Назад

Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Король Треф

   Большие деньги – большие опасности. Константин Разин по прозвищу Знахарь завладел деньгами арабских террористов, и теперь на него охотятся и свои, и чужие. Воры хотят заполучить деньги в общак. ФСБ стремится опять засадить Знахаря за решетку. Владельцы денег хотят вернуть свои миллионы. Но самое действенное оружие – в руках ФСБэшников, натравивших на него брата его любимой женщины, которая когда-то пожертвовала ради Знахаря своей жизнью…


Б. К. Седов Король Треф (Роман)

Пролог

   Дом охранялся серьезнее, чем логово самого злого злодея в компьютерной «стрелялке». Даже посмотреть на него издалека одним глазком было проблематично. А уж проникнуть внутрь без приглашения не смог бы никто. Разве что в сопровождении нескольких танков.
   От шоссе в лес уходила неширокая асфальтированная дорога. Покрытие было крепким, без колдобин и рытвин. Если бы не обдуманно крутой поворот, который эта дорога делала уже через полсотни метров, – можно было гнать на любой скорости. Ну, почти на любой. Для «Формулы-1» лесная трасса была грубоватой, но сравниться с европейской магистралью могла. Строили ее когда-то военные для своих оборонно-стратегических целей. А потом дорогу выкупил Стилет. И дорогу, и несколько акров земли, которые к ней прилегали. Вместе с небольшим военным городком.
   Сразу за поворотом дорога сужалась до ширины одной полосы, и проезд перегораживал трактор. Небольшой такой, аккуратный, оранжево-черный, германского производства. С приподнятым скребком, распахнутой дверцей миниатюрной кабины и тарахтящим движком. Несмотря на скромные размеры, столкнуть его на обочину получилось бы не всяким грузовиком. Стоял себе, чадил в синее небо дизельным выхлопом. Ждал тракториста. Который, наверное, к ближайшему дереву по нужде отбежал.
   Водитель серого «Опеля-вектры», вскоре после полудня свернувшего с трассы на лесную дорогу, про уловку с трактором знал. Остановился, опустил тонированное стекло своей двери и остался сидеть, не выказывая признаков нетерпения.
   Время шло, тракторист не появлялся. Когда истекли пять минут, водитель «Опеля» вздохнул и вышел из машины. Долго разминал сигарету, но прикуривать не стал. Сжал ее в уголке рта, а руки сунул в карманы свободных брюк. Так и стоял до тех пор, пока из-за деревьев не показался бугай в синем комбезе, резиновых сапогах и желтой бейсболке.
   – Давно стоишь? – не торопясь, бугай топал к своему трактору, оставляя на чистом асфальте комки мокрой грязи.
   Мужчина кивнул. Бросил под ноги незажженную сигарету, открыл дверцу «Опеля».
   – А ты уверен, что тебя там ждут? Мужчина снова кивнул. Кивнул и сел за руль, включил двигатель и аккуратно подвел «Вектру» так, что она почти уперлась бампером в блестящий скребок яркого трактора.
   Бугай запрыгнул в кабину, тронул рычаги. Лениво рыкнул дизельный движок, и трактор сдал назад, на обочину, освобождая проезд. Освобождая ровно настолько, что протиснуться мимо него можно было только впритирку, с риском ободрать краску или расколоть зеркало.
   «Опель» проехал без проблем и начал стремительно набирать скорость.
   Бугай вернул трактор на прежнее место. А в тридцати метрах от него, в лесу, невидимый благодаря камуфляжу и удачно выбранной позиции черноволосый парень сказал в микрофон мощной рации:
   – Третий – второму. Приехал Стержень. Как понял? Прием…
   «Вектра» пролетела по прямой десяток километров, а потом пришлось резко затормозить: асфальт круто горбился от трех «лежачих полицейских», обозначенных белой краской и расположенных в пяти метрах друг от друга.
   На обочине, рядом с ними, стоял знак «Проезд запрещен», а чуть дальше блестели зеркальные стекла бывшего армейского КПП, переоборудованного Стилетом в блокпост для своих головорезов. Стержень знал, что их здесь не меньше пяти, но видел сейчас лишь одного, сидевшего за рулем красной «Нивы» с логотипом известного охранного предприятия на двери.
   Благополучно поныряв по «полицейским», Стержень прибавил скорость до пятидесяти. Через два километра дорога круто повернула направо, и за поворотом снова пришлось тормозить, чтобы не влететь под тяжеленный красно-желтый шлагбаум.
   У шлагбаума несли службу три охранника с помповыми ружьями и пожилой лысый мужчина в черном костюме и белой рубашке без галстука. Он поднырнул под шлагбаум и подошел к остановившейся «Вектре». Стержень опустил стекло. Мужчины внимательно посмотрели друг на друга, потом лысый с невозмутимым видом наклонился и заглянул в салон машины.
   – Багажник открыть? – спросил Стержень. Лысый, не отвечая, дал отмашку охранникам в форме, и полосатый ствол шлагбаума медленно поднялся. Проезжая мимо него, Стержень посмотрел направо и заметил за первым рядом деревьев комфортабельную палатку и два мотоцикла. Один – легкий, скоростной, второй – трехколесный, с широченными покрышками – для бездорожья.
   Въезд в бывший военный городок перегораживала решетка высотой больше трех метров. При появлении «Опеля» две видеокамеры, расположенные на кирпичном заборе, пришли в движение. Одна нацелилась на машину и сопровождала ее до тех пор, пока Стержень не нажал тормоз перед самой решеткой, вторая отслеживала происходящее за машиной: не попробует ли кто-то непрошеный проскользнуть на территорию вслед за званым гостем.
   Загудел электромотор, и решетка уползла в сторону. Одновременно с ней, лязгая и подергиваясь, смоталась похожая на танковую гусеницу лента с шипами. Из сторожевой будки никто не выходил, только мелькнуло бледное лицо за темным стеклом, да клуб сигаретного дыма выполз в приоткрытую форточку. Стержень проехал и сразу повернул вправо, чтобы по песчаной дорожке вдоль ограды добраться до бывшей солдатской столовой, ныне приспособленной для приема гостей, не относящихся к VIP-персонам.
   На парковочной площадке перед входом было пусто. Стержень поставил «Вектру» на крайнее место, вышел и запер машину, не включая сигнализацию. Его ждали: стоило приблизиться к крыльцу, как дверь распахнулась. Коротко стриженный парень в костюме, который сидел на нем, как ласты на корове, приветствовал:
   – Добрый день!
   Стержень молча кивнул. Парень посторонился, давая пройти, и затопал вслед за Стержнем. Миновав два темных коридора, Стержень толкнул легкую дверь и оказался в небольшом баре. Охранник, потоптавшись на пороге, заходить не стал. Проводил Стержня тяжелым взглядом, развернулся и исчез.
   За стойкой бара стояли две девушки. Блондинка и черненькая. Различие в цвете волос было единственным. Остальным они походили друг на друга, как близняшки. Наверняка Стилет подобрал их на каком-нибудь местном конкурсе красоты, который сам же и финансировал. До зимы они еще поублажают гостей авторитета, а потом получат расчет. Надо успеть попользоваться. Какую бы выбрать? Пожалуй, обе достойны…
   – Апельсиновый сок, – бросил Стержень, присаживаясь за столик.
   Сок подали в высоком запотевшем стакане. Принесла его блондинка. Улыбаясь, постояла около столика, но новых указаний не последовало, и она вернулась за стойку. Стержень отметил, что под белоснежной легкой блузкой на девушке ничего не надето. Грудь, как он успел оценить, заслуживала высшего балла. Стало быть, с нее, со светленькой, и начнем. Можно сказать, судьба так рассудила. Но сначала – работа.
   В кармане пиджака завибрировал сотовый телефон.
   – Слушаю.
   – Выходи к бассейну.
   Стержень допил сок и покинул бар, не оборачиваясь на девок за стойкой. Они же, как только за посетителем закрылась дверь, принялись перешептываться и хихикать. Черноволосой незнакомый мужчина понравился, блондинка же, которая видела его ближе, сочла Стержня бесперспективным.
   – Поматросит и бросит, – вздохнула она.
   Обе не строили иллюзий по поводу своего места работы. Знали, что через несколько месяцев, пресытившись, хозяин вышибет их за порог. Но рассчитывали успеть найти себе надежных покровителей. По крайней мере, говорили, что так бывает…
   Бассейн сделали на месте бывшей полосы препятствий. То ли по этой причине, то ли из каких-то иных соображений, но был он нестандартной формы: длинный и узкий. Оборудование для фильтрации и подогрева воды стоило бешеных денег, но зато в любые морозы температура воды поддерживалась на уровне двадцати восьми градусов. На одном из берегов располагалась баня. Русская парная и сауна под одной крышей. Около нее, заложив руки за спину, Стержня ждал Стилет.
   Авторитет был одет в поношенный спортивный костюм и кроссовки на толстой подошве. Вид имел самый миролюбивый. Протягивая руку, широко улыбнулся. Даже приобнял Стержня, хлопнул по спине и предложил:
   – Давай пройдемся…
   Они углубились в парк… Или как это назвать? В общем, при вояках на этом месте располагались спортгородок, казармы и штаб, а теперь были два флигеля для почетных гостей, рос красивый ровный кустарник, и тянулись гладкие сосенки.
   – Лет через пять будет совсем красиво, – похвастался Стилет.
   – Сейчас тоже очень ничего. Одного не пойму…
   – Ну!
   – Как ты все это строил? Тут же не подъехать, лес кругом! Краны всякие, экскаваторы… На вертолетах, что ли, их привозил?
   – То, чего нельзя сделать за деньги, можно сделать за большие деньги…
   Они прошли мимо первого гостевого домика. Его окна и дверь были открыты. Шла уборка: две женщины, под присмотром охранника, сноровисто управлялись с пылесосом и машинкой для натирания паркета.
   – В три часа начнется сходняк, – заговорил о деле Стилет. – Вопросов много, но все это лабуда. Настоящий вопрос только один.
   – Знахарь?
   – Он самый. Как заноза в заднице сидит! Надо конкретно решать…
   Стержень внимательно слушал.
   – …Примерный расклад я уже сейчас могу тебе сказать. По моим прикидкам, у Знахаря есть не меньше ста миллионов. Баксов, естественно! И мнения будут разные. Одни за то, чтобы Знахаря замочить, а лавэ распилить по справедливости. Другие предложат Знахаря короновать, а фишки пустить на общее дело. Голосов будет примерно поровну. Те, кто за первый вариант, не будут, сам понимаешь, сильно настаивать. Все-таки думать – это одно, а озвучить такое стремное предложение – совсем другой коленкор. Так что решение наверняка отложится. Сойдемся на том, что надо установить со Знахарем нормальную связь. Людей к нему послать авторитетных, поговорить обстоятельно…
   Стилет остановился. Выдержав паузу, заговорил, не глядя на Стержня. Заговорил тише, чем прежде. Но значительно тверже.
   – От этого Знахаря одни геморрои. Одна история с общаком чего стоит! А после этого?… Нырнул у нас, вынырнул за границей… Где он был, какие делал дела? Отслюнявил нам долю малую и считает, что я должен радоваться? Слишком много на себя берет пацан! Не по делам много берет… Он еще только вчера вернулся, а я уже чувствую, что всем нам головняк будет такой, что мало не покажется! А ведь после его исчезновения, когда с мусорами устаканилось, мы жили очень спокойно… Короче, со Знахарем будем решать. Вечером поговорим. Поболтайся где-нибудь здесь, только не мозоль людям глаза. Люди разные соберутся, не надо, чтобы они лишний раз тебя видели. Сам ведь знаешь, как некоторые к тебе относятся.
   Стержень кивнул. С тех пор, как Стилет приблизил его к себе, сделал кем-то вроде личного исполнителя особо деликатных поручений, многие из братвы стали обходить его стороной. Одни считали за выскочку, другие просто побаивались, не без оснований считая, что с ним надо держать ухо востро. Что он будет продолжать улыбаться, даже сжимая за спиной пистолет со взведенным курком.
   – Отдохни, расслабься, – Стилет похлопал Стержня по плечу. – Предчувствие у меня, что с завтрашнего дня расслабляться тебе долго не придется. Ну, после все обговорим!
   Стилет, уже занятый мыслями о предстоящем толковище, хотел отойти, и Стержень поспешил сказать:
   – Насчет отдохнуть – девка мне одна тут приглянулась. Из бара.
   – Да? Которая из них?
   – А обе! Стилет хмыкнул:
   – Ну ты гигант! Валяй. Только не на стойке, пожалуйста…
* * *
   Кроме двуспальной кровати, в комнате были тумбочка с видеодвойкой, пара кресел и сервировочный столик с напитками. Стержень употреблял спиртное крайне редко, а блондинка из бара, которую, как оказалось, звали Людмилой, отказалась:
   – Мне ж работать еще.
   – А это тебе – не работа? Раздевайся.
   Она быстро скинула шмотки. Стержень представил, сколько раз она это делала. И здесь, перед широкой кроватью с белоснежным хрустящим бельем, и в других апартаментах, предназначенных для отдыха гостей, не относящихся к важным персонам. Наверное, и сам Стилет тут с ней кувыркался. Или все-таки приглашал в свои апартаменты?
   Он снял пиджак, высвободился из ремней наплечной кобуры. Развязал галстук, избавился от рубашки, брюк и белья. Все аккуратно сложил на свободное кресло. Под одежду убрал пистолет. Развернулся.
   Девушка, стоя перед кроватью, наблюдала за ним. Шрамы на его спине привлекли ее особое внимание. Стержень видел, как ей хочется спросить. Обычно он такие расспросы не поощрял. Отшучивался или грубил. А сейчас взял и сказал:
   – Приднестровье. Осколками посекло. Люда округлила глаза. Привычка, наверное. В ее положении надо восхищаться всем, что говорит мужчина. Особенно, если он говорит про войну или про свои крутые дела. Правда, о делах Стержень не трепал никогда. А вот о войне мог порассказать всяких баек. Правду же он предпочитал не вспоминать. По крайней мере, здесь, в Петербурге. Потому как в Приднестровье он командовал диверсионным отрядом, который прославился зверствами по отношению к русскоязычному населению.
   Стержень толкнул девушку на кровать и навалился сверху. В течение следующего часа он использовал ее во всех возможных позициях и всеми известными методами. Насытившись, лег на спину, закрыл глаза и велел:
   – Иди работай. И скажи этой, как ее?…
   – Даше?
   – Ага. Пусть зайдет.
   Людмила торопливо оделась. Ноги дрожали, в глазах стояли слезы. Ее унижали достаточно часто, но сегодняшний случай казался особенным. кое-как, нетвердыми руками, приведя себя в порядок, она выскользнула за дверь. А на немой вопрос подруги ответила:
   – Лучше повеситься!
   Вздохнув, Дарья поправила прическу и вышла из-за стойки.
   Постучав в дверь «номера» и не дождавшись ответа, она ее чуть приоткрыла и просунула голову:
   – Можно?
   Стержень принимал душ и не слышал. Девушка зашла, постояла, раздумывая и осматриваясь. Дверь в душевую была закрыта неплотно. Даша видела, как Стержень, стоя к ней спиной, смывает шампунь с головы. На его мускулистой спине краснели пунктирные шрамы.
   Даша ловко скинула юбочку и блузку, освободилась от кружевных черных трусиков. Подошла к креслу, на котором лежала одежда мужчины, и принялась укладывать свои вещи поверх его.
   За этим занятием Стержень ее застал.
   – Ты что делаешь, дура?
   От его окрика она вздрогнула и уронила трусики на пол. Наклонилась, подняла. Сказала:
   – Извините!
   – А ну, быстро убери! У меня ж все провоняет твоими духами! Хочешь, чтобы меня за педика приняли? Вот дура безмозглая!
   Она исправила ошибку. Стержень, вытирая волосы махровым полотенцем, подошел к ней вплотную. Оценивающим взглядом прошелся по телу девушки. Она стояла раскованно, смотрела без страха.
   – А ты получше, чем Людка! – Стержень бросил полотенце и толкнул черноволосую на кровать. – Надо с тебя было начать!
   – Хороший кусок надо оставлять на закуску, – успела ответить она перед тем, как Стержень сильным рывком развел ее ноги.
   Теперь часа не хватило. Ушли все два. Но результат был прежним: насытившийся Стержень и партнерша, искусанная, расцарапанная, ковыляющая к двери с намерением поскорее убраться.
   – Как же я теперь буду работать, – прошептала она.
   Стержень устало открыл один глаз и повторил:
   – А это тебе что – не работа?
   Она ушла, а он задремал. Сны были легкие и веселые. Проснувшись от телефонного звонка, он улыбался.
   Бодро дошлепал до кресла, покопался в одежде, вытащил миниатюрную трубку:
   – Алло!
   – Выходи к бассейну…
   Мятый спортивный костюм Стилет сменил на деловой, классического покроя. Полосатый галстук был приспущен, воротничок белоснежной рубашки расстегнут. Выглядел Стилет слегка разозленным. Оценив бодрый вид помощника, он сказал:
   – Отдохнул? Теперь придется повъёбывать!
   – Я готов.
   – Это хорошо, что готов…
   Они пошли по дорожке. Сквозь кусты и деревья Стержень видел, как разъезжаются машины участников сходняка.
   – Все так, как я и говорил. Решено приглашать Знахаря сюда. Чего доброго, и мне придется подвинуться! – Положенец сплюнул под ноги. – Слава Крокодил, Миха Ворсистый, Вензель – это те, на кого Знахарь всегда может рассчитывать. Те, кто за него горой стоять будут. С ними надо решать в первую очередь. Буквально сегодня. С остальными я сам… поговорю. И еще – Железный.
   – Сделаем, – кивнул Стержень.
   Ничего нового он не услышал. Давно предполагал подобное развитие событий. Знал, что Стилет хочет дождаться, когда Знахарь вернется в Россию, отобрать деньги и грохнуть. Поэтому был готов к любым поворотам.
   – Сделаем, – повторил Стержень.
   Больше им говорить было не о чем. Они развернулись и пошли в обратном направлении. Только перед тем, как расстаться, Стилет улыбнулся и спросил:
   – Не обидел девчонок?
   – Довольны…
* * *
   Но довольны они, естественно, не были. Больше того – были они сильно огорчены. И если Людмиле пожаловаться было некому, то черноволосая Дарья тем же вечером обо всем рассказала Вензелю.
   Они лежали в кровати, в номере небольшой частной гостиницы на Васильевском острове. За окном было темно. Помещение освещала только слабая лампочка бра, так что видеть лицо девушки Вензель не мог. Даша не была мастером разговорного жанра, но интонации и многозначительные паузы вперемешку со вздохами дополняли то, что она не умела выразить словами.
   – Урод вонючий! – заключил Вензель, когда девушка замолчала и прижалась к его плечу. – Как его зовут?
   – Он мне не представлялся.
   – Выглядит как? Она описала.
   – Ну-ка, поподробней о шрамах! – Вензель насторожился.
   – …и пистолет еще у него, – закончила Дарья. – На кресле, под одеждой лежал.
   – Какой пистолет?
   – Большой такой, черный…
   Вензель потянулся за сигаретами. Нервно щелкнул бензиновой зажигалкой. Пистолет – это фигня. Пистолет ни о чем не говорит. А вот спина, иссеченная шрамами… Во, бля! Во, значит, как!
   Оттолкнув девушку, Вензель встал и подошел к окну. Форточка была приоткрыта. Вензель облокотился на подоконник, выставил наружу голову. Ночной ветерок приятно свежил.
   Мозаика складывалась. Он давно понял, что Стилет положил глаз на миллионы, якобы имевшиеся у Знахаря. Если тот в общак отстегнул такую кучу бабок, то сколько же осталось на руках?! Стилет бы не был Стилетом, если бы не попытался их заграбастать. Вот сучий потрох! Давно нарывается, чтобы ему дали по ушам. Трактует воровской закон так, как ему выгодно. Тратит бабки не грев зон и не на общее благо, а на свои удовольствия. Многим это не нравится. Многим… Но пока все молчат. Шушукаются промеж собой, но не дозрели до открытой предъявы. Ведь еще буквально пару лет назад Стилет был в полной уважухе, ни одного косяка не допускал, пользовался непоколебимым авторитетом. А как все изменилось! И одно тому объяснение – деньги. Нет, что ни говори, а мудрые люди писали воровской закон в двадцатые-тридцатые годы. Вор не должен иметь дома, не должен быть связан семьей, не имеет права на собственный капитал… Иначе он из вора переродится в барыгу, которого ничего, кроме наживы, не интересует. Вот Стилет и переродился!
   Вензель плюнул в форточку. Бросил следом окурок. Провел ладонью по голове. Однако, отвлекся. Дело сейчас не в Стилете. Со Стилетом все ясно. Дело в этом, со шрамами. Вензель не знал ни имени, ни погонялова этого человека. Но догадывался, кто он такой. И эта догадка сильно не нравилась. Заставляла насторожиться. Неспроста он появился в загородной резиденции Стилета именно тогда, когда на сходняке решалась судьба Кости-Знахаря. Неспроста… Появился и чего-то ждал. Понятно чего – окончания сходки. Чтобы по ее результатам получить инструкции от Стилета.
   Эх, бля, как бы не было поздно!
   Вензель схватил сотовый телефон, торопливо набрал номер Славы-Крокодила. Потянулись гудки. Слава не отвечал. Наконец, автоматика разорвала соединение. Матерясь, Вензель принялся звонить Михе Ворсистому…
* * *
   Слава поставил свою серебристую «ауди» на парковку неподалеку от дома, забрал с заднего сиденья пакет с продуктами, которые полчаса назад закупил в супермаркете, и запер машину. Открыл баночку пива, сделал два мощных глотка и замотал головой от удовольствия:
   – Хор-рошо, блин!
   Не торопясь, направился к выходу. Ворота были открыты. В будке охраны горел яркий свет, чернели в окнах фигуры сторожей, уставившихся в телевизор. Один встрепенулся, повернул голову. Слава отсалютовал ему рукой, в которой было пиво, крикнул:
   – Бывайте, мужики! – и вышел за ворота.
   До дома предстояло идти с километр. Далековато, конечно, но ничего не поделать. Старый район, свободных площадей мало, автостоянки на вес золота и цены у них с каждым месяцем растут как на дрожжах. Но и перед домом машину не бросишь. Хоть все и знают, что с Крокодилом лучше не связываться, а все равно боязно. Какой бы навороченной ни была сигнализация, а выпотрошить тачку, если надо, успеют…
   Размышляя об этом, Слава повернул в темный проходной двор. Обошел лужу, которая была под аркой всегда и в которую неминуемо наступали все, кто не был знаком с местным ландшафтом. Одновременно допил пиво и отбросил банку. Она тонко звякнула, катясь по асфальту. Вырывая кольцо новой банки, Слава громко рыгнул и сказал сам себе:
   – Из-звините!
   – Ничего страшного, – донеслось вдруг из темноты.
   Крокодил замер как вкопанный. В конце длинной арки, в самом темном углу, кто-то стоял. Кто именно – видно не было. Мужчина, если судить по голосу. Мужчина не старый и не молодой. В себе очень уверенный, потому как «ничего страшного» он сказал с заметной насмешкой и габариты Крокодила, при отсутствии освещения казавшиеся еще более внушительными, его не смутили.
   – Ссышь ты там, что ли? – напряг зрение Слава.
   – А подойди, посмотри!
   – Слышь, ты меня не заводи. Я заведусь – до конца жизни кровью ссать будешь. Конкретно!
   – Да? Тогда извини!
   Мужчина вышел из угла. Обычного телосложения, невысокий. В правой руке что-то длинное. Крокодил хотел приколоться: «Хер у тебя, что ли, отстегивается? В кармане таскаешь?»
   Хотел, но не прикололся.
   Длинный предмет оказался пистолетом с глушителем. Две остроконечные пули пробили грудь Крокодила, его легкие, спину и раскрошили кирпич стенки арки. Он не почувствовал боли, но ноги ослабли, начали гнуться. Крокодил захрипел и уронил пакет, набитый продуктами. Выронил пиво. Бухнулся на колени и стал валиться набок. Киллер приблизился и с расстояния в один метр сделал контрольный выстрел, точно в висок, после чего опустил пистолет.
   Он подходил к луже, когда за его спиной рухнуло мертвое тело. Не обернулся. Бросил в лужу «тэтэшник» с глушителем, прошелся вдоль стеночки, по сухой полоске асфальта, на ходу сдирая с рук тонкие перчатки.
   Вдогонку киллеру тихо понеслась мелодия «ламбады» – в кармане мертвого Крокодила пиликал сотовый телефон…
* * *
   Ворсистый был в казино. Ему чертовски везло. Он сидел за рулеточным столом с максимальными ставками, и перед ним сверкала груда фишек. Девчонкакрупье улыбалась. Миха улыбался в ответ и думал, как бы здорово было бы вдуть ей прямо здесь, на зеленом сукне. Жаль, что им запрещено знакомиться с клиентами. Дождаться, что ли, после работы? Интересно, во сколько у нее пересменка? В любом случае – утром. А до утра еще далеко. Ой как далеко! Можно сказать, только ночь началась. Так что не будет он ее ждать. Склеит другую телку, попроще. Хотя хочется эту. Она как стрельнет глазками – сразу весь организм пробуждается, требует действия.
   – Девушка! Это вам на чай, – Ворсистый толкнул ей солидную часть нового выигрыша – он поставил сто баксов «на дюжину» и угадал.
   – Благодарю, – сгребая фишки, она улыбнулась, и Михе почудилось, что улыбка у нее не дежурная, как для всех щедрых клиентов, а особенная, с теплотой. Многообещающая улыбка. Может, все же дождаться?
   Он поманил пробегавшую официантку и заказал виски с содовой. Вообще-то он предпочитал водку, но сейчас решил выпендриться. Как удержаться, если попер такой фарт?
   – Какой сорт? – спросила официантка.
   – Шотландское, – наугад бухнул Миха. – И подороже!
   – Сейчас принесу…
   Разговор с официанткой занял меньше минуты, но, повернувшись к столу, Ворсистый обомлел: вместо смазливой девчушки теперь стоял рослый парень с зализанными волосами. А она, бесшумно ступая по ковролину, удалялась в сторону двери с табличкой «Служебное помещение».
   Вздохнув, Миха раскидал несколько фишек на числа и поставил «на цвет». Не угадал ничего. Видать, удача отвернулась. Ворсистый не стал ее догонять. Сгреб выигрыш и пошел к кассе.
   Официантка догнала его, когда он топал к выходу из зала.
   – Вы будете виски?
   – Раньше надо было предлагать… А впрочем, давай!
   Он маханул одним глотком, бросил на поднос денежку и вышел.
   Оказавшись на улице, пошел к автостоянке. На ходу достал ключи от «БМВ», поиграл брелком, подумал и замедлил шаг. За руль в таком состоянии лучше не садиться. Сколько он принял? Граммов триста крепких напитков и литр пива. Кажется, что можно выпить еще столько же. Но, проверено, лучше не пить. Тем более что днем толком не жрал, да и в казино закуску проигнорировал.
   Круто развернувшись и убрав ключи, Ворсистый вышел на проспект и стал ловить машину. Сразу же остановилась раздолбанная «копейка» с полуотслоившейся тонировкой на боковых стеклах. Водителем оказался усатый мужик в спортивной куртке и джинсах.
   – Куда вам?
   Ворсистый задумался. И правда, куда? Домой не хотелось.
   – Давай на Обводный, там Машка живет!
   – Мне все равно…
   Правая передняя дверь не открывалась, и Миха сел назад.
   – Можно курить? – спросил он, щелкая зажигалкой.
   Водитель посмотрел в зеркало:
   – Можно. Под ноги трясите, там коврик.
   Ворсистый хмыкнул. Коврик, блин! Этой «лохматке» цена – сотка баксов. Да и то – вместе с водилой.
   – За скока купил? – Миха хлопнул по спинке водительского сиденья.
   – Три сотни отдал.
   – Ну, ты лопух! – Ворсистый присвистнул. – Развели тебя чисто конкретно!
   – Да она крепенькая еще, – усатый виновато улыбнулся.
   – Крепенькая! Я один раз шарахну – она вся рассыплется! – Миха потыкал кулаком в потолок.
   Водила промолчал, и диалог, таким образом, закруглился.
   Ехали долго. Докурив, Миха бросил хабарик на коврик и раздавил каблуком. Смотреть вперед было скучно. В боковые окна – ничего толком не видно из-за пузырящейся тонировочной пленки. Попробовал опустить стекло и отломал ручку стеклоподъемника. Водила этого не заметил. Миха бросил обломок под ноги и пробурчал недовольно:
   – Хоть бы радио какое поставил…
   После этого он задремал и уже не проснулся.
   Усатый водитель остановил «копейку» на пустыре, стремительно развернулся и одним махом перерезал Ворсистому горло. Фонтаном ударила кровь. Мертвое тело завалилось на левый бок. Водитель бросил нож, включил лампу на потолке. Осмотрел рукава своей куртки. Кажется, нормально, не забрызгался. Вылез, из багажника достал канистру с горючей жидкостью. Облил труп, остатки вылил на передние сиденья и на пол. Отойдя, ловко бросил спичку. В машине хлопнуло, и огонь мгновенно охватил салон. Водитель содрал бутафорские усы, снял спортивную куртку. Бросил все это в огонь и пошел с пустыря.
* * *
   «Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия» – сообщил механический голос.
   Вензель медленно положил телефон.
   За его спиной тревожно молчала Даша. Не круглая дура, сообразила: происходит что-то неладное.
   – Собирайся и уходи, – велел Вензель.
   – Мне… Мне страшно!
   – Не бойся. Кому ты нужна? Иди, тебя никто не тронет! – и, поскольку она медлила, Вензель прикрикнул: – Ну, живо давай!
   Охнув, девушка соскользнула с кровати. Схватила в охапку одежду, заметалась по комнате. Уронила что-то на пол. Наклонилась, посмотрела на Вензеля, подняла. Наконец, встала у зеркала. Торопливо натянула бельишко, колготки. Влезла в узкие джинсы, расправила футболку с изображением циферблата часов.
   – Все, марафет потом наведешь. На улице темно, никто не увидит. Держи! – подойдя, Вензель дал пятидесятидолларовую банкноту и выпроводил девушку за дверь.
   Дважды повернул ключ. Прислушался, как цокают по лестнице каблучки. Стал собираться.
   Ни до Михи, ни до Славки не дозвониться. Это может ничего не значить. Загуляли или влетели в ментовку из-за какой-нибудь мелочи. В принципе, не впервой. Но… Но лучше готовиться к худшему. Лучше перестраховаться и потом смеяться над своими предосторожностями, чем проявить беспечность и вляпаться. А если готовиться к худшему – никому верить нельзя. Никому, кроме Михи и Славы. Но до них сейчас не дозвониться… Значит, надо выбираться в одиночку. Утро вечера мудренее. Утром, может быть, удастся прояснить расклад.
   В этой гостинице Вензель бывал часто, но никогда не придерживался определенного графика. Мог приезжать три дня подряд, а потом месяц не показывать носа. Всегда регистрировался под чужим именем, благо спрашивать документы тут было не принято. Стало быть, сейчас ему ничто не угрожает. Враги, если таковые замыслили коварные планы, должны были или следить – а этого не было, Вензель проверялся, – или подкупить кого-то из гостиничного персонала, чтобы тот отсигнализировал: «Приезжайте, нужный человек кувыркается с лялькой». Но второе тоже вряд ли возможно. Гостиницу посещали люди очень влиятельные, и, если бы персонал не держал язык за зубами, – этот язык давно бы вырвали вместе с гландами. Причем через задний проход.
   Можно, конечно, и заночевать, но… Лучше домой. Дома помогают и стены. Правда, «домой» в его нынешнем положении означает не собственную квартиру, а одну из хат, о местонахождении которых никому не известно. Даже Миха со Славой не смогут о них рассказать, потому что не знают.
   Таких нор у Вензеля было две. На Лиговке и на Фонтанке. Первая лучше в плане комфорта, вторая – с запасным выходом и с небольшим арсеналом на антресолях. Два шпалера, дробовик, ручные гранаты. Хватит, чтобы выдержать небольшую осаду. Значит, решено – на Фонтанку.
   Вензель вздохнул – уже очень давно он не брал в руки оружия. А ведь когда-то таскался с ним постоянно! Теперь почти все вопросы удавалось решать мирным путем. Если же консенсуса не получалось, вопрос кардинально решали бригады боевиков. Вензель же все больше просиживал в офисах и терся на презентациях; позабыл, как оттягивает карман пистолет, а не пачка долларов.
   Он оглядел номер, проверяя, не забыл ли чего, и вышел за дверь. В коридоре никого не было. Оставив ключ торчать в замке, он пошел к лестнице. Можно было и лифтом воспользоваться, но Вензеля всегда раздражала его неторопливость. Пока дождешься, пока двери закроются… Проще пешком добежать! Все-таки третий этаж не тридцатый.
   «Мерседес» стоял там, где Вензель его и оставил. Сигнализация отключилась нормально, то есть попыток вскрыть или угнать машину не предпринималось. На всякий случай Вензель наклонился и, подсвечивая фонариком, осмотрел днище. Кажется, посторонних деталей за время его отсутствия не появилось. Он открыл дверь…
   На самом деле, посторонняя деталь была, но Вензель ее не заметил.
   Как только включился мотор, радиомаяк ожил и стал гнать в эфир свои импульсы. Оживились и два специалиста, сидевшие в красной «девятке», припаркованной в квартале от гостиницы, на углу с Малым проспектом.
   На подъезде к Дворцовому мосту они почти нагнали черный «мерзавец» Вензеля.
   – Я думаю, на Фонтанку, – высказался водитель.
   Его напарник кивнул:
   – Обгоняй.
   Они были прекрасно осведомлены обо всех местах, где мог отлежаться Вензель. Как только вывернули на Невский, «девятка» с ревом обошла «мерседес». Вензель покосился, но устраивать гонки не стал. Даже чуть подвинулся вправо, освобождая дорогу.
   – А ему не понравилось! – усмехнулся пассажир. Теперь пришел черед водителя кивать:
   – Скоро не понравится еще больше. «Девятка» повернула на Фонтанку.
   – Вон тот дом, – указал пассажир.
   – Помню, – водила мастерски запарковал «девятку», выключил двигатель и потушил огни.
   Куря сигареты, оба неотрывно смотрели на экран монитора. Когда зеленая точка, обозначающая «Мерседес», совершила поворот под девяносто градусов, специалисты облегченно вздохнули.
   В боковые окна синхронно вылетели окурки. Водитель достал из-под сиденья «стечкин», пассажир – укороченный «калаш» из сумки на заднем сиденье. Лязгнули затворы.
   – Пошли?
   «Мерседес» появился через минуту. Специалисты стояли в тени и вышли на проезжую часть, только когда до машины осталось чуть больше десяти метров. Оба ствола заработали в унисон. Брызнули фары и лобовик «Мерседеса», вздыбилась крышка капота. Осев на простреленных скатах, машина вильнула, с грохотом выскочила на поребрик и протаранила ограждение набережной. Теперь пули били в блестящий бок и стекла дверей. Вензеля не было видно. Задние колеса продолжали толкать машину. Нависла над водой ее передняя часть, какие-то мгновения «Мерседес» колебался, раскачиваясь, потом скрежетнул днищем по камню и стремительно ухнул в реку.
   Огонь прекратился. В пистолете еще оставались патроны, а вот автоматчик израсходовал весь боезапас. Пока бежали к парапету, он сменил магазин.
   – Смотри! – водитель «девятки» прицелился.
   Рядом с тонущим «Мерседесом» показалась голова человека. Две пули, выпущенные из «стечкина», взметнули фонтанчики черной воды рядом с ней. Вензель дернулся, судорожно глотнул воздух и попытался нырнуть. В ту же секунду шквал огня из автомата накрыл весь квадрат. Пули прошивали воду до самого дна, было просто нереально уцелеть.
   – Готов, – сказал специалист с пистолетом. Посмотрел на оружие и швырнул его в реку так, словно оно жгло ему руку. Вслед за «стечкиным» полетел автомат.
   Десятки людей наблюдали расстрел из окон своих квартир. Специалистов это не волновало. Они сели в машину и рванули по набережной. Потом бросили ее в одном из дворов и разделились.
   – Топорно сработали, – вздохнул водитель, пожимая руку коллеге. – Поторопились.
   – А по-моему, нормально. Как будем докладывать? Они посмотрели друг другу в глаза. Улыбнулись синхронно. Вопрос не требовал ответа. Слишком много дел они провернули бок о бок, чтобы говорить очевидные вещи.
   – Ну, удачи!
   – Бывай!
   – Не проспи. Завтра рано лететь.
* * *
   Над тайгой кружился вертолет.
   Охранник, скучавший на вышке Ижменской ИТК, давно за ним наблюдал. Хоть какое-то разнообразие. Интересно, чей это «борт»? Военных, наверное. Ни красных звезд, ни номеров, ни российского триколора на фюзеляже заметно не было, но кто еще посмеет так нагло летать? Ведь над зоной полеты запрещены. Или нет? Охранник точно не знал. Впрочем, при нынешнем бардаке нечему удивляться. Если бабки кому надо заплатят – и туристов заграничных разрешат привезти, чтобы они с высоты птичьего полета полюбовались русской тюрьмой.
   Вертолет кружил и кружил. Охранник пялился на него и думал, что интересно было бы прокатиться. Или там сильный грохот и очень трясет? В армейских, наверное, тряско. А в туристических комфортабельные салоны…
   «Борт» пошел на снижение и одновременно прибавил скорость. Прошел так низко над вышкой, что ударило по ушам. Охранник погрозил ему кулаком и выкрикнул матерное ругательство.
   Будто бы испугавшись, вертолет понесся прочь от зоны, набирая высоту. Интересно, какого хрена он так вилял? Фотографировали чего-то? Вот чудаки!
   Охранник промокнул нос рукавом и смотрел за вертолетом, пока тот не стал на фоне неба невидим. Потом опустил взгляд на ту территорию, которую ему следовало контролировать.
   Возле барака кто-то лежал, и к нему со всех сторон уже бежали люди.
   Охранник поднял бинокль и присмотрелся.
   Человек в черном бушлате был мертв. Затылочная часть головы просто отсутствовала, а на стене барака расплывались бурые пятна.
   Этим мертвым человеком был пахан ижменской зоны Железный.
* * *
   Около трех часов пополудни в городок Ормара, расположенный на побережье Аравийского моря, с северо-западного направления въехал темно-синий запыленный «Пэйкан-1600». Водитель плохо знал город. Несколько раз приходилось останавливаться, опускать наглухо тонированное стекло и справляться у пешеходов, как отыскать нужную улицу. Но то ли аборигены давали неверную информацию, то ли водитель сильно устал, одолев две сотни километров от Турбата по разбитым второстепенным дорогам, однако сориентироваться не удавалось. До встречи оставалось всего несколько минут, а машина продолжала суетливо кружить по грязным проулкам.
   Только взяли верное направление, как снова не повезло. Проехать через перекресток было решительно невозможно. Несколько легковушек, желтый автобус и арба, влекомая флегматичным ослом, сгрудились в одной точке. Водители жали клаксоны и поливали друг друга отборнейшей руганью, не предпринимая никаких попыток разъехаться. Кто сказал, что дорожные пробки – беда одних мегаполисов?… В маленьком городе тоже можно нарваться. Особенно если местные жители отличаются темпераментом и врожденным пренебрежением к правилам.
   Синий «Пэйкан» притормозил, выскочил на тротуар и попытался объехать затор. Это должно было получиться – места, хоть и впритирку, хватало. Но раздолбанный красный «Рено» неожиданно дернулся назад и вмазал бампером в левое крыло «Пэйкана», уже почти проскочившего мимо. Раздался скрежет мнущегося железа, посыпались осколки фонаря. Синий автомобиль, приложившись боком о фасад дома, взревел мотором и все-таки освободился. Набирая скорость, он миновал перекресток и соскочил с тротуара. Красный «Рено» пустился в погоню, но быстро отстал.
   Толстяк, занимавший добрую половину заднего сиденья «Пэйкана», перестал оглядываться и перевел дух. С раздражением посмотрел на маленький пистолет, который сжимал в правой руке. Убивать ему приходилось, но никогда – в условиях схватки. Бывало, стрелял пленным в голову или дырявил брюхо предателям. Но те не могли оказать ни малейшего сопротивления. Всего и делов-то: встать так, чтоб не забрызгало, и нажать на крючок. Противно, конечно. Но безопасно. А сейчас… Не было даже уверенности, что сумеет воспользоваться пистолетом. И на водителя мало надежды. Не боевик, спецподготовку не проходил. Просто надежный парень из местных. А все проклятая конспирация! Сюжет для кошмарного сна – он, Абу Рашид эль Фаттах, человек, приближенный к самому Усаме бен Ладену, вынужден опасаться уличной шпаны, бежать от нее сломя голову, будто рыночный карманник от полицейских…
   Убрав пистолет, Абу Рашид сорвал злость на водителе.
   Вцепившись в баранку и вжав голову в плечи, шофер сделал несколько резких поворотов и, наконец, вывел машину на нужную улицу.
   – Здесь! – скомандовал эль Фаттах.
   Двухэтажный дом из белого камня, перед которым они остановились, ничем не выделялся из ряда соседних. В таких обычно проживают лавочники и служащие со средним достатком.
   – Видишь там, дальше, кафе? Жди меня около него, – поправив в кармане пистолет, Абу Рашид выбрался из машины.
   В подъезде было темно. Испытывая беспокойство, эль Фаттах долго поднимался на второй этаж. Деревянные ступени скрипели и гнулись под весом его жирной туши. В очередной раз остановившись, чтобы вытереть лицо, эль Фаттах ощутил, что в нише на промежуточной площадке кто-то стоит. Стоит и смотрит на него. Эль Фаттах не мог видеть этого человека, но его присутствие ощущал. Полицейский филер? Они бы не стали так грубо работать. Скорее, охранник Сеида…
   Сеид был без преувеличения лучшим из людей эль Фаттаха. Умный, решительный, жесткий. Прекрасно обученный. Он работал практически в одиночку по всему миру и добивался потрясающих результатов. Эль Фаттах не мог вспомнить, чтобы Сеид хоть раз промахнулся. Единственный недостаток – тяга к роскоши и деньгам. Но Сеиду платили достаточно, чтобы можно было не опасаться предательства.
   На втором этаже были две двери, расположенные напротив друг друга. Эль Фаттах постучал в правую. Открыли быстро. На пороге стоял сам Сеид – среднего роста, жилистый, гибкий, с густыми черными волосами и ниточкой ухоженных усиков. Выглядел он намного моложе своих тридцати шести лет и в студенческом городке вполне мог бы сойти за четверокурсника.
   – Я ждал тебя раньше, – сказал Сеид, освобождая проход.
   – Задержались в дороге…
   Эль Фаттах прошел по длинному коридору и оказался в большой комнате, на всех стенах которой и на полу были толстые ковры с ярким рисунком. Из предметов меблировки имелись только диван, два кресла, журнальный столик и стойка с музыкальным центром. Играла визгливая западная музыка. Эль Фаттах поморщился. Сеид выключил проигрыватель, достал компакт-диск, аккуратно убрал его в коробочку с ярким вкладышем, на котором теснились грудастые девицы, какая-то нечисть, машины и небоскребы.
   – Привез из последней командировки, – пояснил Сеид, усаживаясь в кресло. – Из Англии.
   Он всегда называл командировками задания, полученные от руководства организации.
   Вздохнув, эль Фаттах приступил к инструктажу:
   – О смерти Кемаля тебе известно достаточно. Надо отыскать человека, который заполучил все три кольца. Деньги и камни вернуть. С человеком решить по обстановке. Если он специалист, который может быть нам полезен – попробуй договориться. Не выйдет – шайтан с ним! Америкосы и их союзнички заблокировали много наших счетов, но о кольцах им ничего не известно…
   Сеид слушал с непроницаемым видом. Но, эль Фаттах был готов в этом поклясться, многое из услышанного не было для него новостью. Скорее всего сразу, как только стало известно о гибели в Таджикистане Кемаля, по своим каналам навел справки. Догадался, что в скором времени ему предстоит заняться этой историей. И наверняка уже сейчас знает, с какой стороны к ней подступиться.
   Закончив вводную часть, эль Фаттах помолчал и добавил то, о чем до последнего времени сомневался, говорить или нет:
   – У меня свой интерес в этом деле.
   Сеид изогнул красивые черные брови, демонстрируя полнейшее внимание. Но у эль Фаттаха опять создалось впечатление, что его собеседник наперед знает, о чем пойдет речь.
   – В восемьдесят восьмом году под Кандагаром погиб мой старший брат. Он вез Кемалю деньги и два кольца из этих трех. Кто-то предал, и неверные разгромили караван. Убили всех. А моему брату отрезали руку.
   – Зачем?
   – Хотели выведать, в чем заключается секрет колец. Но он им ничего не сказал. Иначе бы они не ждали столько лет, чтобы добраться до наших сокровищ.
   – Твой брат был очень мужественным человеком, – произнес Сеид тихо и уважительно. – И он умер, как настоящий воин Аллаха.
   Они помолчали, а потом перешли к обсуждению деталей предстоящей операции.

Часть первая
АМЕРИКА

Глава1
НЕБОСКРЕБЫ, НЕБОСКРЕБЫ, А Я МАЛЕНЬКИЙ ТАКОЙ…

   Я стою на берегу океанского залива и смотрю на синее небо и зеленую воду. В полукилометре от берега из воды возвышается небольшой темный островок, а на нем, обратив лицо к океану, стоит огромная статуя женщины в просторной хламиде, покрытая белесой зеленью. На голове женщины надето что-то вроде короны, из которой торчат острые лучи. В левой руке женщина держит толстенную книгу, а в правой поднятой к небу, – факел с навеки застывшими языками металлического огня. Эту женщину зовут – Свобода.
   Между островком и берегом Бэттери-парка, в котором я культурно провожу досуг, шныряют взад – вперед мелкие кораблики и катера. За несколько долларов можно переплыть на островок и, забравшись этой железной женщине под юбку, подняться по лестнице на самый верх и убедиться в том, что в ее свободолюбивой голове совершенно ничего нет. В этом нет ничего удивительного. Скульптор, а точнее – конструктор этой статуи, сделанной во Франции, знал, как устроена женщина, и постарался передать это не только во внешности, но и внутри.
   Я нахожусь в Нью-Йорке уже целый месяц. Казалось бы, пора привыкнуть к этому, но не очень получается. Первые дни я вообще шарился по Манхэттену, как последний колхозник, впервые приехавший в Москву. Я, родившийся и выросший не где-нибудь в Хацапетовке, а в Питере, в великом Питере, совершенно потерялся сначала среди небоскребов, непривычных и незнакомых надписей, среди огромного количества автомобилей, среди толп, с вытаращенными глазами спешащих в разные стороны.
   Конечно же, не все, кто ходит-бродит по НьюЙорку, таращат глаза. Некоторые хмурят брови, потому что американцы – люди деловые, а дела предполагают серьезность и озабоченность. Таращатся же в основном приезжие, и то только в первые несколько дней. Лично я уже не таращусь, а хожу спокойно, уверенно и даже несколько небрежно. То есть – вроде как привык.
   Вроде привык, а иной раз едешь по широкой извилистой улице, и она вдруг ныряет в арку внезапно открывшегося за поворотом огромного дома в сталинском стиле. И арочка эта, между прочим, такого размера, что арка Главного Штаба против нее – просто захудалая подворотня. А над аркой дудят в гипсовые трубы два ангела соответствующего размера.
   А когда я в первый раз увидел Верезано Бридж, это мост такой через Ист-Ривер, вот тут-то и понял, что мы с нашими российскими воровскими технологиями способны строить только тупые бетонные плотины через большие реки, используя при этом рабский труд. Мостик длиной несколько километров висит на двух опорах, и под ним, не задев его вымпелом, может проплыть любой из существующих в мире кораблей. Этот мост производит такое же впечатление, как какой-нибудь космический крейсер, который проплывает на экране, а ты думаешь – когда же он кончится. А он все не кончается и оказывается в несколько километров длиной. И ты думаешь – да как же его, черт побери, строили? Ну, в кино, понятное дело, там это все строят в компьютере. А тут все сделано в натуре, человеческими руками, мозгами, деньгами…
   В общем, Америка ошеломляет.
   И самое главное – Нью-Йорк, а точнее – Манхэттен, действительно является самым что ни на есть центром нашего мира. И если какая-нибудь деревенщина мечтает выбраться из своей Косорыловки в областной центр, потом, освоившись там, в Москву, то, добравшись до Нью-Йорка, ей мечтать больше не о чем. Все, приехали.
   Центрее не бывает.
   Мимо меня пробежали две негритянки, одетые в профессиональные спортивные одежды. На головах у них – повязки, а в ушах – клипсы от плейеров. Сами плейеры болтаются на талиях. Нормальные телки. Но что-то меня на негритянок не тянет. А когда в России жил, только и слышал – эх, сейчас бы негритяночку напялить! И чего это наши мужики так о них мечтают? Ну, бабы как бабы, только черные. Я, кстати, уже почти перестал обращать внимание на цвет кожи. Вижу только лица, и вроде как все русские. Только говорят по-английски. Иногда – по-испански, по-китайски, по-немецки или как-нибудь еще. Хорошо еще, что я учился в английской школе. А то ходил бы, как дурак, с разговорником или посещал бы тупые курсы английского, которые существуют специально для эмигрантов. А стоят, между прочим, не очень-то и дешево.
   Я отвернулся от океана и, подойдя к парковой скамейке, уселся на нее. Откинувшись на спинку, я по привычке полез в карман за сигаретами и чертыхнулся. Ведь уже полтора месяца, как я не курю, а привычка осталась. Когда я завладел камушками Кемаля, а точнее – его организации, то бросил курить. Сдуру поклялся сам себе, так что теперь надо отвечать перед самим собой за базар. Оно, конечно, раз никто другой о моем зароке не знает, вроде можно было бы и курить себе на здоровье, но все же – дал слово, хоть кому, хоть самому себе, а держи.
   Вообще-то Иисус Христос вроде бы говорил, что клясться не стоит, наверное, понимал, что если нет клятвы, то не существует и ее нарушения. Соображал, ничего не скажешь. Но я-то – не он, так что…
   В общем, не курю я, и все тут.
   Когда я наотдыхался после всех своих приключений на одном из североафриканских курортов, то первым делом забрал шкатулку из банка в Эр-Рияде и двинул в Европу. А там, имея мультиевропейскую визу, проехался по странам и городам и разложил сокровища в пяти разных банках. Так что, если случится какая-нибудь очередная неприятная неожиданность, я не потеряю все, что у меня теперь есть. Между прочим, у англичан на этот счет имеется поговорка. Не клади все яйца в одну корзину. У нас такой поговорки нет, а зря.
   Так что денег у меня теперь – хоть жопой ешь, но я не шикую и не блатую. Знаю, чем это всегда кончается. Говорят – скромность украшает, а я могу добавить от себя, что скромность еще и сохраняет жизнь. И неизвестно еще, что было бы правильней. Гордо прислать в общак десять миллионов баксов и тем самым вызвать к себе горячий интерес братвы, которой сколько ни давай – все мало, или тихо слинять из Эр-Рияда, сделать очередную пластическую операцию и исчезнуть. Совсем исчезнуть.
   И забыть про ФСБ, про МВД, про авторитетов уголовных, про этого поганого урку Стилета, про все эти зоны, пересылки, трупы, кровь, предательства, погони, стрельбу, про все…
   Но только забыть мне обо всем этом, я чувствую, так и не придется.
   Вчера на Манхэттене увязался за мной какой-то тип, и очень мне это не понравилось. Я направо за угол сворачиваю, и он за мной. Я – в ювелирную лавку, и он тоже начинает там какие-то кольца мерить. Ох уж мне эти кольца! Чувствую я, что до конца жизни своей буду я об этих самых кольцах помнить и будут они вокруг меня вертеться, пока не обнимут смертельной хваткой. Так вот, этот тип шарился за мной по пятам часа два, а когда я уже было решил подойти к нему и всерьез поинтересоваться, что ему нужно, он вдруг исчез. Не нравится мне все это. Мир-то ведь тесен, так что даже здесь, за океаном, мне не следует забывать о том, какие хвосты за мной тянутся.
   И лежу я, бывает, в своей кроватке в Бруклине, а сам прислушиваюсь, кто там по лестнице идет да какая машина подъехала к дому, и все мне кажется, что сейчас постучат в дверь вежливо так и я, как дурак, открою, а там – братва с пистолетами. И скажут они мне: «Ну, здорово, Знахарь! Привет тебе от Стилета». А что дальше – неизвестно. То ли грохнут меня сразу, то ли поволокут под стволами куда-нибудь в тихое место про камушки остальные выспрашивать. А уж как выспрашивать они умеют, я знаю. Паяльник мне в задницу запихивать они, конечно, не будут, так только дикари делают. Теперь для этого используется обыкновенный парикмахерский фен. Культурная вещица, а эффект – тот же. Даже еще и лучше. И мясом паленым не воняет.
   А Стилет, собака, точно теперь на меня охоту открыл. Потому что хочет он все себе забрать. И, мало этого, нужно ему меня убрать обязательно, потому что, думаю я, того Таксиста в тайге Железный по его просьбе послал. А раз не получилось меня тогда втихую убрать, чтобы зверье таежное мои косточки растащило, то нужно ему сделать это теперь, пока я не надумал Стилету предъяву сделать. А предъяву я ему сделаю обязательно. И он это понимает, так что я могу быть уверен, что меня ищут, и ищут всерьез. И поэтому моя жизнь за океаном совсем не похожа на тот самый американский рай, о котором мечтают наивные лохи, для которых страшнее кассирши, обсчитавшей их в магазине, никого нет.
   Поэтому нужно купить хорошую игрушку. чтобы спалось спокойнее.
   А еще…
   А еще мне про Настю не забыть никак.
   Ведь сколько баб в моей жизни было! Не сосчитать. И блондинок, и брюнеток, и худеньких, и пухленьких… Все они ко мне в штаны лезли и находили там как раз то, что им нужно было. А потом продавали меня с потрохами, потому что не умели они ничего другого, кроме как по штанам лазить и предавать. И поэтому относился я к ним так, как они того заслуживали. И были они для меня как вещи одноразового пользования. Ну, может быть, не одноразового, а чуть дольше, но все равно никто из них не мог проникнуть в мое окаменевшее сердце и растопить его жаром своей любви. У них у всех только одно жаркое место было, и то – между ног. А внутри – лягушки холодные и расчетливые, думавшие только о том, как бы жирного комарика своим длинным языком слизнуть.
   А Настя – совсем другое дело.
   И я вспоминал о ней почти каждый день.
   Дошло даже до того, что иногда ловлю себя на том, что разговариваю с ней вслух. Называю ее словами разными ласковыми, представляю, как она улыбается мне в ответ, как Костушкой называет, как гладит меня ласково по морде моей дурацкой. И начинаю улыбаться сам, и чувствую, как оттаивает что-то у меня внутри, будто она горячо дышит на мое сердце, как на замерзшее стекло…
   Что же это на свете делается!
   Единственный раз в жизни я получил то, чего даже не ждал, на что и рассчитывать не мог в жизни своей поломанной и изуродованной – так и это отняли. А ведь за то короткое время, которое мы с ней провели, она стала для меня единственным светом, единственным чистым родником, из которого я пил и никак не мог остановиться, да и не хотел этого. И как раз тогда, когда до свободы и счастья оставалось каких-то два шага, пуля, вылетевшая из пистолета этого губастого ублюдка, попала ей в грудь.
   И снова, и снова перед моими глазами вставала картина того, как в футболке на ее груди появилась маленькая дырочка и вокруг нее сразу же стало расплываться кровавое пятно. И как она ослабла на моих руках, и как она, спеша успеть до страшного смертного мига, торопила меня, чтобы я сказал ей те самые слова, которые я никогда в своей никчемной жизни не говорил ни одной женщине. Она знала все. Она, выросшая в тайге, в поселении староверов, никогда не читавшая любовных романов и даже не познавшая невинного разврата юности, была женщиной, перед которой все бабы, мелькавшие передо мной на протяжении моей жизни, были просто мусором.
   «Что же ты молчишь, милый мой, скажи мне что-нибудь! Скажи скорее!»
   Эти ее слова я не забуду никогда.
   Тысячу раз звучали они у меня в ушах, и тысячу раз мое сердце останавливалось, и я шептал то, что сказал тогда, когда держал ее, умирающую, на руках. Никогда мне не забыть о ней, не забыть про то, как она меня Костушкой называла, да про то, какая она была ласковая да милая. И про то, как она у меня на руках умерла. Эх, жисть моя – жестянка! А может, и правда, встретимся мы с ней потом на небесах? Кто знает…
   Но, с другой стороны, если там все разделены по делам своим, то и там нам с нею не увидеться. Она в раю будет, а я – известно где. За все мои фокусы мне уже давно там сковородочка персональная приготовлена. И начищает ее какой-нибудь чертяка хвостатый, а сам посматривает в мою сторону и ухмыляется. Дескать – давай, давай, навороти еще чего-нибудь. А как ко мне попадешь, то вот тут-то я тебе все и припомню, за все ответишь.

Глава 2
РУССКИЕ НА БРАЙТОН-БИЧ

   Оказавшись в Нью-Йорке, я очень быстро понял, что в Штатах без машины я буду как черепаха на крышке рояля. Сняв скромную квартирку в Бруклине, где русских больше, чем айзеров на Кузнечном рынке, я первым делом купил себе телегу Нормальная такая скромная «Хонда Сивик». Небольшая, но комфортная и быстрая, как понос.
   На следующий день я отправился в Лайсенс Бюро, чтобы стать полноправным американским водителем. Вообще-то наши тут часто ездят и без прав, потому что американские копы предпочитают не связываться с безбашенными русскими, которые непринужденно разъезжают на машинах, приняв по восемь смертельных доз алкоголя, но, как сказал один человек, береженого бог бережет. Не помогло, правда…
   Подхожу я к Лайсенс Бюро и по привычке начинаю думать о том, как буду усатому мордатому менту взятку давать. А о чем еще может думать обычный русский водитель? Жадные взяточники, грязный, как совесть гаишника, предбанник, очереди, запахи…
   Конечно же, ничего подобного.
   Вхожу в совершенно пустой офис и говорю:
   – Привет, девочки! Хочу права!
   Они говорят:
   – Легко! Ах, какая у вас хорошая рубашечка! А вы правила знаете?
   Я отвечаю:
   – А как же!
   – Ну, тогда пожалуйте сюда. Подхожу.
   – Суньте, плиз, ваше рыло в этот ящик. Сунул.
   – А где лампочка горит?
   – Справа!
   – А теперь?
   – Слева!
   – Спасибо. Ах, какое у вас железное здоровье! И дают мне анкету. В анкете десять вопросов, на каждый три варианта ответов. И вопросики эти прямо для идиотов написаны.
   Вот, например, если я вижу человека с белой тростью, то кто это?
   И три ответа присобачено – глухой, хромой и слепой.
   Ну, блин, то ли американцы такие тупые, то ли я умный, как профессор, а может, специально все так просто, чтобы любой мог сдать экзамен…
   В общем, на анкету у меня ушло минут пять. Сдал ее девочкам.
   – Ах, какой вы умный! Приходите завтра в двенадцать сдавать вождение.
   Прихожу на следующий день в двенадцать.
   Опять один. Никого нету. Весь курятник квохчет вокруг меня.
   Выходит чернокожий офицер женского пола. Такая маленькая, вся в черном, в фуражке, увешана блестящими штуками, прямо как в «Полицейской академии».
   Садимся в машину, объезжаем квартал и через три минуты возвращаемся на то же место. Она тискает мне на бумагу рельефную печать без чернил и снова отправляет к девочкам.
   Они сажают меня перед другим ящиком, советуют улыбнуться и показывают, как это делается. Я улыбаюсь, как деревенский жених, происходит вспышка, и на мониторе компьютера появляется изображение моих прав. Девочка редактирует картинку, делает нос побледнее, вставляет красивые блики в зрачки и нажимает Главную Кнопку.
   Третий ящик урчит, и из него вылезают мои права.
   – Ах, какой вы красивый, – говорят девочки, – с вас тридцать четыре пятьдесят.
   – Спасибо, – отвечаю я, расплачиваюсь и ухожу.
   И когда выхожу на улицу, то чувствую себя обманутым. Что-то не так. Больно все просто. Ни взяток, ни поганых морд, ни ожидания, ни унижения… Не верю. Но приходится.
   И теперь я точно знаю, что если потеряю права, то приду в любое Лайсенс Бюро Америки и гордо скажу:
   – Я потерял права.
   Они введут мою фамилию в компьютер и на мониторе появится изображение моих прав. Они нажмут Главную Кнопку и скажут:
   – Ах, какой вы умный! С вас шесть пятьдесят. Да-а…
   В общем, деньги у меня есть, машина есть, жилье есть, вроде все есть. Но, как говорится, если все есть, то в конце концов этого оказывается мало. А мало мне того, что хоть и есть у меня виза, но действует она всего лишь полгода. А что дальше? А неизвестно.
   Так что надо бы подсуетиться с документами.
   Да и вообще, с теми документами, которые у меня сейчас имеются, может мне выйти большой геморрой. Ведь по паспорту российскому, да и по правам американским, которые тут вместо паспорта конают, я – Василий Семенович Затонский. Для америкосов я – Бэзил, а для простых русских американцев – Василий или просто Вася.
   А имечко это мне в наследство от Арцыбашева с Саньком досталось. Так что я у них там, если надо – человек реальный. Вот и получается, что нужно мне соорудить весь комплект американских документов, чтобы найти меня было как можно труднее. А лучше всего – невозможно.
   И для этого придется снова выходить на местную русскую братву и тереть с ними на эту тему. Слышал я краем уха, что за двадцать тысяч гринов можно сделать такие документы, что любо-дорого. Причем не фальшивые, а самые натуральные. Официальные пути для этого, понятное дело, имеются, и стоит это около десятки. А еще десять – за то, чтобы это было сделано быстро. Вот и получается двадцать. А по мне – так хоть пятьдесят, лишь бы все было тип-топ.
   Но вот проблема в том, что выход на этих чиновников опять же не через тетю Розу, а через братков русских, которые тут на Манхэттене, да и вообще в Америке, чувствуют себя не хуже, чем на Невском или на Тверской. И тему с документами для русских желающих держат крепко. Так что хошь не хошь, а засветиться придется.
   А там всякое может случиться. Может, Стилет меня в розыск поставил наподобие КГБ, то есть – с описанием моей внешности, с фотографиями, короче, все как положено. Сейчас ведь не дремучее советское время, и братва не с ножичками по темным дворам бегает, а нормально сидит перед компьютерами в офисах. А если так – то получается, что появляться в русском обществе для меня небезопасно. Особенно – перед братвой. Приду я к ним, а мне скажут, как уже сказали однажды – Знахарь пришел, сам пришел! А мы-то тебя ждем не дождемся! Ну, тогда иди сюда, разговорчик есть интересный.
   И снова начнется вся эта тягомотина противная. И не только противная, но и опасная. Вот и получается, что хоть я и в Америке этой хваленой, а ничего для меня по большому счету не изменилось. И то спокойствие, которое я испытывал первые дни после приезда сюда, потихоньку испарилось, и теперь я снова, как и раньше в России, хожу с оглядкой, ложусь с опаской, встаю с тревогой.
   Точно!
   Я понял – именно тревога стала моим основным ощущением в последнее время. И каждый мужик, который посмотрит на меня чуть внимательнее, чем остальные, кажется мне соглядатаем то ли ФСБ, то ли Стилета. И я постоянно готов то ли броситься бежать, то ли начать убивать голыми руками. И каждый араб для меня теперь – посланник от хозяев сундучка с бриллиантами. Черт его знает, что могут сделать эти отмороженные арабы, которых в Нью-Йорке не меньше, чем у нас хачиков на рынке. Вот вчера, например, выхожу из машины на Тридцать пятой улице лимонада купить, вдруг рядом резко останавливается открытый «Бьюик», а в нем два араба. Классические такие чурки южные с черными усами. Остановились и на меня смотрят. У меня аж очко сжалось. И даже пистолета нет. А к ним подходят еще двое, и по-своему – гыр-гыр-гыр! А потом передали тем, что в машине, какой-то сверток и отвалили. А я стою, как дурак, и только мурашки пересчитываю.
   Так что, Вася Затонский, плохи твои дела. Нет тебе покоя, и все хотят заполучить твою шкуру. Вместе с бриллиантами или без них.
   Я вздохнул и, посмотрев еще раз на залив со статуей, встал со скамейки и направился к своей новенькой «Хонде», стоявшей у входа в парк. Пока я шел к машине, мой желудок спросил у меня – а не пора ли закинуть что-нибудь на кишку? Я подумал и согласился. Сев за руль, я решил направиться в находившийся на Двадцать третьей улице китайский ресторанчик, в котором можно было за десятку наесться от пуза. В общем, это был, как бы сказать, китайский шведский стол.
   Запарковавшись неподалеку от китайской харчевни, я вышел из машины и нажал на кнопку брелка, висевшего на одной цепочке с ключами. «Хонда» успокаивающе свистнула – дескать, иди себе, я сама тут за собой погляжу, будь уверен.
   В ресторанчике было прохладно и пусто. Заплатив при входе за право обжираться до потери сознания, я подошел к стойке и стал наваливать себе всего понемногу. Вообще-то такая ширпотребовская китайская кухня быстро надоедает, да и не так уж это вкусно, но по первости очень нравится.
   Я взял немного свинины с грибами в сладком соусе, немного молодого бамбука, потом еще какието хитрые китайские грибы, потом рассыпчатый рис, острый соевый соус и решил, что пока хватит.
   Усевшись за столик у окна, я принялся расправляться с едой, а сам при этом обдумывал нюансы своего положения и подробности того, с чем могу столкнуться в процессе получения так нужных мне документов. Превратиться в другого человека, оборвав тем самым единственную ниточку, которая связывала меня с теми, кто мне был совсем не нужен, было необходимо.
   За несколько лет в моей жизни произошло столько разного, что хватило бы на десяток обычных человеческих судеб. И все, что происходило со мной, никак нельзя было назвать приятным или интересным. Как сюжет для захватывающего фильма это годилось. Но как реальная жизнь, как настоящая судьба, как то, что на самом деле происходит с живым человеком, – увольте. Врагу не пожелаю. Хотя, наверное, именно врагу я бы и пожелал того, что выпало на мою долю.
   Я стал бандитом. Я стал вором. Я стал убийцей. На меня открыта охота. Из-за меня погибла женщина, которую я полюбил. Человеческая жизнь перестала иметь для меня ту высшую ценность, о которой говорили преподаватели в мединституте. Раньше я спасал жизни, работая реаниматологом, теперь – могу завалить любого, не моргнув глазом. Когда-то в юности я краснел, если приходилось врать, теперь могу вешать лапшу на уши кому угодно и в любом количестве. Раньше я гулял, где хотел, и совсем не думал о том, кому может понадобиться наблюдать за мной, теперь же у меня выработалась железная привычка постоянно следить за поляной, просекая, не интересуется ли кто-нибудь моей персоной. А если интересуется, я был готов хладнокровно убить любопытного. Вот такие интересные вещи произошли со мной за последние несколько лет.
   Я встал и пошел за добавкой.
   Сидевший у входа китаец, весивший не больше собаки среднего роста, улыбнулся мне, и я машинально ответил ему улыбкой. Возвращаясь к столику, я опять столкнулся с ним взглядом, и церемония повторилась.
   По правде говоря, мне уже начала надоедать эта американская манера лыбиться везде и без всякого повода. Сначала это производит приятное впечатление. Вот, мол, какие мы все вежливые и доброжелательные. А потом начинаешь понимать, что все эти улыбки – самое обыкновенное вранье. В России идешь, например, по улице и видишь – этому человеку грустно, этот озабочен чем-то, тот веселится, у этого какие-то хитрые мысли в голове ворочаются. И все понятно. Вокруг тебя – живые люди. А тут – все улыбаются, и это – не более, чем маска. А что за ней – поди, разбери. В общем-то, конечно, можно разобрать, потому что морда улыбается, а по глазам все равно видно. Но – неприятно. Так и хочется иногда наехать на сияющего, как серебряный доллар, американца – ну чего ты лыбишься, ты же меня в первый раз видишь, может быть, я тебя убить пришел, а ты, мудак, лыбишься…
   Черт с ними, пусть скалятся, сколько влезет. Меня это не касается.
   А самое главное – это то, что китаеза этот ну уж точно не имеет отношения ни к ФСБ, ни к арабам, ни к Стилету. Правда, я слышал, у них в китайской мафии порядочки посуровее наших будут, но это уже их дело и меня не касается.
   Набив брюхо и ощутимо потяжелев, я поднялся из-за стола и направился к выходу. На лице китайца появилось выражение счастья, и он проводил меня лучезарным взглядом. Я все-таки улыбнулся ему в ответ, несмотря на то, о чем думал пять минут назад. С волками жить…
   «Хонда» встретила меня приветливым посвистыванием, и, усевшись за руль, я опять полез за сигаретами. Ну никак не отвыкнуть, черт побери! Обругав себя ослом и тупым животным, я запустил двигатель и, пропустив шестидверный белый лимузин, отъехал от поребрика.
   Теперь мой путь лежал на Брайтон-Бич, где русские эмигранты организовали для себя привычную совковую жизнь, превратив нормальную улицу в некое подобие замусоренного базарного ряда. И еще сочиняют песни о том, как им хорошо там живется. Козлы.
* * *
   Подъехав к ресторану «Одесса», я припарковался на противоположной стороне между огромным черным джипом с затемненными стеклами и невзрачным трехцилиндровым «Шевроле Спринт».
   Мимо проходили люди, и через открытое окно я слышал преимущественно русскую речь. Но если бы я был царь, то за такой русский язык просто вырывал бы язык. Когда в аэропорту Кеннеди я впервые услышал эту уродскую смесь нижегородского и английского, то сначала решил, что это люди просто так стебаются. Но, увы, суровая эмигрантская действительность быстро убедила меня в обратном. Тут тебе и русское существительное, и английское прилагательное и сверху – английский глагол в русском склонении. Я, конечно, не профессор языковедения, но от такого русского языка меня поначалу, честно говоря, чуть не стошнило.
   Однако через некоторое время я привык и теперь уже не вздрагиваю, услышав, что кастомер комплейнает на имплоера. Это, стало быть, значит, что заказчик жалуется на хозяина. А одна русская девица, кстати, у меня есть ее телефончик, сказала, что через некоторое время я и сам так заговорю. Вот уж дудки. Хрена ей лысого. И между прочим, не помешало бы позвонить ей и поговорить насчет лысого хрена. Моего, естественно.
   С противоположной стороны улицы послышалась родная русская матерщина, и, посмотрев туда, я увидел, как здоровенный бугай в черном костюме и галстуке выталкивает из дверей пьяного мужика в шортах и бейсбольной кепке. Мужик крыл матом и швейцара, и директора ресторана, и почему-то заодно и Америку. Коротко остриженный швейцар, которому впору было бы выступать в супертяже, быстро огляделся, повертев мощной башкой на толстой шее, и, убедившись, что нежелательных свидетелей нет, коротко двинул мужика в печень.
   Мужик моментально заткнулся и, согнувшись в три погибели, побрел вдоль стеночки, держась за нее руками. Швейцар огляделся еще раз, потом плюнул на грязный тротуар и скрылся в заведении. Над зеркальной дверью, перед которой только что произошла неравная схватка, светилась надпись «Ресторан „Одесса“.
   Вот сюда-то мне и надо, подумал я и вышел из машины.
   Пока я ехал, китайская жратва вполне улеглась в моем животе, и теперь я чувствовал себя сытым и полным сил. А поскольку я снова оказался среди русских, то в моей голове включилась охранная программа, и, прежде чем подойти к дверям ресторана, я внимательно осмотрел улицу. Все было вроде бы нормально. Перейдя через дорогу, я подошел к зеркальной двери и взялся за ручку. А прежде чем открыть дверь, еще раз огляделся. Все спокойно.
   Ну, Знахарь, сказал я себе, пошли!
   В просторном фойе было накурено и пахло едой.
   Давешний вышибала сидел на высоком табурете перед механическим бильярдом и азартно давил на кнопки. При этом он страстно двигал всем своим огромным телом и бормотал под нос матерные ругательства. Игральный автомат звенел, жужжал и мигал.
   Услышав, что кто-то вошел, вышибала, не отрывая рук от игровой машины, обернулся через плечо и, убедившись, что я не тот, кого он только что с позором выставил, вернулся к приятному занятию.
   Отлично, подумал я, сервис на уровне. Ну-ну!
   – Уважаемый! – громко и отчетливо произнес я, обращаясь к швейцару.
   Он снова обернулся, и в его глазах можно было увидеть то, что он подумал. А подумал он приблизительно следующее:
   «Ну чо тебе, в натуре, надо? Ты в кабак пришел? Ну и иди себе, а меня не отрывай!»
   Но это было сказано только в его голове. А в реальности он неохотно слез с табурета, поправил засаленную гаврилку и, посмотрев на меня, просипел:
   – Я вас слушаю.
   Оценив его фигуру, я увидел, что он был хоть и огромен и зверообразен, но тяжел и рыхловат. Ладно, думаю, посмотрим, что дальше будет.
   – Это у вас так принято встречать посетителей? – спросил я тоном сотрудника налоговой полиции.
   Вышибала подобрался и помотрел на меня теперь уже с подозрением. Но ничего не ответил и продолжал молчать.
   – Вы что, уважаемый, язык проглотили? – насмешливо спросил я, зная, что на такой вопрос ответа нет.
   Вышибала наконец собрался с мыслями и ответил:
   – Ресторан на втором этаже. Проходите, пожалуйста.
   Он подумал и добавил:
   – Будьте любезны.
   И при этом сделал жест, который должен был изображать любезность. На самом деле любезности в его движении было не больше, чем в жесте палача, показывающего зеваке, где стоит плаха.
   – Благодарю вас, – ответил я и пошел в указанную сторону.
   Но, пройдя пару шагов, я остановился и, снова повернувшись к нему, спросил совсем другим, свойским тоном:
   – Слышь, братан, я вообще-то сыт. Я сюда не жрать пришел. Дело у меня есть. Может, пособишь, брат? Как тебя зовут?
   Вышибала расслабился, сбросил маску вежливости и респекта и, снова усевшись на высокий табурет, ответил:
   – Виктором меня кличут. А что за дело? Теперь он оказался в своей тарелке и вел себя абсолютно естественно. Я прислонился к декоративной колонне и сказал:
   – А я – Василий. Для своих – Васек.
   И протянул ему руку. Он привстал на табурете и протянул свою. Его рука оказалась, как я и ожидал, тяжелой, сильной, но вяловатой.
   После рукопожатия мы посмотрели друг на друга, и Виктор повторил вопрос:
   – Так что у тебя за дело?
   – Видишь, Виктор, – начал я, – тут до меня дошли слухи, что можно через русскую братву документы американские справить. А мне это край как надо.
   – Понятно, – ответил Виктор, – а у тебя вообще-то документы в порядке?
   – В полном ажуре. Просто я хочу сменить имя, а заодно и натурализоваться в Америке. Стать нормальным американцем.
   – Понятно, – повторил Виктор и полез за сигаретами.
   Я машинально повторил его жест, но тут же обругал себя и принял прежнюю позу.
   Когда Виктор достал из кармана голубую пачку легкой «Явы», я удивился и спросил его:
   – А что, американские ты из принципа не куришь?
   – Да нет, – ответил он, – просто привык к «Яве», а от других кашель начинается. Так что курю эти. Их, слава богу, русские барыги возят достаточно.
   Виктор закурил, а я, с завистью поглядев на него, отвел взгляд и продолжил расспросы.
   – А сколько это стоит и сколько ждать? Виктор выпустил облако дыма и, прищурившись, ответил:
   – Десятку сразу, это на лоера[1] идет, и десятку – против бумаг. Это – братве. А времени… Ну, недели две. Не больше.
   – Хорошо, – согласился я, – я примерно так и слышал. А где гарантия, что эти документы будут настоящими?
   – Ноу эни праблэм[2], – ответил Виктор, – зайдешь в любой банк и засветишь там бумаги. Сам увидишь, что все в порядке. Тебе же никто не собирается продавать левую ксиву в подворотне, сам понимаешь.
   – Понимаю, – опять согласился я, – если так, то годится. А с кем говорить об этом?
   Виктор посмотрел на часы и, прикинув что-то в голове, сказал:
   – Та-ак… Сегодня не получится. Давай, подваливай завтра в это же время, а я попробую договориться с Алексом, чтобы он тебя принял.
   – Алекс? А кто это такой?
   – Ну, Алекса тут все знают. Сам поймешь. А скажи, Васек, можно тебя так называть?
   – Можно, я же сам сказал, для своих я – Васек.
   – Пёрфект[3]. А ты давно здесь, Васек?
   – Я-то, – засмеялся я, – да я тут, можно сказать, зеленый еще, как новый доллар. Всего лишь месяц, как приехал.
   – И что, так ни с кем из братвы и не общался еще?
   – Да как-то не срослось пока.
   – Ну вот и пообщаешься. Алекс – человек уважаемый, – значительно понизив голос, сообщил Виктор, – здесь все вопросы так или иначе через него решаются.
   Я понимающе кивнул.
   – А ты откуда сам-то? – спросил Виктор.
   – А я из Питера, – ответил я и тут же пожалел. Но, как говорится, слово – не воробей. Теперь нужно быть осторожным. Где-то я читал, что, прежде чем ответить, полезно дать паузу в несколько секунд. И сам обдумаешь, что сказать, и спрашивающий лучше усвоит. Надо бы не забывать об этом.
   – А я из Гомеля, – сказал Виктор, – кантуюсь тут уже третий год. Хочется съездить домой, стариков навестить, да нельзя.
   И он вздохнул.
   – Что, ребята из казенного дома встретят?
   – Да, блин, есть такое дело. Ладно, посмотрим, как масть ляжет. А ты сам-то как – чистый?
   И Виктор пристально посмотрел на меня из-под могучих надбровий.
   – Я-то? Чистый, как портянки ангела, – улыбнулся я, а сам подумал, что русского грязней меня сейчас во всем Нью-Йорке не найдется. А может, и во всей Америке.
   Я прикинул, кто может вспоминать меня добрым словом и желать заключить в жаркие объятия, и мне стало немного неуютно. Это и Стилет с братвой, и арабские джигиты, у которых я из-под носа камушки увел, да и ребята из ФСБ не прочь обнять меня чистыми руками и прижать к горячему сердцу.
   – Чистый, говоришь, – и Виктор криво усмехнулся.
   – Чистый, чистый, сам увидишь.
   – Ну ладно, подваливай к восьми. А там видно будет.
   Виктор подвел черту в разговоре и бросился открывать дверь перед шикарной дамой в сверкающем платье и с меховым боа на шее. Даму сопровождал кавалер, чье жирное брюхо и морда классического советского жулика не оставляли сомнений в том, что бывший директор комиссионки или овощебазы и его жена приехали покушать, а заодно и себя показать.
   А то, что покушать они оба любили и умели, было очевидно.
   Когда прибывшая парочка стала подниматься по лестнице на второй этаж, мы с Виктором уставились на обтянутую парчой задницу шикарной дамы и замерли. Задница была очень внушительная, и ее сверкающие половинки, килограммов по пятнадцать каждая, игриво переваливались из стороны в сторону. Почувствовав наши взгляды, обладательница такого богатства, держась за локоть своего хозяина, оглянулась на площадке и подмигнула нам, показав зубы за двенадцать тысяч долларов.
   Мы осклабились в ответ и, когда парочка скрылась за поворотом лестницы, уставились друг на друга, при этом похабно ухмыляясь.
   Виктор слегка двинул меня в бок и, подмигнув, просипел:
   – Ништяк корма!
   – Да-а, – только и ответил я и, стерев дурацкую улыбку с лица, сказал:
   – Ладно, пойду проветрюсь. Так, говоришь, Алекс в восемь будет?
   – Ага, – ответил Виктор, снова усаживаясь перед игровым автоматом.
   Я вышел на улицу и увидел, что на капоте моей «Хонды» свалены пакеты со жратвой, а их хозяйка стоит рядом и разговаривает по мобильнику. Поняв, что забыл поставить телегу на сигнализацию, я чертыхнулся и, пропустив желтую развалину с шашечками, перешел дорогу.
   Увидев, что идет хозяин машины, пожилая дамочка в шортах, из-под которых торчали варикозные ноги, заулыбалась мне, закивала и затарахтела в трубку:
   – Так я ж тебе что и говорю! Усё, тут оунер[4] машины идэ, усё!
   И она, пихнув трубку в один из мешков, быстренько собрала их и, еще раз показав зубы, которые были явно раза в два дешевле, чем у мадам из ресторана, отвалила.
   Усевшись за руль, я подумал несколько минут и направился в Бруклин. Там я знал одну кофейню на два столика, которую держал седой турок Али. Не знаю, чем он занимался еще, но там у него постоянно паслась какая-то турецкая братва и выглядели они точь-в-точь как наши чеченские или азербайджанские бандюки.
   Тем не менее кофе там был шикарный. Лучше я не пробовал никогда и нигде. От маленькой, игрушечного размера, чашки вольтаж в организме резко поднимался, и я чувствовал, как по моим жилам мчится энергия и вообще способность делать много и хорошо. А сам Али был очень приветлив и любезен. Совсем как хозяин какой-нибудь чайханы.
   Пока я ехал по хайвэю[5] Бэлт Парквэй, справа от которого был океан, а слева – Бруклин, я ни о чем особенном не думал. Слишком много думать иногда бывает вредно. Индюк, говорят, думал – и в суп попал.

Глава 3
СТВОЛ – ЛУЧШИЙ ИНСТРУМЕНТ ВРАЧА

   Добравшись да шалмана Али, я поставил машину в двух метрах от входа и вошел в гостеприимно распахнутую дверь. Али встретил меня широкой белоснежной улыбкой, которую оттеняли густые черные усы, как у Саддама Хусейна. Он вышел из-за стойки, разведя руки в стороны, и, подойдя ко мне, похлопал по плечам. Потом подвел к столику и бережно усадил на металлический хромированный стул с черными кожаными подушками Я открыл рот, чтобы заказать кофе, но Али, улыбнувшись, остановил меня жестом и скрылся в недрах заведения. Через несколько минут он вышел оттуда, неся на маленьком подносе чашечку кофе и запотевший стакан с простой холодной водой.
   Теперь уже я развел руки, сдаваясь перед гостеприимством и предупредительностью хозяина. Так мы некоторое время молча улыбались, жестами показывая полное превосходство другого, затем я взял чашечку, поднес ее к лицу и втянул аромат дымящегося восточного напитка Закрыв глаза от наслаждения, причем не наигранного, а самого настоящего, я поставил чашку на стол и сказал:
   – Ну, Али, твой кофе все-таки лучший из того, что мне приходилось пробовать. Почему бы тебе не расшириться? Ты мог бы стать кофейным королем Нью-Йорка.
   Али хитро прищурился и ответил:
   – Мне это не нужно. Здесь так хорошо, так спокойно… А если я открою большое заведение, тогда кофе будет намного хуже. Ведь его будет готовить другой человек. Правда?
   – Правда, – был вынужден согласиться я.
   И, наконец, осторожно отхлебнул малюсенький глоточек горячего ароматного кофе. Очень маленький, только для того, чтобы прочувствовать его вкус.
   – Великолепно!
   Али скромно потупился, а на губах его играла хитрая азиатская усмешка. И тут мне пришла в голову интересная мысль.
   Вот я уже целый месяц каждый божий день прихожу к нему пить кофе, мы балакаем о жизни, об Америке, о Турции и даже о России. Когда однажды зашел разговор о России, Али неожиданно перешел на довольно неплохой русский. Это произвело на меня определенное впечатление, и я поинтересовался, откуда он знает мой язык. Али ответил, что несколько лет проработал на стройке в Питере. Ну, тут, понятное дело, нам с ним стало гораздо легче понимать друг друга. Не в смысле языка, а в смысле общих жизненных понятий.
   Так вот, этот самый Али производил на меня впечатление человека, который, как и многие другие люди, живет не по прописанным на бумаге законам, а по своим собственным. Как и я, между прочим. И братва эта его турецкая шастает тут по каким-то явно темным делам, да и во взгляде у Али нет-нет да и мелькнет что-то такое, по чему можно быть уверенным в человеке…
   В общем, я решился.
   – Слушай, Али, – сказал я, отпив уже остывшего до нужной температуры кофе и глотнув холодной водички, – у меня есть к тебе разговор.
   Али присел на стул напротив меня, и на его лице появилось выражение, говорящее о том, что он готов разбиться в лепешку, лишь бы угодить дорогому гостю.
   Ладно, думаю, посмотрим, какое у тебя сейчас будет выражение, и продолжаю:
   – Только, понимаешь, Али, это очень серьезный разговор. Настоящий разговор между двумя мужчинами. И об этом разговоре не должен знать никто, кроме нас с тобой.
   Али чуть прищурил левый глаз, прицелившись в меня правым, и его радушная улыбка стала чуть более холодной. Но он сказал:
   – Продолжай, Вася, я внимательно тебя слушаю. Я смотрел на него и видел, что действительно он здесь не только кофеек варит. Под маской радушного хозяина показалось лицо делового, серьезного и, возможно, рискового человека. Настоящего мужика. Вот и хорошо.
   Я отпил еще кофе и продолжил:
   – Понимаешь, Али, попав в чужую страну, я иногда чувствую себя не совсем уверенно, и хотелось бы, чтобы этого не было. Сам знаешь, по улицам бегают страшные американские гангстеры с автоматами Томпсона и палят из лимузинов во все стороны. А я бедный маленький эмигрант, и мне иногда бывает страшно. Поэтому я бы хотел…
   Али засмеялся, по достоинству оценив мой юмор, и откинулся на спинку стула.
   – Поэтому ты хотел бы, – продолжил он за меня на русском, – купить маленькую железную штучку, которая плюется маленькими свинцовыми косточками.
   Я опять развел руками, преклоняясь перед его проницательностью, и сказал:
   – Изможденные верблюды моего слабого разума преклоняют колени перед благоухающим оазисом твоей мудрости, Али!
   Али снова сладко зажмурился и заулыбался.
   – И еще, – добавил я, – я хотел бы, чтобы эта маленькая железная штучка выплевывала свинцовые косточки тихо. Без всякого шума.
   Али понимающе кивнул и уже без улыбки спросил:
   – Ты понимаешь, Вася, что здесь не Россия, и если тебя задержат с пистолетом, то тебе не удастся откупиться от американского копа, как от продажного русского мента?
   – Да, Али, я понимаю это. Но я понимаю еще и то, что может случиться ситуация, при которой я вообще больше никогда ни от кого не смогу откупиться. Это гораздо хуже.
   – А ты понимаешь, Вася, что если тебя все-таки арестуют, то ты должен забыть, у кого ты взял пистолет? И не огорчать старого доброго Али?
   Ага, думаю, он уже все решил. Серьезный мужик.
   – Конечно, Али! Посмотри на меня – разве я похож на человека, который не понимает, что делает?
   Я отлично знал, что на такого человека не похож. Похоже, что и Али знал это. Выше среднего роста, широкоплечий, с хорошо развитой мускулатурой, жестким лицом и, насколько мне известно, недобрыми глазами, я никак не производил впечатление наивного простачка и слабака. Вот и вышибала в «Одессе» сразу признал меня за своего.
   Али посидел еще минутку молча, глядя на меня и, видимо, что-то соображая, затем встал и, подойдя к входу, закрыл дверь и задвинул засов. Потом он перевернул табличку, и теперь любой, подошедший к двери с улицы, мог увидеть, что заведение Али, извините, закрыто.
   – Подожди меня здесь, – сказал Али и ушел внутрь своего шалмана.
   Через несколько минут он вышел и положил на столик передо мной небольшой черный кейс из твердого пластика под натуральную кожу. Кейс выглядел шикарно. Но, когда Али открыл его, я понял, что кейс по сравнению с его содержимым – ерунда.
   Внутри лежало настоящее оружие. Не убогий «Макаров» и не грубый, как дворницкий лом, «ТТ», а грозный и изящный пистолет, созданный и изготовленный не мозгами коммунистов и руками алкоголиков, а уважавшими свои головы и свой труд оружейниками Запада.
   Али вынул его из выдавленного по силуэту гнезда, затем присоединил глушитель, для которого в кейсе тоже было особое место, и, ловко вбив в рукоятку обойму, посмотрел на меня. Я молчал.
   – «Беретта», пятнадцать зарядов, режим автоматической стрельбы, – сказал Али и, ловко крутанув пистолет так, что он оказался рукояткой вперед, протянул его мне.
   – Я не знал, что у тебя еще и оружейная лавка, – сказал я и взял пистолет в руку.
   Прежде мне, конечно, много раз приходилось держать в руках разнообразное оружие, но такой игрушки у меня еще не было.
   Полюбовавшись на «Беретту», я нажал кнопку на рукоятке и, сбросив на ладонь обойму, передернул затвор. Щелкнув несколько раз спуском, я поднял глаза на Али, и он, опять опережая мои слова, сказал:
   – Тысяча четыреста долларов. Кобура – бесплатно.
   Я молча достал из кармана бумажник и отсчитал четырнадцать сотен. Али небрежно сунул деньги в карман и сказал:
   – Пойдем во двор, попробуешь.
   Я встал, и мы, пройдя через подсобку, оказались в залитом солнцем маленьком дворике. В этой части Бруклина многоэтажных домов не было, поэтому за высоким забором нас никто не видел.
   Снова задвинув обойму на место, я передернул затвор и, прицелившись в валявшуюся на земле банку из-под «Колы», нажал на спуск.
   Прозвучал тихий хлопок, и я почувствовал мощный, но сдержанный толчок в руку, а банка, кувыркаясь, отлетела в сторону. Жестяной звук, который раздался при этом, был ощутимо громче выстрела.
   Поглядев на Али, я многозначительно покачал головой.
   – Хорошая вещь, Али. Очень хорошая.
   Али кивнул и, опять превратившись в улыбчивого чайханщика, взял меня под руку и повел внутрь.
   Я снова уселся за столик, а Али тем временем скрылся в недрах своего хозяйства и через несколько минут вышел, неся в одной руке новую чашечку кофе, а в другой – подмышечную кобуру с несколькими хитрыми ремнями.
   Повинуясь его жесту, я встал, и Али ловко надел на меня сбрую. Кобура удобно разместилась под левой подмышкой, я сунул в нее пистолет и снова надел свою легкую тряпичную куртку.
   Али развернул меня к зеркалу, висевшему около входа, и, повертевшись так и сяк, я убедился, что моего вооружения совсем не видно.
   Теперь я чувствовал себя совсем иначе. Я был, как говорится, вооружен и очень опасен. И только теперь я понял, чего мне не хватало весь этот месяц, пока я шарился в Нью-Йорке. Да, подумал я, с оружием начинаешь чувствовать себя совсем иначе.
   Ощущая приятную тяжесть под мышкой, я уселся за столик взял чашечку с кофе. Али опустился на стул напротив меня и сказал:
   – Если ты попадешься с этой пушкой, то наверняка сможешь выйти под залог в двадцать пять тысяч. Пушка совершенно новая, так что можешь быть спокоен. Она – чистая.
   – Я верю тебе, Али, – ответил я, – мне очень приятно, что мы с тобой смогли найти общий язык и понимаем друг друга. А раз мы понимаем, о чем говорим, то у меня к тебе есть еще одно небольшое дельце.
   Али кивнул и, повернувшись в сторону подсобки, прокричал что-то по-турецки. Из недр его владений послышался турецкий ответ, и через минуту оттуда появился молодой плечистый турок со сломанным носом и помятыми ушами.
   Али отдал ему распоряжение, парень перевернул табличку, открыл дверь и встал за стойку. А мы с Али, который бережно поддерживал меня за локоть, удалились в другое помещение, чтобы обсудить некоторые секретные вопросы. Через полчаса наши обсуждения кончились, и мы вышли на улицу, причем я имел в руке небольшой полиэтиленовый пакет, в котором лежало… Ну, в общем, что нужно, то и лежало.
   Посмотрев на часы, я сказал:
   – Я хочу еще раз поблагодарить тебя за помощь, а теперь мне пора ехать по делам.
   Когда я уже открывал дверь машины, Али сказал:
   – Береги себя, Вася! И добавил по-русски:
   – Ни пуха ни пера!
   Я улыбнулся и ответил:
   – К черту, к черту!
   После этого уселся за руль своей «Хонды» и покатил в «Одессу».
* * *
   На следующий день вышибала Виктор уже ждал меня, стоя на улице у зеркальных дверей ресторана. Когда я вышел из машины, снова поставив ее на противоположной стороне улицы, Виктор кивнул мне, давая понять, что все в порядке. Я кивнул в ответ и, захлопнув дверь машины, не спеша пересек Брайтон-Бич.
   Виктор открыл передо мной дверь и вполголоса сообщил:
   – Алекс уже здесь, так что сядешь за столик, который тебе покажут, а потом к тебе подойдут.
   Я кивнул, и Виктор передал меня симпатичной хохлушке в кружевном фартучке, которая, заулыбавшись, сказала:
   – Столик для вас заказан, прошу за мной. Меня зовут Оксана.
   И стала подниматься по лестнице, вертя перед моим носом небольшими, но очень подвижными ягодицами, обтянутыми короткой черной юбчонкой. Я вспомнил мясистую мадам в парчовом платье и тут же, ни секунды не сомневаясь, отдал пальму первенства этой двадцатилетней темноволосой девчонке. Я бы с удовольствием отдал бы ей и несколько часов своего драгоценного времени. Надо будет закинуть удочку, подумал я, но в это время лестница кончилась и мы с ней вошли в зал ресторана.
   Оксана провела меня в тихий уголок и усадила за двухместный столик.
   – Что будем кушать? – спросила она, улыбаясь.
   Я поразмыслил и заказал легкий салат, минералку и сто граммов водки. Быть в русском ресторане и не выпить водки – просто несерьезно. А к тому времени, как я сяду за руль, она уже выветрится.
   Оксана кивнула и, развернувшись, поконала на кухню, радостно подрагивая ягодицами.
   Оглядевшись, я слегка расстроился.
   Ну стоило ли ехать в Америку, пересекать океан, тратить драгоценные нервы для того, чтобы, зайдя в русский ресторан, оказаться в родном совке семидесятых годов. Дым коромыслом, мясистые тетки, покрасневшие от водки, халдеи в расстегнутых рубашках, дикие пляски перед сценой… Приехал я сюда, а тут – те же пьяные рыла и те же «Яблоки на снегу» или «Мясоедовская», которую в восьмой раз исполняют для тети Фейги ничем не отличавшиеся от вороватых халдеев лабухи, готовые за деньги сбацать все, что угодно.
   Посмотрев на сцену, я увидел родную картину. Руководителю оркестра, гитаристу с бегающими глазами, дали сотку баксов, и он, подобострастно закивав, со счастливым лицом объявил, что следующая песня – «Владимирский централ» – исполняется специально для Игорька из Бобруйска. А закончится все это по известной схеме – мордой в квашеную капусту.
   Американцы, мать их так!
   Оксана принесла заказ, и я, поблагодарив ее, налил себе немного водочки. Заглотив ее, я закусил до боли знакомым салатом «оливье» и тут на стул напротив меня уселся рослый и крепкий коротко стриженный парень.
   На его шее красовалась тонкая золотая цепочка, уходившая за расстегнутый ворот белой рубашки, и в просвете между пуговицами мелькнул золотой крестик с распятием. На правой руке была татуировка «Слон» – «смерть легавым от ножа».
   Ага, подумал я, вот и родная братва.
   – Тебя Василием кличут? – поинтересовался пацан.
   Я молча кивнул.
   – Пойдем со мной, там тебя ждут, – сказал он и встал.
   Я тоже встал и, пробираясь между столиками и любезно извиняясь перед посетителями, последовал за своим провожатым. Пройдя через зал, мы оказались перед дверью, сделанной из темного дуба, и, открыв ее, парень сделал приглашающий жест, и я вошел в отделанный дубовыми панелями небольшой кабинет.
   Вдоль стен стояли пухлые диваны, на которых расположились четверо конкретных братков, а в кресле за столом сидел мужчина лет пятидесяти. Он был одет в цветастую гавайку с короткими рукавами, на правой руке тускло светились массивные золотые часы, а на шее, как и у Виктора, была золотая цепь, но раз в шесть потолще. Его черные с проседью волосы были коротко подстрижены, темные глаза смотрели с внимательным прищуром, и на руках, спокойно сложенных на груди, красовались татуировки.
   Посмотрев на них, я понял, что имею дело не с каким-нибудь приблатненным штемпом, а с натуральным авторитетом, имевшим настоящий вес и пользовавшимся реальным авторитетом в уголовном мире. Похоже, что Виктор не соврал, сказав о том, что мимо него здесь не проходит ни одно дело, касавшееся русской диаспоры[6]. И если это так, то можно было считать, что передо мной – вроде как главный смотрящий русского Нью-Йорка.
   – Здравствуй, Василий, – негромко сказал мужчина, – меня зовут Алекс. Присаживайся.
   И он указал на стоявшее напротив стола второе кресло.
   – Здравствуй, Алекс, – вежливо ответил я и, придвинув кресло поближе к столу, уселся в него.
   Некоторое время мы молча изучали друг друга, затем Алекс неторопливо произнес:
   – Ты из Питера, я слышал? У меня там много хороших друзей. Может быть, и ты кого-нибудь из них знаешь?
   – Может быть, и знаю, – ответил я, – но попусту мусолить имена не приучен.
   Алекс кивнул и продолжил:
   – Я слышал, у тебя есть небольшая проблема, которую мы можем помочь решить.
   Я выдержал небольшую паузу и так же неторопливо ответил:
   – Ну, Алекс, я бы не назвал это проблемой. Но если мой вопрос не будет вовремя решен, вот тогда у меня могут возникнуть проблемы.
   Алекс опять кивнул и сказал:
   – Правильно, Василий. Ты умеешь говорить. Решение твоего вопроса будет стоить двадцать тысяч. Десять сразу, десять – потом. Тебя это устраивает?
   – Да. Я уже знаю об этих условиях. Вполне приемлемо. Деньги я готов внести сразу.
   Я услышал, как за моей спиной открылась дверь, и кто-то вошел.
   – Познакомься со Львом Захаровичем, – сказал Алекс, указывая за мою спину.
   Я оглянулся, затем встал и, повернувшись, увидел перед собой пожилого благообразного еврея в золотых очках, который, улыбаясь, смотрел на меня и протягивал мне руку.
   – Василий, – сказал я, пожимая его маленькую, но цепкую руку.
   – Лев Захарович, – ответил он и посмотрел на Алекса.
   – Это один из наших лоеров, – сказал Алекс у меня за спиной, и я снова повернулся к нему. – Очень опытный и грамотный специалист. Лев Захарович, этому человеку нужно сделать хорошие документы. Ну, вы понимаете, как обычно.
   Лев Захарович кивнул.
   – Когда мы здесь закончим, – продолжил Алекс, глядя на меня, – вы со Львом Захаровичем будете решать все вопросы сами. Мое присутствие не требуется. Деньги отдадите ему.
   Алекс посмотрел на лоера, и тот, кивнув, сказал мне:
   – Я буду ждать вас за вашим столиком.
   – Хорошо, – ответил я, и Лев Захарович вышел.
   Я снова сел в кресло и посмотрел на Алекса.
   Сидевшие на диванах братки, как я успел заметить, внимательно изучали меня. Пусть изучают, мне это до лампочки. На моем веку меня столько изучали, что впору энциклопедию писать.
   – А скажи мне, Василий, – спросил Алекс, – погонялово имеешь?
   Так, пошел другой разговор. Видно, по моей внешности все-таки заметно, откуда у меня ноги растут. И, гадом буду, этот Алекс уже решил прибрать меня к рукам и сделать из меня своего солдатика. Но я с ним в эти игры играть не буду. Обойдется.
   И я вежливо, но твердо ответил:
   – Погонялово у меня есть, как не быть! Но тут, в Нью-Йорке, я не при делах. Так что обойдемся без моего погонялова.
   И, чувствуя, что отказ заговорить на одном языке надо смягчить, я добавил:
   – Во всяком случае – пока у меня не будет нормальной американской ксивы. Пойми меня правильно, Алекс, мои проблемы – это мои проблемы. И я не хочу, чтобы они стали проблемами для кого-нибудь еще.
   Я намеренно задел Алекса, намекнув, чтобы он не совал нос не в свои дела, и одновременно дал ему понять, что перед ним сидит не простой фантик, а серьезный человек, который не будет трепать языком о своих делах перед первым встречным, хоть бы он и паханом оказался.
   Левая бровь Алекса чуть дернулась вверх, и он спросил:
   – То есть – ты хочешь сказать, что здешняя братва тебе не ровня?
   Я улыбнулся и сказал:
   – Брось, Алекс, давай без пробиваний и без наездов. Я хочу отдохнуть и успокоиться. А там, глядишь, и настанет у нас с тобой полная любовь и согласие. Сам понимаешь, своя братва – это своя братва. Но не сейчас. Извини. Считай, что я в отпуске.
   – Ладно, о чем базар, – согласился Алекс и, встав, протянул мне руку через стол, – иди за свой столик, там тебя Левчик ждет не дождется. Свидимся.
   Я вышел из кабинета и начал пробираться через прокуренный зал к своему столику. Лев Захарович уже сидел там, и перед ним лежала открытая папка. Сдвинув очки на кончик носа, он просматривал какие-то бумаги. Я уселся напротив него, и, увидев меня, Лев Захарович сказал:
   – Вы уже закончили с Александром Ивановичем? Вот и хорошо. А теперь вами займусь я. Итак, какие у нас имеются документы?…
   Оркестр в это время наяривал «С добрым утром, тетя Хая».

Глава 4
НИ СНА, НИ ОТДЫХА ИЗМУЧЕННОЙ ДУШЕ…

   Я проснулся оттого, что за окном какая-то баба пронзительно кричала противным голосом:
   – Сема! Я кому тебе говорю? Если мама сказала «ноу», значит – «ноу»! А ты что делаешь?
   Я встал с постели, подошел к окну и распахнул его настежь.
   Светило сентябрьское солнышко, чирикали американские воробьи, а под окнами моей квартирки, находившейся на третьем этаже, русская эмигрантка воспитывала своего малолетнего отпрыска.
   – Это ты кому говоришь «фак ю»? Это ты своей родной матери говоришь «фак ю»? Вот погоди, придет папа из вэрхауза[7], он тебе покажет «фак ю»! Иди сюда, я тебе нос вытру!
   Я рассмеялся и отправился в ванную.
   Встав под тупые иголки душа и смывая с себя сонливость, я размышлял. Две недели назад после разговора с Алексом, а затем со Львом Захаровичем, которому я вручил десять тысяч, я решил-таки позвонить той самой девице, которая пророчила мне, что я начну разговаривать, как все эмигранты. То есть на дикой смеси русского и английского. Тогда она была сильно занята, зато вчера сама позвонила мне и предложила встретиться. Мы встретились в Центральном парке, и там, на скамеечке, в укромном уголке, она сделала мне такой минет, что у меня чуть глаза внутрь не провалились.
   Я сделал воду похолоднее и продолжил свои глубокомысленные размышления. Что касается секса – это все лирика.
   А физика заключается в том, что, когда я, закончив разговоры со Львом Захаровичем, отъезжал от «Одессы», за мной увязалась «Мицубиши Галант» с черными стеклами. Я намеренно поколесил по Бруклину, чтобы убедиться в том, что она едет именно за мной. Убедился. И это мне не понравилось. Видать, Алекса всерьез заинтересовала моя персона. Может быть, я и сам в этом виноват, нужно было лохом прикинуться, а не тем, кто я есть на самом деле… Но, как бы то ни было, поздняк метаться.
   За те две недели, которые прошли с момента разговора в «Одессе», я много раз видел этот «Галант» в зеркале заднего вида. И даже успел заметить, что над правой фарой у него небольшая вмятина, заклеенная пластырем в цвет кузова. Так что теперь я точно знаю, что за мной следят. Зачем – не знаю. Но что следят – это точно, и к бабке не ходи.
   И теперь они наверняка знают, где я живу. Прямо к моему дому они не совались, чтобы не засветиться, зато пару раз садились мне на хвост кварталах в двух от моей норы. А ну, как это со стороны Стилета дует? Ой, не нравится мне это…
   Но ничего. Теперь, после всех моих российских выступлений в стиле «Рэмбо-9», я решил быть предусмотрительным и приготовился к возможным неожиданностям. Тем более что деньги позволяют.
   А все-таки тесен мир, ничего не скажешь!
   Вот вроде и в Америку уехал, а чувствую, что и тут начинается какая-то возня вокруг меня. Наверное, нужно было валить в Индонезию или в Новую Гвинею. Там кругом дикари темнокожие, солнышко, девушки голые…
   Я закрыл кран и, оставляя на линолеуме мокрые следы, прошел в кухню и поставил на газ чайник.
   Пока он грелся, я быстренько вытерся и оделся. И к тому времени, когда чайник закипел, я был уже совершенно готов к дальнейшим подвигам во славу собственного безрассудства.
   Выйдя из подъезда, я подошел к «Хонде», и она приветствовала меня тихим посвистыванием. Пробормотав «привет, привет», я открыл дверь и сел за руль. Сегодня вечером мне была назначена встреча по вопросу моих документов, и я должен был привезти братве еще десятку, за что они обещали вручить мне пачку бумаг, свидетельствующих, что я могу находиться на территории Соединенных Штатов хоть до второго пришествия и что я нахожусь под защитой Закона этой страны и пользуюсь всеми правами ее гражданина.
   Звучало это, конечно, хорошо, но мне сильно не нравилось то, что встречу мне назначили не в ресторане, а в пустынном месте под виадуком. Это настораживало. Не знаю, конечно, может быть, тут у них и принято обстряпывать темные делишки в пустынных местах, как это показано в гангстерских фильмах, но ведь в тех же фильмах показано и то, во что превращаются подобные встречи, если одна из сторон играет не по правилам.
   Выехав из своего квартала, я увидел в зеркале, что из соседней улицы вывернул знакомый «Галант» и тихо покатился следом за мной.
   Нет, ребята, сегодня мне ваш эскорт не нужен. У меня есть дела, к которым вы не имеете никакого отношения. То есть, может быть, и имеете, но, куда я еду и что буду делать, вам знать совсем не обязательно. Я пристегнул ремень безопасности, чего раньше не делал никогда, и вдавил педаль в пол. «Хонда» взвыла и прыгнула вперед.
   Сидевшие в «Галанте» люди не ожидали от меня такой прыти и слегка замешкались. Пока они там разевали свои хлебальники, я успел оторваться метров на сто пятьдесят и теперь у меня была неплохая фора. Но, выехав со Скул Драйв, на которой стояла моя трехэтажка, и повернув на Мэйфилд Стрит, я скоро опять увидел их в зеркале и понял, что просто так они от меня не отвяжутся.
   Ладно, погоняемся!
   Выезжать из Бруклина я не собирался, потому что здесь по выходным всегда было очень мало ментов, чего не скажешь о центральных районах, а особенно о Манхэттене. Разогнавшись по Мэйфилд, я снова посмотрел в зеркало и увидел, что «Галант» постепенно приближается ко мне. И вдруг из его правого окна высунулась рука, в которой был зажат сверкающий пистолет. Оппаньки, подумал я, а ведь ребята серьезно настроены! Ну что же, тогда и мы будем играть по-настоящему.
   Впереди меня на несколько километров было чисто, машин было мало, так что никто не мог помешать мне устроить тут небольшой тарарам, если мне очень этого захочется.
   Но, похоже, тарарам решили устроить мои преследователи.
   Раздался выстрел, и заднее стекло моей новенькой «Хонды» осыпалось. Ну, блин, это уже совсем никуда не годилось.
   Я примерился, глядя в зеркало, и, когда «Галант» пошел на обгон, резко вдарил по тискам и принял чуть влево. И все случилось именно так, как я и рассчитывал. Тот мудак, который выставил в окно руку с пистолетом аж до самого плеча, не успел убрать ее, и, когда я резко затормозил, «Галант» со скрежетом пронесся вдоль моего левого борта. При этом рука с пистолетом оказалась зажата между двумя машинами, и ее с силой вывернуло в обратную сторону. Я услышал, как пистолет лязгнул по моему багажнику, а из «Галанта» раздался истошный крик.
   Из окна пролетевшего вперед «Галанта» торчала неестественно вывернутая окровавленная рука. И пистолета в ней, конечно, уже не было. Он валялся на асфальте.
   Мою «Хонду» развернуло поперек дороги, и морда машины оказалась направлена в поперечную улицу, названия которой я не знал. Не долго думая, я дал газу и, прежде чем убраться с перекрестка, бросил взгляд в сторону улетевшего вперед «Галанта».
   «Галант», подняв тучу пыли, уже успел развернуться и снова направлялся за мной. Плохо было то, что я не знал, куда ведет эта улица, но надеялся, что не на кладбище.
   Я угадал.
   Эта улица вела совсем не на кладбище. Но она оказалась кривой, и я не сразу понял, что через полкилометра она заканчивается тупиком. В конце дороги я увидел широко распахнутые ворота, за которыми открывалась просторная стройплощадка.
   Ну, Знахарь, ты и пентюх, сказал я себе и погнал вперед. Я не знал, что ждет меня там, но не останавливаться же и не извиняться перед преследователями, дескать, извините, ребята, ошибся малость!
   А что мне еще оставалось? Теперь для полного счастья не хватало только беготни с пистолетами между бетонными плитами и стопками фанеры. Как в «Приключениях Шурика».
   Однако, влетев на территорию стройки, я сразу же понял, что Фортуна пока еще не повернулась ко мне задом. Дорога шла вокруг недостроенного дома, и я попросту объехал его, слыша сзади вой двигателя «Галанта», и снова выехал на эту кривую улицу, которая чуть не привела меня в капкан.
   Преследователи не отставали.
   Похоже было, что за рулем «Галанта» сидел неплохой водила, и он висел у меня на хвосте, отставая не более чем на тридцать метров.
   Я был почти уверен, что в «Галанте» сидели люди Алекса, но тогда зачем им нужно было гоняться за мной с пистолетами, если через несколько часов я сам к нему приду? Это был хороший вопрос, и ответа на него не было. Да и ситуация была неподходящая для рассуждений. Сейчас не думать надо было, а убегать.
   Черт с вами, подумал я, поедем-ка мы на хайвэй. А там видно будет. И я, снова оказавшись на перекрестке с Мэйфилдом, резко свернул налево, чуть не сбив какого-то чернокожего алкоголика. Он выкрикнул что-то оскорбительное и бросил в меня банку из-под пива. Извини, братан, что я тебе кайф обломал, но сейчас не до реверансов.
   Заднего стекла теперь у меня не было, и я очень хорошо слышал, как догонявший меня «Галант» ревет двигателем уже метрах в двадцати. Дорога впереди начала подниматься, и, постепенно сворачивая вправо, она вливалась в идущий по высокой насыпи хайвэй Бэлт Парквэй, по которому я каждый день ездил из Бруклина и обратно.
   Так, подумал я, надо прикинуть, что делать дальше.
   Если я поеду в сторону Манхэттена, то километров через восемь будет большая развязка, на которой я смогу развернуться и поехать обратно. Это на тот случай, если мне не удастся оторваться от преследователей раньше. Устраивать такие гонки в центре Нью-Йорка мне было совершенно ни к чему. Тем более что у меня под мышкой сидела «Беретта» с глушителем.
   Выехав на широкую, как футбольное поле, ленту хайвэя, я глянул в зеркало и увидел, что «Галант», кренясь и визжа резиной по асфальту, повторил мой маневр. Я утопил педаль в пол, и «Хонда» помчалась, как наскипидаренная кошка. Скорость быстро подскочила до ста, и стрелка спидометра уверенно поползла дальше. Вдали в туманной дымке виднелись небоскребы Манхэттена, и они выглядели здорово, но, к сожалению, сейчас мне было не до них. Нужно было спасать собственную шкуру.
   Движение на хайвэе, несмотря на выходной день, было довольно оживленным, и ехать стало намного интереснее. Я перескакивал из ряда в ряд, рискованно нырял в промежутки между близко идущими машинами и постоянно слышал сигналы, которыми возмущенные водители реагировали на мою безголовую езду.
   Извините, ребята, но уж так сегодня сложился мой день. Тут уж ничего не поделаешь. За мной гонятся какие-то нехорошие парни, и мне обязательно нужно оторваться от них.
   Скорость поднялась до ста сорока.
   А ничего бежит «Хонда», подумал я, следя за маячившим в зеркале «Галантом». Молодцы япохи, хорошую телегу смастрячили.
   Наконец впереди показался огромный бантик, сплетенный из бетонных лент. Это была одна из знаменитых американских развязок. И тут надо точно знать, в какую полосу попасть, а то уедешь совсем не туда, куда нужно, а разворот будет только километров через двадцать.
   Слегка снизив скорость, я стал пробираться в правый ряд.
   Выбрав момент, я пересек полосу прямо перед старинным «Фордом» с огромными бычьми рогами на капоте и успел заметить, как сидевший за рулем водила в ковбойской шляпе и с пшеничными усами прокричал мне что-то грубое. Он был вынужден ударить по тормозам, чтобы не въехать мне в багажник, но на этом его неприятности не кончились. Сразу же за мной перед его носом оказался преследовавший меня «Галант», и сидевшему за рулем «Форда» ковбою пришлось затормозить еще сильнее.
   Ехавший следом за «Фордом» джип с компанией молокососов, не успев затормозить вовремя, ткнул его в багажник, раздался жестяной удар, потом еще один, и, что там было дальше, я уже не видел, потому что передо мной открылась нужная мне полоса, ограниченная высокими парапетами, которая плавным изгибом поднималась прямо в самую гущу сплетения этих бетонных лент.
   На скорости около ста десяти я влетел в узкий однорядный коридор, который висел в воздухе среди множества других таких же, идущих в разных направлениях и на разных уровнях. С трудом удерживая машину на середине полосы, я бросил взгляд в зеркало и увидел, что водитель «Галанта» оказался не столь аккуратен, как я. Его машину понесло и метров двадцать он скреб правым бортом по бетону, высекая искры и пытаясь справиться с управлением.
   Наконец ему это удалось, и «Галант» снова начал приближаться.
   А полоса, по которой мы мчались, уже завершала свою петлю, и впереди показался выезд на Бэлт Парквэй, только уже в обратную сторону. То есть туда, откуда мы только что приехали. Мне удалось, почти не снижая скорости, вылететь на первую полосу хайвэя и влиться в движение.
   А вот «Галанту» не повезло.
   В тот момент, когда он с разгона сунулся на первую полосу, сзади, отчаянно сигналя, подлетел белый «Крайслер». Деться ему было некуда, и он ткнул «Галант» в левую сторону багажника. «Галант» повело, его водитель ударил по тормозам, и, оставляя на асфальте черные полосы, «Галант», не снижая скорости, которая была не меньше сотни, стал медленно разворачиваться поперек дороги. Его вынесло на соседнюю полосу, и он оказался прямо перед сверкающей паровозной мордой огромного дальнобойного трака[8], волочившего на себе длинный яркокрасный трейлер с надписью «Кока-Кола». Скорость у трака была тоже под сто двадцать.
   Водитель трака ударил по тормозам и крутанул руль влево. Его потащило юзом, и двадцатипятиметровый монстр тоже стал разворачиваться поперек дороги. От его покрышек валил дым, а остальные водители, увидев такое дело, притормозили и отстали.
   И теперь по широченному хайвэю, прилипнув друг к другу, как в фигурном катании, боком неслись огромный грузовик «Мак» и, справа от него, на уровне бензобака, «Галант», водитель которого не мог сделать в этой ситуации абсолютно ничего.
   А в следующую секунду случилось именно то, чего следовало ожидать. Обе машины, оставляя на асфальте черные следы, неслись правыми бортами вперед. Сначала – «Галант», а за ним – подпиравший его «Мак». И тут у «Мака» взорвалась покрышка. Он начал заваливаться направо и через две секунды на полной скорости накрыл всей своей массой несчастный «Галант».
   Раздался оглушительный скрежет, из-под расплющенного «Галанта» фонтаном полетели искры, и метров через пятьдесят лежавший на боку «Мак» остановился. «Галанта» вообще не было видно, и я очень надеялся на то, что никогда не увижу тех, кто в нем сидел.
   Царство им небесное. Аминь.
   Мне удалось удачно вписаться в общий поток, я спокойно снизил скорость и теперь удалялся от места аварии как ни в чем не бывало. При чем тут я? Знать ничего не знаю, ведать не ведаю! Мало ли кто там пьяный ездит и правил не соблюдает! Мне-то какое дело?
   Прикинув, что время позволяет, я слегка изменил свои планы, решив заехать к Али, выпить у него чашечку его волшебного кофе и слегка отдышаться. Ехать до него было минут пять, так что все в порядке. Везде успею, никуда не опоздаю.
   А то, что у меня теперь не было заднего стекла, так это мое личное дело. Может быть, мне стало жарко, и я решил проветрить машину.
   Америка – свободная страна.

Глава 5
О ПОЛЬЗЕ ПРЕДУСМОТРИТЕЛЬНОСТИ, ИЛИ ВСЕГДА ИМЕЙТЕ ПРИ СЕБЕ ЛИМОНКУ

   На место встречи с Алексом я приехал за двадцать минут.
   Я знал, что опаздывать нехорошо, особенно если встреча назначена для решения серьезных вопросов.
   Заехав на просторную асфальтированную площадку, на которой повсюду валялся всякий хлам, я остановил машину, вышел из нее и огляделся. Легкий ветерок гонял по площадке несколько маленьких пыльных вихрей. Наверное, раньше здесь была автостоянка. С двух сторон ее ограничивали ветхие стены заброшенных складов, а с третьей – ржавая металлическая сетка, висевшая на кривых железных стойках. А над всем этим хозяйством на высоте метров двадцати проходил мрачный железный виадук, с которого слышался приглушенный шум проезжавших машин.
   Место для встречи было выбрано со знанием дела.
   Те, кто приедет сюда вслед за мной, закроют единственный выход из этой ловушки, и все будет решено так, как они хотят. Во всяком случае они так думали. А на самом деле, заботясь о собственной безопасности, я приезжал сюда уже не в первый раз.
   Еще вчера, припомнив историю с Кемалем, я пошевелил мозгами и решил проверить то место, куда меня заманивал Алекс. Я приехал сюда и почти целый час лазил по развалинам, исследуя обстановку. И мое усердие было вознаграждено.
   В одном из заброшенных складских корпусов я нашел единственное удобное место, с которого можно было наблюдать за нашей встречей, а при случае и стрельнуть, не рискуя попасть по своим.
   И, надо же такому случиться, именно в этом месте я нашел смятую голубую пачку из-под сигарет «Ява». Рядом с ней валялось несколько гильз. Вот это уже интересно! Значит, вышибала Виктор в свободное от работы время еще и постреливает на пустыре. Интересно, по бутылкам или по кошкам? А может быть, по тем, кто опрометчиво соглашается забить стрелку в этих захламленных трущобах?
   И теперь я был совершенно уверен в том, что разговор будет идти вовсе не о том, какие красивые бумаги передаст мне Алекс в обмен на десять тысяч американских долларов. Но все-таки я не понимал, что же ему нужно. Ну не собирался же он просто тупо грохнуть меня, чтобы прикарманить те деньги, которые я уже успел ему передать! Точнее, не ему, конечно, а Льву Захаровичу, но какая разница. Ведь он, если бы захотел, то просто бортанул бы меня, а его бригада провела бы воспитательную работу. Но, с другой стороны, он же видел, что я не из тех, кого можно просто кинуть на доверии. Да и реноме свое ему беречь надо.
   Ой, Знахарь, странно это все, странно…
   В общем, я подготовил там, в развалинах, небольшой сюрпризец, который должен был в случае чего выручить меня из неприятной ситуации, а то и жизнь мою драгоценную спасти. Она ведь мне дорога, как память.
   Послышался шум мотора, и из-за угла медленно выкатился черный «Шевроле Блэйзер» с темными стеклами. А следом за ним – «БМВ-525», и тоже черный и с темными стеклами.
   Я стоял, опершись задом на капот своей уже совсем не свежей «Хонды» и наблюдал за приехавшими машинами. Мои руки были сложены на груди, и со стороны совсем не было видно, что в правой руке я держу «Беретту», скрытую в складках мешковатой куртки, а в кулаке левой у меня была зажата небольшая черная коробочка с кнопкой, на которой лежал мой большой палец.
   Машины остановились метрах в пятнадцати от меня и у них одновременно открылись все двери. Из первой вышел Алекс и еще двое братков, а из второй – трое. Всего – шестеро. Водители оставались на местах. Двигатели продолжали работать. Я почувствовал, как адреналин начинает медленно подниматься от пупка, и почему-то получил от этого удовольствие. Наверное, так же тащатся и любители всякого экстрима. А уж мой экстрим – всем экстримам экстрим.
   Выйдя из машин, приехавшие выстроились в ряд, и Алекс встал чуть впереди них. На всех были черные очки. На мне, между прочим, тоже. Привычка носить солнцезащитные очки появилась у меня после моих приключений в Душанбе, и теперь мои глаза были почти всегда спрятаны от людей. Так оно спокойнее.
   Пауза несколько затянулась, и я решил начинать сам.
   – А что, Алекс, – сказал я громко и весьма уверенно, – тебе не кажется, что ты оказываешь мне слишком много почестей, приехав на обыкновенную деловую встречу с целой толпой вооруженных шестерок?
   Братва зашевелилась, но Алекс сделал рукой движение, и они успокоились. Сложив руки на животе, он улыбнулся и сказал:
   – Тебе не нравятся почести, Знахарь?
   Оп-па! Почести почестями, а вот то, что он обратился ко мне по моему погонялову, мне точно не понравилось.
   Я прищурился и ответил:
   – Почести бывают разные. На кладбище тоже почести, и вот они мне почему-то не по душе.
   – Я понимаю тебя, Знахарь. Но о кладбище пока разговора нет, а предложение я к тебе имею.
   – Что значит – «пока»? Может быть, объяснишь, в чем дело? Что-то до меня не доходит, – сказал я, чувствуя, что обстановка начинает накаляться, – и вообще, о каких предложениях может идти речь? У нас с тобой пока что есть одно незавершенное дело. И до тех пор, пока оно не будет сделано, о других делах разговора быть не может.
   Алекс посмотрел наверх, потом в землю, потом покачался с носков на пятки и наконец, снова посмотрев на меня, сказал:
   – А о делах разговора и не идет. Просто я хочу, чтобы ты сел со мной в машину и мы с тобой прокатимся кое-куда.
   – Прокатимся, говоришь? Это ты, если хочешь, можешь с проститутками по Брайтон-Бич кататься. А я, если мне нужно, сам езжу, куда захочу. Понял?
   На скулах Алекса заиграли желваки, но он снова улыбнулся:
   – Ты зря кипятишься, Знахарь. Сам понимаешь, поехать придется.
   И тут братва вынула пушки.
   Они не направляли оружие на меня, все стволы смотрели в землю, но оружие было обнажено, и это в корне меняло ситуацию. Теперь все становилось совершенно ясно. И, кроме всего прочего, не вызывало никакого сомнения, что я был нужен им живой. И, судя по всему, – очень нужен. Иначе Алекс не притащил бы на стрелку с одним человеком такую кодлу. Чтобы завалить клиента, достаточно одного подручного с пушкой. А так – только живой.
   Ну что ж, тогда начнем.
   Я приготовился к действиям и заявил:
   – А знаешь, Алекс, что я думаю по всему этому поводу? Садись-ка ты в свою телегу да отваливай отсюда вместе со своими гориллами. И приготовь мне деньги, которые я тебе передал. Сделка отменяется.
   Это был прямой вызов, и он перестал улыбаться. А братки напряглись, хотя и не поднимали еще стволов.
   – Я хотел по-хорошему, – тихим злым голосом сказал Алекс, – а ты, Знахарь, сам не хочешь. Я не знаю, кто там тебя Знахарем окрестил, но думал, что ты посообразительней будешь. Как хочешь. Считай, что ты сам напросился.
   И он шагнул назад. Это послужило сигналом к тому, что пятеро его шестерок шагнули вперед и начали поднимать оружие.
   Момент настал.
   Я нажал на кнопку, которая была под большим пальцем моей левой руки и тут же, слева от меня, на втором этаже заброшенного склада раздался взрыв. Я ждал его, поэтому даже не посмотрел в ту сторону.
   А вот для стоящих напротив меня людей он был полной неожиданностью, поэтому все они, как по команде, повернули в ту сторону морды и направили туда же стволы. Тем более, что сразу после взрыва оттуда раздался стон смертельно раненного человека.
   Ага, подумал я, прощай, любитель синей «Явы».
   Чтоб ты сдох, пидор гнойный.
   И я, бросив теперь уже ненужный дистанционный пульт на асфальт, плавным движением вынул из-под мышки «Беретту» и так же плавно навел ее на крайнего левого братка, который, как и все они, включая Алекса, все еще пялился на облако пыли и дыма, вылетевшее из оконного проема.
   Я чувствовал себя, как в тире, и, задержав дыхание, быстро выстрелил три раза, после каждого выстрела ровно переводя толстый и длинный ствол пистолета с глушителем чуть правее.
   Раздались три негромких хлопка и три бандюка, застонав, повалились на землю.
   А вот теперь следовало шевелиться.
   И я бросился прямо на оставшихся, чтобы проскочить справа от них и оказаться позади их машин. Так оно и вышло. Пока они рюхнули, что к чему, я уже спрятался за большой и толстый «Блэйзер», успев по дороге всадить пулю в башку его водителя, который попытался высунуться из машины и поучаствовать в событиях.
   Обезопасив себя на самое ближайшее время, я приступил к дальнейшим действиям. И нужно было поторапливаться.
   Я упал на землю и, заглянув под «Блейзер», увидел с другой стороны три пары топчущихся на месте ног. Одна из них была в лаковых штиблетах и принадлежала Алексу. Я тщательно прицелился и нажал на спусковой крючок. Пуля разворотила Алексу щиколотку, он завопил и свалился на землю, ухватившись обеими руками за ногу. Другие ноги засуетились рядом с ним, видимо, один из бандюков решил помочь раненому шефу. Зато третья пара ног бросилась бежать вокруг «Блэйзера» прямо в мою сторону.
   Отлично, подумал я, и, перекатившись на спину, выставил пистолет перед собой и стал ждать. И точно, через пару секунд из-за машины выскочил готовый застрелить меня браток. Я нажал на спуск, и он, выронив пистолет, повалился на землю, получив пулю в брюхо.
   Теперь оставались только Алекс, потом тот, кто суетился рядом с ним, и еще один водитель. Я повернулся на бок и снова заглянул под машину. Алекс лежал на боку, на его лице была гримаса боли, и он держался обеими руками за щиколотку. Наверное, это было очень больно. Рядом с ним на коленях стоял его подручный. Его лица видно не было, но зато я прекрасно видел его руку, в которой был зажат «Макаров».
   Я опять прицелился, раздался негромкий хлопок, и «Макаров» отлетел в сторону, а державший его человек взвыл и, схватившись другой рукой за рану, вскочил на ноги.
   Я встал и осторожно выглянул из-за машины. Все было в порядке.
   Все валялись на земле, только раненный в руку бандит стоял в сторонке и укачивал ее, словно плачущего ребенка. При этом он смотрел на меня, и на его лице была смесь страха и злобы.
   Вдруг мотор «БМВ» взревел, и машина рванулась с места.
   Сидевший в ней водила, по всей видимости, решил, что острых ощущений с него хватит, и попытался сделать ноги.
   Ай-яй-яй! Разве можно бросать товарищей в беде?
   Я быстро поднял пистолет и очередью выпустил оставшиеся восемь пуль приблизительно в сторону головы водителя. Темное стекло разлетелось, а «БМВ» вдруг замедлил ход и поехал прямо на стену дома. Когда он уткнулся в нее и заглох, настала тишина, нарушаемая только стонами оставшихся в живых.
   Быстро перезарядив «Беретту», я обошел двор, внимательно осматривая лежащих и отбрасывая ногой их пистолеты. Наученный горьким опытом перестрелки в Душанбе, когда из-за собственной глупости я потерял Настю, я не хотел неприятных сюрпризов. Они слишком дорого обходятся.
   Итак, на земле лежали три трупа, трое раненых, одним из которых был Алекс, еще один, неизвестно, убитый или нет, сидел в уткнувшемся в стену «БМВ». Восьмой застенчиво стоял в сторонке, держась за простреленную руку и кидая на меня злобные взгляды.
   Вот и хорошо, подумал я, ты-то мне и нужен.
   Я поднял с земли «Вальтер», из которого ни разу не успели выстрелить, сунул «Беретту» под мышку и быстро проверил его обойму. Она была полной. Положив «Беретту» на капот «Блэйзера» и, отойдя от машины, я навел «Вальтер» на братка.
   – Слышь, ты, петух новгородский, – обратился я к нему, – иди-ка сюда, да побыстрее!
   Он злобно скривился, но подошел ко мне, глядя исподлобья.
   – У тебя вроде другая рука еще целая? Возьми этот пистолет, – и я указал на лежащую на капоте «Беретту», – и не делай лишних движений. Понял?
   Я навел на него «Вальтер», а сам отошел на несколько шагов в сторону. А поменял пистолеты я потому, что мне совсем не нужна была громкая стрельба средь бела дня. Кроме того, я собирался провести здесь еще некоторое время, так что все должно быть тихо. А взрыв – ерунда. Мало ли где что хлопнуло?
   Он удивленно посмотрел на меня, но подчинился.
   – Держи ствол вниз. Иначе получишь маслину в башку.
   Он послушно опустил пистолет и молча смотрел на меня.
   – Не дрейфь раньше времени, – успокаивающе сказал я ему, – что такое контрольный выстрел, знаешь?
   Его глаза расширились.
   – Ты мне глазки не строй, – угрожающе сказал я, – сейчас обойдешь всех и каждому выстрелишь в башку так, чтобы я все видел. Каждому, кроме Алекса. Понял?
   Он было открыл рот, но я навел пистолет ему в лоб и прищурился.
   Он опустил голову, и я добавил:
   – Двигайся медленно, иначе – могила.
   И он побрел по двору, останавливаясь у каждого лежащего и, тщательно прицелившись, стрелял им в голову. Все было добросовестно. Голова каждого подскакивала, а потом вокруг нее образовывалась черная лужа. Я взглянул на лежавшего на прежнем месте Алекса. Он, все так же держась за кровоточившую лодыжку, с ненавистью следил за мной и молчал.
   – Теперь в «БМВ»! – скомандовал я. Громила подошел к машине и открыл дверь.
   И тут же отскочил в сторону, потому что ему под ноги вывалился труп, которому контрольный выстрел ну никак не требовался. Его голова напоминала арбуз, по которому дали кувалдой. Видать, в нее угодило несколько пуль. Макушки не было вообще, а то, что оставалось, было измазано смесью крови, мозга и раздробленных костей черепа.
   Мой бедный палач выронил пистолет, оперся здоровой рукой о стенку и стал кидать харч. Мне, хоть я и был закален работой в реанимации, тоже стало не по себе. Однако, взяв себя в руки и подойдя к нему, я подобрал с земли «Беретту».
   Вернувшись к машине, я дождался, когда браток проблюется, и позвал его:
   – Все, закончил? Иди сюда.
   Он, окончательно сломанный, безропотно подошел ко мне, вытирая платком мокрую морду.
   Я помолчал и, держа «Беретту» наготове, сказал:
   – А сейчас ты, Алекс, расскажешь мне все. Вопрос первый – почему ты приехал на встречу со мной, маленьким и слабым, с целой армией вооруженных людей? И сразу же второй вопрос – куда ты хотел меня везти? Можешь отвечать на любой или на оба сразу. Говори, я тебя слушаю.
   Алекс скривился и выдавил сквозь зубы:
   – Пошел ты, гнида казематная!
   – Это я, значит, гнида? – поинтересовался я, – я, а не ты, который меня захватить хотел на ровном месте? Ну что же, вот сейчас мы и проверим, кто из нас гнида. А заодно ты увидишь, чего стоишь ты сам, чего стоят твои братки и чего стоит ваша дружба.
   Я перевел взгляд на стоявшего рядом хмурого безоружного братка.
   – Как тебя зовут, брателла?
   Он вдруг ухмыльнулся и хрипло сказал:
   – А меня Брателлой и зовут. Я удивился и покачал головой:
   – Надо же, угадал… Ну так вот, Брателла, Алексу – конец. Это я тебе точно обещаю. То, что я человек серьезный, – сам видел. Но вот, понимаешь, какое дело… Не хочет Алекс отвечать на мои вопросы. А мне об него руки пачкать не хочется. Так что испачкай об него хоть руку свою оставшуюся, хоть ноги, хоть каркалыгу свою ему в очко засади, а чтобы он на мои вопросы ответил. А вопросы простые. Повторю еще раз. Первое – куда вы меня хотели везти. Второе – зачем. Вот и все вопросы. Давай, приступай. И имей в виду, если он все расскажет, я тебя не трону.
   И, попятившись назад, я удобно облокотился на высокий капот «Блэйзера».
   Брателла в нерешительности посмотрел на меня, потом на Алекса, и тогда я сказал ему:
   – Давай, Брателла, отработай свою жизнь.
   Брателла повернулся к Алексу и извиняющимся голосом сказал:
   – Слышь, Алекс, скажи ты ему, чего он хочет, сам видишь, наши не пляшут!
   Алекс пронзил его взглядом и ответил:
   – Я тебя, падла, живого в землю зарою! Я засмеялся и встрял в их разговор:
   – Не верь ему, Брателла, это его зароют на днях! А тебе еще, может быть, жить придется.
   Выражение лица Брателлы изменилось, и он, сжав зубы, сильно ударил ногой прямо по простреленной щиколотке Алекса.
   – Слышь, ты, баран, отвечай, когда тебя спрашивают!
   Алекс завыл от боли, а Брателла, схватив его здоровой рукой за изуродованную ступню, стал изо всех сил выворачивать ее, приговаривая:
   – Ты, сучий потрох, если сам дохнешь, то других с собой в яму не тяни! Отвечай, падаль, блядь!
   Видно, Алексу действительно было очень больно, потому что он, извиваясь от боли, выкрикнул:
   – Все, отпусти, сейчас скажу!
   Брателла отпустил его, и Алекс, перевалившись на спину и быстро дыша, заговорил:
   – Я не знаю, кто они. Они пришли ко мне в «Одессу», по виду – серьезные люди, и попросили накрыть тебя и после этого позвонить им. Сказали, что ты – какой-то там очень нужный им Знахарь. Дали аванс наличными – сто штук. И обещали еще столько же, когда получат тебя живым.
   – Сто тысяч долларов? – переспросил я.
   – Да. А кто они – не знаю. Гадом буду, не знаю. У одного на щеке шрам, на серп похожий. Все. Больше ничего не знаю.
   Лицо Алекса было покрыто мелкими каплями пота, и он часто дышал. Похоже, что он не врал. Я перевел взгляд вниз и увидел, что его окровавленная ступня повернута в противоположную сторону.
   Ну, бля, Брателла постарался… Меня аж передернуло.
   Я взял с капота «Вальтер» и, загнав патрон в ствол, выкинул обойму. Нагнувшись, я вложил пистолет в дрожавшую руку Алекса и сказал ему:
   – Здесь один патрон. В кого будешь стрелять – в меня или в Брателлу?
   Брателла забеспокоился:
   – Э, ты же говорил, Знахарь…
   Я, не поворачиваясь к нему, и держа Алекса на мушке, сказал:
   – Заткнись, сучонок, я сказал, что не трону тебя, значит, так и будет. А если Алекс тебя пристрелит, это уж – извини.
   Алекс посмотрел на меня, затем перевел взгляд на Брателлу и проскрипел:
   – Тебя, Знахарь, я не знаю. А вот этого выблядка я сам на свою голову из говна вытащил.
   И он, быстро подняв пушку, выстрелил Брателле в лоб. Ничего был выстрел, точный, даже из такого трудного положения. Брателла повалился на спину, и из дырки у него во лбу толчками забулькала черная кровь.
   Алекс выронил пистолет и закрыл глаза.
   – Давай, кончай бодягу, – прошептал он.
   Я вздохнул и убрал «Беретту» в кобуру. Хватит с меня на сегодня трупов. Видеть их больше не могу.
   – Живи, Алекс, – сказал я, – и помни, что ты меня продал, а я тебя не убил. Помни и не забывай.
   Сказав это, я посмотрел, не лежит ли случайно какой-нибудь ствол в опасной близости от Алекса, и, убедившись, что не лежит, пошел прогуляться по двору между валявшихся в разных позах трупов.
   Ага, вот этот парень вроде подходит.
   Я нагнулся и вынул из его правого заднего кармана бумажник. Достав из него водительское удостоверение и внимательно изучив фотографию, я решил, что на крайний случай сойдет. Убрав ксиву обратно в бумажник, я сунул его к себе в карман. Теперь я могу представляться как Юджин Егоров. Юджин – английский вариант Евгения. Евгений Викторович Егоров. В общем – Женька Егоров. Нормально.
   Все. Теперь нужно было в темпе линять отсюда, потому что последний выстрел был сделан из «Вальтера», а он без глушителя.
   Я быстро прошел к своей машине и, сунув «Беретту» под мышку, уселся за руль. Выезжая с заброшенной автостоянки, я оглянулся на всякий случай и увидел неплохую картинку. Две машины с распахнутыми дверями и полный двор трупов. Прямо «Однажды в Америке», мать его за ногу!
   И, уже выезжая на хайвэй, я вспомнил, что в запарке забыл спросить у Алекса, что это за «Галант» пас меня целых две недели. Но возвращаться – плохая примета, и я нажал на газ.

Глава 6
ЗАСАДА!

   Я медленно ехал домой и думал о том, где я мог проколоться.
   Понятное дело, Стилет со своей братвой в ментовские игры не играет и вряд ли бравые ребята из ФСБ могли сказать ему, что Знахарь, он же теперь Затонский Василий Семенович, поехал в Америку, чтобы от него, Стилета, спрятаться. Так что, мол, вот тебе, дорогой Стилет, адресочек, и забирай ты своего Знахаря вместе с его денежками, которые он от родной питерской братвы утаил.
   Конечно же, это – чушь.
   А вот сами они, ФСБ то есть, вполне могли заинтересоваться моей горькой судьбой. Но почему? Ведь, насколько я понимаю, о моем заветном сундучке не знал никто, кроме его бывших владельцев. А они, судя по всему, лица совсем не славянской национальности.
   Так, еще раз. Откуда может дуть такой неприятный сквозняк?
   Во-первых – ФСБ. Во-вторых – питерская братва со Стилетом во главе. В-третьих – арабы.
   Вроде – все, больше неоткуда.
   Дальше. Зачем я им нужен?
   Стилету с кодлой – ясное дело, чтобы денежки к рукам прибрать. Жаба его душит, да и не умеет он ничего другого, кроме как грабить кого-нибудь. Этим и живет.
   Арабам – для того же самого. Но они должны быть гораздо старательнее Стилета, потому что, в отличие от него, точно знают, сколько было денег. И, кроме того, для них это вопрос принципиальный. Какой-то неверный посягнул на богатства, предназначенные для угодного Аллаху дела. На кол его!
   И, наконец, ФСБ. Вот тут я чего-то не понимаю.
   Ну, уголовник. Ну, беглый. Но не настолько же я опасен для человечества, чтобы устраивать на меня охоту аж за океаном? По всей земле, если хорошенько подумать, такие деятели ховаются, что рядом с ними я просто мелкий хулиган, разбивший лампочку в подъезде.
   Те, кто знал о чемоданчике, – мертвы. И Арцыбашев, и Студеный, и сын его, Студень, и Наташа. Да и денег в нем было – курам на смех. Хотя, это как посмотреть…
   Тохтамбашеву, понятное дело, – наплевать.
   Керим – дохлый. Его нукеры – тоже.
   Черт знает что!
   Теперь, кто с кем из них может объединиться?
   Арабы с ФСБ – невозможно. Стилет с арабами – смешно. Стилет с ФСБ – еще куда ни шло, но он же урка принципиальный, правильный, недаром в законе. Хотя сейчас такое время, что каждый может переметнуться в любую сторону, если это окажется сильно выгодно.
   Но в возможном тандеме Стилет – ФСБ отсутствует главное. А именно – информация о реальной сумме. То есть Стилет может догадываться о том, сколько на самом деле было денег, но не более того.
   

notes

Примечания

1

   Lawyer (англ.) – адвокат.

2

   No any problem (англ.) – никаких проблем.

3

   Perfect (англ.) – здесь: отлично.

4

   Owner (англ.) – владелец.

5

   Highway (англ.) – автострада.

6

   Диаспора – в данном случае: национальное меньшинство.

7

   Warehouse (англ.) – склад, иногда русские эмигранты употребляют как «цех».

8

   Truck (англ.) – грузовик.
Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать