Назад

Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Принцип причинности

   Автор попытался объяснить возможный механизм путешествий во времени. Причём сделал это игровым способом, вовлекая литературных героев во всевозможные приключения. Иллюзия достоверности происходящих событий достигается перемешиванием вымышленных героев с реальными людьми и не менее реальными событиями. Автор попытался показать, как именно совершаются открытия, какими путями движется мысль учёного, и как его осеняют идеи.
   В этой книге задаются самые острые вопросы современной физики и астрофизики: есть ли Бог и что он такое? Был ли Большой Взрыв и есть ли вообще сценарий развития Вселенной?..


Аркадий Евдокимов Принцип причинности, или Мойрагет, вершитель судеб

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)
   Что такое время?
   Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время.
   Если бы я захотел объяснить спрашивающему – нет, не знаю.
Августин Блаженный Аврелий

1. Профессор

   2 июля 2007 года я сошёл с ума. С утра всё было как обычно: я побрился, позавтракал яйцом в мешочек, выпил кофе, забыл почистить зубы и обнаружил, что левый носок порван: из кривой дыры бесстыдно торчит большой палец. Я посмотрел на него осуждающе и строго, минуты три раздумывал, менять носок или сойдёт и так. Решил, что сойдёт. Набросил пиджак, натянул ботинки и вышел на улицу. Завёл машину, закурил и поехал – по знакомой, изученной до последней выбоинки дорожке. Вырулил из двора на проспект, с привычной дерзостью вклинился перед «Икарусом» и тут же перебрался в ползущий кое-как в пробке средний ряд, пристроившись за старенькой «Волгой» с фигуркой оленя на капоте.
   Но сегодня мой – средний – ряд неожиданно поехал. Сначала тридцать, потом сорок, а потом и все шестьдесят, и машины из соседних рядов, и слева, и справа, слились в сплошную массу. Мне было интересно – что там происходит впереди, почему мы вдруг так шустро поехали, но разглядеть никак не удавалось – широкая корма «Волги» с весёленькими, в оборочках, занавесками за задним стеклом, загораживала обзор. В зеркале я видел, что сзади творится полнейший кавардак: машины из соседних рядов, оранжево мигая поворотниками, пытаются перестроиться, сигналят, дёргаются, толкаются, напирают. Время от времени им удаётся затереть машину, следующую за мной, и она моментально растворяется в потоке, где-то далеко позади. Я решил не отставать от лидера, прорваться за ним, пролететь на одном дыхании. Вцепившись в руль, я приблизился к «Волге» и поехал за ней бампер в бампер. Если б её водитель вздумал резко затормозить, я не успел бы среагировать и влетел бы в покатый бежевый багажник. Но он не затормозил. Удивительное дело – все светофоры я проскочил, не сбавляя скорости – каждый светился зелёным. Так и домчался до самой работы.
   Мест для парковки – хоть завались, это ж надо, и тут повезло. Впрочем, обычно в час пик дорога до института занимает часа полтора, а сегодня я добрался за пятнадцать минут. Стало быть, я просто приехал раньше всех. В приподнятом настроении я вышел из машины, забросил сумку на плечо, квакнул сигнализацией и не спеша побрел к остановке, за сигаретами.
   Надо же! «Винстон» подешевел, на целых пятьдесят копеек. Ещё вчера продавали по двадцать четыре рубля за пачку, а сегодня – по двадцать три пятьдесят. Я купил целый блок, а потом, уже отойдя от табачного киоска, запоздало подумал: вдруг ещё подешевеет? Но мысль эту немедленно отогнал – маловероятно.
   В газетном киоске не оказалось журнала «НЛО», хотя сегодня должен был выйти очередной номер. Удивительно, что продавец (новенький, раньше я его не видел, молоденький мальчишка, наверное, студент) даже не знал о его существовании. Я купил свежий «Вокруг Света» и, не глядя, положил его в сумку.
* * *
   Гардеробщик, Игорь Матвеевич, был какой-то странный сегодня, будто затаил обиду – не поздоровался. Принимая плащ, он молча сунул номерок, отвернулся, пожевав губами, и уставился в окно. За окном были видны голые ветви засохшей берёзы и стена соседнего корпуса из красного кирпича. Наверное, он изучил эту стену до последнего кирпичика, а поди ж ты – рассматривал с нескрываемым любопытством. Ну да бог с ним, с гардеробщиком. Мало ли, что у человека стряслось. Может, дома неприятности…
   Начальник АХО, Семён Семёнович Коловаев, прошёл с отсутствующим видом мимо, не протянул, как обычно, руки, не поинтересовался, как дела, не стал заглядывать в глаза и улыбаться. Ну, ясно. Опять интриги, опять тайны мадридского двора. Интересно, кто на этот раз затеял подковёрную возню? Ладейко? Гусев? Или Либерзон?
   На третьем этаже, в коридоре, возле двери с табличкой «307» напряжённой стайкой, нахохлившись, как мокрые воробьи, ждали абитуриенты. Я прошёл мимо них, важно кивнув в ответ на нестройный хор приветствий, распахнул дверь и зашёл в аудиторию. Бог ты мой! Вместо старого скрипучего стула с гнутыми ножками – роскошное чёрное кресло на колёсиках, вместо довоенного ещё облезлого стола грандиозных размеров – стоит новёхонький, полированного дерева, с двумя тумбами. На окнах – настоящие шторы, а подоконники уставлены цветами в горшках. Я даже подумал было, что ошибся дверью или даже корпусом, а может, и институтом. Сомнения развеяла лохматая голова, просунувшаяся в дверь. Вежливо поздоровавшись, и назвав меня по имени-отчеству, голова осведомилась, скоро ли начнётся экзамен. Ну раз уж абитуриенты тут торчат, подумал я, значит, и я не ошибся. Не могли же мы одновременно все перепутать! В ответ я благосклонно повёл рукой, входите, мол, уже можно, билеты разложены.
* * *
   Этот тип положительно меня раздражает. Сидит за столом с самым беспечным видом и, похоже, абсолютно уверен в успехе. То почешет за ухом, то начнёт разглядывать ногти, то потеребит серьгу в ухе, то, подперев щёку кулаком, примется глазеть через окно на улицу. Бесстыжая, неприкрытая беззаботность его казалась вызовом. Я встал из-за стола, прошёлся между рядов, проверяя, как абитуриенты справляются с заданиями. Лохматый парнишка на галёрке, тот, что заглядывал в дверь, переменился в лице, засуетился, засучил руками. Ага, шпаргалку прячет. Ну, это мы проходили, знаем. Придётся задать парочку неприятных дополнительных вопросов. А этот, в галстуке, что-то самозабвенно пишет. Отвлечётся на секунду, глянет на потолок и строчит дальше. Ясно, вопросом владеет, это хорошо. Девчонка, тургеневская барышня, коричневая кофточка застёгнута под воротник, длинная юбка, коса. Вид – самый разнесчастный, того и гляди разревётся, уж и слёзы навернулись. Переволновалась, забыла что-то. Тэк-с, что тут у нас? Ага, ага, ну вы всё правильно решаете, смелей. Здесь не сходится? Где именно? Ну, это же просто: вы знак потеряли, всего-навсего. Ну вот, приободрилась девица, и слава богу. А что же мой тип с кольцом в ухе? Сидит, в ус не дует. А листок-то у него – девственно-белый, не запятнанный. Ни одной мыслью. И ведь улыбается, уверенно и даже высокомерно. Ишь, самодовольный какой, шею себе наел.
   – Что ж вы, мил друг, не пишете ничего?
   – А что, надо? – искренне удивился он. – Мне ничего такого не говорили.
   – Надо, надо, а как же иначе?
   – А что писать-то?
   – А вот что знаете, то и пишите. Мы потом разберёмся.
   Решив, что должное впечатление произвести удалось, я развернулся и не спеша проследовал к своему месту, по пути обнаружив ещё одного любителя шпаргалок. Вернее, любительницу. С чего это тип с кольцом решил, что писать ничего не надо? Интересно, кто ему такое сказал?
   Нет, не впечатлил. Тип с кольцом был всё так же самоуверен, всем своим видом излучая довольство и сытость. Наверное, и часы у него многие тысячи стоят, и приехал он сюда не на автобусе, а на чёрном «Лэндкрузере». Рожает же земля таких наглых бездарей! И ведь все дороги ему открыты наверняка. Завалит здесь – попадет в другой ВУЗ. Протащат. А когда выучится, вернее, когда отбудет пять лет, получит диплом и сразу станет начальником. И ничего в нем не изменится, таким же равнодушным, самовлюблённым и недалёким останется. Разве что кольцо из уха уберёт. Ну да, молодым везде у нас дорога. Особенно если у них папы при связях и с деньгами. Я достал из сумки «Вокруг Света», рассеянно полистал, не нашёл, что можно было бы почитать. Посмотрел на часы. Ещё минут пятнадцать, и можно начать вызывать. Если не найдётся добровольцев. А интересно, рискнёт ли кто-нибудь пойти первым? Я оглядел аудиторию. Пожалуй, этот, который в галстуке. Писать он уже перестал, сидит, губами шевелит, наверное, формулировки повторяет. Или – тип с кольцом? Может ведь и вызваться. Может! Даже интересно стало, кто из них решится. Я посмотрел на них повнимательней, пытаясь разрешить эту задачку. А может, я зря так плохо думаю об этом типе? Может, он хороший, весёлый, добрый, бесхитростный человек? Может, он настолько хорошо знает тему, что ему записывать и повторять нечего, а задачи он решил в уме? Тогда его уверенность объяснима. А самодовольство мне просто показалось. Может, у них мода такая сейчас – выглядеть самодовольными, кто их разберёт, молодёжь… В любом случае, тип с кольцом волнуется меньше всех. И, скорее всего, первым пойдёт именно он. Я так решил. И ошибся. Тип с кольцом пошёл сдаваться последним.
   Отвечал он быстро и чётко, без запинки, не задумываясь ни на миг. Да он, наверное, просто не умел задумываться… Как не умел и сомневаться.
   – Скажите, молодой человек, каким образом здесь у вас получилась одна пятая?
   – Где?
   – Ну вот же! Вы складываете одну вторую с одной третьей и получаете одну пятую.
   – Да. Действительно. – Он ведёт пальцем по листку, где написано 1/2 + 1/3 =1/5. – А что, неправильно? А сколько должно быть?
   – Нет, это вы мне скажите, сколько должно быть! Вы что-нибудь слышали про общий знаменатель?
   По его виду было ясно, что про общий знаменатель он никогда в жизни не слышал. И точно так же было ясно, что его это обстоятельство совершенно не смущает.
   – И вообще. Почему знаменатели вы сложили, а числители перемножили? Ведь если бы вы сложили то и другое, у вас получилось бы две пятых. А если б перемножили – одна шестая.
   – Правда? – искренне удивился тип. – А как правильно?
   – Ну подумайте сами! У вас пол-яблока да ещё треть яблока. А вместе сложить – одна пятая получается. Так разве может быть?
   – Н-нет…
   – Ну а сколько будет?
   – Две шестых?
   – Ох… Ну ладно. Давайте вторую задачу. Что у вас там?
   В задании надо было вычислить площадь равнобедренного треугольника с углом сто двадцать градусов. На листе бумаги красовался равносторонний треугольник, живо напоминающий дорожный знак, с расставленными по углам буквами А, В и С. Ну хоть что-то помнит. Однако задача решена неверно.
   – Знаете, вы неправильно нарисовали треугольник, тут по условию задачи угол сто двадцать градусов, а у Вас всего только шестьдесят.
   – Ну и что?
   – Как что? Как это – что? Это значит, задача решена неверно. Ну нарисуйте мне угол сто двадцать градусов. Вы меня, видимо, не понимаете, – теряя терпение, сказал я, умудрившись при этом сохранить спокойные интонации. – Вы нарисовали слишком маленький угол. А надо было побольше.
   Он смотрел на меня, напряженно и непривычно думая.
   – Ну нарисуйте мне угол, вот здесь.
   Он нарисовал угол, градусов этак в шестьдесят, такой же, как в треугольнике, разве что поровнее.
   – Хорошо. Только он маленький. А теперь нарисуйте угол больше.
   Он нарисовал угол больше. Раза в три. В полстраницы. Градусов примерно шестьдесят.
   – Нет, так не пойдет. Вы все время рисуете острый угол. А надо тупой. Нарисуйте мне тупой угол.
   И он нарисовал ещё один угол. Градусов в шестьдесят. Большой. С сильно скруглённым, овальным кончиком. Отчего у меня просто пропал дар речи. Подумав немного, я молча вывел в углу листа «двойку». Красной пастой. Жирную. Маленькую. Аккуратную.
   – А чё так мало? – возмутился он.
   – Хорошо. Можно и побольше, – согласился я. И нарисовал новую двойку. Большую, в пол-листа. Пойдёт?
* * *
   Ошибся я на том экзамене не раз. Прилежный «галстук» едва вытянул на четвёрку, а лохматый разгильдяй – на твёрдое «отлично», несмотря на то, что я гонял его за шпаргалки. Математику он знал и, главное, понимал. Перепуганная девчонка неожиданно заработала пять с минусом. Да и вообще, чтобы я не разобрался – редкий случай, обычно удавалось угадывать загодя, кто на что способен. И двоек случилось всего только две, много меньше против ожидаемого. Старею я что, ли? Так ошибаться в людях, а в типе с кольцом – даже дважды, непростительно.
   После обеда я взялся разбирать скользкое место в работе Бори Веремьёва и поручил двум аспирантам просчитать невырожденную матрицу по двум векторам размерности методом Зейделя, чтобы выяснить, симметрична она или нет. А примерно через час, когда мы по уши увязли в расчётах, в лабораторию припёрся Рэм Львович. Заглянув через плечо аспирантам (Чем это вы тут заняты? Хорошо, молодцы) и одарив каждого ласковым взглядом, он жестом вызвал меня в коридор. Там, приблизившись по своему обыкновению так, что животы наши соприкоснулись, он яростно зашипел:
   – Почему вы вдруг занялись работой Веремьёва? Ведь Вам ещё на той неделе приказали заняться проработкой темы Светлова!
   – Но Рэм Львович, вам ли не знать, что работа Светлова сырая, над ней ещё работать и работать, да и тема сама по себе выеденного яйца не стоит, у работы же Веремьёва огромные перспективы.
   – Ничего не знаю. Учёный совет постановил именно так. Извольте исполнять! А всё, что наработали с темой Веремьёва, отнесите шефу. Он лично хотел ознакомиться и, возможно, дать ряд дельных советов.
   – Знаю я его дельные советы… Все лавры себе отнимет – и вся недолга. Не в первый раз уже, – пробурчал я под нос.
   Рэм Львович одарил меня негодующим взглядом и зловеще произнёс:
   – Вы что, бунтовать вздумали? И с экзаменами – тоже? Загорский был в списке, как вы посмели влепить ему неуд?
   – В каком списке? – не понял я.
   – Ну, знаете, – возмущённо засипел Рэм Львович, – деньги брать вы не забываете, а о списке – запамятовали? И почему, скажите, Матвея Игоревича вы назвали Игорь Матвеевич? Вы же знаете, как он щепетилен по этому поводу.
   – Какого такого Матвея Игоревича?
   – Гардеробщика нашего, в профессорском гардеробе, какого же ещё! Вы смотрите, любезный, доиграетесь!
   С этими словами Рэм Львович отодвинулся от меня, развернулся и направился по коридору в сторону деканата. Пройдя шага четыре, он обернулся и сказал:
   – И передайте своим лоботрясам, чтоб прекратили являться на работу в футболках. Пусть носят рубашки и галстуки, как все. И ботинки пусть чистят!
   На этих словах разговор и закончился. Рэм Львович гордо, с сознанием собственного достоинства, удалился, а я, совершенно сбитый с толку, вернулся в лабораторию. Когда это был Учёный совет, где решили дать ход работе Светлова, а не Веремьёва, почему не знаю? Что за список такой, абитуриентский? Он что – с оценками?! Почему я никакого списка не видел и даже ничего о нём не слышал? О каких деньгах говорил сейчас Рэм? Ничего не понимаю…
   – Ребята, а когда был Учёный совет, на котором решали судьбу работы Светлова? – спросил я у своих орлов.
   – Так две недели назад, профессор, – отозвался Серёжа, не поднимая головы от стола.
   Ну вот, дожили. Совсем не помню. Склероз, что ли, начинается? Я посмотрел на Серёжин ботинок, носок которого выставлялся из-под стола. Ботинок действительно был ужасно грязный, пожалуй, не чищеный с мая. Не исключено, что с мая прошлого года.
   – Ты бы, Серёжа, ботинки б свои хоть почистил, что ли. Смотреть страшно.
   – А зачем? – Серёжа втянул ногу под стол и осмотрел ботинок. – И так ходить удобно.
   – А затем! Вот Рэм уже мне за вас, олухов, замечание сделал.
   – Да? А нам ничего не сказал…
   – И не скажет! Он субординацию блюдёт, советское воспитание. Все шишки – мне, а вам только пряники.
   – Ладно, почищу, – буркнул недовольно Серёжа и снова склонился над столом.
* * *
   Остаток дня тоже не задался. И дорога назад без неразберихи не обошлась. На привычном левом повороте убрали секцию светофора со стрелкой, пришлось делать крюк. Вчера она вовсю работала. Кому понадобилось её снимать? А возле магазина повесили новый светофор для пешеходов. Ещё утром его здесь не было…
   В подъезде не сработала «таблетка» – не открылась дверь. Хорошо, сосед оказался рядом, возвращался с собакой с прогулки, он мне дверь и открыл. Я уж думал – и ключ не подойдёт. Но ничего, открылся замок. И дома мне что-то не понравилось, а что именно – никак не мог понять. Вроде всё как всегда, всё на месте, часы тикают, кошка трётся о ноги, телевизор бубнит, стрелка на барометре уткнулась в «ясно», не шелохнётся. Но тревожное чувство, что что-то не так, не покидало меня. И Маша сегодня странная – интонации не те, жесты резкие. Скрывает что-то от меня, что ли? Опять, наверное, втихаря обнову себе прикупила, а теперь нервничает, готовая сорваться и затеять скандальчик. Знаю я её – лучшая оборона, говорит, нападение. Вот и нападает по делу и без. А может, любовник у неё появился? Нет, вряд ли, да и некогда ей. Работа, дом, дача, продохнуть некогда.
   За столом на кухне, управляясь с ужином, пригляделся к ней повнимательней. Да нет, вроде и жесты обыкновенные, и слова привычные, всегдашние. Про гада-начальника да про неприятности в школе… Мать честная, да у неё глаза не серо-голубые, а зелёные! Оттого неживыми кажутся, чужими. Лицо родное, знакомое до каждой морщинки, разрез глаз, волосы, подбородок, губы – всё домашнее, своё, а глаза – посторонние, будто и неживые вовсе. Ты что, мать, контактные линзы, что ли, купила? Глаза вон как цвет изменили! Вспыхнула в ответ. Не помнишь, какие у меня глаза, говорит. А голос обиженный, губы трясутся. Женщина, что с неё возьмёшь. Попробовал успокоить, ласковых слов наговорить, да куда там… Ходит, пыхтит, недовольство выказывает всем своим видом, кастрюлями брякает, аж в ушах звенит. Ну и чёрт с тобой, дура, думаю, злись себе дальше. Эка важность – цвет глаз перепутал. И ушёл в комнату.
   Завалился я на диван, включил ящик, прибавил звук. Давлю кнопки на пульте – включается не то. Да что за напасть сегодня! Я посмотрел на пульт – а кнопки на нём стоят неправильно! Не так, как в телефоне, когда «1» слева вверху, а как на калькуляторе – вместо единицы – семёрка. Всё перепутано. Я – ругаться к Машке – кто, мол, пульт сломал, а она в слёзы – он, дескать, всегда такой был, ты уж не знаешь, к чему придраться, кнопки, видишь ли, не понравились.
   Я с досадой выключил телевизор и пошёл в ванную, успокоиться и заодно душ принять. И не увидел над раковиной зеркала. Его не разбили, не сняли, его там просто не было – огромного, высотой полтора метра чешского зеркала. Причём не было НИКОГДА, потому что кафельные плитки, в которых я сам сверлил отверстия и отколол от одной уголок, обе эти плитки были девственно чисты. Без сколов, без царапин и, само собой, без отверстий. А на месте зеркала висел шкафчик. С зеркальной дверью. И тогда я понял, что сошёл с ума.

2. Профессор

   Две недели прошли словно в кошмарном сне, до сих пор вспоминаю их с содроганием. Неудивительно: одни только серьёзные сомнения в собственной нормальности способны пошатнуть рассудок. Целый набор событий, вещей и фактов в моей памяти подменился новыми. Поэтому на работе все шло наперекосяк, я всё делал не так – с меня требовали задания, которые, я не сомневался, давно были отменены, а нужные, насущные, на которые я нацеливал лабораторию, оказывались невостребованными. Мне всегда и всюду приходилось играть одну и ту же роль – новичка, который корчит из себя старожила, дилетанта, который лезет из кожи вон, чтобы показать, что он профессионал экстра-класса. С Рэмом я из-за всяческих мелких накладок всё-таки разругался в пух и прах, пришлось выяснять отношения в кабинете у Брабандера, впрочем, безрезультатно. А ещё я не мог отделаться от ощущения, что вокруг витало что-то неуловимо-чуждое, необычное, отдающее безразличной жутью. Вроде бы все привычное, а присмотришься – будто подделку тебе подсунули, почти неотличимую от оригинала. И в чём разница – не поймёшь. То ли запахи не те, то ли звуки. Неуловимый враждебный флёр исподволь, незаметно покрывал всё окружающее. Взять то же зеркало в ванной. Нетронутая победитовым сверлом кафельная плитка недвусмысленно доказывала, что его никогда не было и быть не могло. А тот факт, что я сверлил отверстия, мог и присниться. Но ведь я отчётливо помнил, как возился с перфоратором, как делал разметку, как ругался, когда от неловкого движения откололся кусок плитки, как передвигал потом крепёж на зеркале, чтобы поднять его чуть выше и спрятать скол. Ясно помнил, как хотел прилепить отколотый кусок и ничего у меня не вышло, и что плитка на сломе была густого кирпичного цвета, а стена под ней – серая, шершавая. Неужели это сон?
   Конечно, я пытался разобраться в себе, найти причины сдвигов памяти, понять, что послужило толчком, пробовал анализировать – что помню правильно, а что – нет. Я даже занялся математической моделью памяти, чтобы нащупать хоть какую-то систему в её странных провалах. Я расписал на листках те моменты сбоев, о которых знал (а я подозревал и, скорей всего, небезосновательно, что знаю не обо всех сбоях, с некоторыми я просто не успел ещё столкнуться), составил таблицы атрибутивных и вариационных рядов распределения, попытался прикинуть частотные характеристики рядов. Однако сведений удалось собрать немного, наполненность и насыщенность групп оказалась непозволительно низкой. Не вышла математическая эквилибристика и с относительной плотностью. Помучившись несколько дней, идею математической модели памяти я забросил как не имеющую решения – слишком много вариантов, слишком мало данных, да и сама задача более чем непроста, на неё можно не один год угробить.
   Я даже собрался идти к психотерапевту, записался на приём, на неделю вперёд. А между тем, время шло, и я потихоньку вживался в этот фальшивый мир. В конце концов, я привык, приспособился, хоть от чувства, что я живу не своей, а чьей-то чужой жизнью, я так и не избавился.
* * *
   Однажды утром, когда я вырулил из двора на проспект, вклинившись в бесконечные ряды ползущих в пробке машин, мой, средний ряд поехал. Точно так же, как и две недели назад, сначала тридцать, потом сорок, а потом шестьдесят. Соседние ряды, как и в прошлый раз, едва плелись. И опять невозможно было разглядеть, что происходит впереди. И снова, проскочив все светофоры на «зелёный», я мигом долетел до работы.
   «Винстон» подорожал на пятьдесят копеек, и почему-то это меня обрадовало. Охваченный смутным предчувствием, я завернул в газетный киоск. Вместо молоденького мальчишки прессой торговала старая знакомая – грузная дама неопределённого возраста. Я купил свежий «НЛО».
   Гардеробщик поздоровался со мной угрюмо, хотя номерок всё же не стал бросать на столешницу, а подал в руки.
   – Доброе утро, Игорь Матвеевич!
   – Здравствуйте, профессор.
   – Как внучка ваша, выздоровела?
   – Варька? А она и не болела, Вы что-то путаете.
   – Может быть, может быть… Это же замечательно!
   Всё же странности продолжались – ещё позавчера при мне Либерзон звонил в институт Склифосовского, знакомому врачу, справиться насчёт Вари Буториной. Впрочем, к подобным накладкам я привык и особо на них внимания не обращал. Но «неправильная новость» меня насторожила. Сигареты подорожали. А может, это просто старая цена? В газетный киоск вернулся прежний продавец. Появился в продаже журнал «НЛО». Гардеробщик никак не прореагировал на моё обращение, хотя я опять перепутал его имя-отчество. Смутная догадка мелькнула и исчезла. Ах ты, чёрт! Не люблю, когда мысль появляется и убегает, не люблю ловить её за хвост, ловишь-ловишь и никак поймать не можешь. Что-то не так вокруг, что-то изменилось снова. Я поднялся в триста седьмую аудиторию. Ну, так и знал! Вот он, скрипучий стул с гнутыми ножками, а вот и древний облезлый стол. И никаких тебе цветов на подоконниках! Выходит, что же? Выходит, всё вернулось на свои места? Память заработала нормально? Значит, и болезнь Варькина – лишь плод моей фантазии? Хорошо, если так. Надо проверить ещё, убедиться, скажем, в лаборатории. Ну да, всё правильно – ребята вовсю пропахивают работу Веремьёва, вон и график на стене пришпилен.
* * *
   На «моём» повороте снова появилась секция светофора со стрелкой, я был настолько уверен, что она есть, что заранее перестроился в левый ряд. А возле магазина светофора для пешеходов словно и не бывало. И дома всё как прежде – знакомые серо-голубые глаза, и зеркало висит себе в ванной на своём законном месте, и скол есть, я специально снимал зеркало, чтобы убедиться в этом. Выходит, что же, выздоровел я? Ну и пусть Машка требует сходить в ОВИР, как обещал, хоть разговора я и не помню. Мелочи это всё. Главное – всё вокруг стало снова родным и привычным. Своим. Я сидел на диване и тихо радовался, любовно держа в руках пульт от телевизора. «Единица» в левом верхнем углу, где и положено ей быть.
   Вечером я вышел на балкон – люблю посидеть в шезлонге с чашечкой кофе и с сигаретой, есть у меня такая барская привычка. Этаж невысокий – третий, сидишь себе, из чашки отхлёбываешь, дым пускаешь, сверху вниз на прохожих смотришь, а сам в домашних тапочках и в трико. Сделал шаг – и ты дома. Уютно тут…
   Жара на улице спала, но от горячего асфальта ещё тянет зноем, шумит едва-едва берёзка через дорогу, под ней мужики с треском забивают «козла», бранятся вполголоса. Обрывки фраз долетают и до моих ушей.
   – А я часто думаю! В июне вон целых два раза думал!
   – О бренности всего сущего?
   – Нет, о бренности я думал в прошлом году.
   – Ну и как?
   – Сущее оказалось бренным.
   – Да… Жалко. А в июне о чём думал, опять о великом?
   – Нет, всё было куда проще. Первый раз думал – куда девяносто рублей спрятать, чтоб жена не нашла. А второй раз – куда я их умудрился спрятать.
   – Ну уж, второй раз ты не думал, а вспоминал. Это разные вещи! И первый раз не думал, а придумывал! Тоже мне мыслитель!
   – Да фиг там! Мы в тот раз так с Коляном надрались, что вспомнить я не мог ну никак… Потому – думал. Размышлял – куда я мог их затырить, ведь была уже пятница!
   – Не закипели мозги-то?
   – Да ладно, мужики, нечего возвращаться ко всяким грустностям… Неизвестно, что там ещё грядёт… Кто это сказал, что о неприятностях надо переживать в порядке их поступления, ни раньше, ни позже?
   – Не я.
   – И не я. Но, по-моему, очень мудро.
   – Не-а. Мудро так: неприятности не надо переживать даже по мере поступления.
   – Да… Это супер мудро. Но так не получается…
   Забавные они, мужики эти, с улыбкой подумал я. Из комнаты, через раскрытую балконную дверь, забубнил телевизор – жена в сотый раз включила «Дневник Бриджет Джонс». Я закинул ногу на ногу. Глотнул кофе, затянулся. Посмотрел на кота на соседнем балконе, весь белый, синеглазый, красавец этакий. Стоит напружиненный, сосредоточенный, уши прижаты, хвост подрагивает. Воробьёв на берёзе увидел, что ли, ишь как волнуется… Интересно, а какие у него были глаза вчера? Синие? Или зелёные? Ах ты, чёрт, опять! Теперь всё время буду думать и сомневаться. И бояться, что память снова выкинет фортель. Остаётся лишь надеяться, что этот кошмар не повторится. А всё же интересно, что со мной такое было? Ложная память? Надо узнать бывает ли такое вообще. И почему все перевернулось в одночасье и стало на места – тоже враз? И откуда взялись новые накладки – про Варю и про ОВИР? Так, так, так… Тут где-то рядом истина маячит… Тут непонятки, там непонятки… Значит, всё стало как прежде, кроме тех событий, пока это самое «всё» было неправильным и чужим. Правильно? Правильно. Так, будто я уезжал, скажем, на симпозиум, вернулся, а тут что-то поменялось. Значит, возможно, дело вовсе не в моей памяти! Может, это я переместился куда-то, в очень похожее место? Тогда всё сходится. Потому что там, в том месте, у Матвея Игоревича, который здесь Игорь Матвеевич, внучка заболела, а в этом – нет. А с ОВИРом наоборот – пока я торчал неизвестно где, моя жена и говорила про загранпаспорт! И говорила не со мной, именно поэтому разговора я не помню. Так, стоп. А с КЕМ она тогда разговаривала? Хм… Загадка. Очевидно, всё же со мной, но с другим мной? Ладно, над этим подумаем потом. А ведь в остальном всё, похоже, сходится. Причём до мелочей, начиная с горшков на подоконнике и заканчивая скандалом с Рэмом. Замечательно! А с чего всё началось? И когда? Ну ясно, с того дня, когда я принимал экзамены. Это было второе, кажется, июля. А закончилось – сегодня… Любопытно, что и в тот раз, и сегодня я не ехал в пробке – летел. Ах, дьявол! Ведь и машина-то передо мной была та же самая, бежевая «Волга»! Тут должна быть какая-то связь.
   От предчувствия близкой разгадки задёргалась жилка на виске. Нет, надо успокоиться. Я уселся поудобнее, пригубил ещё кофе, уже изрядно подостывшего, достал новую сигарету, щёлкнул зажигалкой. Снизу звонко ударило, потом посыпалось, запрыгало по твёрдому. «Рыба!» – неожиданно зычно констатировал низкий голос. Я посмотрел вниз. Вот счастливые люди, беззаботные. И время у них есть, играют себе под березкой, в ус не дуют. Будто дома их не ждут… Хотя, может, и не ждут. Тогда вдвойне счастливые. Я подался вперед, пытаясь рассмотреть мужиков получше. Видно из-за ветвей было только двоих, усатого, с выдающихся размеров носом, в профиль, а второго и вовсе со спины, могучая такая спина, в линялой фиолетовой футболке, и широченные плечи. Плечи шевелились – видимо их обладатель перемешивал костяшки. «Нос» нервно отслеживал невидимые мне круговые движения рук. На деньги, что ли, играют? Мне стало интересно, я встал с шезлонга, облокотился о перила балкона и – увидел старенькую «Волгу», бежевую, с оленем на капоте, с весёленькими, в оборочках, занавесками за задним стеклом и длинной ржавой царапиной на правом переднем крыле. Вне всякого сомнения – ту самую, за которой я мчался через пробки. Ошибиться я не мог. «Волга» стояла под тополем, водительское стекло было опущено.
* * *
   Я выбежал на улицу как был – в старом трико с вытянутыми коленками, в мягких домашних тапочках и с кружкой кофе в руке. Подошёл к машине и остановился, не зная, что делать.
   – Добрый вечер, профессор. Я вас жду, – раздался негромкий голос у меня за спиной. Я развернулся. Передо мной стоял обладатель могучей спины в линялой футболке, тот, что забивал «козла». Он протянул мне руку:
   – Будем знакомы. Меня зовут Владимир.
   – Добрый вечер. А меня зовут…
   – Я знаю.
   – Ах, ну да. Как-то я не сообразил… Может, поднимемся ко мне?
   – Нет, здесь удобнее. Да и времени у меня в обрез, если честно. Надо закончить кучу дел, отдать распоряжения…
   – Ну хорошо, здесь – так здесь. Итак, слушаю вас, Владимир. Чем обязан?
   – Забавно вы строите разговор. А вы сами ничего не хотите спросить? Впрочем, это не важно. А нужны вы мне вот по какому вопросу… Скажите, ведь это вы занимались числами Демона?
   – Ну да, я. А откуда вы знаете?
   – Не важно, мелочи это все. Давайте о главном?
   – Давайте.
   – Вот у меня кое-какие документы, работы (он залез по пояс в окно «Волги» и вытащил из недр салона папку серого картона, пухлую и сильно потрёпанную)… Здесь и о стреле времени, и о сингулярности, и о монополе Дирака, и о связи между ними… Посмотрите?
   И он протянул мне папку. Я машинально сделал полшага назад и спрятал руки за спину. Ещё чего! Не хватало мне математиков-изобретателей-самоучек! Уж сколько их на моей памяти было. Один с вечным двигателем, другой с инерцоидом, третий с единой формулой Вселенной… Вот попал-то! Хуже нет, чем с непонятым гением общаться. Несёт свою чушь и никаких возражений слышать не хочет. Володя посмотрел на меня внимательно и, видимо, прочёл по глазам, что я думаю.
   – Я предполагал подобную реакцию, – с мягкой улыбкой произнёс он, – именно поэтому и устроил вам маленькое путешествие. Чтобы вы мне поверили. Труднее всего оказались гонки по пробкам. Вам понравилось?
   – Не то слово… – слегка опешил я. – До сих прийти в себя не могу.
   – Ну сейчас-то, я надеюсь, всё вернулось на круги своя? Всё стало, как было раньше?
   – Стало… Да откуда вы знаете? Хотя, конечно, раз вы сами всё и устроили, вам ли не знать… Скажите, КАК вы это делаете?
   – Ну так а я вам о чём толкую? Вот здесь, в папке, всё и изложено. Держите! Да смотрите… не потеряйте. Тут вся моя жизнь.
   – Но почему я? Почему мне это всё?
   – Знаете, мне рекомендовали вас как хорошего учёного и исключительно порядочного человека.
   – Да? И кто посмел?
   Владимир лишь мягко улыбнулся в ответ.
   – Вы знаете, профессор, я спешу. У меня, правда, много дел, надо везде успеть. Вы посмотрите мою писанину, не откладывайте надолго, хорошо? А мне пора.
   – Хорошо.
   Владимир кивнул, распахнул дверь, уселся за руль и завёл мотор.
   – Скажите, Владимир, вы нарочно сюда приехали?
   – Ну конечно. Я же вам сказал, что жду вас.
   – И долго вы ждали?
   – Минут пятнадцать… Я позволил себе расслабиться, сыграть с мужиками в домино. Напоследок.
   – Вы что же, знали, когда я выйду на улицу?
   – Конечно знал, профессор.
   – И об этом в вашей папке?
   – Да. Вы удивительно догадливы. И ещё я хотел вам сказать, только пусть это останется между нами… Рыжий карлик – это Роман.
   – Какой Роман?
   – Да-да, Роман. Ваш аспирант. Не удивляйтесь.
   – Хорошо…
   Владимир дал задний ход, развернулся, и, проезжая мимо меня, остановился, высунул голову в окно:
   – Там на последней странице мой мобильник. Будут вопросы – звоните. Только не по пустякам, сначала прочтите. И ещё, очень попрошу, все вопросы до послезавтра, до вечера.
   – Почему до послезавтра? Слишком мало времени вы даёте. Надо вникнуть, осмыслить, просчитать…
   – А потому что послезавтра я умру, – спокойно сказал Владимир и нажал на «газ».

3. Профессор

   По лестнице я поднимался сам не свой, ошеломлённый, подавленный и одновременно возмущённый. Надо ж такое придумать! Послезавтра умрет! Он что – задумал броситься с моста или пустить себе пулю в лоб? Глупости! Он совсем не похож на самоубийцу – спокоен и рассудителен, даже весел. Может, он просто дурачится? Набивает себе цену, чтобы я посмотрел его рукопись, не откладывая в долгий ящик? Нет, тоже ерунда, он и без того заинтриговал меня, зачем ему ломиться в уже распахнутую дверь? А может, за ним охотятся? Киллеры там, бандиты или спецслужбы – сейчас это модно. А что если он смертельно болен? Нет, чушь. Невозможно знать наперёд, с точностью до дня, когда загнёшься от болезни. Тем более, выглядит он здоровяком. По крайней мере, здоровей меня. Я шагал по ступенькам и гадал про себя, а где-то на самом краю сознания жила и царапала душу уверенность, что нет, не кокетничал он, а говорил правду, словно и в самом деле знал точную дату своей смерти. От этого становилось неуютно и страшно, и я гнал от себя крамольную мысль. Буду считать, что он просто сморозил глупость. Почему? А нипочему, просто эта версия ничуть не хуже любой другой и позволяет не ломать голову. Посмотрим, что будет, нечего зря гадать.
   Я до того увлёкся, размышляя о Владимире, что не заметил, как оказался на балконе. Поднялся на третий этаж, отрыл дверь, прошёл через квартиру – всего этого будто и не было! Надо же было так задуматься… Или это опять у меня с головой нелады? Да нет, ерунда. Такое со мной и раньше не раз бывало, задумаешься, глядь – свою станцию метро проскочил. Или вовсе не туда уехал. Проклятая рассеянность… Я уселся в кресло, закинул ногу на ногу, поставил наконец чашку на столик (я так с ней и ходил, оказывается), достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Ну-с, посмотрим, что тут у нас? Я положил папку на колени. Старая папка сладко пахла картоном и пылью. Ни имени автора, ни названия на ней не значилось, а было выведено каллиграфическим почерком «Дело № 176». Надпись, сделанная фиолетовыми чёрнилами, сильно выцвела. Почесав в затылке (причём тут «Дело»?), я аккуратно развязал захватанные, некогда белые, а теперь грязные тесемки и медленно, боясь дышать, раскрыл папку.
   Ну что там опять? Посидеть не дадут спокойно! Ну ни минуты покоя… Оказывается, к жене пришла какая-то дальняя родственница, и они меня давным-давно ждут – пить чай. С кухни послышался голос Машки. Сколько можно? Меня, оказывается, звали уже три раза. Совесть надо иметь или нет? Совесть иметь, конечно, надо, особенно когда гости, особенно когда гости у жены. Пришлось идти на кухню, развлекать дам.
   Родственница была мне незнакомая, звали её Влада. На первый взгляд она показалось мне хитрой, беспринципной, неумной, что, впрочем, не мешало ей быть весьма миловидной. Этакая ухоженная дамочка лет двадцати пяти, из тех, кто «знает себе цену». Она разругалась с мужем и пришла к Машке делиться обидой. Узнав это, я хотел было тихо сбежать из-за стола, но Машка меня не пустила. Сиди, дескать, и не дергайся, не нарушай атмосферу застолья. Хотел отмолчаться – тоже не получилось. Машка недвусмысленно показала глазами, мол, не молчи, поддерживай. Что надо было поддерживать – беседу или несчастную женщину, я, правда, не очень понял. Да и как её, дуру, поддержишь? Только поддакивая. Ведь она, как мне показалось, привыкла считать себя правой всегда. Кроме того, сел за стол я поздно, а слушал вполуха, думая о своём, и многое пропустил. Поэтому всё время путался. Поди пойми этих женщин! Муж Влады в её устах оказывался то мямлей, то хамом, то богатым, то нищим, даже разного роста и комплекции – сухой, жилистый, поджарый оборачивался рыхлым мужичком с гладким животиком. Наслушавшись жалоб, я решил внести в разговор каплю смысла, а заодно разобраться, в чём, собственно, суть конфликта. И, пользуясь ленинским принципом «Главное – ввязаться в драку, а там поглядим», сказал первое, что пришло в голову:
   – Влада, мне кажется, тот, кто умнее, должен уступить.
   – Знаю! Только как… И где? Такое не лечится!.. Дурь попёрла просто… Всё наперекосяк. И с мужем… Грузчик-лимита, разве он ровня мне, с высшим-то образованием?
   – Сходите к врачу – психотерапевту. Сейчас полно всяких там «служб семьи». Только вдвоём надо идти.
   – Тогда уж – втроем, а лучше вчетвером – он ведь тоже женат!
   – Кто женат? Психотерапевт?!
   – Нет, я ни одного психотерапевта, к своему счастью, не знаю.
   – Тогда кто женат? Ваш муж?
   – Не издевайтесь! Он! Он женат же, Он!!!
   – Грузчик-лимита?
   – Да…
   – А я думал, ваш муж – и есть грузчик-лимита…
   – Ещё чего! Стану я выходить замуж за грузчика! Наверное, брошу его всё же, потому что козёл он.
   – Грузчик козёл?
   – Муж! Муж козёл!
   – Да? Никак не мог такого подумать. Ну ладно, пусть он козёл. Наверное, он не всегда был козлом, правда? Вот скажите, Влада, почему женщины выходят замуж за принцев, а разводятся с козлами?
   – Это вопрос к вам, почему вы сначала принцы, а потом становитесь козлами!
   – Не из-за вас ли?
   – Может быть.
   – Что же вы такое делаете с принцами, что они превращаются в козлов? Колдуете? Мучаете? Или пытаетесь воспитать по собственному разумению?
   – Лично я никогда никого не переделывала и не собираюсь, я принимаю человека таким, какой он есть. И хочу, чтобы ко мне относились так же.
   – Вы молодец. Редкое качество.
   – Просто я живу с идиотом! Ну точно, надо разбегаться.
   – Скажите, а зачем вы замуж выходили за идиота?
   – Не знаю я! Может, мы все бабы – дуры, и когда любим – слепы, как котята.
   – И что, вы выйдете за грузчика?
   – Ещё чего! Стану я выходить за грузчика!
   – Вот это номер! Вы ж его любите.
   – Да нет, не люблю.
   – Ничего не понимаю… Тогда что? Теперь вы будете искать нового принца, а потом ждать его превращения в козла?
   Влада посмотрела на меня долгим злым взглядом, выдержала внушительную паузу и ответила:
   – Надеюсь, вы меня не хотите унизить? Я не столкнусь с оскорблениями? В жизни всякое бывает. Не знаешь, что в подтексте вы имели в виду…
   – Я? Нет, ни боже мой!
   – А то хамов я, знаете, не люблю, особенно когда они меня оскорбляют.
   – Ну если человек хам, стоит ли на него обращать внимание? Несчастный, богом обиженный, убогий, слабый человек. Ведь хамит он от бессилия и, значит, от слабости. Неприятен он вам – пожмите плечами и идите себе дальше, беззаботно и весело. Можно насвистывать на ходу. Не слушайте его, и всё. А он пусть себе хамит в пространство. Молчаливое безразличие всегда приведёт в ярость дурака. А хам – он всегда дурак.
   – Да? Отец меня также учил реагировать на хамство, улыбкой, и быть сильной тоже он учил. Вот только иногда хочется, чтобы дурак сам признал себя дураком, но понимаешь в конце концов, что лучше было промолчать. А то сама станешь дурой.
   – А зачем вам надо чтобы он признал? Будьте выше этого. Он вам всё равно неинтересен, и пусть идёт своей дорогой. Ну а если вы заставите его признать себя дураком, так ведь в душе он всё равно не будет себя им считать. Дурак – он себя любит. И не выносит, когда его дураком называют, он от этого гневается.
   – А знаете, дураки бывают и женского рода, и мне, как женщине, намного сложнее с такой дурой общаться на работе. И тем более подчиняться. Я стараюсь больше молчать, но не получается. Мне друзья говорят: не лезь на рожон, не порть свою репутацию; а сотрудники просят: скажи, а то мы не можем, не хватает храбрости. А когда я говорю правду, меня никто не поддерживает, молчат. Обидно. Я же отстаиваю их интересы. Но сейчас я сменила тактику, решила отстаивать только свою позицию. А сотрудницам сказала, молчите – значит, вас всё устраивает, только не жалуйтесь мне на нашу дуру, и если будет стоять вопрос о вашем переводе или увольнении, я поддержу дуру, но за вас не заступлюсь, потому что вы меня первые и предадите. Не знаю, правильно или неправильно я поступаю. Устаешь бороться и делать ошибки.
   – А за что Вы боретесь-то? За справедливость? Так её нет.
   – Как нет? Вы что! Не говорите такого. Справедливость должна восторжествовать. Или я не в то время родилась?
   – Справедливость должна? Кому она должна? Никому. И не в то время родились, это точно. Вашего времени в истории планеты ещё не было.
   – Тогда точно, надо мне разводиться.
   Вот пойми этих женщин! Начинают за здравие… С этой Владой я постоянно терял нить разговора, и это меня злило. Надо же уметь так мастерски сбивать с толку! Впрочем, разговор я всё равно запомнил плохо, потому что к тому времени шампанское закончилось, коньяк и водка – тоже. Голова гудела, мысли разбегались по закоулкам, и читать рукопись мне уже не хотелось, да и поздно было. И я отложил её на завтра.
* * *
   Машка подняла меня ни свет ни заря, часов в шесть утра. В выходной-то день! Бодрым голосом она объявила, что мы едем за город. Тётя Глаша отправилась в гости к сыну, в Питер, и её дача пустует. Возражения не принимаются, тётя Глаша слёзно просила помочь, посадить кусты и поправить сарайчик. Так что чем быстрее соберёмся, тем лучше! И Влада пусть развеется на свежем воздухе, тяжко ей сейчас.
   Барахло, распиханное по корзинам, сумкам и пакетам, уже дожидалось в прихожей. Я прихватил самую здоровенную сумку и понёс её на улицу. Сумка была набита пустыми трёхлитровыми банками и звонко дзынькала.
   Мы тащились за город по пробкам, в жару. Я боялся, что мотор закипит, и с тревогой следил за датчиком температуры – стрелка злорадно маячила возле тревожной красной черты. А дамы беззаботно щебетали себе на заднем сидении, про тряпки, про актёров, сплетничали про звёзд. И, конечно, обсуждали насущные вопросы. Из их разговоров я узнал, что есть такая певица, Шер, и что она сделала себе операцию: врачи выпилили ей два ребра, чтобы талия стала тоньше. Узнал, что другая певица, Мелани Браун из группы «Спайс Гёрлз», подала в суд на актёра Эдди Мэрфи, чтобы он признал отцовство её дочери. Узнал я ещё много чего занимательного про известных личностей. А заодно выяснилось, что Влада родом из райцентра, заштатного городишки в Красноярском крае, что по образованию она – педагог младших классов, что в провинции ей надоело, захотелось красивой и лёгкой жизни, и за ней она и приехала в Москву. Что дома у неё осталась пожилая мама. Что Влада удачно устроилась флористом в цветочный магазин и так же удачно вышла замуж. Впрочем, брак был гражданским, без ЗАГСа. Что она нашла любовника и быстро в нём разочаровалась, а заодно разочаровалась в муже – он застукал её дома с любовником и выпер на улицу, козёл этакий, никакой в нём благодарности. Она обиделась и ушла из дома насовсем. Дамы пришли к выводу, что теперь ей надо найти недотёпу, чтобы женить его на себе и прописаться в Москве. Лучше с большой квартирой. Лучше богатого. А нет – любой сойдёт, лишь бы был с жильём да покладистый. Пока же надо как-то перекантоваться, женщины согласились, что лучше всего ей пожить у нас дома, тем более Гришки пока нет. Заодно и регистрацию можно сделать. Родственники же, не чужие люди.
   Ничего себе, – подумал я, – ещё квартирантов нам не хватало! Плакали мои вечёрние посиделки на балконе, в халате, с чашечкой кофе. Две недели… Знаю я эти недели! Где неделя – там и месяц. Ах Машка, Машка! Опять всё сама решила, меня не спросив. И ведь выходит, что с моего молчаливого согласия. Ох, дождётся она у меня…
   Так, за разговорами, мы выбрались из пробки и помчались по шоссе. На душе сразу полегчало – температура двигателя быстро опустилась до нормальной. Шум ветра заглушил женские голоса, что они там обсуждали ещё целый час, чьи косточки перемывали и какие планы строили, я не знаю.
   На даче Машка окунулась в родную стихию – в сапогах, в старых-престарых драных джинсах, в линялой кофточке неопределённого цвета, в резиновых перчатках, вся перемазанная землёй, счастливая и задорная, улыбается, глаза сияют, радостно ковыряет что-то лопатой. Любит она это дело – посадить, полить, прополоть, проредить, выкопать и снова посадить. Влада на правах гостьи обстоятельно приступила к безделью – улеглась с журналом в шезлонге, в одном купальнике – загорать. Я хотел было тихонько смыться и залечь на второй этаж с рукописью, но Машка безжалостно погнала меня во двор, заниматься столярными работами.
   Уж если браться за что-то, пусть через неохоту, скулить глупо. Куда лучше найти прелесть даже в нелюбимой работе. Ну разве не удовольствие взять в руки рубанок и всласть пройтись им по досочкам, с наслаждением вдыхая запах свежей стружки? А потом аккуратно отпилить их в размер, и так точно, чтоб комар носа не подточил. И наконец, разве не здорово отодрав старое гнильё, ровнёхонько пришить свежеструганные доски и полюбоваться на сделанную работу? Здорово! И я засучил рукава, и пошло дело, и полетели опилки. В каких-то четыре часа я обработал рубанком целых пять досок и прибил их, трижды угодил по пальцу молотком, порезал мизинец, ободрал в кровь локоть и порвал джинсы на колене. Доски, правда, получились кривые и короткие, не в размер, зато прибил я их насмерть – не оторвёшь. Тёте Глаше ни за что бы не суметь прибить их так крепко. По крайней мере, оторвать точно не сможет, не важно, захочет или нет. Я критически осмотрел своё произведение и решил, что оторвать всё же захочет.
   Я слазил в багажник за аптечкой, забинтовал раненый палец, намазал зелёнкой саднящий локоть и хотел снова попытаться смыться на второй этаж, теперь уже на законных основаниях, с чувством выполненного долга. Но не тут-то было! Когда желанное крыльцо уже было рядом, меня окликнул сосед. Он стоял за рабицей на своём участке, опершись на лопату, и задумчиво смотрел на меня. Соседа я знал, это был отставной военный врач, крепко сбитый, жизнерадостный, очень подвижный неунывающий мужчина. Звали его Юрий Васильевич.
   Возьму на себя смелость остановиться на его, бесспорно, интересной личности подробнее. Дядька он весёлый, балагур, настоящий мастер розыгрышей. Однажды, дело было в начале мая, он привез из магазина искусственные цветы, пионы. Да так хорошо сделанные, что с двух шагов от настоящих, живых, не отличить. Рано утром он повтыкал эти пионы в клумбу перед домом. А как увидел, что мимо идёт Галина Егоровна, соседка, лейку схватил и давай их поливать. Соседка шла себе спокойно, но как заметила пионы, во всей красе распустившиеся, шикарные, аж споткнулась. Как же это у вас уже пионы распуститься успели, говорит, а у нас только-только ростки пошли. Завистливо говорит и растерянно – надо знать дачников, они к успехам друг друга ой как ревнивы. До исступления. Пашут, бывает, вкалывают все лето, спины не разгибая, зарплату чуть не целиком на благоустройство тратят, а все ради того, чтоб перед соседом участком своим блеснуть. При этом, естественно, каждому из них на участок соседа плевать. Странная психология. Так вот. Соседка остановилась и давай про цветы расспрашивать, что, мол, да как. А Юрий Васильевич, не будь дурак, со знанием дела объясняет, дескать, надо навозом поливать, и обязательно жидким. И удобрять химикатами. И мочевины подсыпать, но непременно в ночь, когда полнолуние. К обеду почти все дачники садового товарищества обзавелись точным рецептом, переписанным у Галины Егоровны. Так вот.
   Я понял, что рукопись опять придётся отодвинуть «на потом», теперь уже на завтра – на меня с неотвратимостью разогнавшегося локомотива надвигались шашлык, пиво (возможно с водкой), шахматы или домино (в зависимости от того, сколько будет пива) и долгие разговоры об устройстве мира, о гадах-соседях и других гадах, чиновниках. Отказать соседу никак невозможно, вдруг обиду затаит. Потом тёте Глаше выскажет. А та – Машке…
   Когда я подошёл к забору, Юрий Васильевич критически осмотрел меня с головы до ног, хмыкнул и сказал:
   – Ты знаешь что, приходи через часок, в шахматы сыграем, я тебе фору дам, коня. Пиво есть. И форель, сам коптил. Зайдёшь?
   – А как же, зайду.
   И, конечно, зашёл. И мы, разумеется, посидели за шахматной доской. И, само собой, поговорили. Сперва поностальгировали по брежневским временам, вспомнили профсоюзные путёвки, бесплатную медицину и жигулёвское пиво, потом плавно переехали на философские темы. Разговор зашёл о том, что цель – ничто, интересно лишь движение к ней. Юрий Васильевич рассуждал так:
   – Вот мечтаешь купить шкаф, мечтаешь, думаешь о нём денно и нощно, куда ты его поставишь да что в него положишь, и как красиво он будет смотреться в твоей квартире, и как ты будешь его беречь от царапин, смахивать пыль и надраивать полиролью. Одним словом – предвкушаешь. Копишь деньги, ездишь в магазин, смотришь – не разобрали ли их? Так проходит месяц, другой. И, наконец, мечта сбылась! Оплатил покупку, отстегнул грузчикам. Полированного красавца доставили домой, в тот самый угол, куда и мечтал. И что же? Смотришь ты на него и думаешь: ну и нафига я его купил?
   – А в самом деле, нафига?
   – Загадка…
   Мы немного подумали о загадочной русской душе. Действительно, ну зачем ей шкаф? Особенно, если складывать в него особо и нечего.
   – И ведь так случается не только со шкафом, – продолжил мысль Юрий Васильевич, – куда ни кинь, всюду одно и то же. Бьёшься-бьёшься, стремишься к чему-то, а как добрался – так пшик. Куда бежал? Зачем?
   Мы ещё раз подумали о русской душе. А потом ещё раз. И пиво закончилось. Вместе с рыбой. Юрий Васильевич не растерялся и выставил на стол коньяк и хороший шмат сала – на закуску.
   – Коньяк без сала – напиток для эстетов, – заявил он, – они делают вид, что коньяк и без сала вкусный. Врут, негодяи, по себе знаю. Вот взять того же Палыча. Ведь он что говорит? Я, говорит, никогда не вру. А когда мне говорят эти слова – «я никогда не вру», я понимаю, что человек врёт, причём прямо в тот момент, когда это говорит. Чем позорит славное звание прапорщика!
   – А он коньяк без сала пьёт?
   – Он его вообще не пьёт.
   – Почему? Коньяк – напиток благородный.
   – А он ничего не пьёт. Вообще.
   – Погоди, ты ж говорил, он на машине не ездит, потому что пьёт!
   – Это он сначала на ней не ездил, потому что пил, а потом не ездил, потому что не заводилась. А пить он бросил, раз и навсегда.
   – Как же это ему удалось?
   – А никому не скажешь?
   – Не скажу.
   – Точно?
   – Могила.
   – Ну гляди. А то узнает – вдруг опять пить начнёт? Мне тогда его Наташка последние волосы повыдёргивает. Ведь знаем только я, моя половина да жена Палыча.
   – Ну ладно, не томи.
   – Хорошо. Дело было под Новый год. Палычевой дочурке, Катьке, подарили ёлку. То ли корейскую, то ли китайскую, не знаю. Искусственная ёлка с вражеской песенкой «Дингл Белл». Хлопнешь в ладоши – прямо на ёлке открываются глаза и рот, и она начинает петь. Глаза белые, огромные, зрачки – чёрные. А рот – ярко-красный. Споёт – глаза обратно закрывает. Палыч в тот день, когда ёлку эту подарили, пришёл домой поздно, совсем пьяный, на ногах еле стоял. Как в комнату вошёл – стал свет включать, а выключателя найти не может. Ну и хлопнул ладошкой в сердцах по стене, и угадал – включилась люстра. Смотрит Палыч – ёлочка стоит на столе, прямо напротив него. И тут ёлочка открыла глаза и запела. Он, видимо, здорово по выключателю шлёпнул, так что она заработала. Тогда Палыч решил, что всё, допился до белой горячки. Так и бросил. А ёлочку ту Наташка спрятала подальше, чтоб он утром не увидел и не понял, что к чему. И бережёт она её как зеницу ока. На всякий случай. А Палыч, как протрезвел – так и домик подлатал, и на участке порядок навёл. Как тут не радоваться ей, ну скажи?
   Очнулся я только в полдень. Ночью снились кошмары – я пилил доски и приколачивал их на рабицу, а свежепосаженый куст смородины открывал глаза и пел похабные песенки гнусавым голосом. И я решил больше не злоупотреблять.
   А на улице – солнце, зной стоит влажный, душный, ошалело стрекочут кузнечики и пахнет свежескошенной травой. Машка разошлась не на шутку, пересадила несколько цветов и кустов так, как ей показалось лучше. Я подумал, что тёте Глаше вряд ли понравятся Машкины нововведения, но она, конечно, виду не подаст, а только всплеснёт руками и похвалит: «Батюшки, баско-то как стало!» А когда мы уедем, будет пересаживать все на привычные ей места. Реактивная Машка справилась за день, тёте Глаше для восстановления «статуса кво» понадобится как минимум неделя. А может, и не пересадит, поленится и оставит, как есть. А что? Красиво… Так я Машке и сказал. Длинный комплимент придумал. И сразу отпросился до вечера, мол, поработать надо. И был благосклонно отпущен. И не мешкая спрятался на втором этаже. Устроившись на древнем плюшевом кресле, я аккуратно развязал тесёмки и раскрыл наконец старую серую папку с фиолетовой выцветшей каллиграфической надписью «Дело № 176».
   Содержимое оказалось более чем разнородным – тут были и старые, пожелтевшие от времени листки, исписанные чёрными и фиолетовыми чёрнилами, и листки посвежее, исчерканные шариковой ручкой, и совсем новые, белые до хруста, с надписями, сделанными шариковой и гелевой ручками. Повозившись с час, я разделил содержимое папки на три части. Одна представляла собой эскизы каких-то аппаратов, её я отложил на потом, чтобы показать Ивану Фёдоровичу, машиноведу и большому специалисту по деталям всевозможных механизмов, чертежи – это по его ведомству, мне они всё равно непонятны. Другая часть была мне ближе – голимая математика. Ещё пару часов я пытался разобраться, какой проблемой занимался автор. Работа показалась мне очень странной, как будто кто-то неумелой рукой пытался наудачу применить математический аппарат, чтобы описать какой-то процесс. Вот он работает с теоремой Лопиталя, не заметив, что в знаменателе явно недифференцируемая функция – а это явная ошибка. А здесь он зачем-то пробует преобразование Лапласа. А вот и матрица Якоби с непонятным детерминантом… С наскоку здесь не разобраться, придётся долго биться, а порой и гадать, что именно хотел описать автор. Ведь для математики всё равно что описывать – систему авторегулирования ракеты или бачок унитаза – формулы будут одни и те же. Вот и гадай, что он хотел получить, над чем бился. Хоть бы сказал…
   Пришлось отложить «на потом» и математику… Я взялся за третью, самую объёмную часть рукописи. Это были разнокалиберные листки, исписанные разными ручками, но одним и тем же аккуратным убористым почерком. Больше всего она походила на дневник, а скорее даже на воспоминания. Страницы были пронумерованы и, к сожалению, части их не хватало. Но восстановить последовательность событий не представляло труда. Я взялся читать, и чем дальше углублялся в рукопись, тем становилось интереснее.
   Когда в тексте замелькали знакомые с детства названия – Серебровка, Кадочниково, я не придал этому значения – мало ли Серебровок в России. Хотя две соседние деревни с названиями, знакомыми с детства – редкость. Но когда автор упомянул Суханку, у меня неприятно засосало под ложечкой, три знакомые деревни показались мне перебором, тем более одна из них с довольно редким названием. Но оказывается, это были ещё цветочки. На двенадцатой, кажется, странице мне попалась гувернантка Шапокляк! Это простым совпадением быть уже не могло. Ведь прозвище «Шапокляк» придумал Эльвире Георгиевне я! Вот тебе раз! Выходит, Владимир (если, конечно, это писал он) бывал в тех же местах, что и я? И тоже в детстве. А детство-то, судя по его возрасту, у нас с ним проходило в одно и то же время. Прозвище «Шапокляк» так взволновало меня, что я схватился за телефон, чтобы позвонить Владимиру (его мобильный и домашний телефоны были написаны на внутренней стороне папки), забыв, что на даче нет покрытия сети. И звонок пришлось отложить на потом.
   От рукописи я не мог оторваться до вечера, даже на обед не пошёл, сказавшись больным после вчерашнего. Вместе с Владимиром я переживал и собственное детство, вспоминая давно забытые эпизоды. Прервался только тогда, когда Машка засобиралась домой. Пришлось и мне срочно сворачиваться.
   Добрались быстро, за каких-то два часа, шоссе оказалось свободным, даже в местах традиционных заторов обошлось без пробок. Машка с Владой шушукались на заднем сидении, а я всю дорогу пытался понять, как связаны эскизы и формулы с текстом. И, разумеется, безрезультатно. Едва мы добрались до места и подняли в квартиру барахло, я позвонил Владимиру. Мобильник не отвечал – был вне зоны доступа. И я позвонил на домашний. Трубку сняла женщина, судя по голосу, пожилая, видимо, его мама. Я спросил Володю.
   – А его нет, – ответила она ледяным тоном.
   – А когда будет?
   – Никогда, – ровно, чеканя слова, сказала она. – Сегодня днем у Володи оторвался тромб. Сейчас он в морге.
   И она положила трубку.

4. Рукопись

   У Васьки были густые жёсткие кудри, как у Пушкина. Но он в свои шесть лет ещё не знал, кто такой Пушкин, и не понимал, что с шевелюрой ему повезло, а лишь жутко злился, когда дети дразнили его кудрявым. Злился и на взрослых, когда те говорили о его волосах. Кудри были настолько густы и мелко скручены, что их не брала ни одна расчёска. Однажды в садике дети так довели Ваську, что он вылил себе на голову кисель и попытался разгладить волосы. Не вышло. Может быть, поэтому он рано начал сквернословить. Знал он два ругательства – «японский городовой» и «насрать под рыло». Детские издевательства настолько глубоко въелись в его душу, что разговоров о кудрях он не терпел и тогда, когда стал взрослым. Славка прекрасно знал о его слабости и запретной темы не касался. Наверное, поэтому они крепко дружили. Третьим в компании хороводился Андрюшка, мальчик щуплый, тонкий душой и ранимый. Приезжал в деревню он только на каникулы, к бабушке, а всё остальное время жил в городе с родителями.
   Ну а лето дружная компания проводила вместе. У обычных мальчишек и шалости обычные – пострелять из рогатки по пустым консервным банкам, а то и по бутылкам, стырить гороха или огурцов с соседнего огорода (они отчего-то всегда вкуснее своих), попускать кораблики из щепок по ручьям, построить песочные крепости, покатать машинки и тому подобное. Времени было много, раздолья – тоже.
   Деревня Кадочниково состояла из пяти улиц с добротными деревянными домами и ещё одной – из трёх кирпичных трёхэтажек и одной пятиэтажки. Место это было тихое, с речкой, прудом и маленьким, ещё при царе построенным заводом, который выпускал примусы, поварёшки и швейные иглы. Из инфраструктуры имелись колхозный рынок, два магазина и клуб. В клубе ежедневно крутили кино – в двенадцать дня и в шесть вечера, и ребятишки бегали смотреть, выклянчив у родителей или бабушек десять копеек. Про Чингачгука, неуловимых мстителей и трёх мушкетёров, а на Фантомаса – старались сходить дважды, и днём, и вечером. Кому не удавалось раздобыть денег, рвали в огороде лук и торговали им на рынке, по десять копеек за пучок. Бывало, в клуб приходили чужие ребята, из Серебровки, деревни с той стороны пруда. Мальчишки сторонились и побаивались их – чужаки всё же. Серебровские, похоже, сами боялись местных и потому держались вызывающе. Однако до столкновений дело не доходило. После вечёрнего сеанса в клубе устраивали танцы, и пацаны, встав на цыпочки, заглядывали в окна. На танцы приходили взрослые ребята – лет семнадцати, а то и больше, и из Серебровки, и из дальней деревни, Суханки, что лежала где-то за Плешивой горой. Изредка бывали драки, «по правилам» – до первой крови. Пожалуй, драки на танцах были единственными криминальными событиями, которые случались в этом патриархальном сонном местечке. Размеренная неспешная жизнь в Кадочниково может и была скучна, но пацаны от этого только выигрывали, потому что во многом благодаря этому им была предоставлена полная свобода – бегай, где хочешь, только будь дома к обеду и к ужину. Обедали все в одно и то же время – по заводскому гудку. Вечером дозволялось гулять до захода солнца.
   Безоблачную жизнь мальчишек сильно омрачала Эльвира Георгиевна, пенсионерка, бывшая учительница начальных классов. Андрюшкина мама наняла её в качестве репетиторши, чтобы он при поступлении в школу попал в хороший класс. Эльвира Георгиевна была тучной и краснолицей, ярко красилась и ярко одевалась, причём абсолютно безвкусно. Но самое ужасное, что она была чрезвычайно исполнительна, невероятно активна и не терпела возражений. Ни от кого. А особенно – от сопливых пацанов. Поэтому на орехи доставалось всем – Эльвира решила на общественных началах подтянуть и Ваську со Славкой. Впрочем, Васька от неё быстро избавился. Мальчик вдумчивый и любознательный, он пытался вникнуть во всё и отвечал на вопросы не так, как учили, а как думал сам. Чем постоянно сбивал Эльвиру Георгиевну с толку, а то и доводил до тихого бешенства. Забавно, что Славке и Андрюхе его ответы совсем не казались странными, скорее они были очевидными. Во всяком случае, понятными – это точно. К примеру, экзаменует она их, спрашивает:
   – А теперь ты, Василий, скажи нам, сколько месяцев в году?
   – А в каком? – не задумываясь ни на миг уточняет Васька.
   Ребятам-то ясно, что в этом году, текущем, месяцев осталось только половина, в том году, который будет их двенадцать, а в том, что прошёл, ни одного не осталось. Но Эльвиру Георгиевну такой ответ вводил в состояние ступора – она надолго замолкала, хлопая глазами, и пыталась понять, что Васька имел в виду.
   Или в другой раз спросила (поиздеваться что ли?):
   – Вася, ты не устал писать палочки?
   – Да, – ответил Вася.
   И Эльвира Георгиевна опять сошла с рельсов.
   И как она не понимала, что он отвечал правильно, мол, да, не устал я. Словом, не любила она его. И он её тоже не любил. Потому что она каждый день отпускала сочные комплименты Васькиным кудрям, чем его страшно бесила. Взаимная нелюбовь позволила ему полностью отлынить от занятий, и устных, и письменных. Андрюхе же приходилось честно и терпеливо высиживать с ней дома по два часа. Ежедневные муки он выдерживал героически и даже ни разу не пожаловался на нелёгкую жизнь. Пару раз в неделю попадался и Славка, если оказывался в урочный час в поле зрения Эльвиры Георгиевны. Обоих она усаживала за стол и заставляла выводить чёрнилами палочки. Если строчка получалась неровной, приходилось переписывать. Славка моментально присвоил ей кличку Шапокляк. И хоть Эльвира внешне совсем не походила на старушку Шапокляк, а совсем даже наоборот, была полной её противоположностью, кличка к ней приросла насмерть. Очевидно, из-за её вредности и въедливости.
   Самым же плохим было то, что она не только учила мальчишек писать и читать, она считала своим долгом воспитывать их. Делала она это с убийственным однообразием, приводя в пример некоего мальчика Вову из Серебровки. Стоило что-то сделать не так, как Эльвира-Шапокляк включалась и словно граммофонная пластинка повторяла одни те же слова. Даже наперед было известно, что именно она скажет. Звучало это примерно так:
   – Ну как ты пишешь! Неужели не видишь, что криво получается? Вот Вова из Серебровки старается, и у него всегда получается ровно. Поэтому уроки он делает быстро и идёт себе гулять.
   Или так:
   – Почему у тебя рубаха грязная? Вот у Вовы из Серебровки рубаха всегда чистая и выглаженная.
   Или:
   – Что у тебя в карманах? Зачем тебе эта гадость? Камешки, пружинки, железки какие-то… Вот у Вовы из Серебровки карманы всегда пустые, он не набивает их всяким ненужным хламом, и поэтому выглядит всегда опрятно.
   Начало причитаний бывало разным (Опять коленку разодрал! Не смей ковырять в носу! Не болтай ногами за столом! Где пуговицу потерял? Почему руки не вымыл?), а конец одинаковым – вот мальчик Вова из Серебровки…
   Андрюша сносил это брюзжание стойко, терпеливо ждал, когда Шапокляк договорит и можно будет продолжить писать. А про себя думал: зачем вообще нужны карманы, если в них ничего нельзя положить? Ведь наверняка их изобрели специально для того, чтобы нужные вещи можно было носить с собой…
   В результате педагогических упражнений Эльвиры Георгиевны и Славка, и Андрюша так люто возненавидели серебровского Вовку, что их горячими чувствами проникся и Васька. Спрятавшись в тёмном сарае, за поленницей, они поклялись побить пай-мальчика, как только встретят. После очередной головомойки Шапокляк они даже решили пойти войной на Серебровку. Дважды они собирались в поход, но оба раза экспедиция проваливалась. В первый раз потому, что у Славки отобрали штаны в стирку, и пришлось всем троим сидеть у него дома. А во второй раз Васька сломал ногу. Они втроём прыгали по очереди с сарая. И все уже благополучно приземлились раз по пять, когда Васька решил усовершенствовать процесс. Он стырил с кухни половик, повязал его на шею и прыгнул с ним, как с парашютом. И сломал ногу. Славка с Андрюшкой не сразу поняли, что дело неладно. Славка успокаивал, мол, чего ревёшь? Вот я в прошлом году так треснулся об косяк – ещё больней было, и то не ревел. Но Васька ступить на ногу не мог, пришлось идти с повинной к родителям. Ваську отец увёз в больницу, на мотоцикле.
   Вернулся он в гипсе, героем. Ходил с настоящими костылями, деревянными, покрытыми лаком, с резиновыми наконечниками, прям как взрослый. Андрюшка со Славкой страшно завидовали ему. Целых три дня. Потом – привыкли. Это выдающееся событие и отодвинуло экспедицию возмездия на неопределённый срок. Ребята ограничились тем, что ещё раз тайком собрались в сарае и снова дали жаркую клятву побить ненавистного Вову во что бы то ни стало. До этого у мальчишек был только один секрет и заключался он в том, что наши ученые изобрели новую бомбу – электрическую, и об этой страшной тайне знали только в детском саду, куда ходил Васька, а больше нигде. Второй секрет – клятва – был куда секретнее, потому что о нём знали только трое. Если, конечно, не считать Андрюшкиной бабушки и Васькиной младшей сестры. И Славкиных родителей.
   В те годы повсеместно деревенские детишки бегали оборванцами, часто донашивали одежду старших братьев. А если учесть, что у старших тоже часто бывали старшие, и особой опрятностью ни те, ни другие не отличались, становилось ясно, что плачевное состояние штанов и курток было нормой. На этом фоне мальчик Вова, каким его описала Шапокляк, выглядел белой вороной. Он представлялся гладко причёсанным, упитанным, всегда чистым, отутюженным, застёгнутым все пуговицы. Не бегающим, а только степенно шествующим. Словом, натуральный Мальчиш-Плохиш из кино «Военная тайна», того самого, про Мальчиша-Кибальчиша, где надо только день простоять да ночь продержаться. Вечерами мальчишки мечтали, какой сладкой будет месть. Оторвать все пуговицы! И все карманы! Извалять в пыли! И дать разок по носу. И пендаля под зад. Чтоб знал, как быть образцовым! Но судьба распорядилась по-своему.
* * *
   Как-то раз, аккурат после обеда, Андрюшка вышел на улицу один. Он шёл к Славке, чтобы обсудить важнейший вопрос. Какой именно – он забыл на полпути, потому что увидел на деревянном тротуаре великолепнейшего жука – огромного, чёрного с зелёным отливом и с рогом на носу. Жук уверенно полз по доскам, часто перебирая ногами. Андрюшка затаил дыхание и стал подкрадываться к нему, согнув ноги в коленях и изо всех сил стараясь не раскачивать доски тротуара. И едва он подобрался на расстояние вытянутой руки, как жук, будто почувствовав опасность, скользнул в щель и исчез в траве. Вот незадача! Андрюшка в сердцах топнул ногой по доске. Он заглянул в щель. Нет, не видно. Сбежал. И ведь не поверят, вот обида!
   Он выпрямился и зашагал по тротуару, засунув руки в карманы. Навстречу ему, по улице, пылил милицейский УАЗик с синей полосой на борту. Досада так глубоко сидела у Андрюшки в сердце, что он взял да и показал машине язык. Показал выразительно, скорчив рожу и наклонившись вперед. УАЗик немедленно остановился, из него выскочил щуплый сержант и побежал к Андрюшке. Тот постоял немного в нерешительности, чего это он ко мне бежит? Потом нервы не выдержали, развернулся и дал дёру. Но сержант нагнал его в три шага, схватил за руку и потащил к машине. Андрюшка не сопротивлялся – не вырывался и не кричал, а шёл спокойно. И также безропотно дал посадить себя в машину. Он не думал о том, что с ним сделают, он наблюдал за соседскими пацанами, которые выглядывали из-за кустов напротив. И чувствовал, что становится героем, затмевая не только Васькины костыли, но и драку взрослых ребят возле клуба в прошлый вторник. Шутка сказать – милиция за ним гонялась и увезла на машине! Уж теперь-то его зауважают и перестанут дразнить городским, а то и бояться будут. Гулко хлопнула дверь с решётчатым окном, сержант забрался вперед, к водителю. Рыкнул, прокашлялся мотор, и машина, набирая ход, поехала по улице.
   Андрюшка выглянул в окно. Машина доехала до конца улицы, миновала клуб и свернула направо, на плотину. Через несколько минут УАЗик был уже на другом берегу. Там он ещё раз повернул направо и въехал в Серебровку. Проехав немного вдоль улицы, машина остановилась. Хлопнула дверка. Через несколько секунд распахнулась задняя дверь. Яркое солнце брызнуло внутрь, Андрюшка от неожиданности зажмурился.
   – Вылезай, – послышался голос сержанта.
   Только теперь Андрюшка испугался. Он спрыгнул на дорогу и предстал перед милиционером, всем своим видом выражая раскаяние. Руки из карманов он вынул, голову опустил и с тоской рассматривал свои видавшие виды сандалии.
   – Ну что, понял, кому можно показывать язык, а кому не строит? – осведомился сержант.
   – Понял, – тихо, одними губами ответил Андрюшка.
   – Ну то-то же, – удовлетворенно резюмировал сержант. – А чтоб наука не забылась, домой пойдёшь пешком. Тут километра три, не больше.
   И уехал. Андрюшка провожал машину глазами до тех пор, пока она не скрылась за поворотом. Потом глубоко вздохнул и пошёл домой. Он развернулся, занося в повороте ногу, и замер. На пыльной дороге стоял мальчишка лет семи. С ёршиком непослушных волос, в драных сандалиях, рваных штанах на единственной лямке, в восхитительно грязной, некогда клетчатой рубашке. На острой коленке, выглядывавшей сквозь выдающихся размеров прореху в штанах, бесстыдно красовалась великолепная, ещё свежая, припухшая царапина. Сразу видно – свой человек!
   С деловым видом ковыряя в носу длинным грязным пальцем, мальчишка во все глаза смотрел на Андрюшку – изучал. Андрюшка смерил его взглядом и засунул руки в карманы. Парнишка шикарно сплюнул сквозь зубы и спросил:
   – Ты что, знакомый им?
   – Кому? – не понял Андрюшка.
   – Ну, мельтонам.
   – Не-а.
   – А что ж они тебя пйивезли? – этот «свой человек», как оказалось, не выговаривал букву «р», заменяя её то на «л», то на «я», а то на «й», в зависимости от слова и обстоятельств.
   – А я в них кирпич кинул, – соврал Андрюшка.
   – А почему тогда отпустили?
   – А я не попал.
   – Ясно… Ты из Кадочниково?
   – Ага.
   – А не знаешь там такого мальчика Андлюшу?
   – Ну я Андрюха.
   – Нет, дйугого. У котойого штаны не йваные.
   – Ну знаю я ещё двух Андрюх… Но, вроде у обоих рваные были.
   – А ещё там у вас есть Андйюхи?
   – Не знаю… А что?
   – Да есть там у вас один гад. Не кйичит, не йугается и всё вйемя йуки моет.
   – Нет, таких не знаю, – признался Андрюшка.
   – Эх, жаль. А я мечтал найти этого гада и хоёсенько вздуть!
   – Слушай, – вспомнил вдруг клятву Андрюшка, – а у вас тут в Серебровке есть такой мальчик Вова? Который тоже всегда чистый и всегда причёсанный?
   – На этой стойоне, в Сейебйовке, только один Вова – я, – заявил парнишка и в подтверждение своих слов ткнул себя в грудь оттопыренным большим пальцем.
   – Точно?
   – Да чтоб мне сдохнуть!
   – Ну, значит, врёт она.
   – Кто?
   – Шапокляк врёт.
   – Кто-кто?
   – Ну, Эльвира. Георгиевна. Это же она тебе сказала про мальчика Андрюшу?
   – Ну да. Она. А ты откуда знаешь?
   – Да потому что мне она всё время говорит про мальчика Вову из Серебровки. Вот мальчик Вова, говорит, из Серебровки, старается. И у него, говорит, всегда получается ровно.
   – А мне то же самое – пйо мальчика Андйюшу из Кадочниково!
   И они крепко пожали друг другу руки. Через какие-то полчаса Вовка был уже в курсе всех Андрюшкиных дел, и уже заочно проникся симпатией и к Славке, и к Ваське, и изъявил желание прийти, потрогать гипс на ноге. Само собой, после такой встречи и после того, как налицо выяснилась явная и неоспоримая общность интересов, Вовка стал четвёртым в неразлучной команде, несмотря на то, что он из Серебровки. Вот так и рождается настоящая мужская дружба.
   Однако время было уже позднее, и Андрюшка заторопился домой.
   – Я пойду, – сказал он, – а то попадёт.
   – Давай, – понимающе ответил Вовка, тем более сколо всё йавно кино по телевизолу начнётся…
   – А двадцать четвёртого июля я буду своей кошке устраивать день рождения. Если конечно она не успеет спрятаться. Так ты приходи. Я живу на улице Королёва, дом двенадцать.
   – Пйиду, – серьёзно пообещал Вовка.
   И счастливый приобретением нового друга, Андрюшка зашагал домой. Уже издалека он услышал за спиной голоса. Один – Вовкин, другой – незнакомый.
   – Вовка, айда в прятки играть, – позвал незнакомый голос.
   – Не, Саска, не пойду. Я уже посол! – отвечал важно Вовка.
   – Какой посол? Чьей страны?
   – Да не посол, а посол! Домой я посол, кино смотлеть.
   – Какое?
   – Пло спионов, Ссыт и месь!
   И Андрюшка припустил бегом. Он тоже хотел посмотреть кино про шпионов. Кроме того, дома его ждала бабушка и, наверное, уже беспокоилась. Когда он миновал плотину и свернул на улицу Королёва, его обогнал милицейский УАЗик, тот самый. И Андрюшка помахал ему рукой.
   Бабушка действительно его ждала. Поскольку слухи по деревне распространяются со скоростью мысли, бабушка давно знала про милицию. И поэтому ждала его не просто так, а с ремнём. Неудивительно – ведь она любила своего внука.
   Наутро Васька со Славкой пришли к Андрюшке – того в наказание за вчерашнее не пустили гулять на весь день. И они до вечера обсуждали вчерашние события, возмущались враньем Шапокляк и тем, как здорово Андрюшке удалось её отшить. Когда она завела свою песню про пай-мальчика, мол, почему у тебя пуговицы нет, вот у мальчика Вовы из Серебровки все пуговицы на месте, Андрюшка ядовито осведомился: уж не Мишин ли фамилия того мальчика? И Шапокляк ничего не смогла ответить, только стала пунцовой от негодования и стыда. А ещё мальчишки возмущались по поводу несправедливости и строгости наказания.
   – Сильно болит? – участливо спросил Славка.
   – Сильно. Ремнём же пороли-то… Но сидеть могу.
   – Ну ничего, пройдёт, – пожалел его сердобольный Васька. – Она ведь почему тебя выпорола? Потому что любит. Японский городовой…
   Они немного помолчали, думая о жизненных трудностях. А потом Андрюшка глубокомысленно произнёс:
   – Дельфины любят людей, они их спасают. Акулы тоже любят людей, они их едят.
   – Да, – согласился Васька, – любовь бывает разной.
   А Славка ничего не сказал, только вздохнул.

5. Рукопись

   …потому что на носу уже был Новый год. Ваське подарили клюшку, настоящую, детскую, а вовсе не взрослую с укороченной батиной ножовкой ручкой. Каток возле клуба только сегодня днём залили горячей водой из шланга. Значит, можно уже! В хоккей! Васька, конечно, усвистал на улицу – играть. И не столько погонять шайбу, сколько похвастаться клюшкой. В декабре темнеет рано, но маленький каток возле клуба освещается яркой лампой, подвешенной над входом, и ещё прожектором. Поэтому гулять разрешалось допоздна. А ещё Ваське повезло в том, что его дом был совсем недалеко от клуба – он стол на той же улице, и клуб даже было видно из окна, если прислониться лбом к стеклу.
   Мама позвала его домой полдесятого. Вышла из ворот и закричала: «Вася! Ва-а-а-а-ася! Домой!». Вася – мальчик послушный, поэтому через каких-нибудь двадцать, от силы тридцать минут он явился. Весь в снегу, от валенок до макушки, со свежей дыркой на колене, распаренный, румяный и весёлый.
   – Мам, мам, я пришёл, – закричал он, на ходу сбрасывая шубку и избавляясь, дрыгая по очередности ногами, от валенок. Шубку, шапку на белой бельевой резинке, валенки и драные штаны с начёсом он раскидал по полу в коридоре, и с шумом ворвался в кухню. Причём ворвался не один – он тащил за собой закутанное серой шалью по самые глаза существо. Существо было ощутимо меньше Васьки, шло вперевалку, валенки были ему велики, а шаль в том месте, где должен находиться рот, была украшена мелкими бусинками льда. Существо покорно следовало за Васькой и молча хлопало огромными синими глазами.
   – Это ты кого к нам в гости привёл? – поинтересовалась мама, ловко мешая шипящую на сковороде картошку.
   – Это не в гости, мам. Это Нинка, Серёги Катугина сестрёнка. Она будет теперь с нами жить!
   – Почему с нами?
   – Она теперь наша – я её у Серёги на клюшку сменял!
   Мама выронила нож. Папа отложил газету. А дедушка полез в платяной шкаф, туда он заглядывал за парадным пиджаком с медалями или за ремнём. Васька здраво рассудил, что сегодня пиджак ему ну никак не нужен, тем более вечер на дворе.
   Словом, пришлось отцу одеваться и вместе с Васькой идти искать Серёгу, чтобы выменять обратно клюшку. Нинку вернули родителям, и жила она с ними вместе ещё много лет, согласно прописке. Ваську, как ему ни было удивительно, не выпоро-…

6. Рукопись

   После окончания четвёртого класса Вовка из Серебровки научился наконец выговаривать букву «р». В остальном мало что изменилось, Андрюшка, Васька и Славка всё так же беззаветно дружили друг с другом, всё так же приходила Шапокляк – подтягивать троечников. Команда неразлейвода приносила немало хлопот деревенским жителям. Ну никак не сиделось им спокойно, вечно они изобретали что-нибудь этакое, вечно придумывали «научные эксперименты».
   Ну вот, к примеру. Как-то раз Ваське достался метеорологический воздушный шар – за то, что он помог синоптикам собрать оборудование перед грозой. Огромный красный шар, надутый водородом. Васька поначалу даже боялся брать шнур в руки – а ну как унесёт в небо? Но шар его поднять, конечно, не смог, да и тянул-то вверх не очень сильно. Осмелев, Васька припустил с горки, где стояла метеостанция, вниз, в деревню, да и там мчался во весь дух – чтобы никто не отобрал и не подбил шар из рогатки. Отдышался он только в своём дворе. Привязал шар покрепче к торчащей из земли трубе и понесся к Славке – чтобы тот объявил общий сбор.
   Через четверть часа Васька, Славка и Андрюшка держали военный совет – что делать с внезапно обрушившимся на них сокровищем. Вовку позвать не успели – очень уж далеко за ним бежать, а дело не терпело отлагательств. Пока шар не сдулся, пока его не испортили, надо было торопиться. Предложение, собственно, было только одно: что бы такое поднять на шаре, чтобы было интересно. Бутылку с запиской отмели сразу – улетит в тайгу, кто её там найдёт? Да и что писать? После недолгих споров мальчишки решили запустить стратонавта, живого пилота. Тем более кандидат имелся – пойманный позавчера суслик, которому даже не успели придумать имя. Суслика хотели выдрессировать и показывать в цирке. Но он дрессироваться отказывался, а только злобно пищал, пытался цапнуть за палец, поедал пшеницу и гадил. Сидел он в пустом аквариуме, прикрытом сверху фанеркой. Васька всегда оставлял щель, закрывая аквариум, для доступа воздуха. А на фанерку укладывал кирпич – чтобы суслика не утащил кот Мишка. Рассудили пацаны так: суслику всё равно тут не жить – родители запрещают его держать, если они его не выкинут, так Мишка доберётся. А отпускать его в чистое поле – тоже верная гибель. Вот если запустить в небо – то улетит далеко. Шар сдуется со временем и посадит суслика на землю. Только надо, чтобы он мог сбежать после приземления. Хотели запустить его в корзине, но та, которую нашли, оказалась слишком тяжёлой. Оставалась ещё опасность, что суслик сиганёт через борт и разобьётся. Поэтому поступили так: из широкой тесёмки соорудили петлю и закинули её суслику за шею через подмышки. Получилось здорово – пока тянешь за тесёмку, суслик подвисает в воздухе, как заправский парашютист, отпускаешь её – спокойно освобождается.
   В шестнадцать часов тридцать минут местного времени воздушный шар ВВАС-1 с сусликом на борту благополучно стартовал с Васькиного двора, несмотря на то, что суслик лететь не хотел – негодующе пищал, плевался и вырывался изо всех сил, чем едва не сорвал важное мероприятие. Пуск произошёл в торжественной обстановке. Васька, Андрюшка и Славка вытянулись по стойке «смирно» и отдали честь. Славка произнёс короткую речь:
   – Сегодня мы запускаем первого кадочкинского стратонавта, ему предстоят нелёгкие испытания, но мы верим, что он справится с возложенным на него партией и правительством заданием! Ура, товарищи!
   Васька с Андрюшкой не поняли, причём тут партия и правительство и какое задание было у суслика, но всё равно дружно закричали «Ура!», и Васька перерезал тесёмку.
   Шар покачнулся и плавно, чуть накренясь начал подниматься. Суслик задергался и запищал громче. «Ура!» – закричали мальчишки в три глотки. Суслик то ли из вредности, то ли с испуга обгадился, но ни в кого не попал. Шар поднялся над двором, и, подхваченный ветром, степенно поплыл в сторону пруда, причём суслик едва не ударился о печную трубу. Мальчишки выскочили со двора – наблюдать. Шар, никем не замеченный, миновал улицу Королёва, пролетел над двором дяди Миши, и скрылся за кронами тополей. Мальчишки побежали вокруг, на берег пруда, на плотик, где женщины обычно стирают бельё. К счастью, плотик оказался пуст, и им не пришлось на всякий случай прятаться в кустах, в неизбывном страхе – а вдруг попадёт? С плотика было прекрасно видно, как величаво проплывал по небу красный шар, даже суслик был виден – маленькое плюшевое тельце под казавшейся огромной рядом с ним тушей шара. Ветер посвежел, и шар прибавил ход. Он миновал Долгий мост, пролетел над Страшным мысом, а потом, круто повернув, направился в сторону Серебровки. Вскоре он превратился малюсенький шарик, не больше чем от пинг-понга, а спустя несколько минут и вовсе исчез. Мальчишки, затаив дыхание, следили за всеми его эволюциями до тех самых пор, пока он не растаял в небе. Вернувшись во двор, они принялись живо обсуждать событие. Спор шёл о двух вещах: на какую высоту поднимется шар и когда он спустится на землю. Спорили долго, до хрипоты, но к согласию так и не пришли. Поэтому решили сходить к синоптикам и спросить у них.
   Едва затих спор, как во двор ворвался Вовка. Запыхавшийся, краснолицый, взволнованный, даже возбуждённый: глаза выпучены, рот перекошен, размахивает руками, а сказать ничего не может.
   – Чего случилось-то? – спросил его Славка, – ты откуда такой взбаламученный?
   – Там, там, там… – тяжело дыша пытался произнёсти Вовка.
   – Что там?
   – Там, в Серебровке… Над моим домом – воздушный шар с лётчиком! – выпалил наконец Вовка.
   Что тут началось! Мальчишки хохотали, сгибались пополам, держась за животы, падали на спину, дрыгая ногами, стукали друг друга по плечам и куда попало. Вовка решил, что ему не верят, и, сердясь всё сильнее, начал истово убеждать, что шар на самом деле был. И был красный и большой. А под ним висел лётчик! Серьезность его слов, а пуще того – возмущённое выражение лица только подливали масла в огонь: мальчишки хохотали так, что им не хватало воздуха, чтоб вздохнуть. Вовка уже надул губы, намереваясь обидёться на всю жизнь, и повернулся было лицом к воротам, как его остановил Васька. Он вытер слёзы грязными кулаками и севшим голосом объявил:
   – Не сердись, Вовка. Дело в том, что это был наш шар, ВВАС-1.
   – Как это – ваш?
   – Ну так. Мне синоптики подарили.
   – А почему ВВАС?
   – Ну как почему? – перебил Славка, – потому что Васька, Вовка, Андрюшка и Славка!
   – Здорово! А лётчиком кто?
   – Суслик!
   – Да? А мне показалось – человек.
   – Да какой там человек… Шар даже Ваську поднять не может.
   – Ясно. Ну, может и так. Он далеко был. И высоко. Я мог ошибиться. А почему вы меня не позвали на старт? – И Вовка уставился на Славку.
   – Понимаешь, – начал мямлить тот, – бежать до тебя далеко… А тебя могло дома не оказаться, как в прошлый раз. А времени у нас не было – шар могли и стырить.
   – Так ведь и вас фиг найдёшь, – парировал Вовка. – В Серебровке-то найти легче, я или в кузнице, или на лесопилке, или у магазина. А вас где искать? Пропадаете неизвестно где. Вот вчера днем, где были?
   – На пекарне…
   – Вот видите! Откуда я знаю, где вас искать. Хоть бы записку оставляли, что ли.
   – А точно! – загорелся Андрюшка, – Давайте устроим тайник! И будем все туда записки складывать, кто, мол, куда пошёл и зачем. И где его искать. А?
   – Здорово! – поддержал Славка, – Только не просто так, а будем писать секретные записки с указанием места и времени встречи.
   – А если перехватит кто? – засомневался Андрюшка.
   – Кто?
   – Ну те же браться Бусыгины.
   – Да… Это может быть. Вот что! Тут нужна конспирация. Чтобы если кто найдет записку – не понял, о ком идёт речь, – заявил Славка.
   – Я придумал как нам зашифроваться! Я поменяю имя с фамилией, и стану Мишкой Володиным, – выпалил Вовка Мишин.
   – Классно! А я тогда стану Левкой Славиным! – поддержал идею Славка Львов.
   – А я – Петькой Васиным, – с энтузиазмом заявил Васька Петров.
   – А я, пожалуй, не буду менять имя с фамилией, – грустно сказал Андрюшка Козлов.
   Пацаны с жалостью посмотрели на него.
   – Да, – сказал Славка, – Могут понять не так. Ну, тогда будешь ты Казимир Андреев.
   На том порешили.
   – А все-таки зря не позвали на пуск. Обидно, – вздохнул Вовка.
   – Ничего, ещё шар заработаем. Уж без тебя не запустим, – уверил его Васька.
   Тайник мальчишки устроили в укромном месте – заброшенном силовом щите, который висел на фонарном столбе, ночами освещавшем водосброс на плотине. Место удобное, людей мало, а мальчишек – того меньше, и просматривается хорошо, посторонний незамеченным не подойдет, не подсмотрит. Опять же – на полдороги от Кадочниково до Серебровки – никому не обидно. Кривой гвоздь, которым открывали замок, спрятали тут же, возле столба, под камнем. И секретная почта заработала.
   Однако первая же депеша едва не перечеркнула саму идею переписки. Согласно договорённости, Андрюшка прибежал к тайнику на следующий же день, сразу после обеда. И обнаружил сложенный вчетверо тетрадный листок в линейку. Записка была лаконичной. Она гласила: «Срочно принесите ЁТ! Михаил Володин». Андрюшка запер щит и побежал домой. В дедушкиной столярке его ждали Васька со Славкой.
   – Ну что, принёс?
   – Ага, принес. Только я не понял ничего.
   – Ну-ка, дай мне, я прочту, – авторитетно заявил Славка.
   – На.
   Славка прочитал записку, почесал затылок.
   – М-да… Ясно вот что. Писал это Вовка – раз. Ему понадобился ЁТ – два. Нужен он ему срочно – три. Осталось узнать, что такое этот самый ЁТ.
   – Ишь, умник! Это и без тебя ясно. А вот что за ЁТ такой – загадка…
   – У тебя словарь какой есть?
   – Есть.
   – Тащи. Сейчас разберёмся.
   Но они не разобрались и со словарём. Версий получилось всего три: ёлочная трость, ёмкостной тиристор и ёхорный танец. Все остальные слова на букву «ё» не подходили вовсе. В большей степени оттого, что это были фамилии. Впрочем, бурятский народный танец тоже отпадал, потому что принести его не было никакой возможности. А зачем Вовке понадобилась трость или тиристор – тоже непонятно. Ломали головы мальчишки долго, но кроме Ёшкина коТа ничего не придумали. Кот, впрочем, тоже не подходил, даже по буквам… Писать же, что они не знают, что такое «ЁТ» им показалось недостойным себя и даже стыдным. Поэтому они сочинили такую записку: «ЁТ найти нигде не можем. Принесём позже. Лев Славин». Ответное послание получили на следующий день: «ЁТ больше не нужен. Обошлись зелёнкой. Михаил Володин».
   Неразбериха с записками вынудила друзей зауважать русский язык, а заодно Шапокляк, которая знала правила этого языка. Поэтому в среду, на общем сборе Вовке попало за то, что он пишет «лутьше» и «Нюй-Орк». Заодно ему растолковали, что ёт – вовсе не ёт, а йод. Непонятно почему, но пишется именно так. Урок этот Вовка усвоил так хорошо, что с тех пор писал «лучше», «Нью-Йорк» и «йод». А заодно и «йожик». И «йолка». Даже когда стал взрослым.
   Ну хорошо, с этими словами разобрались. А что делать с другими? Не учить же правила, в самом деле! Они нудные и длинные и их ужасно много. Вышли из положения они с блеском: решили просто писать поподробнее. И в самом деле, напиши Вовка «принеси ЁТ царапину замазать», они б обо всём догадались. Вовка с доводами согласился и обещал писать подробнее, хоть и очень не любил выводить буквы.
   Поскольку первый вопрос сбора так изящно разрешился, мальчишки не мешкая перешли ко второму, не менее важному. Состоял он из двух подпунктов: как раздобыть второй шар и кого на нем запускать. Добычу поручили Ваське – он всё равно возле синоптиков всё время крутится, они к нему давно привыкли, ему первей и дадут. А насчёт кандидата в пилоты спорили до самого обеда, чуть не подрались. Сначала хотели запустить ещё одного суслика, но потом решили, что интересней другого пилота, мол, к чему эксперимент второй раз повторять? Рассматривали кандидатуры лягушки и ящерицы – они прельщали малым весом и лёгкостью поимки. Однако слабые умственные способности пресмыкающихся поставили крест на затее – отправлять их в полёт было скучно, они скорей всего и не поняли бы ничего. Хомяк и морская свинка тоже отпали – тот и другой были в деревне в единственном экземпляре, в школьном живом уголке, выкрасть их откуда было непросто. Да и кто хочет идти в школу летом?! Ещё поймают и дадут задание… Наконец, родилась замечательная идея – запустить кота. И не просто запустить, а сбросить его с парашютом с высоты метров этак в пятьсот. Чтобы кот не потерялся и не пропал, а благополучно вернулся домой. Но Васька категорически отказался жертвовать ради науки своего кота Мишку. Не дам, говорит, и всё, японский городовой! Он и суслика-то с неохотой разрешил запулить в небо, да и только лишь после того, как убедился, что тот после приземления легко выпутывается из тесёмки. И тогда Славка вспомнил про Тихона. Того самого, что жил на улице Рабочей молодёжи в трёхэтажном доме. Неприлично толстый, ленивый до изумления, чёрный с белыми пятнами кот подходил как нельзя лучше. Потому что он был ничей, подъездный.
   Для Тихона они сшили парашют, сперев у матерей простыни, бельевые верёвки и старую холщовую сумку. Парашют получился как настоящий: круглый, с ранцем, с вытяжным парашютиком, с застёжками на ремнях. Площадь его пересчитывали трижды, по настоящим формулам, которые Славка раздобыл в школьной библиотеке. И укладывать учились долго и терпеливо – у дяди Пети, бывшего в войну десантником. Научившись, мальчишки приступили к испытаниям – отлавливали кота, надевали рюкзак и сбрасывали его с крыши. И всё получилось замечательно, за исключением одной мелочи: Тихон никак не мог привыкнуть. Каждый раз, спускаясь во двор с пятиэтажки, он летел вздыбленный, с прямыми как палки ногами, выпученными, полными ужаса глазами, и орал благим матом. Один из испытателей дежурил внизу, чтобы вовремя успеть поймать кота, пока тот не смылся в кусты вместе с парашютом. Ему же приходилось выслушивать возмущённые крики соседей, привлечённых к окнам кошачьими воплями. Из-за этих соседей каждый раз после запуска Тишки ребята вынуждены были прятаться на заднем дворе. Там они отстёгивали парашют и аккуратно, по всем правилам, складывали его – для следующего пуска. Тихон, кот от природы добродушный, нелюбопытный и ласковый, а благодаря сытной жизни – обленившийся, после этих экспериментов обрел ловкость и научился мастерски лазить по деревьям. Характер кота, мирно продремавшего половину сознательной жизни на лавочке, благосклонно позволявшего себя погладить любому жильцу и уже давно ставшего привычной частью дворового ландшафта, резко переменился. Стал кот настороженным и чутким и, едва завидев ребят со знакомым рюкзаком, бросался наутёк. Впрочем, удрать ему удавалось редко.
   Неделя ушла на расчёты и изготовление парашюта, ещё неделя – на испытания. Дней десять – на изобретение устройства, которое бы отсоединяло кота-парашютиста на нужной высоте. Остановились на самой простой конструкции – длинной ленте из пропитанной селитрой бумаги. Тлела она медленно, и несложно оказалось отмерить нужной длины кусок, чтобы минут через десять после старта она пережгла тесёмку, соединявшую пилота и шар. А чтобы Тихон с парашютом не упал в пруд и не утонул, решено было ждать нужного ветра.
   Наконец долгожданный час настал – Васька притащил воздушный шар! Погода, как на заказ, стояла летная – и солнце, и ветер от пруда в сторону Мертвяцкой горы. Парашют, селитрованная бумажная лента, скрученная в жгут – всё было готово, не хватало только кота. За ним отправились втроём, оставив Ваську охранять шар. Тихона они поймали легко, когда он дремал на любимой лавочке. Окружили с трёх сторон, подкрались и схватили! Он хотел было дёрнуться, убежать, но было уже поздно. Тихона засунули в заготовленную заранее хозяйственную сумку – чтобы взрослые лишних вопросов не задавали – и побежали к Ваське во двор. Там кот вёл себя на удивление спокойно, дал себя вытащить из сумки и мирно сидел у Андрюшки на коленях. До тех самых пор, пока Вовка не достал парашют. Увидев рюкзак, Тихон дёрнулся изо всех сил и умудрился вырваться, больно поцарапав Андрюшке ногу, после чего заметался по двору, возмущённо мяукая. Однако поймали его быстро – в незнакомом месте Тихон неправильно сориентировался, свернул не туда и попал в тупик без щелей и отдушин, куда можно было бы ушмыгнуть. На орущего и отчаянно брыкающегося кота надели парашют. Славка подпалил селитрованный жгут, и Васька отпустил бечёвку. Но шар не поднялся. Славка подбежал, ухватил кота за шкирку и что есть силы подбросил вверх. Шар подлетел, закачался. Тихон на длинной бечёвке стал описывать круги. Он орал дурным голосом и летел, широко расставив лапы. Очевидно, кот никак не мог понять, почему он не падает вниз. От тлевшего над Тихоном жгута длинным каракулем потянулся шлейф белого дыма, словно кто-то расписывал ручку. Резко запахло горящей селитрой. Шар перемахнул ворота и, оказавшись на улице, начал медленно опускаться. Друзья выскочили вслед за ним. И тут нервы у Тихона сдали: на мальчишек пролился вонючий золотой дождь. Они бросились врассыпную, но отбежать всё же не успели, досталось всем. Меж тем, полегчавший шар замедлил падение, остановился и подался вверх. Так он и поплыл над тротуаром, с белым дымным зловонным следом и орущим, замершим в смертельном напряжении котом. Пролетев метров пятнадцать, шар снова начал опускаться. Ребята бросились к нему. Но шар, едва миновав верхушку молодого клёна, остановился. Мальчишки подбежали поближе и увидели, что не перестающий орать Тихон накрепко уцепился когтями за ветку клёна. На улице стали появляться любопытствующие – из соседних домов вышли люди, посмотреть, что за шум на улице, братья Бусыгины подбежали, прохожие остановились. В этот момент жгут пережёг шнур, и шар всплыл вверх. Видимо, мальчишки что-то недорассчитали, потому что через секунду шар с оглушительным хлопком взорвался! Возможно, шнур загорелся… Резиновая оболочка шара шлёпнулась на дорогу. Тихон взвыл громче, спрыгнул с клёна и сиганул в ближайшую подворотню. Но опять ошибся – протиснуться в щель ему помешал рюкзак с парашютом. Сердобольные прохожие поймали его, освободили от экипировки и отпустили. С этих пор Тихон не подпускал к себе детей. Никаких и никогда. Даже если у них не было с собой парашюта.
   Так бесславно кончил свою жизнь ВВАС-2. Третий шар Ваське синоптики так не дали, хотя шаров у них было полно, водорода – тоже. Но после случая с Тихоном они стали осмотрительней – вдруг пожар кто устроит или ещё какое ЧП?
   Мальчишки, после того как всех четверых выпороли и все четверо отсидели в тоске положенные дни дома, начали строить новые планы. Переписка через тайник возобновилась. Откуда им было знать, что заводское начальство велело исправить освещение водосброса? И что пришёл электрик и часа полтора возился в щите с приборами и контрольной лампочкой, что-то скручивал и привинчивал? В том самом щите, что находился в укромном месте, на фонарном столбе, ночами освещавшем водосброс на плотине. В удобном месте, где и людей мало, и мальчишек, на полдороги от Кадочниково до Серебровки. Не могли они этого знать и не знали. Поэтому Вовка смело полез в тайник за запиской. День был дождливый, промозглый, Вовка промочил ноги, да и куртка у него промокла насквозь. Знакомым кривым гвоздём он ловко открыл замок, распахнул железную дверку щита и заглянул внутрь. Записка внутри была, она лежала себе в дальнем углу, за проводами. Вовка потянулся за ней – не хватило роста достать. Тогда он подтащил старое оцинкованное ведро, что валялось неподалеку, перевернул вверх дном и встал на него, как на пьедестал. Ну вот, совсем другое дело! Он потянулся за запиской, опершись второй рукой на железный край щита, и поскользнулся на мокром дне ведра, потерял равновесие. Он ударился головой в оголённую медную шину. С треском сыпанули жёлтые искры, и Вовка провалился в темноту.

7. Профессор

   Я не мог не прийти к нему на похороны. Бросил дела, отпросился с работы – и поехал. И конечно опоздал. Когда я добрался до места, автобусы с чёрной полосой вдоль борта уже выезжали из арки. Пришлось пристраиваться в хвост колонны и тащиться за ней до самого кладбища, а там идти пешком за гробом, надев на себя маску скорби.
   Когда гроб установили на свежий холмик земли, чтобы попрощаться с покойным, я узнал его. Мёртвый, осунувшийся, со впалыми щеками он стал похож на Вовку из Серебровки. Да чего там – похож… Он и был!.. Надо же, как в жизни бывает. Друг детства объявился. И сразу ушёл. Обидно. Жалко и обидно.
   Над могилой тучный краснолицый мужчина долго и нудно произносил речь и никак не мог закруглиться. Наконец он смолк, и гроб в полной тишине – ни оркестра, ни рыданий родственников – опустили в могилу, и я бросил свою горсть земли. Могильщики взялись за лопаты. Я подошёл к вдове и матери, произнёс слова утешения. Мне они казались пустыми и никчёмными. Представляться я не стал, момент не тот, пусть думают, что я сослуживец. Его мама, седая сгорбленная старушка с добрым лицом, посмотрела на меня и сказала удивительно спокойным голосом:
   – Спасибо, что пришёл, Слава.
   Весь вечер я ходил сам не свой, на меня с поразительной, пугающей яркостью обрушились воспоминания далекого прошлого. И Володина смерть, и рукопись всколыхнули память, и я вспомнил в мельчайших подробностях, будто это было вчера, мальчишку в драных сандалиях, рваных штанах, в линялой клетчатой рубашке. Всплыла в памяти и столярка, в низкие маленькие окна которой бил косыми лучами яркий солнечный свет, и в его лучах всегда весело плясали мириады пылинок, и вкусно пахло воском и свежеструганным деревом. Я не спал полночи, ворочался в постели с боку на бок и вспоминал, вспоминал, вспоминал. Эх, Вовка-Вовка, ссыт и месь… И как это его мама меня вспомнила и назвала по имени? Как узнала? И почему она была так убийственно спокойна, будто и не её сына хоронили? И жена была спокойна. Странно это… Забылся я только перед рассветом.
   А утром… Утром жизнь напористо ломилась вместе с ярким солнцем через окно, через открытую балконную дверь, с улицы врывалось беззаботное пение птиц, свежий ветерок колыхал тяжёлые портьеры. С кухни доносились не менее жизнерадостные звуки – Машка гремела посудой и весело переругивалась с Владой, включённое радио надрывалось: «А я всё летала…». Жизнь ликует, жизнь – продолжается. Подъём! Я бодро вскочил на ноги, несколькими движениями обозначил зарядку, накинул халат (а как же, теперь у нас живёт гостья) и пошёл в ванную – бриться и чистить зубы.
   Через четверть часа я предстал перед дамами свежим, причёсанным и умытым. У них шёл важный разговор, они даже радио сделали потише. Я уселся на свое место, ухватил бутерброд с ветчиной. Машка, наливая мне кофе, мудро вещала:
   – Да ладно тебе, Влада! Никогда не поверю, что мужчина водил тебя в театр просто так, по дружбе. Сколько вы уже знакомы?
   – Неделю! – с вызовом ответила Влада.
   – Всего-то? Да он за тобой ухаживает.
   – Он же сам говорил, что и в мыслях у него нет ухаживать! К тому же он женат.
   – А ты и поверила, наивная! Да у мужчин мозги – между ног.
   – Пардон, сударыни! – вмешался я, – Я, между прочим, тоже мужчина. Выходит, и у меня мозги между ног?
   – Да какой ты мужчина? – удивилась Машка.
   – Обыкновенный, – весело заявил я, – Можно подумать, у женщин мозг в другом месте.
   – Мозг у женщины между ног?!
   – Ну само собой.
   – У женщины там вообще ничего нет!
   – Хм… этим она и думает?
   – Ну, знаешь! – возмутилась Машка. И тут же не выдержала, рассмеялась.
   – А по большому счёту ты, конечно, права, Машка. И Владе надо знать, что мужчина, заговаривая с женщиной, всегда надеется на продолжение отношений вплоть до постели. И женщина не может этого не чувствовать. А достаточно долго удерживать его рядом возможно только одним способом: постоянно подогревая эти надежды. Если же постель ей изначально неинтересна, выходит, она сознательно идёт на обман.
   – Какой обман? – сделала непонимающие глаза Влада. – Какие надежды? Мы просто общаемся! Мне с ним интересно, ведь он – настоящий актёр!
   – Ну и подумай сама, – встряла Машка, – зачем ты ему, актёру, да ещё женатому, нужна? Ну зачем?
   – Не знаю. Просто. Может, ему со мной интересно.
   – Знаю я, что ему интересно! Да и ты знаешь, и нечего мне невинные глазки строить. Смотри, его жена тебя найдет и глаза выцарапает.
   – Не найдет. И вообще, у него душа тонкая, ранимая, а она такая стерва! Всё время деньги требует.
   – Ну откуда ты знаешь?
   – Знаю! Ему просто не везёт, и дома и на работе. А он талантливый, только ему режиссёр проходу не даёт, наверное, таланту его завидует! И жизнь у них такая интересная, у актёров! Куча поклонников. Всё ярко, всё возвышенно, какие они все замечательные, какие красивые, благородные!
   – Ты что же, серьёзно так думаешь? – перебил я Владу.
   – Ну конечно! Они ж артисты! – с жаром ответила она.
   – Эта богемная жизнь тебе нравится, покуда ты далека от неё. А стоит приблизиться – таким смрадом понесёт! Чего там только нет: интриги, обиды, взаимные обвинения, шантаж – и всё это круто замешано на всеобщей ревности всех ко всем. Кроме того, все эти писаные красавицы без должного света и макияжа, по полтонны пудры на каждого, обыкновенные простушки, на улице пройдёшь мимо – не заметишь. С писаными красавцами та же история. Это только в кино героини не кряхтят, поноса у них не бывает, прыщей с бородавками, мозолей, перхоти, и зубы все как на подбор будто фаянсовые. Что же, Ассоль за всю жизнь вообще ни разу не ходила на горшок? Ей, похоже, незачем. Да и нечем… Иной мужчина, когда увлечётся кем-нибудь, первое время даже не может предположить, что у предмета его страсти бывают месячные или насморк, или сварливый характер… Всегда – «Леди Совершенство». А потом такое горькое разочарование его постигает, что жалко смотреть. Вот скажи, Влада, у совершенной леди и понос, должно быть, совершенный? А герои-мужчины? Секс-символы с мускулатурой Геркулеса, сердцем Данко и мозгами Эйнштейна? Ты думаешь, они и в жизни такие сияющие и благородные? Да что там артисты! Судьбы настоящих героев переписывают. Ну в самом деле, не умирать же бравому гусару от раны в задний проход! Это не эстетично. Или, предположим, ему при обороне Шевардинского редута яйца (пардон, дамы) ядром оторвало, а он не знал, как ему с этим жить дальше, сел на корабль, поплыл в туретчину и евнухом в гарем определился. Влюбился в прелестную невольницу, а поскольку ему оторвало причиндалы в зрелом возрасте, то он смог с ней согрешить, поскольку эректильная функция осталась. Увидел это другой евнух, завистливый. Ну, в общем, голову гусару всё ж отрубили. А в кино ему прямо на редуте ядром голову снесёт, потому что он благородный герой. Нет, театр и кино, всё это искусство – красивая ложь. Фальшь. По ту сторону экрана. А мы все живём по эту сторону. Кинозвёзды включительно.
   Высказал я это всё и зло принялся за бутерброд. А Машка посмотрела на меня и сказала тихо:
   – Какой же ты умный…
   – Я не умный, – ответил я, – я лишь умело притворяюсь умным.
   И я, доев в тишине бутерброд, с гордым видом удалился.
* * *
   После лекций я заперся в кабинете и снова взялся за рукопись, в который раз пытаясь сопоставить текст с формулами. Может быть, воспоминаниями Володя просто даёт понять, что мы друзья детства? Нет, вряд ли, это можно было сделать проще. Может, хотел разволновать, душу взбудоражить? Тоже нет – она б и так встревожилась. Тогда что? Какая связь? Почему выделены именно эти моменты? Ведь я помнил, что мы делали и взрывпакеты, пытались построить двигатель, который ездил бы не на бензине, а на порохе, и чёрт знает что ещё… Наверное, Володя выбрал самые важные для него события. Так-так-так, уже теплее. Когда он подрос, он отделился от нас, стал чужим, непохожим на остальных подростков. Возможно, он почувствовал какие-то изменения в себе самом, понял, что он становится не таким как мы, не таким как все. А потом, по прошествии многих лет, он наверняка не раз пытался анализировать свою жизнь и найти факторы, которые сделали его таким. Не исключено, что он страдал от этой своей непохожести. И очень даже вероятно, что пытался описать жизненные события математикой, чтобы с её помощью выделить решающий фактор. Или несколько факторов. Если так, то ничего у него не вышло, да и подход был явно дилетантский. Видно, что он что-то читал, что-то умел, но системы знаний нет, вот и тыкался как слепой котёнок. Впрочем, с подобной задачей никто бы не справился – слишком много субъективного в оценке каждого события. Баллы он им, что ли, присваивал? Если так, то исходя из чего? От фонаря разве что. Тут уж ни о какой точности, ни о каких выводах и речи быть не может, сплошное гадание на кофейной гуще.
   Ещё я догадался, что писалась рукопись по воспоминаниям всех троих друзей. То ли Володя с ними созванивался, то ли переписывался, не знаю, но какая-то связь была. Потому что местами рассказывалось о тех событиях, о которых он не мог знать. Ну, например, о моем визите к Андрюхе перед отъездом в Москву.
   И ещё – я нашёл новый лист! Даже не лист – обрывок. Поначалу я его не заметил, потому что он завалился за клапан папки, а сейчас вот вывалился. На этом клочке той же рукой, что трудилась над рукописью, было написано: «ААндрюшка Козлов – инженер, где-то в недрах ВПК, то ли у Сухого, то ли у Грушина, проверить, найти телефон, показать чертежи 14, 17. Васька Петров – так и осел в Кадочниково, занят разведением пчёл и неплохо живёт, созвониться, обещал приехать на рыбалку, привезти прополису для мамы. Славка Львов – профессор математики. Найти обязательно. Числа Демона!»
   Слово «найти» против моей фамилии было трижды зачёркнуто красным жирным карандашом, и тем же карандашом неряшливо написано Рыж. Кар. с тремя восклицательными знаками.
   Так! Стоп-стоп-стоп! Ведь он мне говорил про Рыжего Карлика! Я кинулся в угол, за портьеру, и достал из дальнего шкафа старую папку. Вот они – Числа Демона. Может, здесь собака зарыта?
* * *
   Этой идеей я увлёкся, после шапочного знакомства с «Диалектикой природы» Ф. Энгельса, ещё когда сдавал экзамены кандидатского минимума. Энгельс писал: «Оттого что нуль есть отрицание всякого определённого количества, он не лишён содержания. Наоборот, нуль имеет весьма определённое содержание… Более того, нуль богаче содержанием, чем всякое иное число». При этом он ссылался на безусловный философский авторитет Гегеля: «Ничто, противополагаемое [какому-нибудь] нечто, ничто какого-либо нечто, есть некое определённое ничто». Следуя этой логике, можно потеснить с пьедестала незыблемое правило арифметики, утверждающее, что деление на ноль невозможно, и взять да и разделить, скажем, единицу на ноль. В результате получится конечное число. Не безразмерная бесконечность, а именно число, пусть невероятно большое, но конечное. Копнув поглубже, я с удивлением обнаружил, что получается не просто число, а целый класс чисел. Я назвал их числами Демона. Квинтэссенция интриги заключалась в возведении этих чисел в отрицательную степень, когда они описывают структуру ноля. Получалось, что в нуле спрятано бесконечно много чисел Демона отрицательной степени. Причём не просто чисел, а классов чисел!
   Задача упиралась в интегрирование бесконечно глубокой пустоты нуля. А это ничто иное, как математическая форма описания космологической сингулярности или, если хотите, Большого Взрыва Вселенной. И я попытался её решить. В цепочке формул передо мной вставала величественная картина зарождения Мира с того момента, когда ни времени, ни пространства ещё не было. И выходило из формул так, что в сингулярности спрятано бесконечно много Вселенных. От такого поворота событий захватывало дух. Ведь если отбросить сухой язык формул и взглянуть на открывающуюся картину с философской точки зрения… Верный ленинец увидел бы подтверждение материалистичности мира, поскольку «материя» не исчезает. Ни в нуле, ни в бесконечности. А идеалист, напротив, подтверждение первичности идеи, или Бога, поскольку мир рождается из ничего и уходит в необозримость. Всё вместе это подтверждало дуализм мироздания, в котором идея порождает материю, а материя становится источником идеи.
   А примерно год назад появился Рыжий Карлик – он вступил со мной в электронную переписку после того, как я опубликовал материалы о числах Демона в Интернете. Он сыпал идеями, которые решить было не под силу не только мне, а и всему институту. А может, и всем институтам планеты. После того как он предложил интерпретировать числа Демона векторно, да ещё с нецелыми степенями, количество существующих параллельно вселенных возросло неимоверно. А новые числа засияли созвездием в континууме координат. Если же соединить их с началом координат, получался векторный ёж, я так их и назвал – «Ёжик». И тогда я попал в порочный круг: упомянув начало координат, я увяз в проблеме – под началом-то я понимаю ноль, а ведь он состоит из бесконечного количества чисел Демона! Причём неизмеримо более бесконечного, чем сами векторы. Я бодрым шагом зашёл в тупик. Или меня завел туда Рыжий Карлик?
   Если вникнуть в физический смысл получаемых результатов, картина складывалась следующая. Согласно популярной гипотезе, время состоит из мельчайших неделимых отрезков – квантов. Меньше, чем квант, отрезка времени быть не может. Но если признать свойства чисел Демона, кванты получаются трансцендентными, то есть не описываемыми алгебраическим уравнением числами, бесконечной дробью, вроде числа «Пи». Чтобы существовать физически, реально, в каждой Вселенной квант должен самоокруглиться до некоторого рационального значения. Это самоокругление заставляло Вселенные ветвиться, то есть – множиться! А раз так, то параллельные миры существуют рядом с нами, отличаясь исчезающе малой разницей в размерности кванта времени. Так и лезет в голову мысль, что округлением ведает если не сам Абсолют, то кто-то из его аппарата, этакий менеджер на побегушках.
   Я прекрасно понимал, что Числа Демона могут принести немало открытий, но и отдавал себе отчёт в том, что на решение этой проблемы едва ли хватит жизни, нет, не моей, а всего человечества. И поэтому потихоньку работу забросил. Дела насущные, неотложные только помогли мне в этом.
* * *
   И эту старую свою работу, «Ёжика», я тоже не смог связать с рукописью, как ни прикидывал. То ли я устал, то ли отупел, то ли связи действительно никакой нет… Я налил чаю, подвинул к себе жестяную коробку с любимыми конфетами «Мишка на Севере»… А что если поручить эту работу Роману? Он у нас молодой, подающий надежды. Опять же с числами Демона, судя по словам Володи, знаком не понаслышке. Ишь какой нашёлся мастер розыгрыша, прикинулся Рыжим Карликом! Сидел, небось, в кулак смехом давился, на меня глядя, паразит этакий. А ведь талантливый, засранец, ничего не скажешь! Надо бы уточнить, он ли это был… Вдруг Володя напутал? И я позвонил по внутреннему.
   Роман явился минут через пять, взъерошенный, улыбчивый, с неизменной своей лукавинкой в глазах. И конечно в грязных кроссовках, это у них с Серёжей такой особый шик – нечищеная обувь. Пижоны. Едва увидев меня, Роман заявил:
   – А я думал, вы уже ушли, профессор.
   – Да я тоже думал, что я ушёл. А потом смотрю – нет, на месте сижу!
   Роман не нашёлся что ответить – редкий случай, обычно он за словом в карман не лезет. И эта маленькая победа воодушевила меня.
   – Твоих рук дело? – спросил я, извлекая на свет божий отпечатанную на принтере записку. Короткая записка гласила:
«Объявление
   Пишу грамоты. Недорого.
Филька.
Тел. 312»
   – Ну почему непременно моя, профессор? Мало ли кто мог так пошутить…
   – Предположим. А это тоже не твое художество? – И я предъявил другую записку:
«Объявление
   Потерян паспорт на имя Львова Вячеслава. Кто найдёт – прошу позвонить по телефону 312 или занести в аудиторию 203. Нашедший вправе утверждать, что 500 рублей в паспорте не лежали»
   – Ну кто кроме тебя, Роман, догадается дать мой телефон? И повесить эти писульки на институтскую доску объявлений? А ты знаешь, что может подумать Рэм? Скажем, что я взятки собираю.
   – Из-за этого-то объявления? Хотя… Рэм, конечно, может. С него станется. Не подумал я, профессор. Хотел просто пошутить. Грешен. Пойду посыпать голову пеплом. И буду впредь заниматься только добродетельными делами, во искупление и в противоположность греху.
   – Понятие, противоположное греху, Роман, есть не добродетель, а вера.
   – Вера во что?
   – В Бога. Наверное…
   – А он есть, бог-то? Чего в него верить, если, скажем, его нет?
   – На то она и вера. Она же не Истина. Одно с другим никак не связано. Например, можно верить в Бога, а можно в привидений или в то, что на Луне есть пивной ларёк. Это не значит, что Всевышний есть на самом деле, или что на Луне торгуют «Невским»…
   Роман тяжко вздохнул, плечи его опустились, взгляд потух, и всем своим видом он выражал раскаяние. Посмотрев на него, я решил, что изрядную долю заносчивости сбить с него удалось, и что он сожалеет о содеянном вполне искренне.
   – А теперь иди, Рыжий Карлик.
   Роман потушил взгляд окончательно. И только тихо спросил:
   – Вы и это знаете? Что я – Рыжий Карлик?…
   – А как же!
   – Но профессор, я не хотел, розыгрыш получился случайно. Дело в том, что вы не первый, кто додумался до чисел Демона, идея-то оказалась старой.
   – Вот как? Что ж, это неудивительно, ведь она витает в воздухе. И кто меня опередил?
   – Профессор Лебедев, а он в свою очередь случайно наткнулся на неё у Эйлера.[1]
   – Что за Лебедев?
   – Не знаю…
   – Откуда тогда знаешь подробности про Эйлера?
   – В книжке прочитал… У меня как раз в то время совершенно случайно оказалась на руках его книжка, там и про числа Демона есть.[2]
   – И где эта книжка?
   – Пропала… Потерял где-то.
   – Поищи, интересно было бы взглянуть…
   – Искал уж…
   – Ну в библиотеке поищи.
   – Нет её в нашей библиотеке, она вышла совсем смешным тиражом, сто или двести штук.
   – Так ты из неё черпал мысли, чтоб меня поддеть?
   – Да…
   – Но зачем?
   – Сначала просто баловался. А оно само как-то постепенно закрутилось… И потом, ведь вам так понравилась эта интрига… Я и подыграл…
   – Но почему вдруг Рыжий Карлик?
   – Да тут вообще детектив, с этим карликом. Во-первых, после того как Лебедев опубликовал свою книгу, а получилось у него почти то же самое, что у вас, только числа Демона он называл k-числами, так вот, едва он напечатал книжку, как с ним связался некто, представившийся как РК. И Лебедев тут же назвал его «рыжим карликом», ну, помните такую сущность из Стругацких? Так вот. Этот РК накидал Лебедеву кучу ценных идей, чем загнал его в тупик. Мне так понравился такой поворот событий, от него так разило мистикой, что я решил пойти по стопам того, лебедевского РК. Извините, профессор…
   – Ясно… А что это за Лебедев? Из МИФИ?
   – Нет. Не знаю я… Книжка вообще не в Москве отпечатана. То ли в Калуге, то ли в Костроме, не помню.
   – Ладно уж, чего там. Дело прошлое. Забыто. Но на будущее смотри у меня! – И погрозил пальцем.
   – Я больше не буду…
   – Как дитё, ей богу! Знаю, что не будешь. Но я, собственно, по другому делу тебя позвал.
   Роман вопросительно посмотрел на меня.
   – Вот, – я передал ему папку с «Делом», – тут рукопись, чертежи и какие-то выкладки. Попробуй увязать одно с другим. А заодно, возможно, и с числами Демона.
   – А чьё это всё?
   – Владимира.
   – Мишина?!
   – Мишина.
   – Но, профессор, что мог написать слесарь, пусть даже высшего разряда, пусть даже работающий в закрытом НИИ?
   – Ты не рассуждай, Роман, а делай. И будет лучше, если эту папку увидит поменьше глаз.
   – Ясно. А может, у него у самого спросить?
   – У кого?
   – У Владимира же!
   – Интересно, как? Ты будешь покойнику вопросы задавать?
   – Почему покойнику?
   – А ты не знал?
   – Что?
   – Что Владимир Мишин скоропостижно скончался.
   – Нет… Я дома давно не был…
   – Теперь, значит, знаешь.
   – Теперь знаю… Так вот почему он так странно на меня смотрел… Хорошо, профессор, я займусь этой работой в первую голову.
   И Роман ушёл, прижимая к груди папку. Плечи его так и остались опущенными. А я так и не спросил – что значит «странно смотрел».

8. Рукопись

   В прошлом году, в самом конце каникул, Андрюшка изобрёл вечный двигатель. Он раздобыл старую-престарую книгу с самыми разными его конструкциями, долго с ней сидел вечерами, разглядывая картинки, и в конце концов понял, в чём ошибались авторы. Само собой, он изобрёл собственный вариант. Но построить и даже обсудить его толком с друзьями не успел. Во-первых, заканчивались каникулы, и Андрюшка должен был уехать в город. Во-вторых, Вовка из Серебровки угодил в больницу, и это событие затмило собой все остальные. А дело вышло так. Он полез в тайник, устроенный в заброшенном электрощите, за запиской. В тот день, как назло, лил дождь, Вовка был весь промокший. От дождя он поскользнулся и угодил темечком прямо в провода. Током его шибануло так, что он отлетел от щита метра на полтора. И тут же потерял сознание. Какие-то прохожие подняли его и отнесли домой. На руках. Бабка закопала его в землю, одна голова наружу – чтоб, дескать, электричество из него ушло. И давай поливать! К счастью, какой-то парнишка, оказавшийся рядом, догадался сбегать за врачом. Когда врач увидел, как бабка поливает бесчувственную Вовкину голову из лейки… Оказывается, доктора владеют ненормативной лексикой в совершенстве. И голос умеют повышать. Словом, выкопали пацана, вымыли – и увезли больницу, уложили в сухую тёплую постель. Ребята прибегали к нему каждый день, разговаривали через окошко, повиснув втроём на оконном отливе, приносили гостинцы: печенье, конфеты, варенье и мёд. И завидовали.
   Но это всё было прошлым летом. А в нынешнем году новой идеей увлёк друзей Васька – он загорелся завести рыбок в старом аквариуме, где когда-то он держал суслика-стратонавта. И они с энтузиазмом, свойственным только десятилетним мальчишкам, взялись за дело. Перво-наперво надо было заменить треснутое стекло. Старое с горем пополам удалили, Вовка при этом порезал два пальца и локоть. Потом дедовской стамеской долго счищали остатки клея. Новое стекло вырезали трижды – первое не влезало в аквариум – оказалось слишком длинным, а второе вставало на место с сантиметровой щелью. В размер получилось только третье. Посадили стекло на оконную замазку – Вовка нашёл огромный кусок у себя дома. Когда аквариум был готов, мальчишки притащили четыре ведра воды из пруда. Ведро песка они поздно вечером стырили у строителей, что неподалеку возводили двухэтажное здание заводоуправления. От песка в аквариуме поднялась такая невообразимая муть, что нечего было и думать разглядеть в ней не только рыбок, но и целого бегемота. Никого, впрочем, такая мелочь не смутила. Мальчишки мудро решили, что утро вечера мудреней, и разошлись по домам.
   Наутро аквариум оказался кристально прозрачным, вот чудеса! Ликование испортил Вовка. Он взял да помешал веточкой воду, и вода помутнела снова.
   – Надо песок промыть, – заявил он. Подумал и добавил, – А можно и не возиться, пескари всё равно передохнут.
   – Почему вдруг пескари? – не понял Андрюшка.
   – Да какая разница, – перебил его Славка, – промывать надо песок.
   Четырнадцать раз они меняли воду, заливали чистую, колодезную, перемешивали в восемь рук песок. Аквариум перестал мутнеть от взбаламученной воды только где-то между обедом и ужином. Обрадованные друзья сбегали на речку за водорослями, а заодно наловили улиток, чтобы они чистили изнутри стекло. Осталось запустить в аквариум рыбок. Но, увы, взять их оказалось негде – любителя аквариума в Кадочниково не было, в школьном живом уголке последний меченосец сдох ещё в мае. Можно конечно заказать рыбок в городе. Но когда ещё туда поедут знакомые, да и довезут ли в сохранности – неизвестно. Ждать же мальчишки не умели. Поэтому они вооружились мелкой сетью, сделанной из старого тюля, закрепленного на пчелиной рамке, и побежали на водосброс. Там, в быстрой чистой воде наловили пескарей и гольянов и притащили их в трёхлитровой банке домой.
   Радовались рыбкам они недолго – через пару дней пескари передохли. Васька сильно расстроился, выудил их самодельным сачком и похоронил в огороде. Утешил его Славка:
   – Ладно горевать-то! Подумаешь, рыбки! Сколько раз мы таких твоему коту скармливали!
   – Ну да, – упавшим голосом возражал Васька, – эти-то были ручные, я их опарышами кормил.
   – Какие ручные? Они ж безмозглые!
   – Всё равно, жалко.
   – Ну жалко. И мне жалко. Только надоели они. Это ж сколько возни! Давайте лучше чем-нибудь другим займемся!
   – Опять воздушными шарами что ли?
   – Зачем шарами? Придумаем что-нибудь…
   – А давайте птиц изучать, – предложил Андрюшка. Ему было жалко Ваську, и он решил отвлечь его от аквариума новой затеей, – А что? Наделаем колец и будем на лапу надевать!
   – Каких птиц? – парировал Васька, – У нас в Кадочниково только воробьи да малиновки. Да ещё гуси, утки, куры, и все домашние. И ещё один индюк, у Бусыгиных. Их что ли окольцовывать, насрать им под рыло? Неинтересно.
   – А я знаю что делать, – встрял в разговор молчавший до того Вовка.
   – Что? – спросили хором друзья.
   – Летучих мышей изучать. Их на Плешивой горке, в пещере, ужас сколько живет. Я где-то вычитал, что они слепые, и что у них есть встроенный радар, они им будто бы комаров и мух видят ночью.
   – Ну и что же? – спросил Андрюшка. – Как мы радар будем проверять?
   – А радар и не будем, и так ясно, что он есть. Ведь они слепые, а комаров и мотыльков на лету ловят.
   – Что же будем проверять?
   – Память.
   – Какую память?
   – А вроде как они помнят, где деревья стоят, где ветки, где столбы, и радар на них не тратят.
   – Ну да! Быть этого не может! Разве упомнишь все ветки и столбы с проводами?
   – Вот это я и хочу проверить, – серьёзно сказал Вовка.
   – А как?
   – Не знаю.
   – Все, ребя, – вмешался Славка. – Решено! Проверяем мышей. Это ж здорово! Вы только подумайте! Во-первых, страшно, во-вторых, ночью!
   Против столь сильных аргументов возражений не нашлось. Мальчишки сразу представили ночную вылазку, и маленькие сердечки сладко сжались от предчувствия страшных приключений.
   – Только как мы будем память проверять? – после всеобщей паузы подал голос Славка, – Не заставлять же летучую мышь учить «Буря мглою небо кроет»!
   – Ну да, – отозвался Андрюшка. – И ещё надо как-то ночью из дома сбежать…
   – А надо, пацаны, поймать мышь, окольцевать, увезти подальше, отпустить и ждать – поделился догадкой Васька.
   – И что? – парировал Андрюшка. – Как я узнаю, пользовалась она радаром по дороге или нет?
   – Да. Не выходит… А если ей заткнуть уши и завязать глаза? – не унимался Васька.
   – Ну а толку? Дальше-то что?
   – Как что? Она же полетит… И полетит на ветки или в пещеру… если не видит – не слышит и всё равно летит в нужную сторону, то это значит что?
   – А ничего. Радар ты не заткнёшь тряпкой-то!
   – А может, одно дерево, где они летают, спилить? – задумчиво произнёс Славка.
   – И что?
   – И смотреть, будут они его облетать или нет.
   – Чего облетать, если дерева нету? – не понял Андрюшка.
   – Нет, не так, – перебил Славка, – надо не спилить, а посадить. И смотреть, врежется какая мышь в ствол или в ветку, или не врежется.
   – Ну да! Жди сто лет, пока дерево вырастет! – резонно возразил Андрюшка. – А потом ещё сто лет, пока она именно к этому дереву подлетит!
   – Я знаю как надо, – объявил Вовка.
   – Как? – хором спросили Васька, Андрюшка и Славка.
   – А надо заколотить вход в пещеру. И оставить маленькую дырочку, с форточку размером. Если летучая мышь в загородку ударится, значит она ни фига локатором свои не пользуется, а дорогу по памяти знает.
   – Здорово! Так и сделаем! – резюмировал Славка. И никто ему не возразил.
   Друзья сбегали к пещере, верёвочкой замерили размеры входа. Собрали кто откуда смог старые листы фанеры, брезент, доски. Долго и трудно волокли их на место и прятали в кустах, чтоб никто не спёр. А вечером сколотили каркас из досок, прибили к нему фанеру, а широченные щели забрали кусками брезента. Получился вполне приличный щит с неровной дыркой посередине, размером с большую форточку.
   Ближе к ночи из дома удалось улизнуть всем, и в назначенный час четверка собралась на краю деревни. Через четверть часа, когда совсем стемнело, они уже сидели у входа в пещеру. И ждали. Сидеть оказалось холодно – на улице заметно посвежело. И – страшно. Темно и тихо, только шумит листвой невидимая, но близкая берёзовая роща. Далеко внизу, у деревни, лежит зеркалом чёрный провал пруда, а в нём отражаются фонари длинными рябыми дорожками. Скрипнула несмазанными петлями калитка и тут же залаяла, заливаясь, собака. Её подхватили другие. Спустя пару минут всё стихло. С чёрного бездонного неба навалилась оглушительная тишина, даже роща умолкла. Правее деревни, совсем рядом, на склоне горы, угольно чёрнеет, видимый даже в темноте, лес. Там – кладбище. Кто-то кашлянул с той стороны, завозился, и затих. И – совсем рядом У-ух! – прокричала сова. Фррр – захлопали крылья, и невидимая, а только ощущаемая тень мелькнула над головами. И опять всё стихло. Замерло. Будто в ожидании. Мальчишки сидели, боясь дышать, и вслушивались в звенящую тишину, и всматривались в темноту. Но видна была только нависающая стена горы, в темноте она казалась зыбкой, нереальной, с неясными, расплывчатыми контурами. Снова захлопали крылья, на этот раз жёстким, резким звуком. Звук шел из пещеры, явно приближаясь. Бац! Мягко ударило о фанерку щита. Летучая мышь! А вот, слышно ещё одна. И ещё. Бац, бац! Обе ударились о щит. Не видят! Огромного щита, перегородившего весь выход из пещеры, они не видят! Потом, впрочем, летучие мыши разобрались, в чём дело, и вылетели на охоту, через форточку. Но сперва-то они ударились! Выяснив этот важный научный факт, мальчишки с чувством выполненного долга побежали в деревню – находиться в компании летучих мышей им показалось малоприятным. Они знали, что вслед за первыми мышами к выходу потянутся остальные, а их в пещере не одна сотня.
   Через неделю у Андрюшки случился день рождения, и ему подарили фонарик. Настоящий фонарик, блестящий и тяжёлый, на двух круглых батарейках. Ребята запирались в чулане, чтобы посветить им, потом спускались в погреб – наводили жёлтый луч на пыльные банки с вареньем и солёными огурцами. И быстро сошлись во мнении, что погреб для фонарика – испытание ненастоящее. Надо бы испробовать его ночью. И тут Вовка предложил:
   – А давайте щит из пещеры уберём и посмотрим, что будет? Там и фонарик испытаем!
   – А что будет? – удивился Славка. – Мыши будут летать, как и раньше, ведь мы щит уберём!
   – Не скажи, – не согласился Вовка, – если они помнят всё вокруг себя, они полетят через то место, где дырка! Даже если щита нет.
   – Точно. Айда проверять!
   И опять поздно вечером всеми правдами и неправдами сбежав из дома, мальчишки собрались у входа в пещеру. Они быстро разобрали щит и начали ждать. Сидеть с фонариком оказалось совсем не так страшно – можно было посветить куда угодно и посмотреть, что там вздыхает, шебуршит и охает. Светил фонарик ярко, бил далеко, луч его был виден даже если посветить прямо в небо. Когда все четверо уже вволю нащёлкались выключателем, намигались кнопкой и раз по пять установили «правильную фокусировку», из глубины пещеры с треском выпорхнула первая летучая мышь. А за ней вторая, третья, десятая… Через минуту мыши полетели косяком. Андрюшка посветил фонариком: поток нёсся точно через то место, где недавно было отверстие! Словно ручей сужается… Выходит, они и на самом деле просто помнят место, где была форточка.
   На следующий день мальчишки хотели продолжить эксперимент с летучими мышами (особенно настаивал Васька), но Андрюшка неожиданно вспомнил про вечный двигатель, который он изобрёл ещё в прошлом году. Он приволок из столярки старую потрепанную книгу и стал показывать друзьям картинки с разными конструкциями. А потом торжественно объяснил, в чем ошибались авторы.
   – Вот смотрите, – убеждал Андрюшка, – видите треугольник? Левая сторона у него пологая, и на неё умещаются шесть роликов, а правая сторона покруче, и потому короче, на неё умещаются только три ролика. Шесть роликов тяжелее, чем три, и поэтому вся цепочка должна поехать налево, в пологую сторону. Правильно?
   Ребята промолчали, и молчание их было пропитано согласием.
   – Так вот, – с воодушевлением продолжал ораторствовать Андрюшка, – они не покатятся налево! Потому что три ролика опираются на треугольник не с такой силой как шесть, а сильнее. Ну, потому что угол другой. Поняли?
   Мальчишки кивнули головами, мол, да, поняли, чего ж тут непонятного, но ясно было, что ничегошеньки до них не дошло про силы. Впрочем, Андрюшка сам не очень понимал, что тут к чему, хоть и книжку читал прилежно, а этот ключевой момент – даже трижды. Но он интуитивно чувствовал, что ошибка – именно в этих самых треклятых силах.
   – Так вот. Чтоб этих сил не было, мы правую сторону треугольника уберём! Совсем. И тогда на левой стороне останется шесть роликов, а на правой не будет ни одного, им же не на что будет опираться! И, значит, силы не будет.
   – Здорово! – подхватил Славка, – и как это раньше до этого никто не догадался? Давайте построим!
   Идея построить вечный двигатель захватила друзей настолько, что они не стали даже писать письмо в Академию Наук по поводу памяти летучих мышей. Но с первых же шагов возникли проблемы. Треугольник сколотить из досок не проблема – они справились бы с этим в какие-то полчаса. А где взять полтора десятка одинаковых роликов? Хотели выточить их из дерева – не вышло. Ролики получались кривые и разного размера. Разве на таких двигатель заработает? Пытались сделать их из колёс игрушечных машин – тоже не получилось. Ролики должны быть круглые, одинакового размера, тяжёлые, и непременно с отверстием ровно посередине. Как ни ломали мальчишки головы – ничего не смогли придумать. Только однажды в среду ворвался в столярку сияющий Славка и прокричал:
   – Я знаю, где их взять!
   – Где? – спросил Андрюшка.
   – У нас в магазине!
   – А что там? Вроде мы были недавно.
   – А вот! – ликующе выпалил Славка и положил на верстак колёсико от кровати. Колёсико было стальное, тяжёлое, сверкало хромом, и отверстие в нём было ровно посередине. Правда, было оно вместе с крепежом – железной осью и железной же широкой вилкой, которая заканчивалась короткой трубой. Но ведь ось легко выбить, каких-то пара ударов молотком…
   – Сколько стоит? – спросил хозяйственный Васька.
   – Рубль семьдесят три копейки за штуку.
   – Ого! Значит, нам надо двадцать пять штук… По рубль семьдесят три это будет, – Васька схватил бумажку с карандашом, – сорок три рубля двадцать пять копеек.
   – Да…, – уныло потянул Андрюшка, – таких огромных денег мы ни за что не раздобудем…
   Ребята приуныли – сумма действительно была неподъемной. Славка начал задумчиво отколупывать пальцем замазку от стекла. Андрюшка качал ногой. Васька рассматривал щели на потолке, ковыряя пальцем в носу. А Вовка просто глядел в окошко. Так, в тягостном молчании, прошло минут пять, а может, даже и шесть. Первым тишину нарушил Васька:
   – А что если натырить огурцов и продать?
   – Это на сорок-то рублей? – ехидно спросил Вовка.
   – Да. Столько не стырить, – согласился Васька.
   – А что если траву в аптеку сдать? Лечебную? – подал идею Андрюшка. – Ведь траву принимают.
   – Ну да! А ты знаешь, какая из них лечебная? – осведомился Славка.
   Андрюшка умолк.
   – Все правильно, – поддержал его Вовка, – в аптеку надо сдавать. Только не траву. А пчелиный яд! Пчёл-то у вас вон сколько – восемь ульев!
   – Здорово! – поддержал Славка – Только как его добыть?
   – Я знаю, я! – оживился Васька, – я читал в журнале «Пчеловодство». Там, значит, на пчелиный лоток кладут одно стекло, а над ним – второе, да так, чтобы между стёклами пчела могла проползти. На стёкла приклеивают провода и подают на них ток. Пчела ползёт, её током бьёт, и она жалом ударяет стекло. Потом надо этот яд только со стекла соскрести – и всё.
   – Как соскрести? Он что, твёрдый? – не понял Андрюшка.
   – Не знаю, как, так было написано. Может, капелька высыхает?
   – Наверное… А он дорого стоит?
   – Рублей двадцать или двадцать пять вроде.
   – За килограмм?
   – За грамм! Где ж ты килограмм яду наберёшь?
   – Двадцать рублей за грамм? – встрял Славка. – Всё! Решено: добываем яд. Значит, нам надо провода и стёкла. Провода я знаю, где валяются. А стёкла… У нас аквариум где-то был.
   – Аквариум не отдам! – живо отреагировал Васька. – Я рыбок буду заводить. Я лучше стёкла найду.
   – Ладно. Ищи тогда стёкла. Сегодня и приступим!
   Работа пошла споро. Славка убежал за проводами, а Вовка – на завод, за клеем. Васька тем временем притащил с чердака старое оконное стекло и на пару с Андрюшкой стеклорезом сделал из него два маленьких, в размер. Потом они обточили рубанком пару деревянных реечек, примерили. Всё вроде получилось – между стёклами с проложенными по краям рейками получалась щель как раз под пчелу. А тут и Вовка со Славкой вернулись. Тонкие телефонные провода, моток которых они нашли в радиоузле, ребята очистили от изоляции и приклеили к стеклу длинной извивающейся ленточкой, получилось что-то вроде тетрадного листа в линейку. Потом уложили стёкла проводами друг к другу на реечки, обильно смазав их клеем, и обвязали всю конструкцию шпагатом. Не забыли они и вывести два оголённых проводка наружу, один – от верхнего стекла, другой – от нижнего. Теперь осталось только подождать, пока схватится клей. Ждать надо было сутки. Но мальчишки выдержали только до утра.
   Устанавливал ядосборник Васька – во-первых, у него был накомарник и перчатки, во-вторых, ребята считали, что пчёлы к нему давно привыкли. Стёкла Васька уложил прямо на лоток, прилепив его для надежности куском воска. Постоял немного рядом, наблюдая. Пчёлы сначала вроде забеспокоились вмешательству и новым запахам (клей, похоже, ещё вонял), но быстро успокоились и полезли в улей между стёклами – другого пути у них теперь не было. Удовлетворенный результатом Васька подсоединил провода и отошёл от улья.
   – Ну что? Ползут? – спросил его Славка.
   – Ползут, – ответил он. – Включай!
   Славка воткнул вилку в розетку.
   – А теперь пошли купаться! – заявил Славка. – Яду всё равно долго ждать. Час. Или два.
   – Какой час? Неделю!
   – Тогда тем более пошли!
   И они убежали купаться.
   Однако неделю прождать им не удалось. Даже суток не прошло. Да каких там суток! Часа через два с дымарём и в накомарнике вышел во двор Васькин дед – проведать ульи. И заметил горку пчелиных трупов возле одного из них. Обеспокоенный дед подошёл поближе – узнать, что стряслось. И тут, как назло, сыпанул весёлый летний дождь. Дед увидел, как ползущую меж стекол пчелу ударило током. Она дёрнулась, скрючилась и замерла.
   – Ах, паразиты, чего удумали, – пробормотал дед и начал откручивать провода. Тут и его шибануло электричеством, да так, что он подпрыгнул, и накомарник слетел у него с головы.
* * *
   Когда гонимые дождём мальчишки ворвались с хохотом в столярку, там их ждал сюрприз. На высоком табурете, возле верстака, сидел Васькин дед, нетерпеливо постукивая ногой по полу. Седая борода его остро топорщилась, а левый глаз и щека раздулись от пчелиного укуса. Впрочем, и правая щека тоже, кажется, опухла. Глаза его быстро пробежали по лицам пацанов. Ну, мол, кто придумал смертоубийство, признавайтесь. Васька, тяжко вздохнув, сказал:
   – Мы яду хотели добыть.
   – Кто придумал стёклышки с проводами? – грозно спросил дед.
   – Я, – совсем тихо ответил Васька. – Я в твоём журнале прочитал, честное пионерское! Там всё написано было, и с рисунками. Мы по науке делали!
   – По науке? Пчёл губить по науке?! Меня самого чуть не пришибло! А ну, тащи сюда свой журнал, японский городовой!
   Васька пулей вылетел из столярки, промчался по двору и скрылся в доме. А через минуту уже скакал, перепрыгивая лужи, назад. В руке он держал толстый журнал «Пчеловодство».
   – Ну и где твоя статья? – полюбопытствовал дед.
   – Щас, щас, – Васька лихорадочно листал страницы, – точно этот номер, я помню… Вот!
   Васька протянул деду журнал, раскрытый на нужной странице. Тот глянул, пожевал губами, посмотрел на картинки, перекинул страницу… Потом протянул журнал Ваське и сказал коротко:
   – Читай.
   Васька набрал воздуха в лёгкие, прокашлялся и начал читать:
   – В настоящее время известно много устройств для сбора пчелиного яда. По принципу раздражения пчел они разделяются на…
   – Нет, не здесь, – перебил дед, – вот здесь читай! – И ткнул пальцем в абзац.
   – …прибор разработан в НИИ пчеловодства при Горьковском университете. Технология получения яда позволяет взять от пчелиной семьи за весенне-летний сезон без ущерба для её продуктивности 2 г яда. Прибор состоит из ядоприёмной рамки и прерывателя электрического тока…
   – Дальше, дальше читай, другой абзац!
   Васька вздрогнул и быстро стал читать:
   – … на прибор подаётся напряжение 6 В от аккумулятора. Электрический ток раздража…
   – Стой! – приказал дед. – Вот оно! Понял?
   – Что?
   – Какое напряжение подаётся!
   – Понял…
   – И какое?
   – Электрическое…
   – Ясно, что электрическое. Размера какого?
   – Кто какого размера?
   – Ток!
   – Обыкновенного… Какой в провода поместится.
   – Какого обыкновенного?! Это что у тебя написано тут? Вот тут! Читай!
   – Шесть Вэ.
   – И что это значит?
   – Не знаю. Я не понял, что это, и пропустил.
   – Вы тоже не знаете? – спросил дед, обратившись к замершим в страхе мальчишкам.
   – Это шесть вольт, – тихо сказал Андрюшка.
   – Правильно. А в розетке сколько вольт?
   – Двести двадцать…
   – Так какого лешего?!
   – Я не зна-а-а-ал, – потянул Васька и скривил губу.
   – Вот за незнание тебе сейчас и влетит, – ровным голосом объявил дед, – запомнишь, что прежде чем начать что-то делать, надо сперва хорошенько разобраться, а не бежать, сломя голову. А вы, олухи царя небесного, смотрите!
   И дед снял с гвоздя широкий кожаный ремень.
   Понятное дело, подходить к ульям мальчишкам запретили раз и навсегда. Стало быть, план с пчелиным ядом бесславно провалился. Но уже в пятницу родился новый. После обеда Славка пришёл в столярку и объявил:
   – Между прочим, за сто грамм сушёных комаров в аптеке платят сорок рублей!
   И беспокойные головы тут же включились в работу. Комаров в округе хватало, за этим дело не станет. Только как их насушить? И как наловить? Вряд ли аптекарша, тётя Зина, примет расплющенных комаров, тех, что остаются после шлепка ладошкой. Сколько мальчишки ни думали, сколько ни изобретали, но ничего лучше ловли сачком изобрести не смогли. Решили ловить комаров и живыми запихивать их в трехлитровую банку. Там и держать, пока с голоду не сдохнут. Вечером того же дня, когда жара спала, и первые комары начали противно пищать в ушах, друзья приступили к делу. Сачок был всего один, поэтому гонялись за комарами по очереди. Славка сидел с банкой, ему вменили в обязанность открывать и закрывать крышку. Ловля протекала с воплями и толчеёй, Ваське даже досталось в глаз черенком сачка, слава богу, без синяка, и, значит, без последствий со стороны родителей. Часа через два азартной беготни мальчишки решили узнать результат. Банку внесли с освещённую столярку и принялись считать комаров. Дело шло туго, потому что комары не хотели спокойно сидеть на месте, а норовили полетать. И только когда банку поставили на верстак, они потихоньку успокоились и расселись по стеклу. Начитали тридцать шесть живых-здоровых и двоих раненых. Раненые плохо передвигались – хромали. Да и летали как-то косо.
   – Интересно, сколько грамм мы уже поймали? – спросил Васька.
   – Грамм сорок, – авторитетно заявил Славка.
   – Откуда ты знаешь?
   – Ну не может же комар весить меньше грамма!
   – А сушеный?
   – Не знаю. Может, и меньше.
   – Кстати! А как мы будем их сушить? Это ж не рыба, в глаз веревку не проденешь, на улице не повесишь.
   – Ничего, придумаем. Наловить бы только побольше.
   В тот вечер они поймали ещё двадцать четыре комара. Всего, выходит, в банке дожидались своей участи шестьдесят два пленника. Банку плотно закрыли капроновой крышкой и оставили на ночь. А на следующий день, когда вспомнили про неё и пришли проверить, оказалось, что все комары сдохли.
   – Задохнулись, – авторитетно заявил Славка, – крышка-то плотная, воздух у них кончился.
   – Да ладно, – не поверил Андрюшка, – воздуха им там на неделю хватит. Или на год. Они с голоду передохли.
   – Бросьте вы ерунду-то говорить, – перебил его Вовка, – банка стояла на самом солнцепёке, они просто перегрелись. Температура-то в банке огромная.
   – Да какая разница, отчего они сдохли? – подал голос рассудительный Васька. – Главное, что они передохли, насрать им под рыло. Значит, так можно каждый день их морить!
   – Точно, – поддержал его Славка, – И тут же можно сушить. Крышку снял, марлечку надел, и они прямо в банке высохнут!
   Энтузиазм улетучился на четвертый день, когда мальчишки взвесили весь свой улов. Славка принес бабушкины весы. Аптечные. Правда, без гирек. Не беда, вместо гирек сойдут и монеты. Кто ж не знает, что одна копейка весит ровно грамм, две копейки – два грамма, а пятак – пять? Кучка высохших комаров, с величайшей осторожностью высыпанная на бумажку, потянула всего на два грамма. А было там почти четыреста комаров! Выходило, что сто грамм можно набрать в лучшем случае за месяц. Ещё к тому же неизвестно, насколько хорошо они высушены. Вдруг ещё вдвое усохнут? И мальчишки собрали совет.
   – Надо делать ловушку, – провозгласил Славка, – автоматическую. Пусть сама ловит.
   – Правильно, – горячо поддержал его Васька (ему больше всех надоело ловить комаров), – а как?
   – Как обычно. Приманка и сама ловушка. На что летят комары?
   – На свет, – ответил Васька.
   – И на тепло, – дополнил Вовка.
   – Ну вот. Значит, надо что-то светлое и тёплое. Что это может быть?
   – Лампочка! – выпалил Андрюшка, – Она и светит, и греет.
   – Ну точно, вокруг лампочек всегда мошкара вьется, и комары тоже. Остаётся их поймать.
   И тут друзья замолчали. Они живо себе представили, как комары вьются вокруг лампочки, и никак не могли придумать, как же их ловить. Кроме того же сачка в голову ничего не приходило. Затянувшуюся паузу нарушил Вовка. Спокойным голосом он сказал:
   – Я знаю, как поймать. Только зря всё это.
   – Что зря? – но понял Славка.
   – А все зря. И комары, и ролики. Не получится у нас ничего.
   – Ты давай, не болтай зря, получится – не получится, выкладывай лучше, как комаров ловить!
   – Да просто. Нужен сачок…
   – Эх, изобретатель! Сачок! Мы и так с ним носимся как угорелые!
   – Нужен сачок, – тем же ровным голосом повторил Вовка, будто его и не перебивали, – и вентилятор.
   – Зачем вентилятор-то? – удивился Андрюшка.
   – Правда, зачем? – произнёс вслед за ним Славка.
   А Васька ничего не спросил, он только удивленно-вопрошающе уставился на Вовку.
   – Да все просто. Мы поставим вентилятор так, чтобы он дул прямо в сачок. А перед ним приделаем лампу. Комары будут слетаться к лампе, вентилятор будет их засасывать и задувать прямо в сачок.
   – Здорово! – обрадовался Славка.
   – Ещё как здорово, – поддержал его Андрюшка. И добавил: – А ещё надо лампочку наполовину опустить в плошку с водой, чтоб пар получался. Тогда комары лучше слетаться будут.
   – А ещё лучше, если в этой воде наши носки прополоскать, – серьёзно добавил Васька, – я читал, что комаров запах пота привлекает.

   Сказано – сделано. Уже к вечеру устройство из вентилятора, сачка, лампы и плошки, собранное на раме из сосновой рейки, было готово к работе. Назвали его «комарилка», по предложению Андрюшки, сложившего слова «комар» и «морить». Испытания назначили на восемь вечера, в час, когда комары вылетают на охоту. Поставили комарилку недалеко от крыльца, чтобы хватило длины провода, принесли воду, в которой полдня вымачивали самые вонючие носки, какие смогли найти – Васькиного деда. Воды налили в плошку столько, чтобы погрузилось примерно треть колбы лампы.
   В начале девятого, с первым комариным жужжанием, Васька воткнул вилку в розетку. Лампочка вспыхнула, вентилятор закрутился, раздувая сачок. Мальчишки подошли поближе – посмотреть. Вот один комар направился к лампочке, соблазнённый то ли светом, то ли теплом, то ли запахом. И – не долетел. Подхваченный мощным потоком воздуха, он оказался в сачке. Следом за ним последовал второй, третий… Ура, заработало!
   Комарилка жужжала ночь напролёт, Васькин дед выключил её только утром, после восхода. Дед относился с уважением к Васькиным начинаниям, поэтому не мешал мальчишкам заниматься изобретательством, конечно, когда это было не опасно для жизни, здоровья и хозяйства, и аппараты зря не трогал.
   После завтрака мальчишки собрались – проверить улов. Комаров насобиралась целая куча – почти полсачка было плотно набито ими. Сачок отнесли в столярку, где нет ветра, и драгоценную добычу не сдует в траву. Высыпали содержимое на газету. Вместе с комарами в ловушке оказались мошки, ночные мотыльки и прочие насекомые. Все они были уже сухие – вентилятор высушил их начисто. Ребята заточили палочки и быстренько отсортировали ими добычу. Комаров оказалось много – двадцать девять грамм! А уж сколько штук – никто не знает. Наверное, целая тысяча.
   За четыре ночи комаров набралось две полных трёхлитровых банки, а по весу – сто двадцать три грамма. Норму, считай, выполнили, можно идти сдавать… Банки закрыли и пошли с ними в аптеку. Шагали медленно, банки несли как драгоценность, осторожно, чуть дыша. Дело в том, что любое неосторожное, резкое движение превращало часть комариных трупиков в труху. А труху могли и не принять… Поэтому дорога оказалась непривычно долгой.
* * *
   Тётя Зина, аптекарша, долго не могла понять, чего хотят он неё четверо голоногих пацанов. А уж когда до неё дошло, что они жаждут получить целых сорок рублей за две банки сушёных комаров, она засмеялась так, что всё её необъятное тело заколыхалось, будто гигантское желе. Казалось, она просто сметёт стеклянные полочки и шкафчики с лекарствами, которыми была уставлена крохотная аптека. Мальчишки пулей вскочили на улицу, но и там им был слышен её заливающийся, заходящийся хохот. Васька, к примеру, помнит его до сих пор. И до сих пор побаивается заходить в аптеку.
   Вернувшись к Ваське во двор, мальчишки освободили банки от ненужных больше комаров и поставили их на место, в погреб. Как глупо всё вышло. Стыдно теперь будет, соседские пацаны станут дразнить, мол, сильно обогатились на комарах или не очень. Да и взрослые найдутся, которые шпильку вставят. Славка хотел было даже в сердцах комарилку разломать, но друзья его удержали. Переживали душевную трагедию они недолго – уже через полчаса они лакомились горохом, который притащил с огорода Васька, сидели на бревне, болтали ногами и молчали. Горох был сладкий, сахарный, и было его много. А день стоял тихий, безветренный, солнце вовсю поливало жаром с небес. Чего расстраиваться по мелочам? Ведь можно сбегать на мостки, искупаться, а можно взять удочки, накопать червей и сходить на рыбалку, на Страшный мыс. А то и с плотины поудить, у водосброса. А можно выследить Саньку из Суханки и дать ему в глаз, давно ведь собирались. Сегодня в клубе «Виннету – вождь апачей», а значит, Санька вполне может прийти. Если конечно раздобудет десять копеек.
   – А знаете что, – прервал коллективные размышления Андрюшка, – пёс с ними, с роликами. Можно сделать совсем другой вечный двигатель, без них.
   – Какой? – вяло поинтересовался Славка.
   – А из вентилятора, – всё больше оживляясь, ответил Андрюшка, – Вот, смотри!
   Он подобрал короткую ветку и начал чертить ею на земле.
   – Значит, так, вот у нас вентилятор. Напротив него ставим другой такой же, только не с мотором, с генератором. Вентилятор будет гнать воздух на этот пропеллер, он раскрутится, и генератор начнет вырабатывать ток. Этот ток мы и подадим на вентилятор! Так и выйдет, что вентилятор будет крутить генератор и от него же брать электричество. А? Ну как?
   – Здорово! – поддержал его воспрянувший духом Славка. – Только где мы возьмём генератор? И пропеллер?
   – Пропеллер не нужен, – вмешался Вовка.
   – Почему это? – не без ревности к своей идее спросил Андрюшка.
   – Потому что можно просто соединить электромотор с электрогенератором, свинтить валы вместе, и всё. Мотор будет крутить генератор, а генератор выдавать ток для мотора. Только работать это не будет.
   – Почему?
   – Не будет, и всё, – рассердился Вовка, – а если заработает, то его фиг остановишь, только не заработает он.
   – Ну почему?
   – Почему-почему… По науке! Давайте лучше строить машину времени!
   – А ты знаешь, как её строить?
   – Знать – не знаю. Но предполагаю.
   – Ну и как?
   – А вот как, – Вовка отобрал у Андрюшки палочку и начал рисовать на земле новый чертёж.

9. Профессор

   Роман явился ко мне через неделю. Как человек, получивший изрядное воспитание, сначала позвонил, испросив разрешения зайти, и только потом вошёл в кабинет. Впрочем, не вошёл, а ввалился, расхристанный, с развязанным шнурком на левом ботинке и по обыкновению радостный, с идиотской своей улыбочкой.
   Роман уселся без приглашения и молча уставился на меня, всё так же улыбаясь. Пальцы его беззаботно отбивали какой-то ритм по крышке стола.
   – Итак, с чем пожаловал? – спросил я.
   – С рукописью.
   – Нашёл что-нибудь интересное?
   – Кое-что нашёл, – Роман ахнул рукопись на столешницу, – Он действительно пытался математикой описать какие-то жизненные события, но у него ничего не вышло. Собственно, этому посвящены только первые две странички. Они явно заброшены, писал он их давно, очевидно, бросил это дело и больше к нему не возвращался. А в папку эти листки попали только потому, что на обратной их стороне есть расчёты. Полагаю, он хотел вычислить, какие из событий изменили его психику, сделали его необычным человеком. А между тем, тут и вычислять нечего, всё и так ясно. Куда интереснее те расчёты, что на обороте. Как раз этой теме и посвящена почти вся математика. Я думаю…
   – Постой-постой. Что тебе «и так ясно»? Ну-ка поделись.
   – Очевидно, какое событие перевернуло всю жизнь Владимира.
   – Какое же?
   – Ну конечно удар током! Известно, что повреждённый мозг может восстановиться за счёт нетронутых частей, причём зачастую после такого восстановления он начинает работать не совсем так, как работал до электрошока. Случается, у людей после удара молнией появляются всякие экстрасенсорные способности. Мне это знакомый доктор из «Склифосовского» рассказал. Вот у Владимира необычные способности и появились.
   – Да? Какие же?
   – Смотрите сами, – Роман стал загибать пальцы, – он предугадал про пескарей – и что это будут именно они, и что они сдохнут. Это раз. Он догадался убрать щит у летучих мышей, словно видел наперёд, что будет. Это два. А с проектом вечного двигателя? Он с лёгкостью отбросил детские заблуждения, и опять будто видел результат наперёд, будто предчувствовал. Знал, что не получился, но не мог объяснить, почему. Это три. Ну а почему знахарки боялись Вовку? За что? Что он такое страшное знал или умел? За эти самые экстрасенсорные способности! Это четыре. Наконец, проявляться они стали как раз после удара током. Это пять. Сам же он не мог увидеть собственные странности, потому что ему они казались естественными. Ну не видел он ничего необычного в том, что догадался, что караси сдохнут.
   – Пескари.
   – Ну да, пескари. А знаете, почему его боялись знахарки?
   – Почему?
   – Он предсказывал будущее. Он его просто видел. И думал, что другие тоже видят.
   – Да, похоже на то… Судя по рукописи, он нередко просто знал, что будет.
   – А я что говорю?
   – Ну хорошо. Предположим, что это так. А что там за другие выкладки?
   – А! – оживился Роман, – Это прелюбопытнейшая вещь. Насколько я успел разобраться, математическая модель некого аппарата. Или двигателя, если хотите. Да тут и чертёжики имеются… (он зашуршал листами, роясь в папке). Вот смотрите! На первый взгляд – классический инерцоид. По крайней мере, похож.
   – Да, похож, – согласился я. И подумал, чёрт его знает, похож или нет, я ж в чертежах не смыслю ничего. Но виду не подал и уставился на лист с какой-то чудной проекцией.
   – Но только похож! – ликующе объявил Роман. – На самом деле тут сразу три псевдоинерцоида с перпендикулярными осями вращения. Понимаете, как в декартовой системе координат!
   – Понимаю, – ответил я, ничего не понимая.
   – А здесь, видите, они синхронизированы! И углы наклона осей регулируются, видите?
   Я кивнул.
   – И на что это похоже?
   – И на что?
   – Похоже, Владимир изобрёл принципиально новый тип двигателя! – торжественно заявил Роман. – Скорее всего, для летательных аппаратов, наподобие тарелок.
   – Ты уверен?
   – Ну… Наполовину.
   – Ясно. Давай сюда папку, я потом ещё раз посмотрю.
   Роман со вздохом подтолкнул папку по столешнице ко мне.
   – Никому не показывал?
   – Обижаете! Обещал же…
   – Ну ладно, ладно… А связи с числами Демона ты не узрел?
   – Нет.
   – Понятненько… Что ж, спасибо за работу. Можешь быть свободен.
   Роман кивнул и молча ретировался из кабинета. Эх, Рома, Рома! Ты просто не знаешь, что проблему векторного представления L-чисел все же можно решить. По крайней мере, попытаться. Меня осенило сегодня утром – можно попытаться использовать геометрическую интерпретацию чисел как сети эллипсоидов в n-мерном пространстве. Ту самую сеть, что придумал сам Минковский задолго до того, как занялся пространством-временем. И я попробую, непременно попробую. И всё у меня получится с числами Демона.
   Вечером, когда я вернулся домой, Машка с Владой вовсю чаёвничали на кухне, причём добрые три четверти бутылки джина они уже оприходовали. Джин был настоящий, английский, мне его привезли в подарок из Лондона в прошлом году. Ну как было не присоединиться к теплой компании? Тем более под такую славную закуску? Тут тебе и лимон, порезанный крошечными ломтиками-полумесяцами, и чёрные маслины с влажными боками, и маслянистые зелёные оливки, и невесомый, тонкий до прозрачности карбонад, и мягкий, душистый, в круглых дырочках, сыр. Они пили джин без тоника, обсуждая всё тот же вопрос – как Владе поскорей найти мужа. Лучше чтоб с квартирой. Но едва я уселся с ними за стол, дамы тут же заговорили о высоком. Вернее, заговорила Влада. А Машка больше слушала.
   – Мне, – сказала Влада, – как и любому нормальному человеку всегда хочется совершенства. Но понимаешь, что это нереально, ведь гармония – она или есть, или её нет.
   – Ты полагаешь, Влада, любой человек хочет совершенства? А ведь несовершенство – оно тоже совершенно в своём несовершенстве.
   – Не понимаю. Как это несовершенное может быть совершенным?
   – Не страшно, бывает, – улыбнулся я, – А гармонию чего ты ищешь?
   – Прежде всего, я хочу гармонии и уважения.
   – Уважение просто так получить нельзя, его придётся заслуживать. И всё же – гармонии в чём ты так жаждешь? Она бывает разная. Или ты про гармонию души и тела?
   – Конечно же да!
   – Ну не знаю… Возможно ли это даже в самом принципе. У меня вот не получается слитности: душа рвётся к светлому, скажем, к водке с солеными огурцами, а тело требует низменного, прозы. Жареной картошки с молоком. А разве можно совмещать соленые огурцы с молоком? Нет. Вот и получается, что гармонии в жизни нет.
   – Словом, Влада, мужа тебе надо искать, – подвела неожиданный итог беседе Машка, – и чем раньше, тем лучше. А я пока спать пошла. Чао!
   Я тоже засобирался ко сну – джин всё равно уже закончился, закуска тоже. И тут зазвонил телефон. Я снял трубку сказал раздражённо:
   – Слушаю.
   – Алло! Это Владимир.
   – Какой Владимир, ночь на дворе!
   – Какой-какой… Вовка Мишин!

10. Рукопись

   …встречал на вокзале. Славка и Васька выбрались из вагона – рослые, краснолицые, широкоплечие, загорелые. Андрюшка тут же позавидовал им – он, худой до субтильности и бледный, на их фоне казался заморышем. Одно слово – городской. Ребята легко подхватили свои огромные (и наверняка тяжёлые) пожитки – чемоданы и мешки, и бодрой походкой двинулись вперёд. Андрюшке доверили авоську с бумажным свёртком – до обидного невесомую.
   – Куда идем? – жизнерадостно осведомился Славка.
   – На троллейбус, направо, – ответил Андрюшка. – А Вовка почему не приехал?
   – Не захотел, наверное, – ответил Славка.
   – Вы что, не знаете, захотел или нет?
   – Не-а. Мы года три вообще его не видели.
   – Ну и что же. Меня тоже два года не видели.
   – С тобой-то мы хоть общаемся. То позвоним, то напишем. То родственники гостинец передадут. А с ним как-то перестали потихоньку встречаться, и всё. Странный он стал в последнее время. И невесёлый.
   – А я слышал от бабы Нюры, что он уехал с матерью в Невьянск жить, – объявил Васька.
   – А где это?
   – Не знаю. Далеко, наверное.
   Они подошли к остановке. Троллейбус, видимо, только что ушёл, потому что под навесом было всего два человека – седой сгорбленный старик в очках на резиночке, с тростью и с авоськой, и плотного сложения жизнерадостная дама лет сорока. На даме надето было белое, в крупных красных цветах, платье с глубоким декольте, и дорогие лаковые туфли на высоком каблуке. В руках она держала замшевый ридикюль. Дама была явно в хорошем расположении духа – улыбка не сходила с её круглого лица, а две кокетливые ямочки только добавляли задора. Увидев Ваську, она весело воскликнула, будто умиляясь:
   – Ой, какой кудрявый мальчик!
   Так умиляются трёхмесячному ребёнку, намочившему пелёнки. Ну откуда ей было знать, что Васька с детства не переносит упоминаний о кудрях? Он хмуро посмотрел ей в лицо, будто взвешивая что-то в уме, и медленно, с расстановкой, ответил:
   – А насрать тебе под рыло!
   Дама охнула, переменилась в лице, но тут же взяла себя в руки, величественно отвернулась, пробормотав под нос что-то вроде «ну, знаете», и, гордо вскинув голову, с важным видом покинула остановку.
   – Васька, ты чего? – удивленно спросил Андрюшка. – Незнакомая женщина. Она, может, тебе в матери годится…
   – А чего она?! – возмущённо заявил Васька. – Я её трогал?
   И тут подошёл троллейбус.
   В квартире ребята распаковывали чемоданы и, смущаясь, вручали Андрюшкиной маме гостинцы. Васька – трёхлитровую банку меда с дедовой пасеки, а Славка – домашнее облепиховое масло, варенье из калины, от давления, и черёмуховую настойку. Мама усадила всех троих за стол, чаёвничать, и начала расспрашивать, кто как поживает в Кадочниково и куда собрались поступать ребята. Из этих разговоров Андрюшка узнал, что все его (а больше, конечно, мамины) родственники живы-здоровы, что дед, хоть ему и под девяносто, ещё бодр, только стал хуже слышать, что комарилка до сих пор действует и исправно истребляет насекомых, уже в трех метрах от неё комары не кусаются, и можно спокойно читать газету, и что Славка отправил письмо в Москву, в патентное бюро, чтобы получить на неё Авторское Свидётельство. Ещё выяснилось, что Васька приехал поступать в горный, на геолога, и что первый экзамен у него уже через неделю. А Славка здесь проездом, он навострил лыжи в Москву, собрался попытать счастья в МГУ, на математика. Или на журналиста, как получится. А про Андрюшку мама рассказала сама, что он будет поступать в политехнический, на радиофак. И что он три месяца ходил на подготовительные курсы и теперь наверняка вступительные экзамены сдаст. Ему стало неудобно, он даже зарделся от стыда, показалось, что по отношению к друзьям он поступает нечестно с этими курсами, но они похвалили его совершенно искренне, молодец, мол, так и надо, мы бы, если смогли, тоже бы на курсы пошли.
   Так, за разговорами, они просидели за столом до вечера. А потом мама захлопотала, начала доставать подушки, широко взмахивать простынями – стелить для мальчишек в Андрюшкиной комнате. Она проследила, чтобы они все умылись и улеглись, ну в самом деле, как с маленькими, а потом выключила свет и ушла на кухню. Ребята, само собой, зашептались, время от времени переходя на приглушённый басок. Неудивительно, ведь они не виделись уже три года. Вернее, не видели Андрюшку. И совершенно естественно, что разговор зашёл о Вовке.
   – Ты понимаешь, Андрюха, он стал в последнее время совсем странный, – объяснял Васька.
   – А что в нем странного-то?
   – Ну как что… Вот в церковь стал ходить, к примеру. А ведь он комсомолец, атеист!
   – Ну и что с того? Подумаешь, в церковь!
   – Нелюдимый он стал, мрачный, молчаливый, – добавил Славка.
   – Ага, – поддержал Васька, – И по бабкам стал ходить.
   – По каким таким бабкам? – не понял Андрюшка.
   

notes

Сноски

1

   Имеется в виду работа Леонарда Эйлера «О разных способах исчисления простых количеств», где в главе V «О дробях вообще» утверждается, что «1 разделённая на 0 означает бесконечно великое число».

2

   Имеется в виду книга Лебедева Ю.А. «Неоднозначное мироздание», Кострома, 2000, авт. изд., 320 с., изданная тиражом 192 экземпляра.
Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать