала к Пуатевенам…
   – Вы ни разу не подумали, что я могу вернуться?
   – О, сколько думала, и каждый раз запрещала себе это из боязни поверить. Ведь ваше появление здесь означало бы поражение Франции. А разве могла я поставить мое личное счастье выше того, что желала для своей страны? Признаюсь, и сейчас страдаю, что своим счастьем обязана обстоятельствам, которые так огорчают моих соотечественников. Чувствую себя виноватой от того, что люблю вас, когда моя родина надела траур. Понимаете?
   – Да, но все это временно. Наступит мир, все станет на свои места. И то, что я русский, уже не будет так пугать вас!
   – Меня это никогда и не пугало. – Улыбка подтвердила ее искренность. – Но смущает и заставляет волноваться.
   В молчании шли молодые люди по аллее. Он застенчиво касался то ее руки, то плеча, думая про себя, заметила ли, не неприятно ли ей это. Потом он остановился, посмотрел на нее, вдруг снова подумал о ее теле, его опять бросило в жар. Николай готов был сказать себе, что слишком уважает эту женщину, чтобы на что-то решиться, как она сама потянулась к нему для поцелуя.

5

   Заслышав в вестибюле шаги мужа, госпожа де Ламбрефу вздрогнула – что-то еще удалось ему узнать? Накануне она чуть было не лишилась чувств, когда дочь неожиданно вернулась из Версаля вместе с этим русским офицером. Впрочем, Озарёв довольно скоро скрылся из виду, предоставив Софи самой объясниться с родителями. С каким торжеством она сказала им, что через месяц выйдет замуж, даже если не получит на то родительского благословения. И вот теперь граф без устали носился по Парижу, пытаясь выяснить хоть что-то об иностранце, который вот-вот станет его зятем.
   – Вы, наконец-то! – воскликнула графиня при виде входившего в гостиную супруга.
   Судя по выражению лица господина де Ламбрефу, его усилия оказались не напрасны. Должно быть, высокопоставленные друзья сумели помочь. Он опустился в кресло, провел по лбу дрожащей рукой и сказал:
   – Мне оказали превосходный прием.
   – Кто же? Могу я узнать?
   – Господин де Талейран, затем – господин Фуше, к которому тот меня направил, от него я попал к господину Каподистрия…
   – Вы удовлетворены, по крайней мере?
   – Более чем. Личный секретарь господина Каподистрия оказал мне неоценимую услугу.
   – Так что же?
   Граф взял щепотку табаку, вдохнул, зажмурился, потому поднес к носу платок.
   – Все не так плохо. По общему мнению, Озарёвы – хорошая семья из числа нетитулованного дворянства…
   – Что значит – нетитулованного? – воскликнула госпожа де Ламбрефу, в голосе ее послышалась нотка негодования.
   – Просто в России есть люди, пожалованные дворянством недавно, это графы, князья, а есть те, чье дворянство восходит к первым царям. Они не носят титулов, но люди – знатные и всеми уважаемые. Озарёв – из них. У отца этого молодого человека дом в Москве, пострадавший от пожара 1812 года, еще один – в Санкт-Петербурге, имение недалеко от Пскова, где семья живет практически весь год. Он владеет значительным состоянием, несколькими деревнями…
   Графиня была явно заинтригована: рассказ мужа напомнил ей о счастливых временах. Вопреки всем модным воззрениям, она продолжала придерживаться той точки зрения, что следует уважать волю Господа, а следовательно, рожденные в нищете не должны стремиться расстаться с нею.
   – Несколько деревень? – переспросила она. – Сколько же именно?
   – Пять или шесть. И еще, по меньшей мере, две тысячи крестьян-рабов.
   – Рабов? Настоящих?
   – Да, которые остались только в России, – тихо рассмеялся господин де Ламбрефу.
   Его супруга уже воображала их дочь властительницей и бескрайних полей, и простершихся ниц мужиков, ее материнский взор затуманился, и, не расставшись еще с волшебными видениями, она прошептала:
   – Вы считаете, все не так уж плохо?
   – Вне всяких сомнений! Конечно, я предпочел бы для нее известную французскую фамилию, более определенное положение в свете и состояние, которое можно объять… Но не следует забывать, что в глазах всех потенциальных претендентов на ее руку Софи обладает существенным недостатком – она была замужем. А мужчины предпочитают брать в жены девушек. Вы, знаю, возразите, что Шамплита в этом смысле не стоит принимать всерьез…
   – Ах, избавьте меня от этих шуточек! – воскликнула графиня. – Я менее чем когда-либо расположена их слушать. Вдова заслуживает уважения, тем более что после наполеоновских походов во Франции их полным-полно и они весьма успешно находят себе новых мужей!
   – Но только не в нашем кругу, – вздохнул господин де Ламбрефу. – И не с характером Софи! Вы не хуже меня знаете, что она всегда поступает вопреки здравому смыслу. Кажется, ей доставляет удовольствие не поддерживать наши столь естественные честолюбивые стремления. Покажите ей прекрасную дорогу, идущую направо, она непременно пойдет налево, пусть там даже будет каменистая тропа. И это не я сказал!
   – А кто же?
   – Сам господин Фуше! Провожая меня, он произнес несколько слов о нашей дочери. Ее поведение во время Ста дней не осталось незамеченным наверху. Ее не тронули только потому, что Его Величество превосходно осведомлен о моих легитимистских взглядах. В ответ на эту милость она должна забыть о всякой политической деятельности. А возможно ли такое, если она останется во Франции? Еще один год вдовства будет стоить нам заговора!
   Графиня вздрогнула – она не сразу поняла, что муж шутит.
   – Ужас! И потому вы хотите, чтобы она уехала?
   – Господи, да я ничего больше не хочу! К тому же вопрос еще не решен окончательно. Возможно, против будет начальство Озарёва.
   – Почему?
   – Из-за либеральных взглядов Софи. Русские тоже в курсе, господин Каподистрия не стал скрывать этого. Я прекрасно понимаю, что им не хотелось бы видеть у себя в стране женщину, известную своей ненавистью к монархическому правлению.
   Смятение охватило госпожу де Ламбрефу: она представила себе дочь-преступницу, которую отталкивает Франция и отказывается принять Россия. Как мать, графиня не потерпит подобного унижения:
   – Нет, нет и нет! Ее нельзя упрекнуть в чем-либо серьезном! Эти русские вечно все осложняют! Если предстоящее замужество и может принести кому-то огорчения, то только нам, нам одним!..
   И, подумав, добавила:
   – Быть может, за то время, что понадобится на разные формальности, она к нему охладеет?
   – Сомневаюсь, – ответил супруг. – Для этого у вашей дочери должна быть хотя бы крупица здравого смысла, а у нее – ветер в голове. Смотрю я на этих молодых людей и не понимаю их. Мне кажется, мы любили глубже, подобное безумие было нам вовсе не свойственно. Сознательно или нет, но мы искали в союзе двух сердец равновесие. Новое поколение все – беспорядок, нелепость, все у них через край. Почему они отвергают радость и счастье жизни, считают это вульгарным, пошлым? Наверное, на их век пришлось слишком много всяких Руссо, Шатобрианов и мадам де Сталь!
   – Думаю, мы были недостаточно тверды с Софи, – вздохнула графиня. – Ее первое замужество было ошибкой. С тех пор она совершенно отбилась от рук. И этот мальчик сегодня вновь придет, чтобы увидеться с ней… Как мы встретим его?
   – Вежливо, но соблюдая дистанцию. Не забывайте, наша дочь сама нам его навязала, не спросив нашего согласия…
   – И все же теперь мы знаем, что он из хорошей семьи. Думаю, надо держаться с ним несколько иначе.
   – Извольте. И все же не будем чересчур обходительны.
   Согласовав линию поведения, родители терпеливо стали ожидать появления Озарёва, который, по словам их дочери, должен был прибыть к пяти. Впрочем, сама она не стала готовиться к встрече, как поступила бы на ее месте любая другая женщина: сразу после завтрака ушла, будто бы купить что-то, но обещала скоро вернуться. Николай появился десять минут шестого, а ее все не было. Смущенные граф и графиня вынуждены были сами принять гостя.
   Он чувствовал себя весьма неуютно: что Софи сказала своим близким? Как супруги теперь настроены по отношению к нему? Не лучше чувствовали себя и хозяева: сокрушаться о таком замужестве или поздравлять себя с этим женихом? Госпожа де Ламбрефу предложила ему присесть – это ведь простая вежливость, которая ни к чему не обязывает. Господин де Ламбрефу завел разговор о непонятной ему щепетильности, с которой союзники отнеслись к поверженному императору: поговаривали, что англичане собирались отправить Наполеона на остров Святой Елены. Что слышал об этом Николай? И правда ли, что в Париж прибыла восторженная, склонная к мистицизму баронесса Крюденер, к советам которой царь с недавнего времени стал прислушиваться? В каком настроении теперь государь? Говорят, ему не дают покоя лавры Веллингтона, снискавшего чересчур много славы при Ватерлоо? И раздражает старинный, еще со времен Венского конгресса, противник – Талейран? Что он сердит на Пруссию, чья грубость и денежные требования кажутся чрезмерными? Презирает Людовика?..
   – Я ничего не знаю, – вздохнул Озарёв. – Моя скромная должность не предполагает общения в высших сферах…
   – Конечно, но эхо должно доходить и до вас! Мне было бы интересно знать, как отреагировали русские на последнее распоряжение нашего короля.
   – Какое распоряжение?
   – Исключить из состава Палаты пэров тех, кто заседал там во время Ста дней, обвинив в предательстве девятнадцать генералов и офицеров. Вы внимательно прочитали статью в «Le Moniteur»?
   – Да, да…
   – И что скажете?
   – Пока не знаю…
   Разговор этот измучил Николая, он не понимал, почему графа так интересуют политические новости, тогда как превыше всего должна была волновать судьба дочери? Не отдает себе отчета в том, что происходит, или просто дьявольски хитер? И почему Софи нет рядом с родителями в такую минуту? Уловка, ловушка? Рассудок отказывал ему, он воображал ее запертой в монастырь по приказу отца и все же нашел силы спокойно спросить:
   – Смогу я сегодня увидеть вашу дочь?
   – Мы ожидаем ее так же, как вы, – ответила госпожа де Ламбрефу.
   – Да, – вмешался супруг, – я удивлен, что ее до сих пор нет дома.
   Вздохнув с облегчением, Озарёв устремил к дверям влюбленный взгляд, набрался храбрости и сказал:
   – Не знаю, уведомила ли ваша дочь…
   Продолжение замерло у него на губах. Хозяйка умоляюще взглянула на мужа. Последовало молчание. Затем граф нахмурил брови и проворчал:
   – Уведомила! Именно так! Она не доверилась нам, не спросила нашего совета, просто уведомила нас о своем решении!..
   Язвительность этого ответа не могла остаться незамеченной.
   – Мне жаль, господин де Ламбрефу, что вы продолжаете упорствовать в своем ко мне недоверии, – сказал Николай. – Надеюсь, со временем вы поймете, что заблуждались. И станете судить обо мне по моим поступкам…
   – Это будет не так просто, нас будут разделять огромные расстояния, – усмехнувшись, возразил граф.
   – Вы приедете в Россию повидать нас, мой отец будет счастлив встречаться с вами. Я с нетерпением ожидаю его письма, в котором, уверен, он благословит мою грядущую женитьбу и пригласит вас к себе сразу после брачной церемонии…
   – В мои годы отправляться в подобное путешествие!
   – Мы поговорим об этом позже, – вмешалась графиня, стараясь выказать как можно большую симпатию – она не могла отказать себе в удовольствии увидеть дочь настоящей восточной владычицей.
   – Вы говорите о брачной церемонии, – продолжал граф. – Как вы себе ее представляете?
   – Ваша дочь – сама доброта, и она согласилась венчаться по православному обряду. Но если вы хотите, чтобы прежде нас благословил католический священник…
   – Конечно! – вновь вмешалась госпожа де Ламбрефу. – Наши друзья не поймут нас, если будет иначе! Это должна быть настоящая свадьба!
   – Не уверен, что вы правы, моя дорогая, – сказал хозяин. – В нашем случае я предпочел бы сдержанность…
   Это замечание озадачило его супругу, которой грезились облака тафты и звуки органа. Но, вспомнив, что Софи – вдова, придерживающаяся республиканских и антиклерикальных взглядов, вздохнула, признав свое поражение:
   – Пусть молодые люди сами решают, как им поступать. Главное, господин Озарёв, чтобы моя дочь была счастлива с вами…
   Первые человеческие слова, услышанные им за время разговора, тронули его. Казалось, графиня и сама была взволнована собственной добротой, а потому с опаской взглянула на мужа: не зашла ли слишком далеко? Но тот одобрил кивком головы.
   – Вы сняли камень с моей души! – воскликнул гость и замолк: в гостиную вошла Софи, бледная, возбужденная, с извиняющейся улыбкой. Она даже не сняла шляпу. Подол ее платья был в пыли.
   – Боже, творится что-то невероятное, будто все экипажи Парижа договорились собраться в одном месте!
   Родители смотрели на нее с упреком, Николай – с обожанием. Она протянула ему руки для поцелуя и продолжила:
   – Думаю, вы уже обо всем поговорили, всем известны наши намерения. Я же не стану повторять то, что сказала вчера: «Вот человек, которого я люблю и за которого хочу выйти замуж. Ваше согласие только умножит мое счастье».
   Заявление это показалось госпоже де Ламбрефу в высшей степени непристойным: она покраснела за дочь, которая пренебрегала всеми приличиями и открыто говорила о своих самых сокровенных чувствах. И куда только мчится это нынешнее поколение, закусив удила? Впрочем, и будущий родственник не мог скрыть некоторого смущения – уж очень решительно настроена его избранница.
   – Я был счастлив выразить свое почтение вашим родителям, – сказал он. – Или я ошибаюсь, или между нами не осталось недоговоренностей и непонимания…
   – Что ж, тогда пошли! – воскликнула невеста.
   – Как это пошли? – возмутился граф. – Куда?
   – Я забираю его у вас. – Взяв Озарёва под руку, оставив ошеломленных родителей, она увлекла за собой и тихо проговорила: – Меня задержали весьма серьезные обстоятельства – арестован Вавассер!
   – Арестован? Почему?
   – Пойдем в библиотеку, там нам будет спокойнее.
   Они поднялись, Софи плотно прикрыла двери.
   – Это должно было случиться. У него маленькая нелегальная типография в подвале. Кто-то донес. Сегодня утром провели обыск. Потом его забрали в префектуру полиции.
   – Откуда вам это известно?
   – Сразу после завтрака мне сообщил об этом наш общий друг. Не надо объяснять вам, что я немедленно отправилась на улицу Жакоб.
   – Что? – Николай с ужасом смотрел на нее.
   – Ну да, я только оттуда.
   – Но что вы делали у Вавассера, которого арестовали?
   – Я была не у Вавассера, а у Пуатевенов.
   – Они вернулись из Версаля?
   – Нет, и в этом весь ужас! Запрещенные брошюры, которые печатал Вавассер, спрятаны у них. Если полиция обнаружит тайник, они пропали. К счастью, супруги на всякий случай дали мне второй ключ от своей квартиры. Я уже увезла часть книг. Но теперь должна вернуться, чтобы избавиться от остальных…
   – Нет! – воскликнул Озарёв. – Вы не можете подвергать себя такой опасности ради людей, которые…
   – …которые лучшие мои друзья, не забывайте об этом.
   – Тогда я иду с вами!
   Лишь увидев ее восхищенную улыбку, он осознал всю серьезность происходящего и степень риска, которому себя подвергал. Ему отчаянно захотелось действовать. Она все еще колебалась:
   – Это невозможно!.. Я не имею права вовлекать вас в эту авантюру!.. Нет, только не вас!..
   – Разве мы не собираемся соединить наши жизни, чтобы быть поддержкой друг другу и в несчастье тоже? Что бы ни случилось, я должен быть рядом с вами! Поторопимся! И да хранит нас Господь!
   Софи бросилась к нему, пылко поцеловала. Потом строго посмотрела и, не оглядываясь, пошла к дверям. Николай последовал за ней, но в вестибюле остановился:
   – Я не могу уйти, не простившись с вашими родителями.
   – Вы правы, думаю, они все еще в гостиной.
   Граф и графиня действительно были там, оскорбленные и огорченные. Гость невнятно извинился, обещал вернуться, хотя никто и не просил его об этом, но был прерван подругой на полуслове – следовало скорее идти.
   К счастью, им почти сразу удалось найти фиакр. Все время пути они молча держались за руки. Сошли на углу улицы Жакоб. Вокруг все было спокойно. Николай вел Софи под руку, изо всех сил стараясь выглядеть как можно естественнее. Вот и книжный магазин. Ставни закрыты и запечатаны, перед входом в дом – жандарм.
   – Нас не пропустят, – прошептал молодой человек.
   – Не думаю, – возразила спутница. – Пока полицию интересует только сам Вавассер. Копать глубже станут, только если он выдаст своих друзей.
   – Но может статься, это уже произошло!
   – Конечно.
   – Но тогда…
   – Ну да, мы рискуем…
   Холодок пробежал у него по спине. Медлить было нельзя: их колебания немедленно вызовут подозрения жандарма.
   – Пошли! – скомандовала женщина.
   Оба решительно двинулись вперед. Офицер приосанился, но во рту у него пересохло от волнения. Завидев русскую военную форму, жандарм поприветствовал входящих. Рука Софи ни на минуту не задрожала. «Какая храбрая», – подумал Николай, надеясь, что его эполеты служат для них двоих надежной защитой. Привратник заметил пару, но ничего не сказал.
   – Он – на нашей стороне, – будто выдохнула постоянная посетительница этого дома.
   Замечание не сильно успокоило Озарёва – лучше бы тот человек не был ни на чьей стороне! Квартира Пуатевенов находилась на третьем этаже. Открыв дверь, проскользнули внутрь. Все ставни были притворены, комнаты погружены в полумрак, пахло плесенью, паркет скрипел при каждом шаге. Шедшая впереди госпожа де Шамплит легко ориентировалась в них, несмотря на отсутствие света. Ее сопровождающий придерживал шпагу, чтобы не задевать мебель.
   Так добрались до спальни, где было не так темно, как в других комнатах: сквозь решетчатые ставни пробивалось солнце, оставляя золотой след на стенах, креслах в чехлах, туалетном столике с хрустальными флакончиками. Здесь пахло духами хозяйки. Юноша испытывал неловкость от того, что они с Софи оказались наедине перед супружеским ложем весьма внушительных размеров. Но та не обращала на это внимания: открыла высоченный шкаф и, взгромоздившись на стул, пыталась дотянуться до верхней полки.
   – Вы сломаете себе шею! – воскликнул Озарёв. – Что вы хотите делать?
   – Вытащить все, что там лежит, – ответила она, уступая ему свое место.
   Сначала были вынуты стопки простынь и осторожно сложены на полу. Затем настал черед наволочек. Отодвинув первый ряд, он обнаружил у стенки какие-то бумаги, придвинул к себе – пачки газетных листов небольшого формата, «Les Compagnons du Coquelicot».[1] Под заголовком – фригийский колпак. Николай вгляделся в напечатанные крупным шрифтом строки: «Ни Наполеон, ни Бурбон, только Республика!..», «Людовик отдал Францию России в обмен на свой трон…», «Правитель не может удержаться у власти против воли народа. Жители провинций, прислушайтесь к нам! Присоединяйтесь! Вооружайтесь и готовьтесь к действию!».
   – Что это? – в голосе его прозвучала тревога.
   – Газета, которую издает Вавассер, не слишком, впрочем, регулярно. И рассылает понемногу по всей Франции.
   – Зачем?
   – Чтобы привлечь на нашу сторону как можно больше людей. Революции ведь не происходят случайно, надо готовить к ним умы. В каждом крупном городе у нас есть друзья, которые сообщают нам имена тех, кто готов, выражаясь языком Жозефа де Местра, поддаться на нашу пропаганду. Мы действуем, опираясь на эти списки…
   – Вы… Вы распространяете эти гнусные пасквили, вы, Софи?
   – Да, – просто сказала она.
   – Но, надеюсь, вы ничего не пишете?
   – Вавассер опубликовал две мои статьи, которые всем понравились.
   – Но они не были подписаны?
   Она улыбнулась его наивности:
   – Николай! Какой же вы ребенок!
   Но его уже волновало совсем другое:
   – Короче говоря, вы участвуете в масштабном заговоре против существующего режима!
   – Точнее, в деятельности крошечного союза сторонников свободы.
   – Маковые зернышки?
   – Да, своего рода.
   Стоя на стуле, Озарёв смотрел на нее с восхищением и страхом. Но с мыслью, что женится на «маковом зернышке», примириться не мог.
   – Не останавливайтесь, передавайте мне бумаги, мы сожжем их в камине, – поторопила она.
   Было перерыто все лежавшее в шкафу белье, вынуты газеты, брошюры, патриотические картинки, карикатуры на Людовика и Бонапарта и отнесены к камину. Опустошив шкаф, мужчина занялся огнем, уж с этим за время войны он научился справляться превосходно. Языки пламени весело проглотили первые листы.
   – Не боитесь, что дым виден с улицы?
   Это не пришло ей в голову:
   – Что ж, тем хуже для нас. Но уже слишком поздно!
   Для опытной конспираторши она была чересчур легкомысленна, но спорить с ней не хватило решимости. Огонь теперь горел ровно, в нем друг за другом исчезали «свобода», «конституция», «братство», «республика». Рассыпались на части Людовики и Бонапарты. Вооружившись щипцами, Софи руководила этим аутодафе. Николай, словно зачарованный, смотрел на ее освещенное пламенем лицо, на пляшущие по потолку тени. И вспоминал слова Вавассера: «Пусть меня арестуют, бросят в тюрьму, мне это безразлично! За убеждения надо страдать!..» Да эти люди – безумцы! Начиная с его избранницы! Да и сам станет таким же, если не поостережется! Он взял несколько листков и бросил их в камин. В то же мгновение за стеной раздались шаги. Молодые люди встревоженно переглянулись – неужели кто-то проник в квартиру? Озарёв встал, огляделся и жестом приказал любимой спрятаться за шторами. Та отрицательно покачала головой:
   – Ходят не здесь.
   – Где же?
   – Рядом.
   – На этом этаже есть еще одна квартира?
   – Да.
   – Хозяева – надежные люди?
   – Не знаю. Но когда я с вами, я ничего не боюсь!
   И в подтверждение своих слов бросилась ему в объятия. Он целовал ее, но глаз не мог отвести от пылающего камина и все время прислушивался к подозрительным звукам. Огонь почти погас, тлела последняя пачка.
   – Пора уходить, – умоляюще прошептал Николай. Он боялся и быть обнаруженным, и дольше оставаться наедине с Софи.
   – Да, – согласилась она. – Надо быть осторожными! Это было бы слишком глупо!..
   Что именно было бы глупо, Озарёв разбираться не стал и начал приводить комнату в порядок: сложил обратно белье, проследил, чтобы нигде не осталось ни кусочка бумаги.
   Взявшись за руки, они пошли к выходу, встречая то тут то там свое отражение в зеркале – два заблудившихся в лесу, дрожащих от страха ребенка. Прошмыгнула мышь, недавняя героиня едва не закричала и так впилась ногтями в ладонь спутника, что ему впору было взвыть от боли. Высвободив руку, он первым подошел к входной двери, прислушался. На лестнице было тихо. Если кто-то и поджидал их, наверняка превратился в статую. Софи протянула ключ. Николай открыл дверь и вышел. На площадке никого. Он оглянулся, Софи смотрела на него с восхищением, будто ему удалось одолеть по меньшей мере человек десять:
   – Путь свободен, пошли!
   Они закрыли дверь и весело спустились вниз – словно воришки, провернувшие удачное дельце.
   – То, что вы сделали, заслуживает одобрения, – сказала спутница, опираясь на его руку. – Благодаря вам Пуатевены спасены!
   – Я последовал за вами не для того, чтобы спасти Пуатевенов, я думал о вас. Вы никогда не поймете, как дороги мне!..
   Услышав эти слова, жандарм улыбнулся влюбленным.

6

   Огюстен Вавассер оставался в тюрьме, расследование по его делу продолжалось и грозило затянуться надолго – никогда еще во Франции не было столько подозреваемых, полиция и суды завалены работой. В моду вошли доносы: под наблюдением оказались и бывшие якобинцы, и отставные военные, и землевладельцы, скомпрометировавшие себя во время Ста дней, и недовольные жизнью рабочие, и вовсе не придерживавшиеся никаких взглядов буржуа, и ремесленники с чересчур активной жизненной позицией. На севере и на юге добровольцы, пошедшие на службу к королю, преследовали и уничтожали бонапартистов. Протестовать мало кто отваживался – за это грозило соседство со знаменитыми заключенными Лавалеттом, генералами Друо и Лабедуайером, маршалом Неем… Наполеон плыл к Святой Елене. Король доукпомлектовывал палату пэров и назначал довыборы в палату депутатов, где Талейран, Фуше и Паскье рассчитывали на большинство в лице либерально настроенных монархистов. Впрочем, с первых дней стало очевидно, что преимущество останется за ультракрайними.
   Не умевший справиться с потоком требований своих соратников, Людовик XVIII вынужден был одновременно противостоять союзникам, которые с каким-то злобным наслаждением затягивали подготовку мирного договора. Война, казалось бы, закончилась, Луарская армия распущена, а все новые и новые английские, прусские, австрийские, русские, ганноверские, баденские, баварские, вюртембергские, голландские, пьемонтские военные части пересекали границы Франции. Аппетиты союзников росли, о чем Озарёв с грустью узнавал из официальных докладов, поступавших в Главный штаб. Его удивляло, что товарищей по службе не возмущает подобное отношение к поверженному противнику. Их непонимание он объяснял себе тем, что ни одному из них не выпало счастье полюбить столь исключительную женщину, как Софи. И правда, все встреченные им иностранки с легкостью могли сойти за русских. Только не она. Даже став госпожой Озарёвой, она по-прежнему будет настоящей парижанкой! Впрочем, мысли о грядущей женитьбе не были столь безоблачны: Николай ждал ответа отца и все не назначал даты венчания, а расстояния такие огромные, и почта работает из рук вон плохо! Даже по самым оптимистичным расчетам выходило, что раньше начала сентября письмо не придет, необходимо запастись терпением.
   Каждый день, освободившись от дел, он навещал Софи и раз за разом находил в ней новые достоинства. Она принимала его в гостиной, одна или в присутствии родителей. Но и оставаясь наедине, они теперь редко говорили о политике, словно арест Вавассера сделал их более благоразумными. Несколько раз невеста заговаривала о том, что надо бы навестить все еще не вернувшихся из Версаля Пуатевенов, но Николаю не стоило большого труда отговорить ее от этой затеи: она прислушивалась к его словам, и Озарёв ощущал себя главою семьи. Расставшись с любимой, продолжал думать только о ней и всякое событие переживал с мыслью, как-то он расскажет ей об этом.
   Двадцатого августа в «Journal de débats» ему попалось сообщение, что накануне был расстрелян генерад Лабедуайер, сдавший Наполеону Гренобль. Молодой человек живо представил негодование Софи, сожалел, что не может немедленно броситься к ней. В пять он был у Ламбрефу, но едва успел привести себя в порядок перед зеркалом, как резко отворилась дверь и, шурша юбками, ему навстречу вышла не дочь, как он ожидал, но вся в слезах – мать. Озарёв подумал, не питает ли она, несмотря на свои легитимистские убеждения, тайной симпатии к подвергшемуся тяжкой участи генералу. Женщина протянула ему руку и простонала:
   – Это ужасно!
   – Да, – согласился гость, – приговор чересчур жесток и слишком скоро приведен в исполнение.
   – Когда ее уводили, я думала, что сойду с ума! – вздохнула графиня, поднося к глазам платок.
   – О ком вы говорите?
   – О Софи! О Софи, конечно! Двое полицейских пришли за ней в полдень!
   Озарёв застыл, словно громом пораженный:
   – Но… но это невозможно!
   – Они повели ее в префектуру, как воровку! Будут допрашивать!
   – Но почему?
   – И вы еще спрашиваете? За ее политические взгляды и связи! Ее бедный отец в отчаянии! Он уехал, чтобы попытаться через знакомых вызволить ее оттуда! Но увидите, ничего не выйдет! Они бросят ее в тюрьму! В тюрьму!..
   Рыдания душили графиню.
   – Где находится префектура?
   – На улице Жерузалем, – сквозь слезы произнесла она.
   – Вам известны имена тех, кто арестовал ее?
   – Нет!
   Николай тряхнул головой:
   – Что же, тем хуже! Я пойду туда и выясню все на месте! Клянусь, ваша дочь вернется к вам!
   Николай сознавал всю неосторожность подобного обещания, но не мог контролировать себя, столь велико было негодование.
   Фиакр доставил его к дверям префектуры, украшенной аллегорическими барельефами. Рядом в будке стоял вооруженный часовой, он грозно взирал на прохожих, но не препятствовал тем, кто хотел подойти ближе. Озарёв вошел во двор, за ним проследовала мрачная тюремная повозка на высоких колесах, влекомая одинокой лошадью. На землю спустился мужчина в наручниках. Двое жандармов подтолкнули его к дверям. Боже, неужели и Софи увезли так же? Вокруг сновали бедно одетые посетители с виноватыми лицами, выглядевшие весьма подозрительно, и высокомерные чиновники. Николай остановил одного из них – очень молодого, весьма делового вида, с папками под мышкой:
   – Я ищу госпожу де Шамплит, женщину, занимающую видное положение в обществе, доставленную сюда по ошибке. Подскажите, пожалуйста, куда мне обратиться.
   Чиновник, одетый в гражданское платье, с уважением взглянул на его военную форму и спросил:
   – За что она арестована?
   – Политика, полагаю, – покраснев, ответил собеседник.
   – Тогда вам в то здание, первый этаж, в глубине. Вы увидите охранника.
   На первом этаже охранника не оказалось. Коридор был пронизан одинаковыми дверьми с номерами и грязными пятнами вокруг ручек, на полу – ворохи бумаг, табачная пыль. На скамейках вдоль стен – неизвестно чего ожидающие в нищенском платье мужчины и женщины. Воздух пропитан запахом плохо вымытых тел. Озарёв думал только о Софи, а потому сострадание к этим несчастным скоро сменилось тревогой. Он стал по очереди открывать все двери, намереваясь таким способом обнаружить, в конце концов, любимую.
   За первой дверью оказалось множество писцов, устроившихся на высоких табуретах перед конторками. В мгновение все перья замерли, все головы повернулись к вошедшему. Ее здесь не было. За следующей восседал карлик, положив ноги на стол, и читал газету. Сказал, что никогда не слышал о госпоже де Шамплит, быть может, знает коллега из соседней комнаты… Коренастый, жизнерадостный коллега был занят делом: засунув руки в карманы, мерил шагами комнату, бессмысленный взгляд его блуждал по стенам. На стуле перед ним съежился под градом вопросов седой старичок.
   – Ты скажешь нам, кто заказал тебе эти медали с орлами и пчелами? Тебе известно, что твоя жена тоже арестована? Чем раньше ты заговоришь, тем быстрее вы оба окажетесь на свободе! Жаль, если твоя чудная лавка больше никогда не откроется!
   Секретарь, смахивавший на паука, сидел в углу, готовясь записывать показания. Вошедший на цыпочках юноша уже было выскользнул из помещения, как вдруг инспектор рявкнул:
   – Эй! Кого ищете?
   – Госпожу де Шамплит.
   – Шамплит? Не знаю!
   И продолжал, обращаясь к жертве:
   – Ты будешь говорить? Ты будешь говорить, каналья?!
   Несчастный задрожал, открыл рот, готовый к признанию, но промолчал. У Николая чесались кулаки, он терзался, что не может освободить старичка и дать пощечину его мучителю. Но он пришел сюда ради Софи и не должен отвлекаться от цели. После увиденного ему представлялось, что над ней насмехаются, грубо обращаются, быть может, бросили в камеру на грязный тюфяк! И она потеряна на долгие месяцы, годы, на всю жизнь!.. Решение пришло внезапно: «Обращусь к министру!», и вдруг в конце коридора заметил ее, излучавшую уверенность, совсем не похожую на ту, что виделось в воображении! Платье ее так контрастировало с этим жалким окружением! Рядом не было ни полицейского, ни жандарма! Озарёв радостно бросился ей навстречу. Заметив его, она отпрянула, потом улыбнулась:
   – Зачем вы пришли?
   – Но, Софи, разве вы не понимаете, как мы волновались, ваши родители и я?! Я должен был во что бы то ни стало найти вас! Вы свободны?
   – Совершенно! Полагаю, этой милости я обязана вмешательству моего отца…
   – Не сомневайтесь…
   – В любом случае, меня не смогли бы задержать надолго, им нечего мне предъявить!
   Он схватил ее за руку и увлек к выходу, боялся, как бы полицейский не передумал. На лестнице едва слышно произнес:
   – Как вы должно быть испугались, любимая!
   – Вовсе нет!
   – Вы, такая тонкая, нежная, лицом к лицу с палачами!..
   – Они были вполне корректны.
   – Что им известно?
   – Немногое. Мое имя было в записной книжке Вавассера. Я сказала, что знаю его книжный магазин, пользовалась его услугами, но о его политической деятельности ничего не ведаю. То же сказали и Пуатевены.
   – Они тоже арестованы?
   – Да, позавчера, но сегодня утром отпущены за отсутствием улик.
   – Так вы знали, что может произойти?
   – Конечно!
   – И ничего мне не сказали!
   – Вы бы только напрасно тревожились!
   Они сели в фиакр, всю дорогу Софи говорила о несчастном Вавассере, который так просто не отделается: два года тюрьмы при наличии умелого адвоката, но пока неизвестно, кто будет защищать его. Николай умолял, во имя их любви, забыть о Вавассере, пусть сам выпутывается!..
   – Милая, сейчас только одно имеет значение – наше будущее, наше счастье! Будьте эгоисткой, не думайте ни о чем другом!..
   Ее забавляло его беспокойство, она целовала его и смеялась, словно только что избежала несчастного случая. Только когда фиакр остановился у дома, посерьезнела. В окошке второго этажа показался господин де Ламбрефу, через две минуты он уже был у большого окна гостиной, куда позже вошли молодые люди. В одиночестве стоял граф за одним из кресел, высоко подняв голову. Когда дочь направилась с нему, сухо произнес:
   – Прошу вас, сию минуту пройдите к вашей матушке, которая слегла от горя. Она ждет вас.
   Софи собиралась поблагодарить отца за предпринятые им шаги, но после его слов покраснела, остановилась и с досадой обратилась к Николаю:
   – Не уходите, не повидавшись со мной.
   Озарёв поклонился. Едва она вышла, граф покинул свое кресло, встал, сложив за спиной руки, перед ним и сказал:
   – Нам больше никто и ничто не поможет!
   – Но, слава Богу, нам больше нечего бояться!
   – Вы находите? А бесчестье, бесчестье из-за того, что дочь побывала на улице Жерузалем?
   – Со времен Революции во Франции не стыдно быть арестованным по политическим мотивам.
   – Не сравнивайте святых мучеников 1793 года и теперешних презренных либералов! Я знал, что это случится! Я говорил жене!
   – Позвольте заметить, за вашей дочерью не признали никакой вины!
   – Просто закрыли глаза на ее неблаговидные поступки!.. Если бы я не вмешался!.. И она – Ламбрефу!.. Ламбрефу!..
   Он не закончил, подозрительно взглянул на собеседника и неожиданно спросил:
   – Вы все еще не получили письмо от отца?
   – Нет. Жду со дня на день.
   Граф грустно покачал головой:
   – Эта свадьба сейчас была бы как нельзя более кстати.

7

   «Дорогой сын,
   ты обращаешься ко мне по-русски, по-русски я и отвечаю тебе: так мы только лучше поймем друг друга. Я изменил бы родительскому долгу, позволив совершить глупость, в которой ты станешь раскаиваться всю последующую жизнь. А потому не стану поощрять твои намерения, дабы избавить тебя от страданий, которые, поверь мне, пройдут. Эти твои намерения служат доказательством того, что в армии ты ума не набрался. Готов признать, что ты остановил свой выбор на создании в высшей степени добродетельном, наделенном необыкновенной красотой. И все же твои восторги кажутся мне чрезмерными! Она – француженка и на два года старше тебя, исповедует другую религию, к тому же еще и вдова! В твои годы не следует сочетаться браком с женщиной, чьи вкусы и характер сформировались под влиянием первого мужа. С твоим именем, прекрасным состоянием и физическими данными, коими тебя щедро одарила природа, ты заслуживаешь лучшей участи. Не гневи Бога, не отказывайся от уготованного им, вступая в столь невыгодный союз. Твое глупое вмешательство в собственную судьбу кажется мне высшей неблагодарностью по отношению к Всевышнему. В таком случае не рассчитывай на мое благословение. Я решительно отказываю тебе в нем. И умоляю порвать все отношения с этой случайно встреченной француженкой. Да, жертва эта может показаться тебе нестерпимой, но со временем ты поймешь, что поступил правильно. Когда вернешься в Каштановку, я посвящу тебя в иные матримониальные планы, разумные, прекрасные, коими я занимался в твое отсутствие. Но если та, что я выбрал для тебя, тебе не понравится, найдем другую. Видишь, я не упрям и не собираюсь стоять на своем. Черт побери, в России хватает девиц, зачем нам француженка-вдова?! Когда я вспоминаю о ней, меня охватывает ярость. Не желаю ничего больше слышать об этом деле, разве только знать, что с ним покончено. Дома все здоровы и помнят о тебе. Мари просит написать, что по-прежнему нежно к тебе привязана. Что до меня, то суровость принятого мною решения – лишнее свидетельство моей отеческой заботы. Любящий и готовый защитить тебя отец.
М. Озарёв»
   Николай положил письмо на стол и разгладил руками, словно пытаясь смягчить его резкость. Бедствие разразилось над миром, но никто из сидящих рядом с ним о нем не подозревал: всегда элегантный Розников полировал ногти, просматривал газеты Сусанин, прочищал ухо Бакланов. За перегородкой нервно ходил Волконский и что-то громко говорил. Вошел нагруженный папками секретарь.
   – Эй! – закричал Ипполит. – Ты принес вдвое больше обычного! Что случилось?
   – Его Величество много работал вчера вечером! – ответил тот и принялся раздавать пачки писем, снабженных пометками императора, на которые следовало дать ответ по-французски. Собственно, в этом и состояла главная забота молодых людей помимо чтения газет. Озарёв получил предназначенный ему пакет, пробормотал «Спасибо» и сжал кулаки. Отказаться от Софи? Никогда! Решение было мгновенным и отдалось у него в голове, словно пушечный выстрел. Любовь даст ему сил пренебречь всеми внешними обстоятельствами, в конце концов, он не первый и не последний, кто поступает вопреки родительской воле. Великая любовь преодолеет все препятствия. «Когда женюсь на ней, мы поедем в Россию, бросимся в ноги отцу, будем просить его благословения, он не сможет отказать нам. Именно так всегда и бывает!» – снова и снова звучало у него в душе. Но решимости поубавило рассуждения о том, что скажет Софи, узнав об отцовском отказе благословить их союз. Но нет, она мыслит свободно, подобными предрассудками ее не запугать. У нее бойцовский характер, ей, быть может, доставит удовольствие войти и покорить семью, которая не желает ее знать. «Что ж, я, как обычно, преувеличиваю!» – вздохнул Николай и решил взвесить все, не спеша.
   Он еще предавался размышлениям, когда в комнату вошел Волконский. Князь подошел к столу Розникова и о чем-то тихо заговорил с ним, остальные сгорбились над бумагами, словно школьники в присутствии инспектора. Озарёв сунул в карман отцовское письмо и придвинул к себе папку с корреспонденцией, которую принес секретарь. Как обычно, большая часть посланий исходила от французов, добивавшихся денежного вспомоществования, награды, аудиенции, автографа, места слуги в Елисейском дворце или назначения на службу в русскую армию. Взбалмошные великосветские дамы приглашали государя к себе в замки провести там столько времени, сколько ему будет угодно, анонимные политики предлагали планы реорганизации Франции, невежественные писатели адресовали свои рукописи, умоляя разрешить посвятить свое произведение царю. В последнем случае следовало передать эти творения бывшему воспитателю государя Лагарпу, тщательно отбиравшему тех, чьи знаки поклонения можно принять безбоязненно. Сначала Николай взял письмо женщины, которая искала пропавшего в 1812 году сына и спрашивала, не в плену ли он в России. На полях пометка рукой царя: «Все пленные были возвращены на родину». Обмакнув перо в чернила, начал писать: «Ознакомившись с вашим письмом, Его Величество соблаговолил ответить…»
   – Лейтенант Озарёв, – обратился к нему Волконский.
   Тот вскочил, чтобы выслушать продолжение.
   – Будьте готовы отправиться к художнику Жерару – ему необходима военная форма императора, чтобы завершить полотно…
   Николай подумал было, что воспользуется этой возможностью и повидается с Софи, но не обрадовался, а пришел в замешательство: несмотря ни на что, не был уверен, что его признание обрадует невесту. В столь деликатном деле неверно сказанная фраза, да что там фраза, слово могут помешать счастью. Инстинктивно он понимал, что необходимо выждать. Этим вечером они увидятся в театре, где у ее родителей ложа, и поговорят в антракте. Так будет лучше!
   Князь ушел к себе, а его подчиненный все еще стоял в задумчивости. Ему необходимо было с кем-нибудь посоветоваться. Внезапно он вынул из кармана отцовское письмо, подошел к Ипполиту и сказал:
   – Хочу, чтобы ты прочитал!
   Склонившись над бумагой, Розников скорчил мину давно практикующего доктора, от которого зависит жизнь или смерть больного. По мере чтения лицо его становилось все мрачнее:
   – Что ж! Ведь ты ждал этого?
   – Да, и все-таки мне это неприятно.
   – Когда ты получил его?
   – Сегодня утром. Мне надо поговорить с тобой. Я еду к Жерару. Не хочешь составить мне компанию?
   Оказалось, что сослуживец направляется с поручением в Тюильри, они вместе вышли и сели в экипаж. Камердинер князя выдал Озарёву пакет для художника.
   Военный мундир царя был упакован в зеленую ткань. С этим грузом на коленях Николай казался себе портным, везущим товар в город на продажу. Но мысль о том, что эта одежда хранит тепло тела государя, помнит его движения, все же волновала. Розников предложил обсудить проблему со всей откровенностью. Попытались взглянуть на нее со всех сторон. Единственное разумное решение состояло в том, чтобы официально уведомить о женитьбе князя Волконского, обратиться к царю с прошением об отставке по личным обстоятельствам, найти в армии священника, который согласится совершить обряд венчания. И все это сделать как можно быстрее. Что до последствий, то оба были согласны: враждебный настрой отца растает, словно снег под солнцем, при виде счастливой четы, примчавшейся из Франции просить у него прощения.
   – Жаль только, что ты так стремительно отказываешься от своей карьеры! Оставшись в армии, ты многого сумел бы достичь! На твоем месте я бы женился, но в отставку не ушел…
   Подобного рода замечания нисколько не трогали Николая – он потерял всякий интерес к военной службе, приняв решение жениться на Софи.
   – Чего ради вступать в брак, – возразил он, – если будешь зависеть от своих служебных обязанностей? Я не хочу больше жить в казарме, хочется вести жизнь, которая мне по душе – в деревне, вдали от какого бы то ни было начальства…
   – Смотрю я на твои ноги и уже вижу их в теплых тапочках… Что ж, жаль…
   – Посмотрим, что ты скажешь, когда полковником или генералом приедешь ко мне в Каштановку. Не знаю, кто будет больше завидовать: я – твоим эполетам, или ты – мои седым волосам и семейному счастью.
   Розников рассмеялся:
   – Сгинь, поэт! Проснись, проснись пока не поздно!
   Они замолчали лишь при входе в мастерскую Жерара, где в беспорядке стояли античные статуи и повернутые задником картины, громоздились сверкающие кирасы, извивалась парча, стальным блеском мерцало оружие, а из пиратских сундуков вываливались жемчуга и старинные монеты. Художник пользовался большой известностью, а потому приятели ожидали увидеть почтенного старца, но навстречу им вышел румяный, жизнерадостный мужчина лет сорока пяти, с веселым взглядом, лысоватый, в рабочей блузе. Он провел посетителей к незаконченной работе: император Александр спокойно стоял посреди грозовых туч, освещенный молнией; у ног его лежала треуголка с белым султаном, левая рука покоилась на эфесе шпаги. Озарёв не смог сдержать крика восхищения, но никогда не осмелился бы сказать, что, несмотря на все великолепие, картина имела весьма приблизительное сходство с оригиналом. Ипполит уверял, что видел это выражение благородной решимости на лице государя в 1814 году, когда шло сражение за Париж.
   – Я очень рад этому, – сказал Жерар. – Моя прославленная модель смогла позировать крайне редко, мне пришлось полагаться не только на память, но и на фантазию! Конечно, я мог бы, как некоторые другие, показать его улыбающимся, приветливым, но предпочел оставить грядущим поколениям истинного героя. Господа, вы должны гордиться тем, что служите монарху, достойному великих имен античности!
   Офицер вспомнил о своей грядущей отставке и вздрогнул. Разговаривая, художник распаковал мундир императора и аккуратно разложил на кушетке.
   – Каждая деталь имеет значение, – сказал он. – Я верну его завтра…
   «Этот человек так счастливо воспел наполеоновскую эпопею, как мог он теперь согласиться писать портреты Александра, короля Пруссии, Веллингтона, Шварценберга?» – размышлял Николай. Ему казалось, что в мастерской Жерара пишется обычная школьная история, какой ее будут изучать дети лет через сто. Он испытывал неловкость под несколько театральным взглядом государя, казалось, со всех сторон его окружает ложь. По просьбе Розникова хозяин показал им несколько ранее написанных полотен: батальные сцены, этюды лошадей, эскиз к портрету мадам Рекамье. Проводив посетителей до дверей, попросил передать Его Императорскому Величеству уверения в его «абсолютной преданности».
   Затем друзья направились в Тюильри. Стоявший на посту гвардеец вызвался провести их в секретариат короля. Но ошибся дорогой, заблудился, они плутали по длинным пустынным коридорам, пересекали огромные, почти без мебели, залы. Кое-где сохранилась еще монограмма Наполеона, развешенные по стенам запыленные картины напоминали о его победах. Кто знает, не было ли среди них творений Жерара? Спустя некоторое время «путешественники» прибились, наконец, к обитаемой части дворца. Отворив одну из дверей, увидели лакеев, которые накрывали на стол. Королевский стол!
   – Сюда нельзя! – крикнул мажордом.
   Здесь витал запах жареной курицы, в графине блестело вино. У Озарёва разыгрался аппетит. К счастью, приятель обнаружил в соседней комнате секретаря, которому и передал пакет.
   С чистой совестью можно было пообедать в «Rocher de Cancale». Здесь было много английских офицеров, чьим мундирам не хватало элегантности, а физиономиям – любезности. И все же они вызывали всеобщий интерес – впервые за сто лет британские войска показались на континенте. Русских же парижане считали старинными знакомыми, хозяин заведения вышел поболтать с Николаем и Ипполитом. Как истинный француз, он жаловался на все: дела идут неважно, в политике ужас что творится… Заскучавшие молодые люди постарались поскорее покончить с обедом и вернулись в Елисейский дворец.
   Здесь царило небывалое возбуждение – в вестибюле собрались военные, которых государь пригласил обсудить грядущий смотр армии, планировавшийся в окрестностях Шалона. Показался Волконский и увел всех за собой, двери закрылись, заседание началось. После полудня стало очевидно, что оно затягивается, Николай воспользовался передышкой, чтобы написать обращенные к высшим властям прошения об отставке и разрешении на женитьбу. Ставя под ними свою подпись, осознал, что порывает с юностью, армией, товарищами, мечтами, что были у него когда-то. И уже не был полностью уверен, что поступает правильно. Розников прочитал оба письма, одобрил и, положа руку на сердце, обещал никому ничего не говорить, пока не будет получен официальный ответ.
   В пять часов генералы все еще совещались, хотя царь уехал: из окна Озарёв видел, как тот в одиночестве шел по саду в темно-зеленом мундире, таком же, который утром получил Жерар. Но между этим усталым человеком и полубогом среди молний, образ которого оставлял для потомков художник, не было ничего общего. Император исчез в своих покоях, а через некоторое время вновь появился, теперь во фраке. Ему подали лошадь, верхом, в сопровождении шталмейстера, он отправился на прогулку по Елисейским полям, которую совершал почти каждый день. По возвращении провел вечер у баронессы Крюденер, беседуя о политике и мистике. Офицеры никогда не обсуждали эту привязанность государя, из боязни быть услышанными, но Николай и так знал, что его товарищам, как и ему самому, не нравится, что русский император попал под влияние какой-то пророчицы с ливонскими корнями, которая пишет сомнительные романы и уверяет, что общается с потусторонними силами. Ее часто можно было видеть во дворце: лет пятидесяти, лицо с красными пятнами, острый нос, светлый парик… Но если столь уродливое создание сумело очаровать царя своими душевными качествами, что говорить о простом смертном, который встретил Софи – прекрасную и душой, и телом!.. Таким размышлениям он и предавался, и воздух, свет, все вокруг, было полно его любимой…
* * *
   В антракте Софи и Николай вышли в фойе, за ними следовали госпожа и господин де Ламбрефу. Вокруг шумела нарядная толпа: драгоценности, султаны, голые плечи, напудренные щеки. Граф пока не решался представлять молодого человека в качестве жениха своей дочери. Обращаясь к друзьям, он говорил:
   – Как, вы не помните лейтенанта Озарёва? В прошлом году нам выпала честь приютить его у себя. Теперь он вернулся!..
   Все это было мукой для графини, ей казалось, все знают о ее позоре. Потеряв голову от жары, шума и беспокойства, она улыбалась мраморным бюстам и приветствовала незнакомые отражения в зеркалах. Водоворот толпы отнес их в разные стороны, Николай шепотом сказал:
   – У меня новость – сегодня после полудня я подписал все бумаги, необходимые для женитьбы и отставки. Завтра утром они попадут на стол к Волконскому.
   Взглядом она поблагодарила его и спросила:
   – Не надо ли было прежде дождаться письма вашего отца?
   – Зачем? – проговорил он, скрывая беспокойство. – Рано или поздно, письмо придет!.. Мой отец – человек странный, порой небрежный!.. Представляю, как он со дня на день откладывает это дело, не понимая, что мы здесь сгораем от нетерпения!..
   Озарёв врал старательно, избранница в задумчивости молчала.
   – К тому же мы ведь все равно поженимся, каким бы ни был его ответ?
   – Нет.
   Он был поражен спокойствием и с отчаянием взглянул на любимую:
   – Я не понимаю вас, Софи. Вы готовы были выйти за меня вопреки родительской воле, почему же теперь вам необходимо согласие моего отца?
   – Но это так очевидно. Я могу противостоять родителям именно потому, во-первых, что они мои родители, а мое первое замужество позволило мне более или менее вырваться из-под их власти. Но я никогда не соглашусь войти в семью, где меня встретят, скрепя сердце. По вашим рассказам я слишком хорошо представляю себе вашего отца, и мне ненавистна мысль, что он станет плохо судить обо мне. Если он не отнесется ко мне, как к дочери, ни я, ни вы не будем счастливы!..
   Силы покинули Николая, впору было звать на помощь. Нет, он никогда не осмелится сказать ей правду!
   – Мой отец вовсе не так жесток, как вам представляется. Даже если и станет поначалу сопротивляться, вы сумеете быстро его переубедить.
   – Конечно, я не стану этого делать!
   – Но женщины созданы, чтобы очаровывать… – не к месту заметил молодой человек.
   Она покачала головой:
   – Нет.
   – Я пошутил.
   Но вид у него был грустный. Софи спросила:
   – Что происходит? Я чем-то обидела вас?
   – Нет!
   – Вас ничто не беспокоит?
   – Нет.
   – Ваш отец…
   – Мой отец?.. Думаю, завтра или послезавтра я получу от него письмо… Во всяком случае, надеюсь, что получу… Если нет, напишу еще раз… И все решится… Верьте мне… И думайте о нашей любви… Она должна быть сильнее всего и всех…
   За скороговоркой ему хотелось скрыть смущение. Вдруг поверх голов его взгляд выхватил Дельфину. Господи, неужели эта женщина когда-то действительно казалась ему красивой! Вульгарная, с нарумяненными щеками, с маленькими глазками, двойным подбородком… Но тогда не возникало никаких осложнений!.. Упрекнув себя в глупости, Николай взглянул на Софи – с ее глубокими глазами, длинной шеей, темными шелковистыми волосами, созданную словно для драмы. Течением толпы их прибило к Дельфине, которая воскликнула:
   – Да это господин Озарёв! Вот уж не знала, что вы вновь в Париже!..
   – Вы знакомы?! – сказала госпожа де Шамплит.
   – Да, дорогая, он был первым русским, осмелившимся обратиться ко мне! Теперь их редко встретишь! А жаль! Пошли, Эдди!
   За ней шел английский офицер – светлый, розовый, негнущийся. Шотландская юбка открывала его толстые коленки. Де Шарлаз представила его как соратника Веллингтона, он ни слова не знал по-французски. Носки его украшали ленточки. Опираясь на руку этого странного героя в юбке, баронесса ничуть не смущалась, болтала об актерах, заливисто смеялась и время от времени останавливала на встреченном полный воспоминаний взгляд, очевидно, забавляясь тем, что близко узнала его еще до Софи, которая теперь так гордилась, что может показаться с ним на людях. Николай чувствовал себя так, словно его прилюдно раздели, и мечтал лишь о том, чтобы невеста ничего не заметила – малейшее подозрение, и все потеряно! Отцовский отказ, нескромность бывшей любовницы – не слишком ли для одного дня! Окончания антракта он ждал, словно чуда, спасения, освобождения! Дельфина второй раз повторила: «Нам обязательно надо увидеться!», улыбнулась бывшей подруге и в шорохе платья удалилась, за ней уточкой устремился офицер.
   – Не люблю эту женщину! – проговорила Софи.
   – Я тоже, – поспешил согласиться Николай.
   Оказавшись в ложе, он немного успокоился, да, еще ничего не решено, но по крайней мере в полумраке ничто не мешает ему любоваться той, с кем он решил связать свою судьбу. «Тартюф» не оставил у него никаких воспоминаний.

8

   Приглашая союзников на смотр русской армии, царь рассчитывал поразить их ее военной мощью, заставив таким образом считаться с требованиями России на грядущих переговорах. Генеральную репетицию назначили на 7 сентября – день Бородинского сражения, парад – на 10-е, торжественное богослужение – на 11-е. По мере приближения праздника волнение в Елисейском дворце нарастало: ежедневно все больше генералов, нервы которых были на пределе, собирались у императора, чтобы согласовать план марша, уточнить планы, обсудить средства сигнализации. Строгость, суровость даже, монарха в вопросах дисциплины была известна всем, высшие чины трепетали, опасаясь совершить малейшую оплошность. В прошлом месяце государь приказал взять под арест прямо во дворце двух полковых командиров, которые сбились с шага, проходя по улицам Парижа. В тот день дворец охраняли англичане, но генерал Ермолов напрасно говорил государю, что русским офицерам неприятно будет находиться под их присмотром. «Тем хуже для них! – воскликнул царь. – Пусть им будет вдвойне стыдно!» Об этом ответе помнил теперь каждый, кто готовился «к самому грандиозному параду всех времен и народов», как назвал его один французский журналист.
   Князь Волконский с ног сбился от забот, работал ночами, требуя того же от подчиненных. У Николая почти не было времени встречаться с Софи – он погряз в бумагах, которые без конца составлял, исправлял, переписывал. Еще вчера поручик проклял бы любое занятие, отрывавшее его от любимой, теперь же ему было чем оправдать свое нежелание открыть ей правду. «Пусть пройдет смотр, – говорил он себе. – Я успокоюсь и смогу все объяснить. Если она меня действительно любит, смирится». Пока же делал вид, что отцовское письмо не пришло, хотя эта ложь стоила ему немалых мучений. Волновало и то, что князь Волконский, получив его бумаги, не предпринял никаких шагов. Хотя, надо признать, сейчас у него были заботы поважнее и вряд ли интересовали мучения какого-то штабиста, когда на карту поставлен престиж русской армии. И тут обстоятельства складывались не в его пользу, следовало запастись терпением…
   И вот войска потянулись в Шампань: сто пятьдесят тысяч человек, пятьсот пушек. Шестого сентября выехал император в сопровождении Волконского. В качестве офицеров свиты с ними направлялись Розников, Сусанин и Озарёв. В столицу они должны были вернуться только тринадцатого. Неделя разлуки! Расставаясь с Софи, Николай испытывал и чувство вины, и некоторое облегчение – оживленная походная жизнь позволяла на время забыть о нравственных пытках. Впрочем, очень скоро он обнаружил, что заблуждается – угрызения совести ни на секунду не оставляли его.
   На генеральной репетиции присутствовал царь и Великие князья Николай Павлович и Михаил Павлович. Все прошло успешно. На другой день начали прибывать иностранные гости: император Австрии, король Пруссии, Веллингтон, Шварценберг, князья, генералы, дипломаты, неизбежная баронесса Крюденер. Воодушевленная как никогда, она привезла с собой дочь, зятя и пастора-протестанта, который направлял ее мистический экстаз. В окрестностях Вертю не осталось ни одного свободного от постоя дома, любимый архитектор Наполеона – Фонтен обустроил палатки, предназначенные для застолий, совещаний, приемов.
   Огромный лагерь украшен был флагами, пылал огнями. На перекрестках побеленными камешками выложили цифры и приветствия. Походные кухни блестели свежей краской. Местные жители, привлеченные возможностью заработать, тоже не остались в стороне, их живописные повозки с товарами придавали лагерю несколько ярмарочный вид. Белоснежные конусы палаток оживляли разноцветные мундиры, в лесочке репетировали трубачи и барабанщики. Все – от рядового пехотинца, приводившего в порядок свою форму, до генерала, державшего в уме мельчайшие детали грядущего действа, – боялись лишь одного: прогневать императора неверным ли шагом, фальшивой нотой, нарушением построения или не начищенной до блеска пуговицей. Николаю вдруг показалось, что есть нечто странное в этом слепом повиновении целого народа воле одного человека. Никогда раньше подобные мысли не приходили ему в голову. Дерзкие, но отделаться от них было невозможно. Быть может, общение с Софи научило его подвергать сомнению то, что еще недавно считал он священным и обсуждению не подлежащим? Как будто до сих пор шел по прямой дороге, вдоль которой стояли настоящие, прочные ценности, на них можно было в любой момент опереться, чтобы передохнуть, теперь же они таяли в тумане. Куда идет? Во что верит? Разве нет у него больше собственного мнения, не мыслит себя самим собой и своей жизни без Софи? Уже не раз чувствовал себя чужим среди товарищей, их шутки, смех не радовали его. Девятого сентября Озарёв написал невесте о своей любви, одиночестве, надеждах.
   На утро десятого состоялся парад. Приглашенные государя устроились на вершине Монт-Эме. Впервые бригадой гренадеров командовал Великий князь Николай Павлович, артиллерийской частью – Великий князь Михаил Павлович. Возглавил войска фельдмаршал Барклай де Толли. В прозрачном теплом воздухе под лучами утреннего солнца были видны мельчайшие детали: равнина, усыпанная красными, зелеными, голубыми, белыми, черными прямоугольниками – готовыми к параду полками, которые по сигналу взяли на караул, ощетинившись тысячами железных зубов, раздалась барабанная дробь, к ногам царя понеслось нескончаемое «ура», войска перестроились и потянулись по полям, сходясь и расходясь, выстраиваясь в огромное каре, которое объехал император со свитой, получив в награду тысячегласное «Виват». Он возвратился на Монт-Эме, и парад начался: гренадеры, за ними пехота, кавалерия, артиллерия…
   Штабные офицеры, верхом, располагались неподалеку от приглашенных монархов, принцев, генералов. Николай принимал участие во многих парадах, теперь впервые оказался зрителем. Издалека незаметны были усилия тысяч людей, державших шаг, строй и оружие. За геометрической красотой перестроений скрывались мучения тех, кто в жару и пыли выполнял их. Разве возможно, чтобы эти широкие ленты, украшенные султанами и флагами, состояли из живых людей, у каждого из которых – душа, свое прошлое, свои радости и горести, надежды. Возвышаясь над равниной наряду с сильными мира сего, Озарёв вдруг осознал их безразличие к человечкам, которые копошились внизу. «Можно ли быть государем и любить народ?» – испуганно спрашивал он себя. Полки сменяли друг друга, отличные только цветом мундиров, когда вдруг замолкали барабаны и флейты, слышен становился звук их движения, похожий на шум реки среди камней.
   Николай приблизился к группе гостей в надежде услышать обрывки их комментариев. Большинство восхищалось отменной дисциплиной. Александр светился от счастья: сто пятьдесят тысяч человек прошли перед ним, не сбившись с шага, не нарушив предписанной дистанции. Этот триумф он посвятит госпоже Крюденер, которая стояла неподалеку – высокая, в темном платье и соломенной шляпке на крашеных волосах. Немного поодаль раскрасневшийся от удовольствия князь Волконский беседовал с Веллингтоном.
   Когда войска вновь выстроились в каре, со всех сторон равнины раздались пушечные выстрелы, скоро все потонуло в дыму. После двенадцати минут интенсивной стрельбы наступила тишина, равнина оказалась пустынной, что немало удивило присутствующих. Озарёв, несмотря на свои горькие мысли, испытал гордость от того, что он – русский.
   Вечером самые именитые приглашенные были на ужине на триста персон, во время которого царь провозгласил тост за мир в Европе. На другой день – праздник Святого Александра Невского, покровителя русского императора – войска построились вокруг семи возвышений с алтарями, на которых одновременно служили семеро священников. Согласованность их движений не уступала той, что солдаты накануне продемонстрировали на параде. Царь стоял в окружении гренадеров.
   После этой церемонии иностранные гости отправились в Париж, русские генералы, вздохнув с облегчением, собрались на банкет. В приказе по армии государь выразил удовлетворение тем, как прошел парад, одновременно стало известно о присвоении фельдмаршалу Барклаю де Толли княжеского титула и о том, что царь обещает скорое возвращение на родину. Солдаты получили в награду водку и мясной суп, в лагере слышны были песни, веселье.
   Несколько молодых офицеров из числа приписанных к Главному штабу собрались в палатке у Николая, чтобы выпить пуншу и вспомнить славные деньки. Когда Розников наполнял стаканы, раздался приказ:
   – Стройся! Смирно!
   Вошел император, с ним Великий князь Николай Павлович и Волконский. Князь, конечно, прогуливался по лагерю из желания показать, что он – отец родной всем и каждому. Государь поблагодарил офицеров за службу, за то, что парад прошел столь успешно, но тут заметил, что верхняя пуговица на мундире у Сусанина не застегнута. Гнев закипел в нем. Впрочем, Александр вовремя спохватился, вспомнив, какой день, и, покачав головой, пробурчал:
   – Желаю вам удачного вечера, господа. Продолжайте…
   Он повернулся, чтобы уйти, но Волконский что-то тихо сказал ему. Туговатому на ухо царю пришлось наклониться, чтобы расслышать. Александр недовольно поморщился, распрямился и произнес:
   – Поручик Озарёв!
   Похолодев, Николай сделал шаг вперед и вытянулся перед императором. Тот осмотрел его с ног до головы и продолжал:
   – Вы выразили желание жениться и покинуть армию.
   – Если на то будет позволение Вашего Величества, – ответил молодой человек.
   – Я никогда не препятствовал тем, кто собирался уйти в отставку, еще меньше тем, кто решил жениться! Я слышал, ваша невеста – француженка?
   – Да, Ваше Величество.
   – Напомните мне ее имя.
   – Госпожа де Шамплит.
   – Госпожа?.. Госпожа?.. – Глаза Александра округлились.
   – Да, – прошептал Николай, – она уже была… Она – вдова…
   – Что?
   На помощь Озарёву пришел Волконский:
   – Это дочь графа де Ламбрефу, Ваше Величество.
   – Ну да! – воскликнул государь. – Где была моя голова! Помню, мне говорили, что она не слишком расположена к Бурбонам!
   – Да, Ваше Величество, – едва слышно выдохнул офицер.
   Все уставились на него, он же не мог пошевелиться. Справа от царя беспечно улыбался Великий князь, которому, должно быть, исполнилось лет девятнадцать: вытянутое лицо, прямой нос, маленький рот, круглые лучистые глаза.
   – Полагаю, вы выбрали госпожу де Шамплит не за ее политические убеждения, – продолжил царь.
   Раздалось несколько угодливых смешков.
   – Конечно, нет, Ваше Величество.
   – Что ж, в добрый час! Надеюсь, вы заставите это очаровательное создание забыть о политике.
   – Рад служить Вашему Императорскому Величеству, – произнес сконфуженный Озарёв.
   Кто-то вновь засмеялся. Он стоял навытяжку, пот выступил у него на лбу.
   – Ну да! Только радости русской семейной жизни смогут успокоить французское интеллектуальное брожение, – вступил Николай Павлович.
   Гримаса неудовольствия на лице государя свидетельствовала, что младшему брату следовало молчать. Но туча лишь на мгновение омрачила чело этого полубога, он вновь улыбнулся, взял под руку Волконского и вздохнул:
   – Решено, дорогой мой, ты все уладишь, пусть он женится и уезжает.
   Едва гости удалились, товарищи обрушились на сослуживца: как мог он скрывать от них столь важное решение? не боится ли жениться на француженке? хороша она? блондинка или брюнетка? когда они увидят ее? когда свадьба? кто будет венчать? Розников советовал обратиться к отцу Матвею, который служил в обрамлении гренадеров, святой человек и бонвиван при этом, его благословение – залог долгого союза. Оглушенный Николай был счастлив, но не мог не испытывать смущения: до сих пор грядущая женитьба была их с Софи тайной, теперь о ней знают все, она стала реальностью, каждый может обсуждать ее, рассматривать со всех сторон… Вокруг раздавались крики:
   – Вот это да!.. Надо срочно выпить!.. Чего мы ждем?.. Позовите музыкантов!.. Выпьем за здоровье очаровательной Софи!..
   Откуда они знают, что ее зовут Софи? Наверное, дело рук Ипполита, который возбужден был более других:
   – На стол, неверный!
   Озарёв пытался отвертеться, но его подняли силой. Вокруг радостные лица, сверкали глаза и зубы, пенились стаканы. Вряд ли он заслужил этот праздник. Присутствующие требовали речи.
   – Ничего не могу сказать, – промямлил он. – Только то, что счастлив и что… что никогда не забуду вас… и… даже вдали от армии… останусь верным ее духу. За царя, отечество и веру!..
   – Ура! – кричали его товарищи.
   Розников протянул ему бутылку рома и потребовал, чтобы Николай выпил ее до дна:
   – Мы не позволим тебе спуститься! Это наказание за то, что ты предпочел нам женщину! Покажи, на что способен! Итак…
   Озарёв щелкнул каблуками и приставил бутылку к губам.
   – Вперед! – скомандовал Ипполит.
   Остальные запели.
   Запрокинув голову, виновник пиршества смотрел на верх палатки, туда, где сходился на конус ее круг, и круговое движение это навевало на него тоску. Огненным ручейком проникал в него ром. Щеки горели. Он чувствовал себя все более одиноким и грустным. Проглотив последнюю каплю, бросил бутылку на землю, она упала с глухим звуком, вероятно, в траву. Ему рукоплескали. На ватных ногах спустился со стола. Голова раскалывалась, перед глазами маячили серебристые мушки. Розников дружески обнял его за плечи и спросил:
   – Как ты себя чувствуешь?
   – Прекрасно! – ответил товарищ, едва ворочая языком.
   – Продолжим?
   – Да!
   – Вот это человек! Береги силы – они понадобятся тебе для объяснения с Софи!
   – Софи! – прошептал Николай. – Софи!..
   Голова пошла кругом, он рухнул на землю.

9

   – Теперь, Николай, расскажите мне все, – сказала Софи. Молодые люди устроились на диванчике в гостиной дома Ламбрефу. – Как прошел парад?
   – Превосходно! Но поговорим об этом позже, когда придут ваши родители. У меня есть более интересные новости.
   Он взял ее руку, поцеловал.
   – Вы меня интригуете.
   – Хорошо. Не стану терзать вас. Все устроилось! Царь лично известил меня, что не станет препятствовать ни моей отставке, ни моей женитьбе!
   Жених был горд собой, счастливо смотрел на невесту, которая, впрочем, казалась скорее не слишком заинтересованной этим сообщением. Неужели не понимает всей его важности? Разочарованно, он пробормотал:
   – Его Величество был так добр ко мне… к нам!
   – Я понимаю ваши чувства, но благословение государя мало для меня значит рядом с благословением вашего отца.
   Озарёв пал духом – Софи не отступала в своем упорстве, и никогда не сможет он ничего с этим поделать.
   – Вы все еще не получили ответ?
   Молодой человек был готов произнести привычное «нет», но ответ замер у него на губах. Он точно перестал быть самим собой, словно со стороны услышал своей беспечный голос:
   – Получил.
   Она вздрогнула и наклонилась к нему.
   – Ваш отец написал вам?
   – Да.
   – Когда вы получили письмо?
   – Два… да, два дня назад, в Вертю…
   – И вы только теперь говорите мне об этом?!
   Озарёв старался вести себя как можно естественнее, но улыбка вышла у него напряженной.
   – Я хотел сделать вам сюрприз по возвращении.
   – Какой сюрприз! Вы сошли с ума! Скажите, наконец, он – согласен?
   Николай глубоко вдохнул, щеки его раскраснелись, кровь застучала в висках:
   – Да, Софи, согласен.
   Впервые она показалась обрадованной, но тут же взяла себя в руки, словно не веря в удачу:
   – Вы убеждены?
   – Конечно!
   Прощайте, двадцать лет честной жизни! А вдруг Софи по глазам его поймет, что он ее обманывает?
   – А письмо, оно с вами? – не унималась она.
   Дрожащими пальцами Николай вынул его из кармана, протянул невесте.
   – Но как я смогу прочитать его? Оно же по-русски!
   – Да, мы с отцом всегда пишем друг другу по-русски.
   Озарёв все острее ощущал свою вину, но, странное дело, тем больше любил Софи, ее доверчивость, прямоту.
   – Что говорит ваш отец?
   – Что?.. Что он очень рад и… благословляет нас…
   – Именно в таких словах?
   – Несомненно!
   – Переведите мне место, где он говорит о нас.
   Кровь бросилась ему в лицо, он не мог поднять глаза и все же согласился:
   – Хорошо.
   Софи протянула письмо. Склонившись над ним, Николай взывал к Богу. Отступать было поздно. Он читал по-русски: «В твои годы не следует сочетаться браком с женщиной, чьи вкусы и характер сформировались под влиянием первого мужа… Не гневи Бога, не отказывайся от уготованного им, вступая в столь невыгодный союз…» И переводил на французский: «Дорогой мой сын! В твои годы пора думать о женитьбе, я счастлив, что ты нашел ту, чьи вкусы, интересы, надежды, устремления совпадают с твоими, чья красота пленяет тебя. Не гневи Бога, не отказывайся от уготованного Им союза. Прошу тебя сказать ей, что…»
   Озарёв растерялся и пробурчал:
   – Понимаете, так непросто найти подходящее слово!.. Простите…
   – О, Николай!
   Глаза ее наполнились благодарными слезами, он же винил себя в этом призрачном счастье, а потому счел за лучшее продолжать: «Прошу тебя сказать ей, что… я приму ее как родную дочь…»
   Стыд и горечь мешали ему читать дальше. Почему отец не написал так? Почему лишил сына былой любви и уважения к себе? Все было бы так просто! Как все это ужасно! Он не справится с выбранной ролью, еще несколько секунд, и страшная правда вырвется у него вместе с рыданиями! Это будет конец их любви, конец всему в этом мире! Собрав последние силы, Озарёв произнес: «И что я благословляю вас…»
   Последовавшее молчание показалось Николаю громом небесным. Из оцепенения его вывела Софи. Приблизившись к нему, лаская его своим дыханием, она прошептала:
   – Спасибо! Теперь я спокойна. Мы поженимся, когда вы захотите. Мне не терпится познакомиться с вашим отцом и вашей сестрой… Я их уже полюбила!
   Он обнял ее, коря себя за обман. «В какую бездну я шагнул! Чем искуплю свою вину перед Софи, перед родными? Как только мы поженимся, клянусь, открою ей все!» Но обещание это лишь отчасти успокоило Озарёва.

Часть III

1

   Софи вглядывалась в даль, туда, где сливались жемчужно-серое небо и сине-зеленое море, где холодный свет убивал всякий цвет, стирал какой бы то ни было рельеф, навевая печаль. То тут то там в густом тумане возникали силуэты кораблей-призраков с перламутровыми парусами и черными снастями – рыбацкие барки. Берега Финского залива скрывались за пеленой облаков, невероятно спокойное море казалось удивительно плотным, похожим на отливающую серебром непрозрачную ткань. В этом сонном царстве неспешно и почти бесшумно скользил их корабль – трехмачтовое русское торговое судно, двенадцать дней назад, двадцать пятого октября, отбывшее из Шербура. Несмотря на размеренность этого плавания, Софи так и не смогла привыкнуть к ощущению слегка покачивающейся под ногами палубы.
   Человек двадцать пассажиров собрались наверху, чтобы не пропустить мгновение, когда впереди покажется Россия. Николай все не появлялся – вместе с Антипом занимался багажом. Поднимется он наконец или нет, женщина начинала сердиться: ей хотелось, чтобы муж непременно был рядом с ней, когда корабль войдет в порт. Думая о том, что уже совсем скоро ступит на русскую землю, она и радовалась, и ужасалась, вспоминала грустные перешептывания родителей накануне ее свадьбы, напутствие католического священника, на чем настаивали мать и отец, церемонию в православной церкви в Елисейском дворце, где были лишь близкие друзья семьи, Пуатевены и несколько приятелей Озарёва, которые, сменяя друг друга, держали тяжелые короны над головами новобрачных. Хор, состоявший из солдат, исполнял нежнейшие гимны, голос бородатого священника, утопавшего в золотых одеяниях, напротив, казалось, доносился из земных глубин. Когда молодые обменялись кольцами, он поднес к их губам кубок с вином, перевязал им руки шелковым платком и трижды обвел вокруг аналоя, чтобы приучались идти в ногу. Странный этот ритуал не вызвал бы у Софи ничего, кроме улыбки, если бы не выражение лица Николая: воистину, в эти мгновения Озарёву казалось, что сам Господь спустился с Небес и благословляет их. Во время торжественного обеда, который давали Ламбрефу, молодой человек не сводил с жены тревожного, почти виноватого взгляда, будто считал себя недостойным ее, и не мог вообразить иного наслаждения, кроме как созерцать ее. Впрочем, в ту же ночь доказал обратное.
   Она вспоминала и первые его ласки, и формальности, связанные с его отставкой и оформлением паспортов, их сборы, на которые ушло еще две недели. Софи неловко было жить с мужем в родительском доме: порой стыдно было за свое счастье, порой хотелось показать, что рада своему выбору, хотя ни мать, ни отец ни разу не упрекнули ее за это легкомысленное, с их точки зрения, решение. Николай своей предупредительностью покорил их, они почти не плакали, провожая молодоженов в Шербур. Так и запомнились два стоящих рука об руку старичка, чьи голоса терялись среди криков грузчиков и форейторов, грохота копыт: «Будь счастлива! Прощай! Прощай! Когда-то увидимся вновь?»
   Слова эти тогда почти не тронули дочь, теперь она думала о них с грустью. И все же нисколько не сожалела, что рассталась с родными, чьи взгляды и образ жизни так отличались от ее собственных. Мать, женщина большой души, была довольно суетной и простоватой, отец, пропитанный идеями ушедшего века, – одним из самых светских, обаятельных и поверхностных парижан. Овдовев, госпожа де Шамплит немедленно дала понять им, что желает быть независимой, занялась политикой – это развлекало ее, одновременно продолжала дело мужа, бывшего для нее существом высшим. Она стала увереннее держаться, в ее повадке появилось что-то мужское. Появление Николая изменило ее до такой степени, что та, заинтересовавшаяся политикой женщина, казалась ей теперь чуждой. Влюбившись в своего будущего мужа, Софи обнаружила в себе душу юной девушки, и казалось невероятным, что когда-то она принадлежала другому мужчине. Госпожа Озарёва! Француженка кокетливо склонила головку, словно примеряя новую шляпку. Впрочем, и сомнения не покидали ее: не слишком ли она воодушевлена? что найдет в России? И в который раз успокоила себя, вспоминая рассказы мужа о его отце и сестре, с нетерпением их ожидавших, заранее испытывая привязанность к ним, будучи уверенной в теплом приеме, и даже начав учить русский, чтобы понравиться им.
   Налетел ветерок, путешественница подняла воротник. Она наслаждалась пахнувшим солью и смолой воздухом. Вдалеке звонили колокола. Жизнь вокруг заметно оживилась: сквозь туман прорезались десятки мачт, показались военные корабли под белоснежными парусами, сотни лодочек покачивались на волнах. Уже виднелся берег – плоский, болотистый, чахлые, а то и засохшие березки. Казалось, местами земля лежит ниже уровня воды. Вот и каменная громада Кронштадской крепости. Пассажиры собрались по левому борту, корабль бросил якорь.
   Подошел Николай, обнял жену за плечи. Она взглянула на него – супруг был чудо как хорош: гражданское платье – стального цвета редингот и шляпа – шло ему больше военного мундира. Софи сама выбирала ткань для редингота, это была первая их совместная покупка.
   – Друг мой, вас не было так долго! Еще немного, и мне пришлось бы сойти на берег одной! Но почему корабль остановился?
   Они все еще были на «вы», хотя давно обещали друг другу перейти на «ты».
   – Наверняка, какие-то формальности, – ответил Озарёв.
   И показал на суденышки, которые отошли от острова и направились к ним. Полицейские и таможенники поднялись на борт, капитан приветствовал их. Некоторое время спустя пассажирам предложили пройти в большую залу, где за длинным столом обосновался настоящий трибунал. Посыпались вопросы:
   – Фамилия? Имя? Дата рождения? Рекомендации? Зачем приехали в Россию? Надолго? Не связан ли визит с выполнением тайной миссии? Нет ли чего противозаконного в ваших планах?
   У отвечающих, даже самых достойных, вид был виноватый. К русским недоверия было не меньше, чем к иностранцам. Чиновники открывали паспорта и буквально через лупу рассматривали визы, другие перелистывали какие-то списки, сверяли что-то, заносили фамилии. Софи никак не могла понять, что происходит, и, поднявшись на цыпочки и вытянув шею, шепотом спросила:
   – Что они ищут? У нас на борту злоумышленник?
   – Да нет. Обычная процедура. Все наши перемещения – под контролем.
   – Почему?
   – Потому что в такой огромной, разнообразной, малообразованной стране, как Россия, только сильная власть в состоянии держать народ в руках.
   Николай говорил тихо, уголком глаза наблюдая за женой. Как жаль, что они прибыли в такой серый день! Ему хотелось, чтобы сияло солнце, все вокруг сверкало чистотой, улыбками, но первое впечатление от Петербурга – бледные, подозрительные лица полицейских и таможенников. Несомненно, ее не могут не возмущать все эти обязательные для России меры предосторожности – в Европе люди перемещаются свободно. Вдруг она решит, что променяла независимость на атмосферу подозрительности и страха? Озарёв неожиданно почувствовал себя виноватым перед ней, мысль эта привела его в ужас. Со дня на день он все откладывал объяснение, Софи до сих пор не подозревала, на какой лжи покоится их счастье. Поначалу поклялся рассказать ей правду на другой день после венчания, потом решил дождаться отъезда, теперь думал заявиться в Каштановку и лишь после этого поговорить с женой – личная встреча лучше любых писем, отец, конечно, сдастся. Эта грядущая победа несколько смягчала чувство стыда, с которым молодой человек жил, ожидая решительного штурма, дни и часы до которого с замиранием сердца отсчитывал: «Если все будет хорошо, через неделю мы будем дома!»
   – Проходите, прошу вас! – раздался чей-то сухой голос.
   Направляясь в каюту, Озарёв мечтал, чтобы полицейские были любезны. Они оказались почтительны сверх меры: жандармский офицер с напомаженными усами взял документы, по-русски поздравил Николая с женитьбой, по-французски приветствовал его супругу. Впрочем, паспорта все равно забрали до следующего дня, когда их можно будет получить уже в Петербурге. К Антипу отнеслись с не меньшим вниманием, по счастью, его бумаги были в полном порядке. К тому же он не имел права дольше оставаться в армии, так как ушел на войну в качестве крепостного слуги.
   На палубе чиновники набросились на багаж. Несколько пассажиров исчезли в каюте, где их собирались подвергнуть обыску. Вернулись они похожими на провинившихся школьников: раскрасневшиеся лица, одежда в беспорядке. Полная дама, которую обыскивали с особой тщательностью, кричала, что будет жаловаться в английское посольство. Николай негодовал при мысли, что подобную процедуру придется пережить и Софи, но ее беспокоить не стали, таможенник только перевернул вверх дном всю их поклажу.
   Наконец, и пассажиры, и багаж оказались на корабле поменьше, который направился к столице. Через три часа он вошел в Петербург и причалил у гранитной набережной. Снова полицейские, таможенники, допросы, обыски, словом, окончательный контроль.
   Оказавшись на твердой земле, Софи никак не могла избавиться от ощущения шаткой палубы под ногами. И хотя за двенадцать дней путешествия ей ни разу не было дурно, здесь вдруг почувствовала тошноту, все вокруг было словно в тумане. Заметив что-то неладное, муж поспешил поддержать ее. Антип занялся багажом. Пронзительно кричали чайки, горланили кучера, зазывая пассажиров. Между молочной водой и свинцовым небом зеленели крыши, над ними возвышались луковки церквей, прорезала небо золотая игла Адмиралтейства.
   И вот уже подбежали мужики, длинноволосые и бородатые, в меховых армяках, с какими-то лохмотьями на ногах. Подхватили чемоданы и сундуки, потащили к повозке. Николай бросил им несколько монет, в знак благодарности те низко кланялись, видеть это раболепие было мучительно.
   Воздух казался недвижим, но тем не менее заметно посвежел. Дождя не было, надвигался туман, водяная пыль пронизывала все вокруг.
   Озарёв помог супруге взобраться в экипаж, запряженный исхудавшей лошадью. Кругленький, заросший волосами кучер в облезшей меховой шапке щелкнул кнутом. Тронулись. Повозка с багажом, на которой восседал Антип, плелась позади. Николай взял Софи за руку:
   – Вот мы и дома! Это – твоя новая страна!
   Она почти ничего не видела за пеленой разошедшегося дождя. Ехали по набережной, обрамленной дворцами, на штукатурке фасадов которых явственно проступали следы воды. Некоторые окна были уже освещены, в них виднелись хрустальные люстры, зелень растений. Вдруг перед ними возникла площадь, на которой застыл, словно возмущенный нарушенным покоем, всадник – Петр Великий работы Фальконе. Рядом возвышалось Адмиралтейство – мощные стены, башня с колоннадой, золотой шпиль, устремленный в небо. Дальше – серая громада Зимнего дворца, резиденции русских царей. Впрочем, Александр еще не вернулся в столицу: уладив дела с союзниками, он отправился в Варшаву создавать новое Королевство Польское, присоединив к нему территории, которые удалось урвать у Пруссии и Австрии. Повернули направо и выехали на прямую, широкую, торжественную улицу, где ветер и дождь развернулись во всю мощь, нападая на сгорбившихся прохожих:
   – Невский проспект.
   Софи успела заметить дворцы, магазины, церкви. Вывески с непривычными русскими словами. Экипажи мчались во весь опор, при встрече обдавая друг друга грязью, ржали кони, скрипела сбруя. Николай сказал жене, что неподалеку дом его отца, который теперь в запустении, и лучше им остановиться в гостинице.
   Ей же хотелось одного – поскорее добраться куда-то, от влажного холода не было никакого спасения, он проникал сквозь самую теплую одежду. Наконец, экипаж остановились у подъезда, освещенного двумя фонарями. Засуетились слуги. Пропахший супом вестибюль украшали тропические растения, но на вешалке – сплошь пальто, шарфы, меховые шапки, внизу рядком – множество галош. Хозяин лично вызвался провести вновь прибывших в их номер.
   Комната оказалась просторной, с высоким потолком. Две кровати, шкаф, диван с кожаными подушками. От облицованной плиткой печи шло восхитительное тепло. Между двойными рамами был насыпан песок. Через окно виднелся двор, заваленный дровами. Едва за хозяином закрылась дверь, женщина прижалась к супругу, но покой их немедленно нарушили грузчики, позади которых шел «порожняком» Антип.
   Софи с удовольствием поужинала бы за общим столом, но муж предпочел, чтобы еду, пусть и холодную, подали в номер: «Нам будет лучше вдвоем!» На самом деле, он опасался встретить знакомых, ни одна живая душа в России не подозревала о его женитьбе, и, не получив отцовского благословения, ему приходилось жену скрывать. Озарёв решил на следующий день нанять более удобный экипаж и выехать в Каштановку. Дорога не близкая – пять дней. Его любимой, напротив, хотелось задержаться и лучше рассмотреть Петербург, отдохнуть. Но Николай был неумолим: «Если мы не поторопимся, дороги развезет!» Пришлось подчиниться.
   На другой день он посоветовал ей не выходить из номера, пока сам пойдет за паспортами и займется подготовкой к отъезду. Софи отнеслась к этому с удивлением, если не с недоверием:
   – Почему вы не хотите, чтобы я вас сопровождала?
   – Просто… думал, вы устанете…
   Вышли вместе. Низкое серое небо, многолюдные улицы. Молодой человек боялся смотреть по сторонам, не дай бог, заметишь известное по прежним временам лицо! Чем ближе к центру города, тем больше ему было не по себе. Конечно, он прожил здесь слишком недолго, чтобы завязать многочисленные связи, но достаточно какого-нибудь отправившеося на прогулку дядюшки или кузины с острым взглядом, выходящей из экипажа. Как представить им Софи? Та же, не подозревая о терзавших его муках, наслаждалась прогулкой. Она выспалась и ощущала прилив сил. С любопытством смотрела вокруг, забавлялась красочными вывесками магазинов, просила перевести.
   – Гуляя по Невскому, словно перелистываешь книгу с картинками! Что это за церковь? Чей это дворец?
   Он отвечал, не без стеснения. Едва заканчивал объяснять, как раздавался новый вопрос. Большинство встречных одеты были в военную форму. Мужики в тулупах соседствовали с хорошо одетыми господами и дамами, чьи туалеты не затерялись бы и в Париже. За элегантными колясками тащились крестьянские повозки с душераздирающе скрипучими колесами.
   – Сколько контрастов! Одна нога – в средних веках, другая – в современности. Даже небо отлично от парижского. Мне нравится этот северный свет…
   – Да, да, – бормотал Озарёв. – Скорее…
   – Что-то вы мрачны, друг мой. Как будто возвращение в Россию радует вас гораздо меньше, чем меня мой приезд сюда!
   Он засмеялся, потом посерьезнел – впереди показался некто, очень похожий на приятеля отца. Николай увлек жену в боковую улочку.
   – Куда мы идем?
   – На почтовую станцию. Здесь недалеко…
   Минут через десять они оказались на берегу узкого канала.
   – Но это же Венеция! – удивилась Софи.
   – Я рад, что вам нравится Петербург!

2

   Дождь лениво стучал по крыше коляски, кучер, в облаке пара, покачивался в такт ухабам, тулуп его ощетинился каплями воды. Время от времени он о чем-то громко беседовал с лошадьми. Прижавшись к Николаю, Софи дремала под стук копыт, скрип коляски, перезвон колокольчиков, монотонно мелькали верстовые столбы. Промозглый ветер бил в лицо, забирался под полог. Дрожа всем телом, она думала о несчастном Антипе, который путешествовал вместе с багажом сзади, между двух колес, открытый всем стихиям. Завернувшись в какую-то шкуру, он почти не отличался от окружавших его тюков. Тем не менее вовсе не жаловался, напротив, спрыгивал на каждой остановке с веселой гримасой на физиономии.
   Путешествие продолжалось уже два дня, а пейзаж ничуть не изменился: перед ними расстилалась серая, усеянная лужами, равнина. При звуке колокольчиков в небо поднимались стаи ворон. Иногда на горизонте возникали несколько голых, зябких березок или темный ельник. Вдруг среди этой казавшейся безжизненной пустыни вырастала деревня – жалкие домишки теснились вокруг церкви, остолбеневшие от шума, замирали девчушки в саду, мужик на телеге, груженной дровами. И вновь бесконечное, безмолвное, бесцветное, легкое пространство, в котором терялись и взгляд, и мысль.
   Каждые двадцать верст останавливались на почтовых станциях, как две капли воды похожих одна на другую. До сих пор им хватало и лошадей, и ямщиков. Озарёв рассчитывал добраться до Пскова за три дня при хороших лошадях и погоде. Но дождь усиливался, вся в колдобинах и камнях дорога на глазах превращалась в грязное месиво. Внезапно путь преградило болото, колеса увязли. Кучер возвел руки к небу, возвещая о невозможности одолеть это препятствие. Николай наклонился вперед, схватил его за шиворот и встряхнул с такой злобой, что Софи испугалась: муж никогда не позволил бы себе обойтись подобным образом со слугой-французом.
   – Отпустите его. Он ничего не может сделать!
   – Мог! – возразил ей супруг, продолжая колотить несчастного по спине. – Дурак, он должен был ехать через поля!
   Кучер вяло протестовал, раскачиваясь на козлах, словно ванька-встанька, и приговаривая:
   – Ах, барин, барин…
   Это единственное, что могла понять парижанка. В конце концов мужик соскочил вниз, к нему присоединился Антип. Вдвоем, утопая в грязи, возились с упряжью, барин сверху давал советы. Оттого ли, что сильно гневался или говорил по-русски, но жена не узнавала его. Едва вернувшись в Россию, он стал похож на своих соотечественников, презирающих тех, кто стоит ниже. Да, трудно не изображать хозяина, когда вокруг столько выросших в страхе рабов! Впрочем, спуститься пришлось и ему: Антип и кучер толкали колеса, Озарёв вел лошадей. Экипаж вздрогнул, покачнулся и выкарабкался на твердую землю.
   Снова тронулись. Ударами кнута по лошадям кучер возмещал нанесенные ему побои. Через десять минут сломалась ось, коляска накренилась вправо. Софи спрыгнула на землю, ноги немедленно увязли в грязной жиже. Дождь перестал, легкий ветерок взъерошивал равнину.
   С помощью Антипа кучер заменил сломавшуюся ось простой деревяшкой, которая была у него в запасе: до остановки должна была продержаться!
   К вечеру добрались до почтовой станции, где царило небывалое оживление: конюхи запрягали две повозки, за их работой наблюдали жандармы, один из них держал саблю наголо, словно часовой. За ним путешественница заметила человек десять мужчин, стоящих спиной к стене. Исхудавшие, бледные, измученные, с ничего не выражающим взглядом, в лохмотьях, казалось, они принадлежат какому-то иному миру. У ног их покоились большие чугунные шары, лодыжки связаны были цепями.
   – Кто это? – спросила Софи.
   – Приговоренные к каторжным работам, – сказал Николай. – Их перевозят по этапу в Сибирь.
   – Что они сделали?
   – Откуда я знаю…
   – А если спросить у жандармов?
   – Ничего не скажут. Скорее всего, это убийцы, воры или крепостные, восставшие против своих хозяев…
   – Неужели непослушание – такое страшное преступление?
   – Конечно.
   Какие-то люди вышли на улицу: тепло одетые мужчины и женщины, оживленные после хорошего обеда, готовились продолжить путь. Проходя мимо заключенных, дали им милостыню: монетки опускались в скованные морозом, черные от грязи ладони. Несчастные крестились в ответ, бормотали что-то и низко кланялись.
   Жандармы безразлично наблюдали за происходящим.
   – Это отвратительно, – сказала Софи.
   Озарёв объяснил, что нет ничего необычного в такого рода попрошайничестве:
   – Каковы бы ни были их грехи, несчастные, которых ссылают на каторгу, имеют право на христианское милосердие.
   Она приблизилась к заключенным и, схватив горсть мелочи, которую муж извлек из карманов, не раздумывая, высыпала все в первую протянутую к ней руку. Взглянула на заросшее, грязное лицо с вырванными ноздрями и налитыми кровью глазами. Человек смотрел на нее с собачьей покорностью. Потом повалился ей в ноги, стал целовать платье. Женщина отступила – кто он? в чем его вина? сколько лет придется провести ему в Сибири? – переполненная стыда, жалости, отвращения, смотрела на его сгорбившуюся спину, слышала сиплый голос, мямливший слова благодарности. Николай увел ее в дом, но, едва отогревшись у печи, та подошла к окну.
   Каторжники садились в телеги, предназначенные для транспортировки скота на небольшие расстояния. По шестеро в каждую. Заскрипели оси, обоз тронулся в сопровождении жандармов: один впереди верхом, остальные – позади, в колясках.
   Двор опустел. Софи обернулась к супругу, мрачно глядевшему на нее:
   – Мне очень горько, я не хотел, чтобы вы встречались с чем-то подобным…
   – Но я должна привыкать, – улыбнулась она сквозь отчаяние. – И я не хочу судить об этой стране по первому впечатлению.
   – Да, вы правы. Сейчас вы смотрите на нас взглядом постороннего и судите так же. Все, что вам непривычно, вызывает раздражение и возмущение. Но когда вы поживете здесь, вглядитесь в плохое и хорошее, поймете, что жить здесь можно, и люди здесь счастливы не меньше, чем во Франции. Просто по-другому…
   Коляска требовала серьезного ремонта, а потому решено было провести ночь на почтовой станции. Здесь, посреди большой комнаты, на столе непрестанно дымил самовар, у печки вытянулись на кожаных диванах двое путешественников, крупная светловолосая девушка, позевывая, возилась возле буфета с гирляндами колбас, там же стояли бочки с селедкой. Николай с презрением отверг эти гастрономические изыски и отправил Антипа за холодной курицей из их дорожных запасов. Хозяин предложил им комнату с двумя кроватями для особо важных гостей. Перед тем как лечь, молодожены внимательно обследовали матрасы, в которых, к великому удивлению, не оказалось клопов, и тут же счастливо заснули.
   Только к утру страшный зуд заставил их немедленно покинуть постели. Занимался голубоватый день. Софи выглянула в окно и ахнула – все вокруг побелело от снега, который продолжал неспешно падать. Она была счастлива, словно за ночь кто-то приготовил для нее волшебный подарок. Бросилась целовать Николая, спрашивая, смогут ли они немедленно продолжить путь, несмотря на ужасную погоду. Но, оказалось, что погода ему плохой не кажется и снег в России никого не пугает.
   Быстро одевшись, они позавтракали ситным хлебом с медом и чаем. Антип всю ночь провел подле багажа, но тем не менее выглядел вполне отдохнувшим. Хозяин почтовой станции был в отчаянии: на заре ему пришлось выдать сначала четверку государственных лошадей какому-то генералу, потом еще три предводителю псковского дворянства, теперь у него остались только две собственные лошади, у одной из которых повреждено колено, а перед домом расхаживал, потрясая официальным разрешением, правительственный курьер и требовал немедленно обеспечить ему тройку.
   – Да, не успели мы вовремя уехать, – вздохнул Озарёв и объяснил жене, что гражданские и военные чиновники имеют право на определенное количество лошадей, в зависимости от занимаемой ими должности. Он, как поручик в отставке, имеет право лишь на самых скромных тварей и столь же незамысловатый экипаж, за тройку и карету, положенные восьмому разряду, то есть коллежскому асессору или майору, должен доплатить немалую сумму. Подобное деление людей на категории в соответствии с пользой, которую они могут принести отечеству, показалось Софи в высшей степени несерьезным, но сказать об этом мужу она не решилась, так как он, очевидно, придерживался противоположного мнения. Хотя, должно быть, титул, эполеты, официальное письмо, грозный взгляд и крик действительно обладали магической силой – через десять минут после того, как курьер выругал на чем свет стоит хозяина станции, тот, кланяясь до земли, объявил, что тройка ждет во дворе.
   Когда этот важный субъект исчез под перезвон колокольчиков в снежной дали, Николай пообещал хозяину накатать жалобу на страницу в книге отзывов, если немедленно не получит свежих лошадей. Тот стал рвать на себе волосы, пробовал плакать, клялся, что сделать ничего не может, а затем послал мальчишку в деревню попробовать раздобыть лошадей.
   – Что делать с Антипом? – спросила Софи. – Ведь не может он ехать снаружи в такой холод!
   – Еще как может! Он хорошо закутан.
   Сообразив, что говорят о нем, слуга пристально посмотрел на господ, теребя в руках шапку. Озарёв перевел ему опасения супруги. Тот улыбнулся щербатым ртом с желтыми зубами и радостно проговорил:
   – Да как я могу замерзнуть, когда дом рядом!
   – Ты рад вернуться? – обратился к нему молодой человек.
   – Конечно, барин. Что такое Франция? Чужая сторона. Люди там и говорят, и живут по-другому. Россия – вот истинно христианская страна. И барыня, даром что француженка, а, кажется, рада тому, что видит здесь!
   – Да, надеюсь, она не будет разочарована.
   – Конечно. Ведь никто ей плохого не сделает. Хорошую жену вы себе выбрали, барин! Добрая, мягкая, личико светлое! А когда говорит, будто ручеек журчит! Я ни слова не понимаю, а все равно нравится, словно жажду утолил! Батюшка ваш почтенный счастлив будет ее увидеть! И сестрица тоже! Уверен, все с нетерпением ожидают вашего приезда, пироги пекут!..
   Потом задумался и добавил:
   – Наверное, и мне надо жениться! Вот вернусь в деревню, там девок хватает! – подмигнул Антип. – Да, так и поступлю, если ваш батюшка, Михаил Борисович, разрешат…
   Эти слова заставили Николая вздрогнуть – за последние дни он не вспоминал о грозном нраве хозяина Каштановки, а час расплаты неумолимо приближался, встреча была не за горами. Озарёв, видимо, приуныл и прервал слугу:
   – Хватит болтать, узнай, что там с лошадьми!
   – О чем вы говорили? – спросила Софи.
   – Так, ничего интересного… Ему хочется скорее добраться до дома!
   – И мне тоже! Ведь настоящая наша жизнь начнется только по окончании этого путешествия. Расскажите еще о вашем отце и сестре…
   Он больше всего боялся таких разговоров: чем увлеченнее расспрашивала его супруга, тем сильнее были угрызения совести. Уж лучше бы была равнодушна к будущим родственникам! От затруднительного положения спас Антип:
   – Лошади уже здесь, барин!
   Кучером оказался мальчишка лет пятнадцати, что удивило парижанку, но муж успокоил ее, объяснив, что ребята в этом возрасте ничем не уступают взрослым мужчинам. Они и впрямь мчались во весь опор, только свежевыпавший снег сдерживал бешеное движение колес, иначе на первом же повороте коляска опрокинулась. До самого горизонта все было белым-бело, тишину нарушал лишь перезвон колокольчиков. Неторопливо падали снежинки, превращаясь в капельки воды у Софи на губах. Вдруг они стали гуще, злее, поднялся ветер, в мгновение ока замело дорогу и все исчезло в белой мгле. Женщина с испугом посмотрела на супруга, занесенного снегом, с бровями старика и щеками ребенка. Тот радостно смеялся:
   – Не бойся! Это – метель!
   Она вспомнила каторжных, которые ехали где-то в открытых повозках, закованные в железо. Сердце кольнула жалость, похожая на раскаяние. А Антип? Ему тоже, наверное, холодно среди багажа, позади коляски? Если вообще они не потеряли его по дороге. Мысль эта не покидала ее до следующей остановки. Но вот на краю дороги показалась почтовая станция с привычно побеленными фронтоном и колоннами. Лошади, фырча, въехали во двор. Софи не успела еще скинуть полог, который защищал ее от холода и снега, как снежный призрак устремился ей на помощь – Антип, целый и невредимый, с посиневшими щеками, ледышками на носу и неизменной шапкой в руках.

3

   В Псков прибыли поздно вечером и решили по обыкновению заночевать на почтовой станции, которая оказалась большой и опрятной, здесь путешественникам досталась не только комната, но и чистое постельное белье. На другое утро Николай, смущаясь, объявил жене, что предпочитает отправиться в Каштановку один, на разведку – отец не любит неожиданных визитов, а потому лучше заранее предупредить его, чтобы подготовился к встрече с невесткой. Софи этот план вполне одобрила: ей самой надо было собраться с силами перед столь ответственным свиданием. Имение Озаревых находилось всего в пяти верстах от города, молодой человек рассчитывал к полудню вернуться. Обнимая любимую на пороге комнаты, нежно прошептал:
   – До скорой встречи! Приходите в себя! Будьте красавицей!
   Он смотрел на нее с обожанием и доверием, улыбался, но волновался так, будто отправлялся на дуэль с соперником, которому незнакома жалость. Мысли путались, не представляя, что скажет отцу, сын положился на волю Божью и был уверен в своей победе: Господь не допустит, чтобы с его избранницей, приехавшей сюда так издалека, обошлись несправедливо.
   Стоя у окна, Софи видела, как супруг осенил себя крестом, прежде чем сесть в карету, ее в который раз позабавило, что русские во все свои дела впутывают религию. На этот раз Антип не должен был сопровождать хозяина. Низко склонившись, он стоял у ворот, пока коляска не отъехала. Потом выпрямился, поднял глаза к окну, увидел барыню и рассмеялся. Та тоже не могла сдержать смеха – успела привязаться к этому вечно паясничавшему человеку с всклокоченной шевелюрой и дубленой кожей, который одинаково хорошо переносил жару и холод, мог спать на чем угодно, есть неизвестно что, немного подворовывал, много молился, никогда не мылся и весь светился радостью жизни. «Этот человек – раб. И почему так счастлив своей судьбой? Что это? Беспечность, мудрость, лень, смирение?» Подняв руку над открытым ртом, слуга изобразил, как с упоением заглатывает селедку, ласково похлопал по животу и, смешно переваливаясь, направился к кухне.
   Двор пустовал всего мгновение. Появились мужики с метлами и лопатами, принялись разбрасывать снег, и вскоре коляски, повозки, тарантасы оказались скрыты за снежной горой. Из конюшни шел пар, навоз сверкал, словно золотые слитки.
   Путница долго наблюдала за происходившим во дворе. С каждым днем ее новая жизнь нравилась ей все больше. Франция казалась теперь такой крошечной и такой далекой!.. Она вышла в коридор и похлопала в ладоши. Николай приказал, чтобы его жене принесли горячую воду, как только попросит. В конце коридора появились две служанки с ведрами и деревянной лоханкой. Молодые, розовые, с платками на головах, в платьях из грубой материи на бретельках, вышитых блузках. Одна была босиком, несмотря на мороз, другая – в мужских сапогах, которые у нее на ногах собирались гармошкой. Они вылили воду в лохань и знаками спросили, не надо ли помочь. В ответ – отрицательное покачивание головой. Девушки сумели лишь насладиться запахом миндального мыла и видом прекрасного белья постоялицы, выпроводившей их за дверь, которую закрыла на засов.
   Мытье заняло у Софи больше часа. Намывшись и надушившись, с наслаждением вытянулась на кровати и предалась мечтам. В углу, где висела черно-золотая икона, светилась лампадка, в печи уютно потрескивали дрова, тонкий ледяной узор украшал окна, в коридоре слышны были голоса. Несмотря на кажущуюся растерянность, женщина не боялась больше разочаровать близких Николая и самой оказаться разочарованной. Напротив, за несколько часов до встречи с ними вдруг испытала восхитительную уверенность привыкшей нравиться кокетки. На кресле разложена была тщательно подобранная одежда: бархатное золотистое, цвета пунша, платье с атласными бантами в тон, отложным воротником, пояс с пряжкой. Она наденет красивый капот с черными перьями, накидку на беличьем меху.
   Ей не терпелось посмотреть, как будет выглядеть, а потому встала и стала одеваться перед висевшим над комодом зеркалом в овальной раме. Когда была готова, позвала служанок, чтобы те унесли ведра и лохань. Увидев ее, девушки сложили руки и закричали от восхищения. Барыня дала им денег и, не зная чем еще занять себя, стала воображать встречу мужа с родными.
* * *
   Рано выпавший снег лежал по сторонам от дороги, превратившейся в мутный поток. Грязь летела из-под колес и из-под копыт. В конце черной еловой аллеи заметен стал просвет. Наклонившись вперед, волнуясь, ожидал Николай встречи с домом своего детства – огромным, квадратным, спокойным: розовая штукатурка, зеленая крыша, четыре колонны, поддерживающие фронтон. В окнах отражалось солнце. Перед крыльцом расплылась огромная лужа. Черный пес с отвислыми ушами набросился на коляску.
   – Жучок! – закричал Озарёв.
   Яростный лай немедленно сменился нежным потявкиваньем. Погруженный в воспоминания, молодой человек заметил вдруг, что исчезла со своего поста на повороте дороги старая ель, а на бане, полускрытой кустарником, новая крыша. Когда-то они с сестрой прятались в этом домишке от мсье Лезюра и нянюшки Василисы. Но сегодня он должен гнать от себя все эти милые приметы прошлого, иначе не сможет быть достаточно сильным, и перед отцом предстанет не зрелый, решительный мужчина, а боязливый подросток.
   На дорогу вышли мужики с охапками хвороста. Они низко кланялись, не решаясь признать молодого барина, о приезде которого никто ничего не знал. Николай же глаз не мог оторвать от родных колонн, напряжение чувств было столь велико, что почти исчезло ощущение реальности происходящего. Озарёв спрыгнул на землю. Со всех сторон к нему бежали изумленно-радостные слуги:
   – Господи! Это он! Он!
   Появилась Василиса с лицом, словно составленным из четырех перезревших яблок: два – щеки, еще два – лоб и подбородок. Задыхаясь, бросилась обнимать своего воспитанника, целовала ему руки, приговаривая:
   – Сокол ты мой! Вот и солнышко красное взошло! Благословенна будь, Матерь Божья, что позволила мне вновь увидеть тебя!
   Слова эти не вызвали у прибывшего ничего, кроме раздражения, грубо высвободившись из объятий нянюшки, он взбежал на крыльцо, ворвался в прихожую, услышал слабый вскрик, и вот уже рядом была Мария.
   – Николай, возможно ли это? Почему не предупредил нас? Боже, как я счастлива! Ты ведь не уедешь больше?
   – Нет, – ответил брат, нежно ее целуя.
   Сестра сделала шаг назад и с беспокойством взглянула на него:
   – Но ты не в военной форме!
   – Да, я вышел в отставку.
   – То есть больше не служишь в армии?
   – Да.
   – Но это очень серьезный шаг.
   – Вовсе нет.
   – Почему ты решился на это?
   – Позже объясню! Как отец?
   Лицо Марии погрустнело, уголки губ опустились, порозовели щеки.
   – Разве не знаешь? Он тяжко болел. Думали даже, что умрет…
   Николай был поражен, мысли разбегались, он испытывал какой-то священный ужас. Бросив на сестру растерянный взгляд, пробормотал:
   – Умрет?.. Как умрет?.. Что с ним случилось?..
   – Воспаление легких. Если бы ты его видел!.. Когда случался новый приступ кашля, казалось, он отдаст Богу душу… Задыхался, бредил… Ему несколько раз делали кровопускания… Потом жар спал… Я сразу написала тебе. Должно быть, ты не получал письма…
   – Нет. Но теперь, как он?
   – Выздоровел, но очень слаб. Его надо оберегать. Любая усталость, любое раздражение…
   – Когда он заболел?
   – Полтора месяца назад.
   Озарёв вздрогнул, пораженный совпадением: болезнь отца совпала с его сыновним неповиновением. Вот оно, наказание. И не смел больше взглянуть в глаза сестре, уверенный в том, что несет ответственность за произошедшее, пусть даже это не поддается никаким разумным объяснениям.
   – Он вспоминает, говорит обо мне?
   – Конечно! Вчера утром волновался, что от тебя долго нет вестей, хотел даже писать князю Волконскому!
   – Надеюсь, не сделал этого?
   – Нет! Я отговорила! Сказала, что ты не подаешь признаков жизни, потому что скоро появишься… Правда, у меня дар предвидения?
   Она засмеялась. Ее свежее лицо с голубыми глазами и сочными губами в обрамлении золотых кудрей показалось ему не лицом шестнадцатилетней девушки, но взрослой женщины. «Как изменилась за эти несколько месяцев! Совсем другая фигура, черты прояснились, движения стали грациознее…»
   – Впрочем, так ты мне нравишься даже больше, чем в военной форме! Все окрестные барышни придут в волнение!
   Брат пожал плечами.
   – Да, да. Знаю по меньшей мере двух, у которых забьется сердечко. Хочешь, скажу?
   – Нет, прошу тебя.
   Николай страдал от этого милого поддразнивания молодого человека, которым он больше не был и в само существование которого верил уже с трудом.
   – Ты прав! Они не слишком хороши для тебя! Идем скорее! Отец у себя в кабинете. Как будет рад видеть тебя!
   Мария взяла брата за руку, но тот не торопился, разглядывая висевшую над дверью голову волка с приоткрытой пастью, обнажавшей острые клыки, по обе стороны от нее – ружья, кинжалы. Все тот же запах зимнего дома: горящих поленьев, воска, солений. Воля его рассыпалась в прах.
   – Я вернулся не один.
   – С другом? – В голосе ее звучало любопытство.
   – Нет, с женщиной. С женой. Я женился во Франции.
   Открыв рот и крепко ухватившись за спинку кресла, она во все глаза смотрела на Николая. Лицо ее вновь погрустнело, подбородок дрожал.
   – Отец знает?
   – Нет. Я писал ему, просил, чтобы благословил этот брак. Он отказался. Я женился против его воли…
   Сестра сжала пальцами виски, глаза ее наполнились слезами.
   – О, как ты мог? – простонала она. – Как ты мог ослушаться отца?
   – У меня не было выбора. Я был влюблен. Он не хотел этого понять. Уверен, он ничего тебе не рассказывал!
   – Нет… Для него я все еще ребенок… Он ничего мне не рассказывает… А твоя жена, не та ли это прекрасная благородная француженка, о которой ты мне рассказывал, когда приезжал в отпуск?
   – Да. Когда ты увидишь ее, не сможешь не полюбить.
   Мария вытерла глаза ладонью.
   – Это не имеет значения! Ты не должен был поступать так! Не имел права! Бог все видит, пусть он будет тебе судьей! Что ты собираешься делать?
   – Сказать правду отцу.
   – Ты сошел с ума! Он слаб еще, не полностью поправился, это убьет его!
   Озарёв в замешательстве опустил голову: Мари права, болезнь все осложнила.
   – Я пропал, – прошептал он. – Я не могу вернуться, не повидавшись с отцом. А если увижусь, разве смогу скрыть то, что у меня на сердце? Если же уеду, не повидав отца, что скажу Софи, как объясню, что не должен больше появляться в Каштановке?
   – Где сейчас твоя жена?
   – На почтовой станции в Пскове. Ждет меня. Готовится. Уверена, что приеду за ней и мы отправимся сюда вместе…
   – Как все это ужасно! Я всем сердцем жалею ее. Но тем хуже…
   Глаза ее грозно блеснули, голос стал хриплым:
   – Тем хуже для нее! Тем хуже для вас обоих! Ты не должен ничего говорить отцу! Он стар, болен! А вы молоды! Полны сил! Устроитесь где-нибудь! Придумай что угодно, но только пощади его! Умоляю! Пусть останется в неведении!
   – Опять ложь!
   – Эту, по крайней мере, Бог тебе простит! Быть может, простит за нее и другие!..
   Раздались шаги. Мари судорожно схватила брата за руку:
   – Это он! Обещай, обещай мне, Николай!
   Медленно отворилась дверь, и на пороге возник Михаил Борисович Озарёв в просторном халате, подпоясанном шнуром. Немного сгорбился, побледнел, постарел, но глаза все такие же живые. Молча ждал, пока сын покорно приблизится к нему. Тот почтительно поцеловал ему руку.
   – Я знал, что ты появишься сегодня утром, – произнес отец.
   Молодой человек был до такой степени поражен этими словами, что испугался, не лишился ли его батюшка рассудка. Они с сестрой жалобно переглянулись. Мари с натужным оживлением сиделки произнесла:
   – Вы прозорливее меня! Признаюсь, только что, увидев Николая, подумала, что с неба свалился! Не правда ли, прекрасно выглядит?
   – Да уж получше, чем я, – сказал Михаил Борисович. – Ты уже все знаешь?
   – Да, Мари рассказала. Но теперь вы здоровы! Прочь все страхи!
   Озарёв-старший расправил свои широченные плечи:
   – Я не боялся! Столь многие ждут меня, что порой хочется присоединиться к ним! С другой стороны, так нехороши дела земные, так нехороши! Пойдем, поговорим по-мужски.
   Николай последовал за отцом в его кабинет, где царил все тот же беспорядок, витал запах трубки, те же голубоватые блики лежали на черных кожаных креслах. Тяжелые зеленые шторы обрамляли окна, повсюду расставлены были малахитовые безделушки, пресс-папье и канделябры тоже были из малахита. Михаил Борисович открыл малахитовую коробочку, взял кусочек лакрицы, сунул в рот, уселся в кресло, указал на стул сыну. Молчание затягивалось. Хозяин Каштановки отдышался, пристально взглянул на него и неожиданно спросил:
   – Кто эта женщина, с которой ты остановился на почтовой станции?
   Сердце Озарёва-младшего бешено забилось.
   – Да, – продолжал отец. – Я не просто так сказал, что ждал тебя сегодня утром, еще с вечера меня известили о твоем приезде в Псков. Тебя это удивляет? Ты должен был бы знать, что в деревне все становится известно быстро. Кто-то видел тебя на станции! В гражданском платье! Вышел в отставку по личным обстоятельствам!
   Оглушенный, Николай подумал, что сцена эта выходит за рамки всего, что он мог предвидеть, ощущение собственного бессилия сковало его. Потом осознал, что не надо больше притворяться, и с облегчением вздохнул. Кто-то другой сообщил новость отцу, Мари не сможет упрекнуть его, что не пощадил батюшку.
   – Говорят, она француженка, – не повышая голоса, сказал Михаил Борисович. – Думаю, это та женщина, о которой ты писал мне.
   – Да, отец.
   – Как согласилась она отправиться с тобой сюда?
   – Потому что она – моя жена, – выдохнул сын.
   Он напрягся, ожидая ответного удара, но гром не грянул, только Озарёв-старший будто вздрогнул. Глаза его блуждали, потом остановились на нем. Родитель плотно сжал губы, поднялся, сделал несколько шагов. Озарёв-младший сидел, не осмеливаясь нарушить молчание из боязни усложнить положение. Через несколько мгновений отец сел, сложив руки на коленях, во взгляде его была печаль, взглянул на сына и глухо произнес:
   – Итак, ты женился без моего благословения.
   – Простите, отец, но впервые нельзя было вам подчиниться!
   – Нельзя? – подняв брови, спросил Михаил Борисович. – Почему, скажи, пожалуйста!
   – Если бы я подчинился вашей воле, отказался бы от любви к женщине, которая заслуживает только восхищения!
   – Да, конечно, – рассмеялся отец. – Любовь! Я забыл о любви! Что ж! Только о ней и надо думать в твои годы!
   Улыбка странно смотрелась на его утомленном, мрачном лице. Неужели не сердится? И готов признать свое поражение? Эта утешительная перспектива укрепила Николая в мысли, что болезнь не прошла для отца бесследно.
   – Да, – продолжал тот. – Война сделала тебя мужчиной. Ты получил право убивать, завоевал право жениться по своему усмотрению. Что воля отца против катастрофы, которая перевернула мир! Я больше ничего не значу для тебя!
   – Нет, батюшка…
   – Ладно, прочь любезности, теперь решаю не я, ты. Я должен привыкать к этому. В мой дом вваливаются, будто в трактир! Я последний обо всем узнаю!..
   Он подавил гнев, успокоился, взгляд его смягчился.
   – Моя жена достойна вашей любви и привязанности…
   – Конечно! Конечно! Я верю тебе! Но, должно быть, она изнывает от ожидания в Пскове. Почему она не приехала с тобой?
   – Я хотел прежде поговорить с вами, выразить вам свое почтение…
   – Почтение? – отозвалось насмешливое эхо.
   Возвышаясь над сыном, Михаил Борисович покачивал головой и бурчал:
   – Почтение? Да? Тронут. Но это все лишние церемонии. В конце концов, раз эта женщина твоя жена, мы должны смириться с тем, что ее место в этом доме…
   Николай ушам своим не верил, все препоны рассыпались сами собой, он шел на врага и обрел союзника. Да, тон, которым говорит отец, странен, но нельзя требовать от него слишком многого, его честолюбие задето, а ирония дает ему определенное утешение.
   – Вы действительно хотите этого, батюшка? – поднимаясь, спросил Озарёв-младший.
   Озарёв-старший развел руками:
   – Твое счастье прежде всего, дитя мое!.. Старики на то и существуют, чтобы быть разгромленными!.. Шучу, шучу!.. Ты вовсе не сокрушил меня, просто отодвинул в сторону, вот и все!.. Как зовут мою невестку?
   – Софи, отец, я писал вам.
   – Прости, успел забыть! Софи! Софи! Софи Озарёва! Почему бы и нет? Конечно, она не знает ни слова по-русски!.. Но это не имеет значения, мы все говорим по-французски… Мне не терпится познакомиться с моей невесткой-парижанкой…
   – Возможно ли это, отец?
   – Конечно! Что в этом удивительного? Сегодня я немного устал… Но завтра… Приезжай завтра с ней… На обед… И на всю жизнь…
   Сын потерял голову от радости, никогда, даже в самых безумных мечтах, не рассчитывал он на столь счастливый исход.
   – Как мне благодарить вас? Вы – лучший из людей! Если бы вы знали, как я сожалею, что мучаю вас тогда, когда вы больше всего нуждаетесь в заботе и утешении!..
   Михаил Борисович выпрямился, лицо его порозовело:
   – Ошибаешься, Николай, никогда я не чувствовал себя лучше. До завтра. – Движением подбородка указал ему на дверь.
* * *
   Каждый раз, заслышав шум экипажа, Софи с бьющимся сердцем бежала к окну. Все напрасно. Время шло, она нервничала, ощущая одновременно непонятное ликование. Наконец, во двор въехала коляска Николая. Пока муж шел к дому, супруга еще раз поправила прическу, разгладила манжеты и, светясь счастьем, распахнула дверь.
   Ей так хотелось увидеть Озарёва веселым, но лицо его оказалось задумчиво. Не сказав ни слова, он бросил шляпу на сундук и обнял жену. Неужели даже не заметил нового платья? Щеки у него были холодные, поцелуй – снежным. Софи отстранилась, пристальнее взглянула на него и испуганно спросила:
   – Как вы нашли отца?
   – Не слишком хорош.
   – Болен?
   – Болел. И серьезно! Воспаление легких.
   – Это ужасно. Немедленно едем к нему!
   – Нет, он нуждается в отдыхе. Хочет видеть нас завтра.
   Опасаясь, что слишком горько разочаровал ее, о чем свидетельствовали погрустневшие глаза, Николай продолжал с улыбкой:
   – Как бы то ни было, он рад будет познакомиться с вами. Просил передать вам тысячу любезностей…
   Ему было трудно говорить. Поздравив себя с победой, теперь был скорее обескуражен легкостью, с которой она досталась, испытывая угрызения совести при мысли, что успехом этим обязан отцовской усталости. Уж лучше бы тот метал громы и молнии и только потом уступил доводам рассудка.
   – Итак, мы отправимся к нему завтра, – произнесла Софи. – Для меня это будет великий день.
   Муж отошел на пару шагов, восхищенно оглядел ее с ног до головы и прошептал:
   – Вы ведь наденете это платье? Оно так идет вам!

4

   Сидя между Николаем и Мари в большой гостиной дома в Каштановке, Софи оживленно рассказывала о Париже, о путешествии, первых своих впечатлениях о России, но оживление это скрывало смущение, которое не покидало ее с первых мгновений их приезда сюда. Тесть не вышел им навстречу. Она объясняла это его болезнью, но огорчение не становилось от этого меньше. Появится ли к обеду, как уверяет Мари? Девушка показала молодоженам их комнату на втором этаже. Сестру мужа невестка нашла очень красивой, но чересчур застенчивой, дикаркой, с грустной враждебностью во взгляде. Мсье Лезюр, напротив, лебезил перед гостьей, пытаясь продемонстрировать жалкое легкомыслие. Он, например, собрал все французские книги, которые обнаружил в Каштановке, чтобы отнести их «в гнездышко молодой пары», и теперь ходил туда-сюда по коридору, клацая башмаками. Раздался грохот – на пол посыпались книги, Мари нервно рассмеялась.
   – Господин Лезюр зря это затеял, – сказала Софи. – Я вовсе не спешу погрузиться в чтение!
   – Пусть делает! – возразила девушка. – Ему так хочется вам понравиться! И не только ему! Все мы надеемся, что Каштановка придется вам по душе!..
   В ее словах чувствовалась некоторая неестественность, гостья испытывала все большую неловкость. Растерянно взглянула на мужа, тот был сам не свой – скованный, настороженный.
   – Может быть, ты сходишь к отцу, узнаешь, как он, – обратился Озарёв к сестре.
   – Ему известно, что обед через полчаса, я не стану беспокоить его, когда он готовится к выходу.
   Софи обернулась и увидела за окном двух крестьянок, прилипших носами к стеклу – они пробрались вдоль стены, чтобы полюбоваться женой молодого барина, которую тот привез из Франции. Обнаружив, что их заметили, девушки исчезли в мгновение ока в ужасе от собственной смелости. На смену им пришел рыжий мальчуган, которому, должно быть, пришлось встать на что-то, иначе не дотянулся бы до окна. Незнакомка улыбнулась ему, малыш испугался и немедленно испарился. Раздался звук оплеухи.
   Сколько слуг в Каштановке? Двадцать? Тридцать? Сорок?.. – думала она, вспоминая, что уже видела няню Василису, ливрейного лакея с выбритым черепом, кучера в длинном голубом одеянии с малиновым поясом, пухленьких горничных с косами, в которые вплетены красные ленты, мальчишку в ситцевой рубахе, в обязанности которого входило бегать по коридорам и службам, передавая приказания, прачек, прислугу, повара-татарина, истопника с черными руками и опаленными ресницами, экономку с огромной связкой ключей на животе… И это только малая часть! К тому же Николай объяснил, что все это крепостные, занимающиеся работой по дому, но есть еще те, кто живет в деревнях и занимается землей.
   – Извините, – прервала молчание Мари, – пойду взгляну, не надо ли помочь отцу.
   И вышла, неловко ступая. Платье ее давно вышло из моды, как и все эти ленточки на корсаже и рукавах. Светлые волосы, заплетенные в косы и подобранные кверху, казались слишком тяжелыми для ее тонкой шейки. Руки опущены вниз, словно у пансионерки на прогулке.
   – Ваша сестра очаровательна, – сказала Софи.
   – Правда?
   – Конечно! Сейчас для нее наступил переходный период, но через несколько лет вы увидите…
   – Я рад, что она вам нравится! Вы ведь не знаете, что произвели на нее чрезвычайно сильное впечатление? Вы кажетесь ей восхитительной, изящной, загадочной…
   – Как мило, что вы сказали мне об этом, – тихо ответила жена.
   Озарёв взял ее руку и поднес к губам:
   – Софи! Я так взволнован тем, что вижу вас в этом доме, где я родился, вырос…
   Поверить в это было трудно – он не сводил с двери испуганного взгляда.
   – Почему вы не надели вчерашнее платье? – вопрос прозвучал неожиданно.
   – Мне показалось, что это будет лучше, – уклончиво ответила она.
   На самом деле, сочла, что лучше одеться поскромнее, поскольку тесть едва выздоровел и еще очень слаб.
   – Вы огорчены?
   – Нет! Это тоже прекрасно! Прекрасно!..
   Николай смотрел на нее и думал, что то, вчерашнее, золотистое, нравится ему больше этого, очень простого, бежевого с коричневыми полосками, годного, с его точки зрения, скорее для верховой езды. Но сказать об этом не решался, считая себя абсолютным профаном по части женской элегантности, а у Софи, как у всякой парижанки, врожденное чувство прекрасного. Вспоминая восхитительную мебель, украшавшую особняк Ламбрефу, он опасался, что крепкий, надежный, но лишенный какого бы то ни было стиля дом в Каштановке и его обстановка не оправдают ее надежд: массивные темные кресла, похожие на сундуки комоды, прочные столы. Над клавесином висел портрет одного из предков рода, генерала с орлиным взором, в орденах, служившего при Екатерине. Ему эта картина казалось смешной, но жена заметила:
   

notes

Примечания

1

   Le coquelicot (фр.) – мак-самосейка.
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать