Назад

Купить и читать книгу за 110 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Основы литературоведения. Анализ романного текста: учебное пособие

   В пособии, с опорой на научную литературу, обосновывается понятие романного жанра, характеризуются определяющие его качества и параметры и предлагается анализ наиболее репрезентативных романных текстов XIX—XX вв., в том числе Пушкина, Лермонтова, Стендаля, Тургенева, Толстого, Достоевского, Салтыкова-Щедрина, а также Федина, А. Толстого, Пастернака.
   Пособие ориентировано на студентов, аспирантов, преподавателей и широкого читателя, интересующегося судьбами романа и принципами его изучения.


Асия Яновна Эсалнек Основы литературоведения. Анализ романного текста: учебное пособие

Предисловие

   Споры о том, что такое роман и существует ли он вообще, идут постоянно, периодически вспыхивая с новой силой. Одну из таких вспышек можно было наблюдать в 1963 году во время симпозиума, состоявшегося в Санкт-Петербурге (тогда еще – Ленинграде), на котором присутствовало немало гостей из-за рубежа, в том числе известная французская писательница русского происхождения Натали Саррот и др. В те же годы «подлил масла в огонь» этих споров М.М. Бахтин, высказав мысль о том, что роман – не готовый, не сложившийся жанр, не обретший еще жанрового костяка. Эти суждения, прозвучавшие в монографии о Достоевском («Проблемы поэтики Достоевского», 1963 г.), а затем в статье «Эпос и роман» (журнал «Вопросы литературы, 1970, № 1), вызвали неизбежную полемику, но вместе с тем оживили критическое сознание. В результате в обиход вошло понятие «романное мышление», и критики были вынуждены искать элементы такого мышления в самых разных произведениях того времени. Немало материала для сомнений и скептицизма дает литература конца XX – начала XXI века, в которой очень сильны постмодернистские тенденции, а авторы склонны давать самые разные, подчас весьма оригинальные, названия своим творениям. В подзаголовках их сочинений можно встретить такие обозначения, как роман-фрагмент, роман-комментарий, ненаписанный роман, плутовской роман, роман-версия или даже просто – пергамент. Между тем роман существует с очень давних пор и, вероятно, будет существовать, читатели будут читать, но оценку жанровой специфики того или иного произведения скорее всего могут дать специалисты, исходя из своих знаний о природе этого жанра.
   В поисках такого ответа исследователи обращаются к истории самого романа и работам, которые посвящены изучению данного жанра.
   На страницах этой книги мы постараемся рассказать о путях изучения романа, об основных стадиях его развития, опираясь на материал русской и отчасти западноевропейской литературы, предложить критерии, на основе которых следует определять этот жанр и отличать его от других, а затем дать примеры анализа ряда крупнейших произведений европейской литературы в жанровом аспекте.
   Пособие делится на две части: первую, условно говоря, теоретическую, и вторую, историко-литературную, содержащую анализ конкретных произведений. Важнейшая задача первой части заключается в обосновании и разъяснении принципов подхода к анализу романного текста, вторая – в демонстрации таких принципов и их продуктивности при рассмотрении отдельных произведений.
   Выработка самих принципов зависит от понимания сущности исследуемого явления, в данном случае романного текста. Но осознание его сущности произошло не вдруг и не сразу – для этого потребовалось немало времени и соответствующих изысканий многих ученых прошлого и настоящего. Поэтому в начале первой главы кратко излагается история изучения романа как жанра, знание которой позволяет систематизировать взгляды и суждения виднейших исследователей в этой области и на основании имеющегося научного опыта прийти к заключению о специфике романного жанра, охарактеризовать его базовые признаки и наметить подходы к пониманию и анализу романных текстов, принадлежащих разным писателям. В связи с этим в данной главе называется немало имен различных ученых, занимавшихся проблемой жанра, и их работ, что поможет читателям в случае необходимости углубить свои знания в данной области.
   В третьем и четвертом параграфах той же главы кратко характеризуются основные типы романа, обозначившиеся на ранних стадиях его существования, т. е. в XI—XVIII веках. Затем анализируются несколько произведений известных писателей первой трети XIX века, а именно: Констана, Стендаля и Пушкина, на примере которых можно представить становление данного жанра и формирование его жанровых качеств.
   Во второй главе предлагаются варианты анализа произведений крупнейших художников второй половины XIX века, в частности – Лермонтова, Тургенева, Гоголя, Толстого, Достоевского, Салтыкова-Щедрина.
   В третьей главе разъясняется активно функционирующее в настоящее время понятие «хронотоп», используемое большей частью в разговорах о романе, хотя оно применимо к произведениям любого жанра, и рассматриваются два романных текста с точки зрения их хронотопической организации («Евгений Онегин» Пушкина и «Бесы» Достоевского).
   В четвертой главе дается анализ отдельных произведений Федина, А. Толстого, Симонова, Пастернака, на материале которых можно показать своеобразие романного жанра в русской литературе 20—50-х годов XX века.
   Главы завершаются контрольными вопросами, помогающими осмыслить и усвоить материал.

Глава первая
Итоги изучения романа. Теоретические принципы анализа романного текста

   Понимание сущности романа и профессиональный подход к его рассмотрению в том или ином аспекте невозможны без знания накопленных наукой сведений и обобщений, т. е. без опоры на историю изучения данного жанра. Изучение романа как жанра начинается почти одновременно с его рождением. Однако в определении сроков его возникновения до сих пор нет единой точки зрения: одни ученые видят истоки романа в XI—XIII веках[1], другие ведут его историю с XVI—XVII веков[2], третьи относят начало его жизни к эпохе эллинизма[3], признавая, конечно, что сам термин «роман» появился позднее, но стал употребляться и для обозначения более ранних явлений. Во всяком случае, время существования романа, как и время его изучения, измеряется веками. Французский ученый Пьер Декс назвал свою книгу «Семь веков романа», где утверждал, что уже «в романе Х века поражает едва прикрытая налетом язычества антиклерикальная смелость и вера в человеческий разум»[4]. За столь долгий период сам роман заметно эволюционировал, модифицируясь и обогащаясь новыми признаками, а вместе с тем сменялись и научные подходы, вырабатывавшиеся представителями разных школ и течений. Поэтому в начале XXI века, имея за плечами богатый исследовательский опыт, нельзя утверждать, что найдено более или менее окончательное и бесспорное определение жанра романа, однако можно и нужно говорить об итогах его изучения, учитывая накопленные знания и современные искания, а в связи с этим – о принципах его рассмотрения и понимания.

§ 1. Ученые прошлого и настоящего о предпосылках и времени возникновения романа. Основные тенденции в изучении романа во второй половине XX века

   Какой рубеж целесообразно избрать в качестве результативного, дающего возможность осознать имеющиеся итоги?
   Нам представляется, что это последние пятьдесят лет, т. е. период с середины XX века до настоящего времени. Здесь пересеклись и сфокусировались поиски прошлого и настоящего, обозначились основные тенденции, характерные для генологии (от франц. gens – жанр) нашего столетия. Однако открытия и обобщения данного периода впитали результаты исканий и находок предшественников в области изучения романа. Поэтому нельзя не поставить вопрос: что из наследия, доставшегося от прошлого, требует внимательного отношения и не допускает забвения?
   Во-первых, сюда относятся многочисленные суждения великих гуманистов эпохи Возрождения, содержащие анализ и оценку идейно-нравственной и психологической атмосферы своего времени, послужившей предпосылкой формирования личностного сознания, а затем нового типа жанров. «Художественная эпоха Возрождения сформировала новые понятия о Вселенной и о роли человека в ней»[5], – пишет современный теоретик Ю.Б. Борев.
   Настоящим родоначальником теории романа следует считать немецкого философа-эстетика Г.В.Ф. Гегеля (1770—1831), предложившего содержательный подход к изучению жанров, ориентированный на характер эпохи и ее мироощущение, т. е. на то, что он называл «состоянием мира». Основываясь на опыте европейской словесности прошедших двадцати пяти веков (VIII век до новой эры – XIX век новой эры), ученый обратил внимание на различие древнего и нового эпоса и использовал дихотомический подход к выделению жанров, что позволило ему уловить специфические признаки романного эпоса в отличие от героического, которые он обозначил с помощью понятий «субъективность» и «самостоятельность»: в романе преобладает «субъективная задушевность характера», «субъективный характер страданий и страстей», «храбрость получает совершенно иной смысл» (чем в героическом эпосе), «самостоятельность героя связана с представлением о самом себе».[6]
   На русской почве в 30-е годы XIX века его мысли были активно поддержаны В.Г. Белинским, который заметил, что «для романа жизнь является в человеке, и мистика человеческого сердца, человеческой души, участь человека, все отношения к народной жизни, для романа – богатый предмет»[7]. Как бы продолжая и развивая эту мысль, русский ученый второй половины XIX века А.Н. Веселовский (1838—1906), имея в виду романные тексты, писал: «главный интерес не сосредоточен, как в былое время, на событии, а на участии, которое принимало в нем то или другое лицо, на их мотивах и побуждениях, на их внутренней борьбе, одним словом, на всем том мире личности, который раскрыт был новым прогрессом истории», а «личность предполагает прежде всего самосознание, сознание своей особенности и противоположности к другим индивидуумам, своей отдельной роли в общей культурной среде»[8]. Как видим, говоря о романном герое, он использовал понятие «личность», которое вслед за тем прочно вошло в научный обиход филологов, психологов, философов и других представителей гуманитарных наук.
   Уточняя и развивая свои представления о романе, Гегель выявил сущностное ядро романного жанра, увидев его в наличии такой ситуации, когда имеет место «разлад между поэзией сердца и противостоящей ей прозой отношений, а также случайностью внешних обстоятельств»[9]. В 30-е годы XX века английским писателем Ральфом Фоксом подобная мысль была сформулирована следующим образом: «Роман – это эпическая поэма о борьбе личности с обществом, и он мог развиться только в обществе, где равновесие между личностью и обществом потеряно, где человек находится в состоянии борьбы со своими собратьями и природой»[10]. На языке современного ученого Г.Н. Поспелова аналогичная мысль выражена так: «Главный персонаж (или персонажи) как отдельная личность на протяжении длительного периода своей жизни обнаруживает развитие своего социального характера, вытекающее из противоречий его интересов с его положением в обществе, с теми или иными нормами жизни этого общества»[11]. Такие мысли, в тех или иных вариациях, будут присутствовать в большинстве последующих работ о романе, обнаруживаясь в суждениях о том, что наиболее характерной для романа и является оппозиция «личность – общество».
   Итак, первые обобщения относительно природы романа заключаются в следующем: роман как жанр ассоциируется с интересом к личности и ее самосознанию, которое отличается от такового большинства членов окружающего социума и потому таит в себе внутренне скрытые или внешне заметные конфликтные начала, если сопоставлять его с настроениями общества в целом. Естественно, речь идет о базовых, семантически значимых признаках жанра как содержательной формы, которые по-разному проявляются в конкретных романах.
   Интерес к личности возник на базе того мироощущения, которое большинством ученых называется гуманистическим и складывалось в эпоху Ренессанса, т. е. в XI—XIII веках, а затем сохраняется, развивается, модифицируется и активизируется в разное время и в разных обстоятельствах под действием многообразных факторов. Поэтому и возникновение произведений романного типа связывается с этим периодом, а к наиболее ранним и репрезентативным формам романа того времени относят романы французского писателя Кретьена де Труа («Эрек и Энида», «Клижес», «Ивен, или Рыцарь льва», «Персеваль, или Повесть о Граале»), о чем весьма убедительно говорится в книге А.Д. Михайлова «Французский рыцарский роман и вопросы типологии жанра в средневековой литературе»[12]. Основные положения этого труда разделяются многими исследователями прошлого и настоящего, в числе которых нельзя не назвать (помимо уже упомянутых Гегеля, Белинского, Веселовского, Декса) французского ученого второй половины XIX века И. Тэна, итальянского историка литературы Ф. де Санктиса, русского ученого рубежа XIX—XX веков В. Сиповского, а в более позднее время – В. Жирмунского, Л. Пинского, Б. Грифцова, С. Мокульского, А. Смирнова, Г. Поспелова, Е. Мелетинского и др.
   Один из современных ученых, размышляя о средневековой литературе, заметил, что нельзя трактовать куртуазный, рыцарский роман как первоначальную форму будущего европейского романа, поскольку мироощущение героев таких романов не является еще мироощущением человека Нового времени – оно принадлежит так называемой «традиционалистской» эпохе, когда человек «черпает идеалы и силы не в собственной внутренней субъективности», а выступает как «индивидуальный носитель сверхиндивидуальных ценностей», тем самым мало отличаясь от героев древнего эпоса[13]. Данное суждение имеет под собой определенную почву, но оно не исключает того факта, что сквозь традиционалистское в целом мировосприятие уже в то время пробивалось и просвечивало личностное начало. По словам Веселовского, «в этом мире индивидуальных ощущений, любовь есть, быть может, самое индивидуальное… изображение интимных чувств и настроений свидетельствовало о серьезном внимании к личному началу в человеке»[14]. Изучая итальянские рыцарские романы XV—XVI веков («Влюбленный Роланд» М. Боярдо, «Неистовый Роланд» Л. Ариосто, «Освобожденный Иерусалим» Т. Тассо), С. Мокульский в частности отмечал, что любовь и страсть изображаются в них как волнующие и пленительные чувства, как проявление раскрепощенного человеческого духа и являются «наиболее интересными и полноценными элементами поэм»[15]. «По своему стилю и технике рыцарские романы резко отличаются от героического эпоса. Видное место в них занимают монологи, в которых анализируются душевные переживания, очень живые диалоги, изображения внешности действующих лиц (первые опыты «портретирования» персонажей»)», – таково мнение В. Жирмунского[16]. В подобном ключе высказывался и А. Смирнов[17]. При этом новое мироощущение стимулировалось не только потребностью в раскрепощении чувств, но и в необходимости санкционирования свободы, независимости, инициативы и предприимчивости во всех областях жизни, в том числе хозяйственной и политической.
   Предложенное Гегелем определение специфики романа через сопоставление с эпопеей, выявление их сходств и отличий свидетельствовало о том, что исследователи, начиная с конца XVIII века, стихийно опирались на сравнительно-исторический принцип исследования, который стал оформляться и осознаваться с середины XIX века в трудах Ф. Шаля, Г. Брандеса, Ф. де Санктиса, X. Познетта, М. Коха, Ж. Текста, Ф. Бальдансперже, П. Азара, П. ван Тигема, Е. Курциуса, Р. Уэллека и многих других, Это отразилось и в формировании специальных кафедр в Лионе, Сорбонне, университетах США, и организации журналов, таких, как «Журнал сравнительной истории литературы» в Германии и др. Немалая роль, как известно, принадлежала в этом процессе А.Н. Веселовскому, автору диссертации «Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе и западные легенды о Морольфе и Мерлине» и ряда статей на тему о романе.[18]
   На базе исканий и достижений в области сравнительного литературоведения сформировался типологический принцип исследования литературных явлений, утверждением которого литературоведение XX века более всего обязано В.М. Жирмунскому. Ученый обосновывал и демонстрировал этот принцип в ряде работ разного масштаба, в частности в известной статье «Литературные течения как явление международное»[19], представлявшей собой его доклад на V Конгрессе Международной ассоциации по сравнительному литературоведению в Белграде в 1967 году. По сути дела, типологический принцип предполагает выявление общих, повторяющихся, т. е. типологических признаков, присущих произведениям разных писателей, живших в разное время и принадлежавших к разным национальным литературам. С тех пор обращение к типологическому подходу при рассмотрении жанров, равно как стилей и методов, стало общепринятым и весьма продуктивным. Именно типологическое изучение, оплодотворившее большую часть работ по истории и теории жанров вообще и романа в частности, позволило достичь в 60-е годы определенных результатов, которые выразились:
   а) в трактовке романа как содержательной формы такого типа, которая содержит определенные типологические качества;
   б) в понимании того, что источником содержательности романа как жанра и основой его типологических качеств является сопричастность этого жанра идее личности и наличие в нем оппозиции: личность – общество.
   Как уже отмечено, начало такому толкованию романа было положено Гегелем, в силу чего обозначенная традиция получила название «гегелевской». Объективными приверженцами этой традиции стали ученые, писавшие о романе эпохи Возрождения (см. выше). Ее продолжателями можно считать многих исследователей 60—80-х годов XX века.
   С появлением теоретических работ М.М. Бахтина, посвященных роману, первая из которых («Эпос и роман») была опубликована в 1970, а следующие – в 1975-м и 1979 годах[20], сложилось впечатление, что родилась принципиально новая традиция в трактовке романа.
   Как известно, исходной у Бахтина была идея о диалогичности любого высказывания, в том числе художественного произведения. При изучении жанров эта мысль трансформировалась в тезис о наличии двух линий в развитии европейского романа, обозначившихся еще в античности и представленных, с одной стороны, софистическим, одноязычным, с другой – двуголосым, двуязычным романом. Эти типы романа, пройдя немалый путь развития, преобразовались монологический и полифонический виды. При этом полифонический роман, достигший вершин в творчестве Ф. Достоевского, является, по мнению ученого, наиболее продуктивным и перспективным, а монологический уступает ему в своей значимости, хотя в числе его авторов числятся Толстой и Тургенев.
   Своеобразие и превосходство полифонического романа, согласно мнению Бахтина, определяются тем, что нем обнаруживается способность художественно изобразить чужое сознание как чужое, самостоятельное, возможность показать героя как свободного, независимого от чужой воли и недоступного «завершению» со стороны автора. Поэтому именно в полифоническом романе герой предстает как «незавершенный», «неготовый», т. е. до конца не познавший себя и не стремящийся к познанию и обретению той жизненной позиции, которая может быть признана неоспоримой, авторитетной и в то же время не догматичной. Всякое обретенное героем «внутренне убедительное слово» не является окончательным: «последнее слово о мире еще не сказано». Очевидно, авторитетность большей частью отождествлялась Бахтиным с авторитарностью, неоспоримость – с догматизмом, а завершенность – с подавлением личностного начала. Эта мысль, вероятно, поддерживалась в сознании ученого советской литературой 30-х годов XX века, где культивировался «готовый» герой, а это выражалось в «наполненности жизни личности социальным смыслом – в приобщенности ее к созданию нового справедливого общества», что требовало от героя «социально важных и значимых качеств – героизма, самоотверженности, самопожертвования, самоотдачи»[21]. Такие качества действительно активно изображались писателями, убежденными в правоте социалистических идей.
   Подход Бахтина к пониманию романа и романизации был подхвачен многими учеными в разных областях знания, в том числе исследователями романа. На базе изучения и разработки идей Бахтина выросла целая область исследований, названная «бахтинологией». При всем том весьма оригинальная и во многом продуктивная идея мыслителя о неготовности и незавершенности романного героя, о полифонизме романного жанра, получившая резонанс во всем мире, не дает оснований для противопоставления ее всем предшествующим и современным точкам зрения, в частности, той традиции, которая разрабатывается уже более полутора веков. Романный жанр рассматривается Бахтиным как явление содержательной формы, в сопоставлении с эпопеей и с ориентацией на то, что главным в романе является характер героя, в разной степени готового/неготового, завершенного/незавершенного, что обусловлено опять же пониманием его как личности, способной к изменению, развитию, становлению.
   Однако публикация трудов Бахтина на фоне общего изменения умственно-нравственной атмосферы в стране оживила теоретическое сознание литературоведов и критиков, вызвав интерес к изучению жанров. В критике развилось понятие «романное мышление», которое первым употребил Е. Сидоров. Определяя романное мышление как «синтезирующее художественное сознание», Сидоров пояснял, что романность – это внутреннее свойство произведения, «стягивающее воедино главные проблемы духовной жизни нашего современника»[22]. О целостности романного мышления говорили Б. Анашенков, С. Агабабян, Ю. Смелков, А. Марченко, а непосредственно о романе и его связи с интересом к личности – писатель Д. Гранин, который заметил, что «роман устойчив потому, что выражает потребность широкого познания человека во всех сложностях существования… Романное мышление – это философия человеческого существования…современный читатель жаждет размышлений, открытия духовных высот, нового взгляда на человека»[23]. А. Бочаров подчеркнул мысль о кристаллизующей роли концепции личности в романе. Как бы подтверждая его слова, В. Ковский писал: «Роман всегда являет усложненную концепцию человека и действительности… При этом роман неизбежно должен в чем-то жертвовать собственно эпической проекцией и проникать в неизученные глубины человеческой жизни, в ее связи с историческим процессом иными, чем в эпическом произведении, способами, средствами, приемами»[24]. Сходные обобщения нередки в работах И. Бернштейн, посвященных не только русской, но и другим славянским литературам[25]. Подобные суждения толкали критиков к поискам романных качеств в самых разных произведениях 60—70-х годов XX века, убеждая, что их можно обнаружить в содержательной, смысловой стороне произведения. Эти соображения систематизированы в дискуссии, прошедшей на страницах журнала «Вопросы литературы» под названием «Черты литературы последних лет» в 1975-м (№ 2, 6, 8, 9, 10), 1976-м (№ 1, 3, 5, 6), 1977-м (№1), 1978-м (№ 12) годах.
   Итак, в XX веке продолжилось теоретико-литературное исследование романа, активизировавшееся во второй половине столетия. Об этом свидетельствуют только что названные критические работы и литературоведческие исследования В. Жирмунского, М. Кузнецова, В. Кожинова, А. Чичерина, В. Днепрова, Г. Поспелова, Е. Мелетинского, М. Андреева, Д. Затонского, В. Одинокова, Н. Тамарченко, Н. Рымаря, Л. Чернец, Г. Косикова, А. Эсалнек, М. Соколянского, Н. Лейдермана, В. Недзвецкого и др.[26]
   Многообразие обозначившихся подходов и полученных результатов позволяет заметить нечто общее, чего невозможно избежать в размышлениях о романе. Это общее заключается в убеждении о взаимосвязи романа и личности, о зависимости структуры романа от восприятия и понимания художником героя как личности.
   Многочисленные работы 60—70-х годов, продемонстрировав определенные успехи в изучении жанров, вместе с тем обнаружили «предварительность» итогов рассмотрения, что выразилось в чрезмерной обобщенности и даже абстрактности предложенных жанровых определений. В связи с этим стихийно наметился дальнейший путь изучения романа, который привел к поискам так называемой внутрироманной типологии. Это означает, что предметом исследования стал не роман в сопоставлении с героическим эпосом, повестью или рассказом, а роман того или иного периода в той или иной национальной литературе, трактуемый как конкретно-исторический вариант романного жанра вообще. Об этом свидетельствовало большое количество работ, в заголовках которых, как правило, присутствовало понятие «типология». В их числе книги: А. Михайлова («Французский рыцарский роман и вопросы типологии жанра в средневековой литературе», 1976); В. Одинокова («Проблемы поэтики и типологии русского романа», 1971); Н. Павловой («Типология немецкого романа», 1983); М. Соколянского («Западноевропейский роман эпохи Просвещения. Проблемы типологии», 1983); А. Эсалнек («Внутрижанровая типология и пути ее изучения», 1985; «Типология романа», 1991); коллективная монография («Советский роман. Новаторство. Поэтика. Типология», 1978); Н. Тамарченко («Реалистический тип романа», 1985; «Русский классический роман XIX века. Проблемы поэтики и типологии жанра», 1997) и другие, в заглавии которых термин «типология» отсутствовал, но ориентация именно на данный аспект в изучении романа того или иного периода сохранилась. Этот процесс подтвердил объективную потребность использования типологического подхода, но в новой его вариации.
   Разработка внутрижанровой типологии, т. е. выявление и характеристика типов романа, вызвала необходимость найти и обосновать соответствующие критерии, что оказалось делом достаточно трудным и сложным. Обобщая поиски в данном направлении, отраженные в работах 70-х годов, авторы введения к коллективной монографии «Советский роман. Новаторство. Поэтика. Типология» насчитали более 75 вариантов оснований для классификации романов советского периода. Вместе с тем нельзя не отметить, что на этом пути уже были свои достижения, обусловленные тем, что во многих исследованиях, посвященных изучению романа самых разных периодов, объективно использовались типологические обобщения предшественников, в особенности идея о герое как личности и о типе взаимоотношений такого героя и общества.
   Обращение к поискам внутрироманной типологии объективно способствовало сближению теории с конкретным материалом, а отсюда – дальнейшему углублению в структуру романа и обоснованию его специфики, которая многим литературоведам представляется недостаточно выясненной, о чем свидетельствуют, в частности, современные обозначения жанровых особенностей тех или иных произведений, даваемые их авторами и нередко принимаемые исследователями как естественные, которые приводились в предисловии, – роман-фрагмент, роман-комментарий, ненаписанный роман, плутовской роман, роман-версия и другие, еще более оригинальные. Все это говорит о том, что обоснование специфики романа как жанра требует последующих изысканий.

§ 2. Обоснование специфики романного жанра и определяющих его компонентов (понятия личности, среды, микросреды, ситуации, пространственно-временных параметров романного текста, конфликтности, психологизма, монологизма)

   В § 1 были зафиксированы имеющиеся достижения в изучении романа, заявленные еще Гегелем, среди которых особое значение имеют суждения о романной ситуации, обусловленные интересом к изображению героя как личности, к его самосознанию, в особенности к истокам его формирования и функционированию, а также влиянию на судьбу самого героя и окружающего мира.
   Поэтому дальнейшее уточнение специфики романа требует современного обоснования понятий личности, общества, своеобразия их отношений и воспроизведения в романном типе произведений и на базе этого – особенностей романной ситуации и ряда связанных с нею особенностей.
   Поиски ответа на вопрос о специфике личности тоже ведутся давно. Современное значение данной категории требует знания и учета тех обобщений и открытий в области теории личности, которые получены представителями смежных наук, в первую очередь психологами, социологами, философами, этиками, культурологами. Современные открытия в области этики и психологии (работы С. Рубинштейна, А, Леонтьева, Б. Ананьева, К. Абульхановой-Славской, Ф. Бассина, И. Кона, А. Спиркина, В. Столина, А. Шерозии, Д. Узнадзе, Л. Архангельского, А. Дробницкого, А. Титаренко, Э. Ильенкова, Ф. Михайлова, А. Гуревича, М. Баткина и др.[27]) дают представление о структуре внутреннего мира человека в его многоаспектности и многосоставности. Крупнейший современный ученый И. Кон предложил использовать для определения личности понятие «Я», напомнив, что для Канта, Гегеля, Фейербаха главным показателем «Я» было наличие самосознания. Фактор сознания при определении личности присутствует в работах С. Рубинштейна, А. Спиркина, Б. Ананьева, В. Столина и многих других ученых. При этом понятие сознания трактуется достаточно широко и объемно, включая разные его сферы и стороны (собственно психологическую, этическую, интеллектуальную, мировоззренческую), а также разные уровни (сознание, подсознание, сверхсознание, бессознательное). Поэтому при рассмотрении и описании структуры личности в художественных произведениях целесообразно использовать как будто менее точное, но более емкое, интегрирующее понятие «внутренний мир».
   При определении личности подчас возникают терминологические трудности, связанные с разным семантическим наполнением понятий человек, индивид, личность. Наиболее широким признано понятие «человек». По мнению И. Кона, индивид – это единичный представитель, индивидуальность определяет особенное в человеке (мы бы добавили: в любом человеке). Как считают большинство исследователей, личность – это индивид, обладающий определенным уровнем сознания и самосознания. При этом тип сознания может быть разным. Существует тенденция, рассматривая личность в аксиологическом (ценностном) плане, связывать ее с наличием ценностной ориентации положительного склада. Тогда такое качество, как индивидуализм, оказывается в принципе противопоказанным той или иной личности. Однако и жизнь, и искусство, к сожалению, опровергают это суждение. Но неоспоримо, конечно, что литература, «исследуя» индивида, как правило, проверяет его «на прочность» нравственного характера и тем самым действительно исходит из ценностных критериев позитивного плана.
   Эти представления могут быть дополнены наблюдениями литературоведов, занимавшихся изучением психологической прозы, в частности, Л. Гинзбург, В. Днепрова, А. Карельского, А. Есина, Ю. Борева. В одной из последних работ Ю. Борев заметил, что «в мировой культуре XIX века можно увидеть семь генеральных концепций мира и личности, предложенных литературой и философией, которые все исходят из признания неблагополучного состояния мира, но каждая дает свое видение выхода из этого состояния».[28]
   Разумеется, личность немыслима вне контактов с обществом, поэтому при определении личности и ее места в романе необходимо иметь в виду характер ее отношений с обществом. Уточнению и конкретизации романной ситуации способствует обращение к работам социологов, занимающихся изучением структуры общества (Л. Буева, Ю. Сычев и др.)[29]. Поскольку категория «общество» чрезмерно широка и всеобъемлюща, социологи предложили понятия: «макросреда», «среда», «микросреда», «среда личности», помогающие более конкретно объяснять взаимоотношения индивида и общества.
   С учетом мнений социологов, философов, психологов, этиков можно представить романную ситуацию как взаимоотношения личности, микросреды и среды, где личностью является герой, обладающий более или менее значимым внутренним миром; микросредой – совокупность двух-трех таких героев, которые являются носителями определенных духовных ценностей и стремятся к обмену мыслями, идеями, настроениями; средой же – все остальные персонажи, с которыми соприкасаются герои романного типа и которые нередко противопоставлены или просто чужды им.
   Вследствие этого в романе всегда имеют место дифференциация и иерархия персонажей, проявляющиеся в наличии главных героев, которые составляют микросреду и чьи судьбы воспроизводятся наиболее полно и детализированно. Им отдается большая часть воспроизводимого в романе пространства и времени, в силу чего романный сюжет, стремясь к широте и масштабности, как правило, ограничен в пространстве местом пребывания и встреч главных героев, а во времени – тем периодом их жизни, который необходим для становления или проявления их сознания, для обретения ими наиболее весомой с точки зрения героя и автора жизненной позиции. Этот период может быть относительно кратким, как в романах Тургенева, более длительным, как в романах Пушкина и Лермонтова, и весьма продолжительным, как в романах Толстого, Т. Манна, Д. Голсуорси, Шолохова.
   Что касается пространственных параметров романной ситуации, то в одних случаях она близка или сводится к микросреде. Такой вариант ситуации часто встречается в западноевропейских романах конца ХVIII – начала XIX веков и позже. В качестве примера можно напомнить небольшой по объему, но весьма содержательный роман Б. Констана «Адольф», где присутствуют фактически два героя, Адольф и Элеонора, и ситуация, таким образом, равна микросреде. Другой пример – из литературы XX века: вспомним большой по объему, но содержащий ситуацию, сводящуюся практически к микросреде, роман Т. Манна «Волшебная гора», в котором всего несколько действующих лиц, главным из которых является Ганс Касторп.
   В других случаях ситуация не ограничивается микросредой, включая широкие картины жизни среды, на фоне которой и во взаимоотношениях с которой протекают судьбы романных героев, что, в свою очередь, служит показателем состояния общества. Общеизвестно, сколь широко представлено общество в произведениях Пушкина, Тургенева, Толстого, Достоевского, Гончарова, позднее – Бунина, Горького, Федина, Леонова, а также зарубежных писателей – Стендаля, Бальзака, Диккенса, Золя и многих других. При этом во всех случаях пространственно-временная организация романа определяется центральным звеном романной ситуации, т. е. характерами героев, составляющих микросреду. Соотношение и взаимодействие пространства и времени принято, вслед за Бахтиным, называть хронотопом, о чем специально речь пойдет дальше.
   Дифференциация персонажей, указанное соотношение микросреды и среды порождают конфликтность романной ситуации, на что обратил внимание еще Гегель. Конфликтность может проявляться по-разному: в одних случаях она выглядит как внешнее противостояние героя и среды, как борьба героев за свое место под солнцем, за право на жизнь, на свободу выбора; в других оказывается скрытой, как сейчас принято говорить – имплицитной, не предполагающей видимого противостояния героя и среды и обнаруживающейся в потребности реализовать свои чувства, склонности и стремления, которые были признаны заслуживающими внимания уже в эпоху Возрождения. Первый вариант романной ситуации можно встретить в авантюрно-плутовском романе XVI—XVII веков и отчасти в романах Стендаля («Красное и черное») и Бальзака («Утраченные иллюзии»). В большинстве случаев конфликтность обнаруживается в драматизме, который окрашивает жизнь и настроения героев. Примером могут служить многочисленные произведения, в том числе первый русский реалистический роман «Евгений Онегин», в котором все три главных героя, особенно двое из них, испытывают чувства одиночества и неудовлетворенности, в чем и проявляется драматизм. При этом драматизм зависит не только от отношений героев с обществом, но и друг с другом. Ощущением драматизма пронизаны мысли и чувства многих героев, встречаемых нами на страницах русских романов, в том числе Лаврецкого, разлученного судьбой с любимой девушкой («Дворянское гнездо»), Елены Стаховой, потерявшей мужа сразу же после свадьбы («Накануне»), Болконского, критически оценивавшего жизнь окружавшего его светского общества и военной среды, с которой он столкнулся во время заграничных кампаний («Война и мир») и т. д. Наличие драматизма и является показателем внутренней конфликтности романной ситуации в любом произведении данного жанра.
   Пристальное внимание автора к личности рождает психологизм, иначе говоря, анализ внутреннего мира героев, проявляющийся в виде психологически окрашенных поступков, диалогов, монологов, психологически насыщенных портретных и иного типа деталях. Характер психологизма может быть разным – прямым (в диалогах, монологах, репликах), косвенным (в поступках, жестах, портретах), «тайным», как называл свой вариант психологизма Тургенев, и явным, обнаженным, «наглядным», как это показал Достоевский. Своеобразие психологизма зависит от структуры внутреннего мира героя и понимания его автором. В одних, особенно ранних, романах преобладают психологические реакции героев, отличающиеся от идеологически окрашенных эмоций и тем более взглядов, но соотносящиеся, как правило, с нравственными представлениями. В других, особенно в романах XIX века, сознание героев становится более глубоким и объемным, вмещая в себя не только нравственно-психологические, но и мировоззренческие грани внутреннего мира, конечно, у каждого свои. Однако нравственные аспекты сознания всегда присутствуют и по существу преобладают.
   Особенным типом романа в XIX веке признается роман Достоевского, который называют идеологическим в силу того, что главный герой оказывается не просто глубоко содержательной личностью, но автором идеологической концепции или теории, требующей, по мысли писателя, анализа, объяснения и оценки. Но и здесь психологические и моральные аспекты доминируют, более того, именно они используются для проверки и оценки предлагаемых идей. Писатель умеет показать, как неуверенность и сомнения в идее Родиона Раскольникова или Ивана Карамазова вызывают у них самих чувство неуравновешенности, нервозность, неуправляемость в поступках, склонность к бессознательным действиям, и именно такие психические состояния заставляют героев задуматься о нравственной уязвимости своих мыслей, а вслед за тем прийти к осознанию и оценке их идеологической несостоятельности и неприемлемости для окружающих.
   Указанные принципы понимания и воспроизведения внутреннего мира героев будут варьироваться в романах разных писателей XIX—XX веков, являя разные формы и виды психологического анализа.
   Стремление к анализу и оценке внутреннего мира, каким бы он ни был и как бы он ни проявлялся, неизбежно вызывает желание увидеть и показать значимость этого мира, степень его авторитетности, неоспоримости, истинности. Это качество называют (вслед за Бахтиным) монологизмом. Очевиднее всего оно обнаруживается в кульминационных моментах сюжета и его развязке, служащей сигналом итога и результата жизненного или духовного пути героя на том этапе его жизни, который представлен в романе. В финале более всего ощущается ценностная значимость исканий героя, его личностных стремлений и убеждений. Только что приведенный пример из творчества Достоевского иллюстрирует и подтверждает эту мысль. В «Преступлении и наказании» и «Братьях Карамазовых» со всей очевидностью ощущается потребность не только сопоставить различные жизненные позиции героев, подтвердив тем самым тенденцию к полифонии, но и оценить эти позиции, подчеркнув значимость финала. Родион Раскольников или Иван Карамазов, не без участия автора, приходят в финале к пониманию несостоятельности своих идей, демонстрируя таким образом их отрицательный ценностный смысл. Данное обобщение может быть проверено анализом любого романа. Например, жизненный итог Григория Мелехова из романа Шолохова «Тихий Дон» может быть воспринят как характерный не только для него, но и для многих людей того времени, когда история ломала их судьбы и заставляла мучиться, метаться, терять ориентиры и в конце концов ощущать трагизм исхода своей жизни.
   Осознание значимости итога является показателем завершенности, свидетельствующей не об ограниченности героя, а об определенном уровне ясности, отчетливости в понимании им и особенно автором позиции героя в той жизненной ситуации, которая была изображена в романе. Отсюда и тенденция к монологизму, свойственная любому роману. Как писал венгерский ученый Д. Кираи, «разрешение романной ситуации не может обойтись без разрешения ситуации завершенностью судьбы… Завершенность насыщена нравственными выводами для самих героев и для читателя, это и становится главной задачей завершения»[30]. Другой венгерский исследователь А. Ковач называет роман Достоевского романом-прозрением[31], имея в виду наличие в нем нравственной оценки героем своего поведения и своих мыслей, а также стремления к обретению убедительной позиции, что соответствует монологической ориентации романа как жанра.
   В размышлениях об «изъянах» монологизма Бахтин апеллировал к творчеству Тургенева, Толстого и некоторых других художников прошлого, нигде не говоря о современном советском романе. Между тем из контекста его рассуждений следует, что он имеет в виду именно советский роман 30-х годов, представленный творчеством Фурманова, Фадеева, Серафимовича, Катаева и других писателей, чьи герои живут в атмосфере общего дела, видят смысл своей жизни в достижении какой-то общезначимой цели и в силу этого подчинены идее монологического типа, которую разделяет и поддерживает автор.
   Не находя в советской литературе романа, изображающего свободную, независимую личность, не отягощенную авторитарными представлениями своей эпохи, Бахтин, конечно, был прав. Но, приписывая подобные качества любому роману и усматривая в этом неприемлемый для него монологизм, ученый впадал в «преувеличение», как заметил в свое время Г. Поспелов в рецензии на монографию Бахтина о Достоевском[32]. На абсолютизацию мысли о самостоятельности героев, о неслиянности их голосов, о независимости их позиции от автора, а главное, об отсутствии в романе «выделенного голоса», «внутренне убедительного слова» обращали внимание многие исследователи, в том числе В. Ветловская, В. Днепров, Д. Благой, Г. Косиков, который еще в 70-е годы писал: «По самому существу своему роман имеет дело не с множеством равнозначных правд-мировоззрений, а с одной единственной правдой – правдой героя. Являясь полноправным носителем романной «правды», герой неизбежно оказывается в привилегированном положении…»[33]. Значит, монологизм – это одно из органических качеств романа, объясняемых спецификой романной ситуации.
   Итак, отмеченные выше качества можно назвать общими, повторяющимися, типологическими признаками романного жанра, которые с разной степенью «наглядности» проявляются в европейском романе на разных этапах его развития. В следующих главах будет показано, как проявляются или как выглядят эти качества в каждом конкретном случае, и в связи с этим, каким путем идти при рассмотрении романного текста.
   Прежде чем перейти к следующей главе, попробуем ответить на несколько вопросов, осмысление которых поможет усвоению изложенного материала.

Контрольные вопросы

   – Назовите имена ученых, которые в разные исторические периоды (начало XIX века, вторая половина XIX, середина и конец XX века) обращались к изучению романа как жанра?
   – Какие работы разных ученых, в том числе А.Н. Веселовского, способствовали изучению литературных явлений в сопоставительном плане?
   – Кто из русских ученых XX века обосновал типологический принцип изучения жанров?
   – Какие работы М.М. Бахтина активизировали интерес к проблеме «романного мышления»?
   – Какой новый аспект в изучении романа обозначился в 70-е и последующие годы?
   – В чем состоит роль «идеи личности» в формировании романной структуры?
   – Как трактуется понятие личности исследователями разных областей знания?
   – Какую роль в изучении личности сыграли работы социологов?
   – Что означают термины: среда и микросреда?
   – Что можно назвать романной микросредой?
   – В чем своеобразие романной ситуации и кто ввел это понятие?
   – Чем объясняется дифференциация персонажей в произведениях романного типа?
   – Чем обусловлен психологизм и как он может проявляться в романе?
   – Что такое монологизм и как он связан с пониманием и изображением судьбы героя в романе?
   – Как соотносятся понятия «монологизм» и «завершенность» при анализе романа?

§ 3. Своеобразие романа на ранних этапах его развития

   Как уже отмечалось, развитие жанра начиналось с рыцарского, куртуазного романа. При этом один из ученых, подчеркивая различия между «традиционным» и «новым» романом (имея в виду средневековый рыцарский роман и роман Нового времени), утверждает, что нельзя трактовать куртуазный роман как первоначальную форму будущего европейского романа и рассматривать движение романа как кумулятивный процесс, как постоянное накопление жанровых качеств и его становление от «низших» форм к «высшим»[34]. В §1 говорилось, что многочисленные исследователи уже в куртуазном романе XI—XII веков находят сущностные признаки романного жанра, т. е. намерение, изображая героев, подчеркнуть наличие у них личностных стремлений и возможностей. Не углубляясь в дальнейшие размышления по поводу данного типа романа, ибо об этом кратко уже говорилось, наметим следующие этапы.
   В XVI—XVII веках внимание писателей привлекли так называемые пикаро, т. е. изгои, не имевшие привилегий, данных рыцарям от рождения, и вынужденные рассчитывать в жизни лишь на свои силы, ум, смекалку, ловкость, хитрость, подчас плутовство. Названные качества несомненно свидетельствуют о личностных возможностях героев, но такие возможности проявляются лишь в борьбе за жизненное благополучие и обретение своего места «под солнцем». Такой тип героев запечатлен в авантюрно-плутовском романе XVI—XVII веков, примерами которого могут служить «Ласарильо с Тормеса» (автор неизвестен), «Жизнеописание Франсиона» Ш. Сореля, «Мещанский роман» А. Фюретьера, «Комический роман» П. Скаррона и многие другие. Этот этап условно завершается французским романом А.Н. Лесажа «Похождения Жиль Бласа из Сантильяны», о котором известный французский ученый Ипполит Тэн остроумно сказал: «Лесаж написал 12 томов романов, как Прево 20 томов новелл; их ищет иной только разве из любопытства, тогда как весь свет прочел «Жиль Бласа» и «Манон Леско». Не случайно имя Жиль Бласа (или Жиль Блаза) оставило свой след и в русской литературе. Потомками героев данного типа романов могут быть признаны Гаврила Симонович Чистяков из романа В. Нарежного «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова» и Павел Иванович Чичиков из поэмы Н. Гоголя «Мертвые души». Как известно, Чичиков озабочен поисками не каких-то нравственных ценностей, а, наоборот, готов пренебречь ими для достижения своих чисто корыстных целей – приобретения «мертвых душ», что поможет ему, как он думает, сделаться состоятельным человеком после того, как он заложит их в ломбард словно живых. Для этого необходимы ум и хитрость, но не человеческое достоинство, которого лишены и «продавцы» нужного ему «товара». Об этом более подробно будет сказано дальше.
   В XVIII веке европейская литература нашла жизненный материал и формы его воплощения, составившие основу романной структуры, которая станет базой всего последующего европейского романа. Органичный материал французские писатели, и в первую очередь Ж.Ж. Руссо, увидели в характерах таких персонажей, как Юлия и Сен-Пре, которым не нужно бороться за обретение места под солнцем, т. е. крыши над головой, как героям авантюрно-плутовских романов, но они вынуждены были вступать в противоречия сначала с социальными нормами, а затем с нравственными представлениями дворянской среды, которая не поощряла эмоциональных потребностей и стремления к личному счастью, особенно среди людей, принадлежащих к разным сословиям. Эти противоречия не перерастают в прямой конфликт, они таятся в глубине сознания героев, окрашивая их отношения и настроения не только в сентиментальные, но и в драматические тона. Подобные ситуации просматриваются в романах английского писателя С. Ричардсона «Памела, или Вознагражденная добродетель», «Кларисса», в «Страданиях молодого Вертера» Иоганна Вольфганга Гёте, а также в «Бедной Лизе» и «Рыцаре нашего времени» Н. Карамзина. Об этих романах с легкой иронией и в то же время с симпатией писал А.С. Пушкин, характеризуя круг чтения провинциальной дворянской барышни своего времени: «Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец// Являл нам своего героя// Как совершенства образец.// Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый,// Душой чувствительной, умом // И привлекательным лицом.// Питая жар чистейшей страсти,// Всегда восторженный герой// Готов был жертвовать собой,// И при конце последней части// Всегда наказан был порок,// Добру достойный был венок.//
   Вскоре к этим авторам присоединились Джордж Ноэл Гордон Байрон, автор многих поэм и романа «Дон Жуан», Франсуа Рене Шатобриан, озаглавивший небольшой роман своим же именем («Рене»), Бенжамен Анри Констан с его романом «Адольф» и другие авторы, чьи сочинения находились в библиотеке Онегина («Евгений Онегин») и о которых наш поэт сказал: «А нынче все умы в тумане, // Мораль на нас наводит сон, // Порок любезен – и в романе, // И там уж торжествует он».

§ 4. Становление романа в русской и французской литературах первой трети XIX века («Адольф» Б. Констана, «Красное и черное» А. Стендаля, «Евгений Онегин» А.С. Пушкина)

   Попробуем показать особенности романной структуры, характерной для романа самого начала XIX века, на примере романа французского писателя Б. Констана «Адольф», опубликованного в Лондоне и Париже в 1815 и 1816 годах.
   В «Адольфе» романная ситуация предельно заострена и обнажена: в ней присутствуют фактически два героя – Адольф и Элеонора, изредка появляется третий – отец Адольфа. Общество явно отодвинуто на задний план и почти не представлено конкретными персонажами. Перед нами тот вид романа, где пространственные границы изображаемого мира определяются микросредой, включающей главных героев, во многом близких и в то же время отличающихся друг от друга. Основное внимание и сосредоточено на анализе этих личностей.
   Адольф умен, образован, готов к деятельности, но замкнут в себе и ничем не занят, полон критицизма. Оказавшись в небольшом городке в среде местной аристократии, он ощущает пустоту своей жизни, но не стремится к общению. Критические настроения отдаляют его от окружающих, склонность к анализу заставляет рефлексировать по поводу мира и самого себя.
   Встретившись с интересной и незаурядной женщиной, он увлекается ею, во многом искренне, отчасти из тщеславия. Добившись ее любви, он превращает и ее и свою жизнь в цепь бесконечных страданий и пыток, которые продолжаются три года, до смерти Элеоноры. Повествование, ведущееся от лица героя, и посвящено воспроизведению его отношений с героиней, а главное, его состояний – сложных, изменчивых, противоречивых, мучительных. При этом герой стремится не только описывать, но и анализировать свой внутренний мир. Естественно, что рефлексия героя по поводу своей жизни создает почву для психологизма. О чем свидетельствует психологический анализ, предлагаемый самим героем? Что видится в нем автору?
   Во-первых, сложность и неповторимость человеческой психики, смена эмоций и состояний, объясняемая непростыми отношениями влюбленных, особенно если учесть, что Элеонора уже пережила тяжелую драму. Такие отношения порождают у героя неустойчивость настроений, неуравновешенность и нервозность, раздражение и агрессивность, которые он скрупулезно фиксирует в себе.
   Во-вторых, на его настроения влияют и другие факторы, которые не осознаются самим героем или оцениваются им иначе, чем следовало бы. Мы имеем в виду его отношения с обществом, которое как будто бы и не присутствует на сцене, но диктует герою свои правила.
   Отсюда следует, что причина его бесконечных метаний и недовольства таится не только в сложности его отношений с возлюбленной, но и в конфликте с обществом. Герой подчас не замечает, что в его сознании сосуществуют и противоборствуют две тенденции: утвердить и отстоять себя как независимую личность или разделить с обществом его принципы и представления. Первая исходит из его критицизма и трезвого отношения к миру, вторая – из потребности сохранить с этим миром гармоничные отношения.
   Мировоззренческие представления Адольфа не вырастают до уровня осознанных принципов, но напоминают позицию самого автора, Б. Констана, который, будучи политическим деятелем, ратовал за свободу собственности, вероисповедания, печати и т. п. и в то же время не способен был занять последовательной позиции в этих вопросах. Сложные социальные и политические обстоятельства, определявшие его взгляды, порождали неустойчивость в его общественном положении и миросозерцании: Констан выступал с Наполеоном против якобинцев, с мадам де Сталь – против Наполеона, вновь с Наполеоном – против Бурбонов (100 дней) и т. д. Подобные колебания вызывали все большую неуравновешенность характера писателя и толкали его к разочарованию и скептицизму, которые видны в таких, например, суждениях: «Один немецкий автор, мой друг, говорил, что природа очень щедра, создав двадцать четыре миллиона французов, достаточно было бы и одного».
   Подобные метания свойственны и герою романа Констана, только обстоятельства, которые сформировали характер героя и продолжали влиять на него, как бы вынесены за рамки сюжета. Предполагается, что они должны домысливаться читателем, наблюдающим героя в его отношениях с Элеонорой и очень мало – с тем обществом, которому он принадлежит. Адольфу кажется, что источником его недовольства и раздражения являются требовательность и настойчивость Элеоноры. На самом деле причина его неудовлетворенности и неуравновешенности – в отношениях со светом, желающим приручить его, в то время как герой хочет обрести свободу и независимость.
   Сущность позиции героя особенно четко обнаруживается в финале романа. Потеряв Элеонору, герой оказывается свободным и получает полную возможность для реализации своих сил и способностей, которой ему якобы не хватало.
   Однако, обретя свободу, он осознал, что потерял самого дорогого ему человека, духовно близкого, родного, любимого. Женитьба на девушке из своего круга оказалась ненужной, идея деятельности – тоже. Он почувствовал себя еще более страдающим и одиноким. Итог, к которому автор привел своего героя, печален и безысходен, но вполне логичен.
   В таком поведении четко просматривается нравственная позиция Адольфа: добившись любви Элеоноры, спровоцировав ее уход из дому, он не хочет понять своей роли в ее судьбе и своих обязанностей по отношению к ней, особенно моральных. Сухость и эгоизм преобладают у него над добротой и человечностью, а страдания, причиняемые Элеоноре, превосходят его собственные переживания. Комментарии путешественника и так называемого издателя, за которыми непосредственно стоит автор, показывают, что писатель видит нравственные изъяны своего героя, но приводит его к осознанию своей позиции лишь в конце романа, что как бы снимает часть «вины» с Адольфа, но не оправдывает его окончательно.
   В результате этот тип личности получает двойственную оценку. Уважение к его достоинствам, главным образом уму, обаянию, способностям, сочетается с осуждением его нравственной позиции, его «неправоты», которая проистекает не из злобы и жестокости, а из пассивности и равнодушия, из безразличия к чужим переживаниям. Такая позиция находит у героя философское обоснование: «Ах, откажемся от этих бесполезных усилий, будем смотреть, как протекает время, как дни бегут один за другим; будем пребывать в неподвижности, как равнодушный наблюдатель бытия, уже наполовину прошедшего. Пусть овладевают им, пусть разрывают его – этим не продлят его. Стоит ли спорить с ним?»
   В итоге можно заключить, что в позициях и героя, и героини нет абсолютной неоспоримости и тем самым желаемой доли авторитетности. Поэтому в данном романе не очень активно проявляется монологический принцип, но не присутствовать он не может. Монологизм сказывается в наличии нравственно-психологических ориентиров в сознании Адольфа: его ум и способности не тратятся на служение ложным кумирам и целям; он выбирает самую достойную из встретившихся ему женщин, он оценивает ее достоинства и в конце концов осознает, как много она значила в его жизни. Поэтому он не «заменяет» ее другими и остается наедине со своими страданиями и неудовлетворенностью. Кроме того, он критичен по отношению к окружающему консервативно-дворянскому обществу. В этом заключается определенная ценностная позиция, которая заслоняется большим количеством противоречий, но не уничтожается совсем. Сосредоточенность на личностном мире двух героев концентрирует и организует материал романа, что локализует сюжет и сообщает лаконичность повествовательной структуре.
   В данном варианте европейский роман еще лишен широты и масштабности, но в нем умело использованы возможности повествовательной формы для реализации романной структуры. Не претендуя на воспроизведение широкой картины жизни и сосредоточившись на изображении внутреннего состояния героев, Б. Констан создал произведение, заслужившее в то время высокую оценку современников, в частности А.С. Пушкина и П.А. Вяземского, который был инициатором перевода произведения на русский язык.
   Вслед за этим посмотрим, как реализуется романная ситуация и формируется романная структура на примере двух весьма значительных произведений европейской литературы —
   «Красного и черного» Стендаля и «Евгения Онегина» Пушкина.
   Приступая к размышлениям о произведениях Пушкина и Стендаля, необходимо отметить, что они были закончены и опубликованы практически одновременно, в самом конце 20-x годов. Кроме того, это первые, по существу, реалистические произведения в европейской литературе. О реалистичности «Евгения Онегина» еще в 40-е годы основательно писал Г.Н. Поспелов. Исследование этого романа в данном ракурсе было продолжено Г.А. Гуковским, Д.Д. Благим. Реализм романа Стендаля рассматривался Б.Г. Реизовым и Б.Л. Сучковым.[35]
   Оба писателя опирались, как мы видим, на богатую традицию, заложенную и разработанную предшествующими романистами. Однако их достижения и открытия имеют принципиально новый смысл. Постараемся показать это на анализе конкретного материала.
   В романе «Красное и черное» Стендаля дана полная и всесторонняя картина французского общества последних лет Реставрации. Многочисленные персонажи, как бы взятые из провинциальных городов разного масштаба и самого Парижа, их количество и степень детализированности обрисовки принципиально отличают этот роман от предшествующих. Читая его, можно восхищаться результатами наблюдательности Стендаля и его обобщениями. И все-таки эта великолепная и объемная картина получает нужную окраску и оттенки благодаря романной ситуации, собирающей и сцепляющей весь материал, т. е. соотношению полюсов, представляющих персонажей с разным типом сознания и поведения, или микросреду в соотношении с макросредой или просто средой. Среда весьма густо населена персонажами, которые поразительно ординарны и потому во многом похожи типом поведения. Человеческая неординарность – редкий случай и в провинциальной, и в парижской среде. Но именно неординарность позволяет увидеть эту среду как бы со стороны и оценить ее консерватизм и даже убогость. В этой роли выступают Жюльен, г-жа Реналь и Матильда, которым, в свою очередь, помогает повествователь. Поэтому мы видим мир, воспринимаемый их критическим взглядом.
   Эти герои составляют так называемую микросреду, исследование которой составляет особую заботу писателя и оттачивает его принципы понимания и изображения личности. В пределах микросреды все герои интересны, но главным в объективе, конечно, оказывается Жюльен. В выборе героя как бы продолжаются традиции Руссо: Сен-Пре был разночинцем, Жюльен – сыном плотника. Но объяснение характера героя становится более глубоким, поскольку здесь учитываются исторические мотивы. У Руссо микросреда (Юлия и Сен-Пре) изолирована от мира и замкнута в себе, у Стендаля все судьбы пересекаются, переплетаются и вписываются в среду. Вместе с тем объясняется существование героя в новом для него мире. Этим достигается двойная цель: «остраняется» взгляд на мир и выясняется характер того, кто оказался «чужим» в этом мире.
   В литературе о Стендале своеобразие героя не раз сводилось к честолюбию, тщеславию, лицемерию. Роман ставился в ряд с многочисленными произведениями о молодых людях, рвущихся наверх. Такая мысль звучала и в ранних работах Реизова, одного из лучших отечественных специалистов по творчеству Стендаля, но позднее ученый откорректировал свою точку зрения[36]. Оценки романа продолжают уточнять и в наше время.[37]
   Всмотримся внимательно в характер героя. Первое, на что обращает внимание автор при изображении Жюльена, это способности человека. Могут ли они принадлежать плебею? Судьба Жюльена Сореля дает явно положительный ответ. Но такому человеку для существования в мире Реналей, Вально и де ла Молей необходима определенная доля притворства, лицемерия, приспособленчества, и Жюльен не может не пользоваться этим оружием.
   К этому его цели и мироощущение, однако, не сводятся. Нравственные принципы молодого героя в первую очередь основаны на чувстве гордости и независимости, которые достаточно дорого даются человеку в том мире. Постоянная настороженность, резкость, колючесть, доходящая подчас до способности обидеть любимую женщину, объясняются именно нравственной позицией, боязнью быть оскорбленным аристократами и стремлением во всех случаях сохранить свою честь. Незнание человеческой психологии, особенно женской, усугубляет его страх и провоцирует агрессивность. Но главное, что движет им, – это сознание собственного достоинства.
   Подобная позиция обычно свойственна не любому плебею, а лишь тому, кто не желает мириться со своим положением и с необходимостью подчиняться унизительным принципам. Чувство гордости и нравственной независимости постепенно перерастает у Жюльена в мировоззрение, которое питают неприязнь и враждебность к дворянско-буржуазному кругу. Сначала это неприязнь человека, обиженного судьбой и лишенного достойного социального положения. Но вскоре, еще в Верьере, неприязнь превращается в осознанное чувство презрения к обладателям денег, которые думают только о наживе. Жюльен проникается уважением, симпатией к госпоже Реналь потому, что ей чужды корыстные мечты ее мужа, что она внутренне безразлична к тому богатству, которое ее окружает. Помимо этого Жюльен замечает, что стремление к обогащению у Вально и страх за потерю своих привилегий у Реналя не сочетаются ни с какими духовными интересами. Так, общение с гостями и единомышленниками своего патрона приводит Жюльена к пониманию, что их разделяют не только социальный барьер, но и внутренние убеждения.
   Эти убеждения складываются у него в совокупность некоторых принципов, которыми он не бравирует, а хранит в своем сознании, пока не встречает человека, способного понять его мысли. Таким человеком оказывается граф Альтамира, испанский заговорщик, спасшийся от расправы. Матильда де ла Моль и ее брат граф Норбер сразу замечают, что Жюльен не только заурядный плебей, стремящийся к богатству и положению, но и носитель определенных идей. Матильда называет его про себя Дантоном и осознает, что в случае революционных событий он неминуемо примкнет к революционной партии.
   Герой действительно озабочен подобными мыслями. «Если бы испанские либералы, – говорит он себе, – вовлекли народ в преступления, их бы тогда не выкинули с такой легкостью. А это были дети, они важничали, разглагольствовали, как я». О серьезности позиции Жюльена говорит и отношение к Наполеону, которое меняется сначала на более трезвое, а затем и резко критическое: «Всюду одно лицемерие, даже у самых добродетельных, даже у самых великих! Наполеон на острове Елены… Боже мой! Даже такой человек, да еще в такую пору, когда несчастье должно было его призывать к долгу, унижается до шарлатанства». А.В. Карельский отмечал: «Жюльен Сорель при всем его французском «тщеславии» – натура героическая. Пресловутое лицемерие Жюльена – лишь навязанная внешними условиями поведения маска, так и не приросшая к его лицу. За ним таится саморазвитие души, генетически структурированной «по-итальянски» – страстью, а не расчетом».[38]
   Внешнее сближение с кругом маркиза не снимает и не уничтожает внутреннего отчуждения от дворянства. «Вместо того чтобы найти в сыне плотника преклонение перед «высшей» средой, в которую он попал, – писал другой ученый еще в 30-е годы, – читатель видит в герое черты отточенной ненависти к этой среде, черты большого ума и озлобленной энергии»[39]. Сорель не увлечен честолюбивыми планами, им движет мстительность, а не честолюбие.
   Удивительные успехи, которых он достигает, – получение офицерского чина и дворянского титула – обеспечены его умом и способностями. Они не могут остаться незамеченными окружающими и не привлечь к нему внимания. Эти способности развиваются в процессе того, как они используются и эксплуатируются. А не использоваться они не могут, ибо, как неоднократно подчеркивается маркизом и его дочерью, в их среде трудно найти мыслящего человека, ведь сам тип жизни не стимулирует мыслительных возможностей людей. Поэтому движение Жюльена по пути вверх оказывается быстрым и легким: борясь лишь за любовь Матильды, он приобретает дворянское звание.
   Для обычного простолюдина и даже буржуа этого было бы вполне достаточно. Для Жюльена – нет. Совершая те или иные поступки, Жюльен ни на минуту не забывает о своем самолюбии и чувстве гордости. Единственный раз, когда он по-настоящему изменяет себе, это момент выстрела в Верьере, сделанного им в состоянии предельного эмоционального возбуждения, заставившего его трезво оценить и свои стремления, и мечты о богатстве и положении: «Каким глупцом я был в Страсбурге! Мои мысли не поднимались выше воротника на моем мундире». Трагическая развязка, которой завершается судьба героя, – не просчет зарвавшегося плебея, а следствие его нравственно-идеологической позиции, той основы, что всегда корректировала его действия. «Стендаль с поистине виртуозным мастерством изображает противоборство полярных принципов в душе героя. Но общая линия такова, что изначальное благородство души то и дело ломает все блестящие стратегические диспозиции Жюльена… Именно в этом разгадка его выстрела в госпожу Реналь… Когда он обрел, наконец, истинного себя, он отвергает все предлагаемые ему «по протекции» пути возврата в мир всеобщего лицемерия, он бросит в лицо эпохи Реставрации свою обвинительную речь на суде и умрет верным себе, непобежденным»[40]. Приведенные суждения А.В. Карельского подтверждают и оправдывают предложенное понимание романа Стендаля.
   Даже краткий анализ характера Жюльена убеждает в том, что он – главная фигура микросреды, к которой следует отнести также Матильду и госпожу Реналь. В общении их друг с другом раскрываются характеры и нравственно-психологические возможности каждого персонажа. Характеры героинь, достаточно неординарные, тоже могли бы остаться нереализованными, не окажись на их пути Жюльен Сорель. Таким образом, наличие микросреды, как показывает данный роман, – один из главных и необходимых признаков романной структуры. В предшествующих французских романах, в том числе романах Руссо и Констана, общая ситуация ограничивалась воспроизведением микросреды и намеками на существование иного, более широкого мира. Реальные связи героев с историческими обстоятельствами оставались не выявленными. В «Красном и черном» эти связи предельно обнажены, личностные миры сплетены друг с другом и жизнью общества в целом. За счет этих связей и изображения различных социальных кругов расширяется жизненная ситуация, что добавляет новые впечатления в сознание Жюльена. Развязка демонстрирует итог эволюции героя, поэтому она очень значима в сюжетном и семантическом плане.
   Реалистически точный анализ сложного и противоречивого внутреннего мира героя не заслоняет тех ценностных ориентиров, которые присутствуют в его сознании. Временами они как бы уходят вглубь, а в финале четко обозначаются и осознаются героем, предопределяя трагический исход его жизни. Трагическая развязка в данном случае – способ утверждения характера человека, который поднялся до осмысления не просто бесперспективности борьбы с окружающим миром, а неминуемости глубокого и непреодолимого конфликта с обществом и невозможности нравственного и идейного слияния с ним. Что и указывает на присутствие монологической тенденции в романе Стендаля.
   Отмеченные особенности содержательного характера являются признаками романа нового типа. Они обусловливают и многие стилевые тенденции, в первую очередь тип сюжета. Сюжет органически сочетает концентричность, т. е. сосредоточенность на судьбах главных героев, и масштабность, т. е. широту изображаемой жизни. Французский ученый Жан Прево в своей книге «Стендаль», написанной еще в 1942 г. и переведенной на русский язык в 1960-м, заметил, что его изумляет «ритмическая последовательность сатирических эскизов и глав, посвященных интриге»; это он назвал контрапунктом. Исследователь обратил внимание на умелое чередование описания и повествования, на построение самих сцен, на выбор повествователя, который не прибегает к форме чужих писем или записок, не притворяется незнающим, а ведет рассказ от своего имени, т. е. от третьего лица, изредка комментируя происходящее, а чаще добиваясь эффекта только повествованием или описанием, иначе говоря, предметными деталями. Повествователь свободно переходит от одного эпизода к другому, а внутри эпизода – от собственного рассказа к речи героев, используя нередко прием несобственно-прямой речи. «Эти переходы, – отмечал Прево, – так быстры, так великолепно выполнены, что читатель не замечает перемены, ему не нужно заново приспосабливаться в каждом отдельном случае, как это бывает при чтении эпистолярных романов».
   Итак, все названные здесь и, вероятно, не замеченные особенности романа Стендаля свидетельствуют о появлении в литературе романной структуры высокого уровня, в которой в весьма совершенном виде демонстрируются принципы подхода к пониманию и изображению человеческой личности, объективно связанной с историческими обстоятельствами разного рода, выступающими нередко в роли мотивировок ее поведения.
   Подобные достижения свойственны и первому русскому роману реалистического типа – «Евгению Онегину» А.С. Пушкина.
   А.С. Пушкин, как и Стендаль, прекрасно осознавал роль и значение романной традиции, сложившейся в европейской литературе к началу XIX века. Это позволило ему освоить и представить новый тип романа, хотя и в стихотворной форме. В «Евгении Онегине», как и в «Красном и черном», имеет место такой тип ситуации, где герои, находящиеся в фокусе внимания автора и составляющие романную микросреду, вписаны в среду, с которой они связаны – рождением, воспитанием и последующим существованием. Специфический характер романной ситуации намечается уже в первой главе и подчеркивается выделением главного героя и подробным воссозданием его предыстории и привычного уклада светской столичной жизни. Ситуация уточняется во второй главе, где картина столичной жизни Онегина дополняется сведениями о юности Ленского и Татьяны, а затем об особенностях провинциальной поместной жизни.
   Таким образом, эти три героя образуют микросреду, которая вписана в среду. Мастерское изображение среды придало роману то качество, которое Белинский назвал «энциклопедичностью». Многие исследователи склонны видеть именно в этом главную особенность данного романа, а вместе с тем и романа вообще. «Едва ли не с самого начала роман задуман Пушкиным как широкая историческая картина, как художественное воссоздание исторической эпохи», – писал Е.А. Маймин, добавляя к этому суждения о равноправии героев, о большой роли эпизодических персонажей, мало или совсем не связанных с основными героями, об отсутствии характеров, «требующих особенно подробных, обстоятельных психологических мотивировок»[41]. При этом данный ученый не одинок в своем восприятии этого произведения.
   Думается, что в приведенных обобщениях заостряются и абсолютизируются очень важные аспекты содержания, но не учитывается истинное соотношение таких аспектов. Писатель умеет тонко, изящно, незаметно, ненавязчиво ввести в текст массу наблюдений, сообщить много подробностей о разных сторонах жизни московского, петербургского и провинциального общества, о себе самом, даже о читателе. Но Пушкин понимал, что в его произведении не может быть действительного равноправия для всех участников повествования, для всех лиц, появляющихся на его огромном полотне. Он все время направляет наше внимание, собирая и концентрируя его на судьбах ведущих героев, в исследовании которых и заключается задача романа. На это обратил внимание Белинский, который, высказав мысль об энциклопедичное романа, сосредоточил главное внимание на анализе характеров Онегина, Татьяны и Ленского.
   Осмысляя содержание произведения в целом, действительно нельзя не заметить, что писатель предлагает внимательно всмотреться в жизнь дворянского круга, чтобы убедиться в консервативности и ограниченности изображаемой среды, проявляющихся и в быту, и в поведении, и в настроениях. Стоит только вспомнить сцены провинциальной жизни, будничной и праздничной, концентрированные зарисовки московского общества, картины петербургского раута. Не меняются привычки, чепчики, поклонники, не обновляются мысли: «Татьяна вслушаться желает// В беседы, в общий разговор,// Но всех в гостиной занимает// Такой бессвязный пошлый вздор». И это не самая едкая характеристика. Петербургским посетителям салона Татьяны и ее мужа достается еще больше: «Тут был, однако, цвет столицы,// И знать, и моды образцы,// Везде встречаемые лица, // Необходимые глупцы;…Тут был Проласов, заслуживший// Известность низостью души,// Во всех альбомах притупивший, // St. – Priest, твои карандаши;…В дверях другой диктатор бальный // Стоял картинкою журнальной,// Румян, как вербный херувим,// Затянут, нем и недвижим…» Эти наблюдения указывают на поразительную широту и глубину изображения дворянского общества, на ироничность интонации.
   Однако консерватизм дворянской среды не ощущается и не осознается большинством ее членов, в том числе теми, кто являл собою «и цвет, и моды образцы». Для такого осознания необходим иной склад мышления, иной взгляд на мир. Писатель находит его внутри дворянской среды, но наделяет им всего трех персонажей, если не считать самого автора. В этом проявляется тот самый принцип дифференциации, о котором говорилось при характеристике романной структуры.
   Отличное от традиционного сознание формируется внутри среды и в соприкосновении с нею. Отсюда еще одна особенность романной ситуации: среда не только материал для наблюдения и осмысления, но и почва, на которой вырастает иной тип сознания. Так поднимается вопрос о факторах, определяющих человеческое мироощущение. Среди многообразных факторов, воздействующих на героев, первостепенное значение отводится человеческим отношениям, быту, жизненному укладу, привычкам, традициям. Господствующий и устоявшийся тип отношений является основной питательной почвой для людей дворянского крута, провинциального или столичного – в равной мере. Большинство их живут и мыслят как принято, как заведено. Кем и когда заведено – это не обсуждается.
   У отдельных лиц (как уже сказано, в романе их трое) подобные отношения вызывают неприятие, отчуждение, желание отгородиться, замкнуться в своем внутреннем мире. Формы отчуждения могут быть разными, как свидетельствуют судьбы Онегина и Татьяны. Однако их сознание не останавливается на отчуждении, оно наполняется чем-то более значительным.
   Особенности социальных отношений, включая мужиков, освобожденных Онегиным от барщины или принадлежащих Лариным, вряд ли занимают сознание Татьяны, которая узнает о судьбе крестьянской женщины только в связи со своими любовными переживаниями. Зато природа, ее красота, а затем литература становятся для нее источником радости, эмоций, кладезем знаний и мудрости, которые заполняют сознание героини. Реакция на них – показатель духовной чуткости и отзывчивости героев. При этом Татьяна живет в атмосфере народной (праздники, песни, гадания) и книжной культуры XVIII века, Онегин – в атмосфере Петербурга 20-х годов XIX века, а Ленский – той, что питала русскую молодежь в «Германии туманной». Умение усваивать плоды идейно-умственной и эстетической деятельности своих современников и предшественников сближает пушкинских героев, выделяет их из своей среды и позволяет назвать их носителями личностного сознания своего времени.
   Зафиксировав неоднородность внутри дворянской среды, писатель вводит еще один уровень дифференциации, подмечая различия в микросреде и тем самым обращая внимание на разные типы сознания современной дворянской интеллигенции. Эти различия проявляются в элементарных отношениях друг к другу, казалось бы, духовно близких и родственных душ. Причем главным объектом внимания оказывается Онегин, который не понимает весьма симпатичного ему Ленского, что приводит к трагедии; он не в состоянии понять Татьяну ни в момент первой их встречи, ни во время последней, между которыми прошло около четырех лет. Не удивительно, что Татьяна не представляет, как умный и наблюдательный Онегин может не заметить ее страданий, одиночества, желания поделиться своими мыслями и хоть умственно вырваться за пределы своей среды. Последующая жизнь научит Татьяну прятать свои сердечные тайны от болтливых сверстниц, от ревнивых дам, от света в целом, обогатит ее жизненным опытом, но не спасет от страданий. Потенциальное духовное родство между героями не облегчает драматического отчуждения их от своей среды, а только усугубляет его, внося элемент равнодушия, безразличия, которые исходят в первую очередь от Онегина. «Онегину не хватает нравственного обаяния», справедливо заметил Ю.М. Лотман. Ведь Онегин не способен реагировать даже на близкий, родственный ему тип души, не способен понять чужого, хотя и сходного с ним внутреннего мира. Что же тогда говорить о его участии в борьбе за изменение социальных условий жизни чуждой ему среды?
   Уже из сказанного можно заключить, что такой человек, будучи весьма наблюдательным, образованным, критически мыслящим, вряд ли мог пополнить ряды декабристов, которых А.И. Герцен не случайно назвал «рыцарями, коваными из чистой стали», а Лотман отметил, что «декабристской личности пришлось проявить значительную творческую энергию в создании особого типа русского человека»[42]. Ленский, конечно же, не знает русской жизни, не замечает ограниченности семьи Лариных и своей невесты и, по существу, становится жертвой своего отвлеченного мышления. Таким образом, непосредственное впечатление от изображенной микросреды полно драматизма, ощущения неустроенности личных судеб главных героев, отсутствия счастья, любви, понимания.
   Общая ситуация романа «Евгений Онегин» свидетельствует, как и ситуация романа Стендаля, об органичном взаимодействии двух проблемных аспектов: интереса к личности, ее сложной судьбе и внутренним исканиям и одновременно к обществу, являющемуся естественной средой формирования личности и объектом критики для таких, как Онегин, средой, где невозможно реализовать духовные стремления и идеалы, а также надежды на личное счастье.
   Что касается психологизма, то микроанализ всех движений ума и сердца еще не был потребностью времени, ибо действительность формировала характеры, которые вызывали уважение прямотой и цельностью. Рефлексия, зафиксированная, например, в дневниках известного декабриста Николая Тургенева, оставалась принадлежностью его личных мыслей, а стремление к морально высоким, граждански значимым поступкам было известно многим членам общества. Поэтому многослойность внутреннего мира человека, соотношение в нем разных граней и ракурсов не привлекали Пушкина. Очевидно, ему ближе был тот тип психологизма, который И.С. Тургенев назовет «тайным».
   Это не мешает сопоставлению, диалогу двух миров в романе, из которого рождается представление о ценностной позиции и автора и героев. Монологизм наличествует и в позиции Онегина, которая, при всех ее изъянах и противоречиях, достаточно весома и превосходит представления и принципы большинства членов дворянского общества того времени. Но главным носителем идеи монологизма является Татьяна. Ценностный смысл, авторитетность и привлекательность ее мироощущения – в нравственных устоях, которые проявляются во всем ее поведении и прежде всего в отношении к близким. Не случайно автор открыто выражает свои симпатии к героине и тем самым к такому типу женщины.
   Завершая этот параграф, заметим: при всей справедливости мысли о том, что развитие романа отнюдь не всегда есть движение к «высшему», нельзя не признать, что в конце 30-х годов XIX века наступает период «зрелости» жанра, когда он в наибольшей степени обнаруживает свои потенциальные жанровые свойства. Это проявляется в освоении им романной ситуации, которая представляется все более широкой, требующей развернутого изображения среды и вместе с тем сохранения акцента на судьбе личности, максимально связанной со средой.
   В основе такого понимания лежит принцип историзма в трактовке и личности, и общества, который подразумевает восприятие личности как члена социума в ее многообразных отношениях с миром. Позднее этот принцип стали называть детерминизмом, считая иногда, что детерминированность поведения героя означает одностороннюю обусловленность его социальными обстоятельствами, средой и потому свидетельствует об ограниченности в понимании личности.
   Акцентирование детерминизма, т. е. обусловленности характеров конкретно-историческими обстоятельствами, не означало, что художники не замечали глубоко скрытых мотивов поведения героев, объясняемых их принадлежностью к человеческому роду вообще, в том числе наличием бессознательных аспектов психики, называемых в настоящее время архетипическими. Размышляя о творчестве Пушкина, Д.Д. Благой однажды заметил, что уже у Пушкина есть наблюдения над сознанием героев, аналогичные обозначенным выше, но Пушкину, видимо, был ближе тот тип героя, который «крепко словом правит // и держит мысль на привязи свою».
   Осознание художниками роли историзма в объяснении внутреннего склада и поведения романных героев и окружающего мира избавило роман от нарочитого морализма, характерного для предшествующих эпох и вытекавшего из универсального понимания человеческой природы, и помогло обрести то, что позднее будут называть реализмом. Ведь становление реализма осуществлялось прежде всего и более всего в романе, поскольку именно роман с его углубленным интересом к личности, умением показать ее изнутри и в контакте со средой способствовал выработке тех качеств в трактовке и изображении характеров, которые формировали реалистический метод. Не случайно роман и реализм во многих, даже очень солидных исследованиях воспринимаются и рассматриваются как синонимы или, по крайней мере, как «близнецы-братья». Тому есть много примеров и доказательств, в том числе замечательный труд по истории русского реализма, созданный в Институте мировой литературы в 70-е годы, или работа Г.М. Фридлендера «Поэтика русского реализма».[43]
   

notes

Примечания

1

   Михайлов А.Д, Французский рыцарский роман и вопросы типологии жанра в средневековой литературе. М., 1976; Мокульский С.С. Итальянская литература в эпоху Возрождения. М., 1966; Жирмунский В.М. История западноевропейской литературы. Раннее средневековье. Возрождение. М., 1947; Смирнов А.А. Из истории западноевропейской литературы. М.; Л., 1965.

2

   Кожинов В.В. Происхождение романа. М., 1963.

3

   Роде Э. Греческий роман и его предшественники (на нем. яз.). Лейпциг, 1876; Кирпичников А.И. Греческие романы в новой литературе. Харьков, 1876; Егунов А. Греческий роман и Гелиодор // Гелиодор. Эфиопика. М.; Л., 1932.

4

   Декс П. Семь веков романа. М., 1962. С. 34.

5

   Борев Ю.Б. Теория литературы. Литературный процесс. М., 2001. С.159.

6

   Гегель Г.Ф. Соч. Т. ХIII. М., 1938. С, 21.

7

   Белинский В.Г. Соч: в 13 т. М., 1954. Т. 5. С. 41.

8

   Веселовский А.Н. Избранные произведения. Л., 1939. С. 9.

9

   Гегель Г.Ф. Указ. соч. С. XIV. С. 273.

10

   Фокс Р. Роман и народ. М., 1960. С. 82.

11

   Поспелов Г.Н. Проблемы исторического развития литературы. М., 1972. С. 202.

12

   Михайлов А.Д. Французский рыцарский роман и вопросы типологии жанра в средневековой литературе. М., 1976.

13

   Косиков Г.К. К теории романа // Проблема жанра в средневековой литературе. М., 1994. С. 59.

14

   Веселовский А.Н. Указ. соч. С. 70.

15

   Мокульский С.С. Итальянская литература в эпоху Возрождения. М., 1966. С. 113.

16

   Жирмунский В.М. История западноевропейской литературы. Раннее средневековье. Возрождение. М., 1947. С. 164.

17

   Смирнов А.А. Из истории западноевропейской литературы. М.; Л., 1965.

18

   Веселовский А.Н. История или теория романа? Греческий роман. Из истории развития личности. Тристан и Изольда // Веселовский А. Избранные произведения. Л., 1939.

19

   Жирмунский В.М. Литературные течения как явление международное // В.М. Жирмунский. Сравнительное литературоведение. Л., 1979.

20

   Бахтин М.М. Эпос и роман // Вопросы литературы. 1970. № 1; Он же. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975; Эстетика словесного творчества. М., 1979.

21

   Борев Ю.Б. Указ. соч. С. 407.

22

   Сидоров Е. На пути к синтезу // ВЛ. 1975. № 6. С. 100.

23

   Гранин Д. Роман и герой // ВЛ. 1976. 35. С. 110.

24

   Ковский В. Живая жизнь романа // ВЛ. 1977. № 1. С. 91.

25

   Бернштейн И. Жанровая структура романа // ВЛ. 1975. № 2 и др.

26

   Кузнецов М.М. Советский роман. М., 1963; Кожинов В.В. Происхождение романа. М., 1963; Днепров В.Д. Проблемы реализма. М., 1963; Жирмунский В.М. Народный героический эпос. М., 1960; Мелетинский Е.М. Средневековый роман. Происхождение и классические формы. М., 1983; Поспелов Г.Н. Проблемы исторического развития литературы. М., 1972; Затонский Д.В. Мир романа и XX век. М., 1973; Одинаков В.Г. Проблемы поэтики и типологии русского романа XIX века. Новосибирск, 1971; Чернец Л.В. Литературные жанры. М., 1982; Лейдерман Н.Л, Движение времени и законы жанра. Свердловск, 1982; Эсалнек А.Я. Внутрижанровая типология и пути ее изучения. М., 1985; Типология романа. М., 1991; Рымарь Н.Т. Введение в теорию романа. Воронеж, 1989; Тамарченко Н.Д. Реалистический тип романа. Кемерово, 1985; Русский классический роман XIX века. M., 1997; Андреев М.Л. Рыцарский роман в эпоху Возрождения. М., 1993; Соколянский М.Г. Западноевропейский роман эпохи Просвещения. Одесса, 1983; Недзвецкий В.А. Русский социально-универсальный роман XIX века. М., 1997 и др.

27

   Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание. М., 1957; Леонтьев А.Н. Деятельность, сознание, личность. М., 1975; Ананьев Б.Г. Человек как предмет познания. М., 1968; Бассин Ф.В. Проблема бессознательного. М., 1968; Шерозия А.К. К проблеме сознания и бессознательного. Тбилиси, 1969; Спиркин А.Г. Сознание и самосознание. М., 1972; Абульханова-Славская К.А. О субъекте психической деятельности. М., 1973; Кон И. Открытие «Я». М., 1978; Столин В.В. Самосознание личности. М., 1983; Архангельский A.M. Социально-этические проблемы теории личности. М., 1974; Дробницкий А.Г. Природа нравственности. М., 1977; Титаренко А.И. Структуры нравственного сознания. М., 1974; Ильенков Э.В. Философия и культура. М., 1998; Михайлов Ф.Т. Сознание и самосознание. М., 1991; Узнадзе Д.Н. Психологические установки. СПб., 2001 и др.

28

   Гинзбург А.Я. О психологической прозе. Л., 1977; Днепров В.Д. Идеи, страсти, поступки. Л., 1978; Карельский А.В. От героя к человеку // ВЛ. 1983, № 9; Есин А.Б. Психологизм русской классической литературы. М., 1988; Борев Ю.Б. Указ. соч. С. 398.

29

   Буева Л.П. Социальная среда и сознание личности. М., 1968; Сычев Ю.В. Микросреда и личность. М., 1974.

30

   Кираи Д. Достоевский и некоторые вопросы эстетики романа // Ф.М. Достоевский. Материалы и исследования. М., 1974. С. 91.

31

   Ковач А. Жанровая структура романов Достоевского // Проблемы поэтики русского реализма. М., 1984. С. 144.

32

   Поспелов Г.Н. Преувеличения от увлечения // ВЛ. 1965. № 1.

33

   Ветловская В.Е. Поэтика романа «Братья Карамазовы». Л., 1977; Благой Д.Д, Достоевский и Пушкин // Достоевский – художник и мыслитель. М., 1972; Косиков Г.К. Вопросы повествования в романе // Литературные направления и стили. М., 1976. С. 67.

34

   Косиков Г.К. К теории романа // Проблема жанра в литературе средневековья. М. 1994.

35

   Поспелов Г.Н. Евгений Онегин как реалистический роман // Пушкин. М., 1940; Гуковский Г.А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1951; Благой Д.Д. Реализм Пушкина в соотношении с другими литературными направлениями и художественными методами // Реализм и его соотношение с другими художественными методами. М., 1962; Реизов Б.Г. Стендаль // Французский реалистический роман XIX в. Л., 1932; Сучков Б.Л. Исторические судьбы реализма. М., 1977.

36

   Реизов Б.Г. Указ. соч.

37

   Реизов Б.Г. Стендаль. М., 1974.

38

   Карельский А.В. От героя к человеку // ВЛ. 1982. № 9.

39

   Виноградов А.К. Стендаль и его время. М., 1938. С. 169.

40

   Карельский А.В. Указ. соч. С. 87.

41

   Маймин Е.А. Пушкин. Жизнь и творчество. М., 1982. С. 160.

42

   Лотман Ю.М. Декабрист в повседневной жизни // Литературное наследие декабристов. Л., 1975. С.29.

43

   Развитие реализма в русской литературе. Т. 1—3. М., 1972—1974; Фридлендер Г.М. Поэтика русского реализма. Л., 1971.
Купить и читать книгу за 110 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать