Назад

Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Правила боя

   По всему миру прокатывается волна жестких и кровавых террористических актов, но на этот раз их целью становятся Аль Каида, итальянская мафия, японская якудза, колумбийский наркокартель... Спецслужбы вынуждают Кастета взять ответственность за эти акции на себя. Но беда не приходит одна. Любимая женщина Кастета оказывается заложницей у маньяка...


Б.К. Седов Правила боя

Пролог

   Муфтий Хаким аль-Басри, имам Большой Соборной мечети Берлина, разбирал накопившуюся за неделю почту. Рядом, отвлекая взор и мысли, стоял послушник Фадлуллах, исполнявший ту часть секретарских обязанностей, что была связана с перепиской.
   Прежний имам, Зейд аль-Модар, был излишне привязан к этому курдскому отроку, чем вызывал недовольство старейшин, но они терпеливо сносили увлечение имама мусульманскими юношами, считаясь с его преклонными летами и древностью рода. Однако, когда Зейд аль-Модар зачастил к воротам американского посольства и визиты его совпадали с дежурством некоего морского пехотинца по имени Пол Вашингтон, который был к тому же афроамериканцем, терпению старейшин пришел конец.
   Обращаясь с просьбой прислать им нового имама, старейшины ставили только два условия – чтобы тот был сведущ в богословии и женолюбив.
   Муфтий Хаким отвечал этим условиям с лихвой – окончил каирский университет «Аль-Азхар», получил степень доктора богословия с правом вынесения решения – фетвы. Был молод и, как правоверный мусульманин, женат, причем вторую жену, четырнадцатилетнюю Фатиму, взял перед самым отъездом в Берлин и потому чаще думал о ней, нежели о насущных делах своей разноплеменной паствы. Но старейшин общины это устраивало больше, чем страсть прежнего имама к двухметровому негру.
   Муфтий Хаким только что вернулся из недельной поездки по Восточным землям – территории бывшей ГДР, куда после разрушения Берлинской стены устремились тысячи предприимчивых турок, которых ожидало глубокое разочарование. Работы в Восточных землях не было, тысячи немцев жили на пособие и никто не горел желанием приютить гортанных смуглолицых переселенцев, обремененных женами, детьми и демонстрировавших полнейшее незнание немецкого языка.
   Поездка выдалась неудачной.
   Турки, которых аль-Басри в глубине души считал не вполне мусульманами, или, в лучшем случае, мусульманами второго сорта, совсем не интересовались Аллахом, им даже не нужна была работа, они просили только денег. А денег у муфтия не было...
   Хуже всего было то, что прежний имам подобные проблемы решал с легкостью. За долгие годы, проведенные в Германии, он перезнакомился с бургомистрами крупнейших городов, несколько раз выступал в бундестаге и, говорят, был на дружеской ноге с канцлером Колем.
   Мусульмане Германии становились реальной политической силой, с которой нельзя было не считаться, а во главе этой силы стоял старый педераст Зейд аль-Модар. Но теперь, слава Аллаху, аль-Модара не стало, пришел новый, молодой, неопытный имам, и с ним еще предстояло найти общий язык.
   К вечеру второго дня муфтий уже устал от говорливых турок, настойчиво совавших ему в лицо пухлых слюнявых младенцев с хитрыми глазами, достойных сниматься в любой рекламе детского питания. Однако младенцы должны были свидетельствовать о голоде, который поразил детей и их увешанных золотом матерей и отцов, чьи носы иногда терялись в обилии щек.
   «Хлеба!» – многоголосо вопили папаши-турки, потрясая упитанными чадами, подразумевая под хлебом, видимо, говяжью вырезку и мясо белорыбицы, и в глазах их читалось отчаянное желание праздности и изобилия.
   Иншаллах! – неоднократно вздыхал в течение дня муфтий Хаким, а, вернувшись в гостиницу, усердно молился, ловя себя на том, что все чаще обращается мыслью не к Великому и Всемогущему, а к юной Фатиме, ждущей его в купленном на общинные деньги особняке на окраине Берлина.
   И вот теперь, вместо того, чтобы удалиться в женскую часть квартиры, привычно именуемую гаремом, имам читал обстоятельные служебные записки, присланные городскими службами. Были среди них и просьбы о помощи от вдов, сирот и многодетных матерей, иногда даже иудейского вероисповедания, а также масса других, совсем ему не интересных бумаг, чтение которых было одной из обременительных обязанностей имама Большой Соборной мечети.
   Груда конвертов на большом серебряном подносе в руках Фадлуллаха не уменьшалась...
   – Что ты сказал, Фадлуллах? – спросил муфтий.
   – Ничего, господин, – раболепно склонился послушник, – я только хотел узнать, будет ли господин читать завтра проповедь или доверит это одному из своих недостойных слуг?
   – Конечно, я сам прочитаю проповедь, завтра великий день – годовщина открытия мечети и ровно месяц, как я стал ее имамом.
   Муфтий Хаким поднялся со своего места, незаметно потянулся, разминая затекшие от долгого сидения мышцы, и подошел к окну.
   Отсюда, из окна кабинета, был виден солидный, послевоенной постройки дом, где снимали квартиры только достойные уважения бюргеры – адвокаты, зубные врачи и банковские служащие. Окна в доме были темны, лишь в одной квартире третьего этажа, той, чьи окна смотрели на мечеть, горел неяркий свет.
   К сожалению, из кабинета муфтия был виден только угол мечети с дверью служебного входа, используемого для разного рода технических надобностей. Отчего-то в представлении правоверных служение Аллаху не предполагало собственными силами содержать Его Дом в надлежащем состоянии, и потому сантехниками, водопроводчиками и слесарями в мечети работали немцы.
   Вид мечети всегда радовал Хасана, а из окон женской половины она была видна вся – и украшенный голубыми изразцами вход, где арабской вязью запечатлены бессмертные слова Великого и Всемогущего, и кованая решетка – дар шейхов Омана берлинской общине, и даже стоящий чуть поодаль минарет, откуда муэдзины сзывали верующих к молитве.
   Муфтий совсем уже собрался перейти на женскую половину, чтобы в полной мере насладиться лицезрением Дома Всевышнего и обнять, наконец, Фатиму, которую, вернувшись из поездки, видел лишь однажды, но вдруг заметил три грузовика, остановившиеся у технического входа.
   – Что это за машины, Фадлуллах?
   Послушник подошел, прижался к его спине горячим телом, даже, вроде бы, обнял за талию, но тотчас отдернул руку, заглянул через плечо.
   – Фирма нашла какие-то неполадки в подвале, обещали к утру исправить.
   – Какая фирма?
   – Ой, господин, эти немецкие названия так трудно запомнить, – жеманно сказал послушник, – можно посмотреть в бумагах, там написано.
   – Ладно, потом. Но утром обязательно нужно посмотреть, что они сделали, и все ли достойного качества.
   – Вы хотите, чтобы я спустился в подвал, и все проверил? – изумился Фадлуллах и даже отступил немного от муфтия.
   – Ну, зачем ты? Другой кто-нибудь, – успокоил его Хаким и ободряюще потрепал по покрытой нежным пушком щеке.
   Интересно, подумал муфтий, скучает ли он по старому имаму...
   И они, прижавшись друг к другу, повернулись к окну.
   Крепкие мужчины в спецовках с неразличимым названием строительной фирмы молча таскали в подвал мечети тяжелые джутовые мешки, ящики и картонные коробки. Судя по количеству материалов и инструмента, ремонт в подвале предстоял нешуточный.
   Нужно бы послать кого-нибудь посмотреть, что они собираются делать, лениво подумал муфтий.
   – Как сильны эти неверные! – вздохнул за его спиной Фадлуллах.
   В это время раздался призывный клич муэдзина, и они, дружно обратившись в сторону Мекки, опустились на колени.
   Со своей первой женой, девятнадцатилетней Зейнаб, муфтий Хаким познакомился в университете Аль-Азхар, где преподавал тогда общее мусульманское право.
   Зейнаб была раскованной египтянкой, пила крепкие коктейли, курила дорогие сигареты, была необыкновенно красива и, судя по всему, еще в младенчестве лишилась девственности.
   Она легко согласилась стать женой молодого перспективного богослова, он охотно взял ее в жены, понимая, что именно такой и должна быть старшая супруга человека, которому предстоит помимо занятий богословием и молитв, вести и неизбежную светскую жизнь среди неверных.
   Вторую жену, Фатиму, он взял в благословенном племени курейшитов, девушка была не испорчена образованием и умом и, похоже, искренне любила его.
   Войдя в пахнущую благовониями спальню, Хаким произнес привычную фразу:
   – Ты, подобная белой верблюдице Пророка!
   Фатима, заливаясь смехом и слезами, обвила его шею руками и повалила на широкое ложе из ливанского кедра. Спать в эту ночь муфтию не довелось... Зейнаб сидела на подоконнике в своей комнате рядом со спальной, курила легкую сигаретку с марихуаной, которыми угостил ее на последнем приеме в американском посольстве атташе по вопросам культуры. Она думала о том, идти ли ей в мечеть на завтрашнюю проповедь мужа или встретиться со вторым советником представительства Италии. Милая болтовня сеньора Ломбарди была намного интереснее нудных речей богослова, к тому же муж сейчас увлечен этой дурочкой Фатимой и даже не заметит ее отсутствия.
   Она посмотрела на улицу – в освещенном окне третьего этажа был виден мужской силуэт, да пятеро рабочих в спецовках мутного в лунных лучах цвета курили у входа в мечеть.
   Грузовики отъехали, вместо них стоял микроавтобус с потушенными фарами. Мужчины докурили, один из них аккуратно собрал окурки, завернул их в бумажку и положил в карман, и рабочие опять спустились в подвал.
   Трудоголики! – с презрением подумала Зейнаб, выкинула сигарету в приоткрытое окно и легла спать. Ночью ей снился послушник Фадлуллах, ласкающий пушистыми ресницами ее живот и бедра...
   Первые лучи солнца не успели отразиться в зеленых изразцах на куполе Большой Соборной мечети, слепой Малик еще не поднимался на вершину минарета, чтобы призвать правоверных к утренней молитве – аль-фаджр, даже асфальт не успел просохнуть после ночной уборки города, а пятерка одетых в спецовки мужчин по одному вышли из двери, ведущей в подвал мечети.
   Шедший последним тщательно закрыл дверь, зачем-то протер платком дверную ручку и замочную скважину, потом перекрестился по-православному и сел в микроавтобус, который сразу тронулся с места и свернул в первый же переулок. Мужской силуэт в квартире третьего этажа тоже исчез.
   Как раз в это время муфтий Хаким забылся недолгим сном, а послушник Фадлуллах осторожно приотворил дверь комнаты Зейнаб.
   Что может быть важнее для правоверного мусульманина, чем салят аль-джума – пятничная полуденная молитва в мечети. Разве что хаддж – паломничество в Мекку, который совершают достойнейшие, а молитва в мечети доступна всем, поэтому, совершив утренний намаз, правоверные начали стекаться на окраину Берлина к новой, открытой год назад, Большой Соборной мечети.
   В ограде уже сидели нищие, ради праздника надевшие самые живописные лохмотья. Они располагались вдоль стены строго по принятому в их клане ранжиру, и несколько мест еще пустовало – их владельцы переодевались в припаркованных неподалеку автомашинах.
   В стороне стояли старейшины берлинской общины – немолодые солидные мужчины в дорогих европейских костюмах и, если бы не украшающая голову каждого из них чалма, можно было подумать, что готовится съезд мафиозных группировок Восточной Германии.
   Впрочем, это было недалеко от истины – один из них, турок, владел крупной строительной фирмой, отмывавшей «плохие» деньги, стекавшиеся в столицу со всей Германии. Другой, араб-саудит, представлял банковские дома Арабских Эмиратов, хранящие эти деньги. Третий – соблюдал порядок в употреблении берлинцами живого женского тела, поступившего по бартеру из России, Украины и других стран бывшего Союза в обмен на турецкие куртки, футболки и джинсы. Такими словами как Молдова, Беларусь или, сохрани Аллах, Эстония, турок свою голову не утруждал.
   Был и еще один, о деятельности которого знали только старейшины и полиция, в его обязанности входила связь со скинхедами, рокерами и им подобными группировками, периодически устраивающими погромы в кварталах гастарбайтеров.
   Слава Аллаху, времена, когда подобные акции совершались стихийно, давно миновали. Теперь это были не внезапные вспышки насилия, направленные против иностранных рабочих, а тщательно продуманные и согласованные акции устрашения непослушных переселенцев, не желающих платить дань, которая гарантировала бы их жизнь, здоровье и работу на территории Германии.
   Пятничная молитва была удобным способом встретиться и обсудить насущные проблемы не только мусульманской общины, но и Большого Берлина. В свете грядущих выборов в бундестаг вопрос о поддержке одной из партий и связанный с этим финансовый поток требовали незамедлительного направления в нужное русло.
   Шейх клана берлинских нищих стоял вместе с ними, неотличимый от прочих солидных предпринимателей, как не отличались машины попрошаек от машин старейшин. Но при всей своей схожести с другими старейшинами Нищий Гасан все-таки отличался от остальных – он был суше, подвижнее, живее прочих, и, вроде бы, более нетерпелив. Постоянно поглядывая на часы, он неустанно перебирал жемчужные четки привычными к карточной колоде пальцами.
   – Ты куда-то торопишься, Гасан? – спросил один из старейшин. – Час молитвы еще не наступил.
   – Воин освобождается от молитвы и поста, – ответил Гасан, снова взглянув на часы, – муфтий запаздывает и я, боюсь, не услышу сегодня его проповедь.
   – Но мы еще не решили вопрос с выборами!
   – Выборы через месяц, а сегодняшний день уже наступил, – улыбнулся шейх нищих. – Если будет на то воля Аллаха, встретимся завтра и поговорим о выборах. Если, конечно, завтрашнее солнце заглянет в наши окна!
   Он кивнул старейшинам и подошел к седобородому старику, сидевшему у самого входа в мечеть. Старец проворно вскочил и склонился перед Гасаном, шейх прошептал ему на ухо несколько слов, показал на часы и сразу же направился к машине, а старик принялся обходить нищих, тоже что-то шепча им на ухо и тыкая пальцем в часы.
   Среди старейшин мусульманской общины Берлина были люди богаче Нищего Гасана, были старше его годами, были даже хитрее, но никто лучше шейха нищих не знал, что происходит в Берлине, к чему следует стремиться, а чего опасаться...
   Муфтий Хаким аль-Басри проснулся от полуденного призыва к молитве. С трудом разлепив тяжелые веки, он, сквозь сонную дымку, увидел стоящего у постели Фадлуллаха.
   – Господин очень устал вчера, – тягуче, как суру Корана, пропел послушник и протянул ему влажное полотенце. – Ночь, отданная молитве, стоит тысячи дней поста!
   Муфтий вскочил, обтер лицо и грудь полотенцем, кинул его послушнику.
   – Полдень! – в ужасе прошептал муфтий.
   – Пусть господин не беспокоится, я передал вашу просьбу наибу Джафару – он сейчас читает заготовленный вами текст.
   – Иншаллах! – прошептал муфтий уже спокойнее. – Я успел вчера отдать распоряжения?
   – Конечно, господин не забывает ничего! – и Фадлуллах склонился перед своим милостивым властелином.
   Едва закрылась дверь за последней из вошедших в мечеть женщин, старик, сидевший у самого входа, поднялся и, повернувшись к нищим, кивнул. Те дружно поднялись, сложили коврики, высыпали подаяние из мисок и, собрав свой нехитрый скарб, направились к выходу.
   Старик уходил последним. Он оглядел опустевший двор, подобрал обертку от жевательной резинки, кинул ее в стоящую неподалеку урну, и, затворяя кованую калитку, в последний раз посмотрел на мечеть, которую сам по привычке называл «масджид» – место поклонения.
   Построенная год назад мечеть была красива.
   Справедливости ради надо отметить, что строившие ее турецкие жулики явно пожалели цемента, некоторые плитки-изразцы отвалились...
   Но все равно она была хороша, особенно в этот полуденный час, когда солнце, отражаясь как в чешуе огромной рыбы, сверкало множеством маленьких звезд в зеленых изразцах купола и золотом полумесяце, словно парящем над Домом Аллаха и, может быть, если будет на то Его Воля, над всем Берлином.
   Старик еще раз вздохнул и пошел к стоящему в стороне «мерседесу»; шофера он, по случаю пятницы, отпустил, придется самому садиться за руль...
   Из солидного бюргерского дома с престижными дорогими квартирами, предназначенными для очень обеспеченных людей, вышел мужчина, одетый именно так, как и должен быть одет человек, живущий в подобном доме. Костюм, рубашка, галстук, ботинки – все нашептывало стороннему наблюдателю о богатстве их обладателя – по-настоящему дорогие вещи о своей цене не кричат...
   Мужчина дождался когда «мерседес» седобородого старика свернет за угол, после чего подошел к входу в мечеть и заглянул в приоткрытую дверь – как и следовало ожидать, пятничная молитва собрала много верующих. Правда, за мимбаром, кафедрой проповедника, стоял не муфтий, а один из его заместителей, но, может быть, это было и к лучшему. Мужчина закрыл дверь и, выйдя за калитку, оглянулся, окидывая здание мечети, при этом на губах его появилась еле заметная усмешка. Он перешел дорогу, остановился у входа в особняк муфтия и постучал в дверь старинным бронзовым молотком. Молодой безбородый послушник с большими, по-девичьи нежными глазами с интересом смотрел на незнакомого европейца.
   – Я бы хотел передать письмо господину муфтию, – сказал по-английски мужчина.
   Послушник молча кивнул, взял конверт и снова с интересом взглянул на мужчину. Тот почему-то смутился, сказал по-немецки – до свидания! – и пошел в сторону паркинга. Фадлуллах проводил его взглядом, тщательно, стараясь не помять, ощупал конверт и ушел в глубь особняка – господину муфтию сейчас не до почты.
   Фархад, помощник имама Большой Соборной мечети, был профессиональным проповедником – хатибом, поэтому он отложил текст, написанный ажурной вязью Фадлуллаха, достал из кармана два мятых листка с тезисами проповеди, которую он читал пять лет назад перед верующими Дюссельдорфа, быстро пробежал глазами текст, вздохнул и посмотрел на часы.
   Правоверные останутся недовольны, но сегодняшняя служба будет короткой – через сорок минут у него встреча в Тиргартене – прибыла очередная партия афганского героина, который нужно срочно развезти по точкам. Он быстро прошел к кафедре, обратился лицом в сторону Мекки, воздел руки и поставленным голосом затянул:
   – Ля илях илля ллах! – Нет Бога, кроме Аллаха!
   Встроенный в кафедру микрофон отреагировал на эту фразу и послал короткий импульс на смонтированную в подвале аппаратуру, на лицевой панели вспыхнуло несколько лампочек и загорелись зеленые цифры табло, начиная обратный отсчет времени – 10:00, 9:59, 9:58, 9:57…
   ...мужчина, сидевший в припаркованной напротив мечети машине, вынул из уха крошечный наушник и посмотрел на часы – он тоже услышал славящую Аллаха фразу и улыбнулся.
   ... – любовь столь же угодна Богу, как молитва, – прошептал муфтий Хаким и положил руку на жаркий живот Фатимы.
   ...послушник Фадлуллах осторожно вскрыл письмо, принесенное иноверцем, и развернул вложенный в конверт листок. Несколько фраз, написанных по-английски, повергли его в шок.
   – Иншаллах! – прошептал послушник и еще раз перечитал записку.
   Если это не глупая шутка, то надо что-то делать – бежать, спасаться, спасать деньги, спасать Зейнаб, хотя нет, она сейчас далеко, в центре города, на Унтер-ден-Линден, встречается с этим противным итальянцем, ей сейчас ничего не грозит...
   Может быть, подняться к муфтию? Нет – Фадлуллах криво улыбнулся – пусть он узнает об этом последним...
   ...мужчина посмотрел на часы и повернул ключ зажигания, – надо отъехать подальше, чтобы не повредило автомобиль. Как все настоящие мужчины, он любил женщин, оружие и машины.
   В полуденной тишине медленно приподнялся купол мечети, выбросив в небо столб огня и дыма, потом, так же медленно, он опустился на место, словно крышка, накрывающая вскипевшую кастрюлю и только после этого раздался взрыв – громкий, страшный, выбивающий стекла окрестных домов, пошатнувший особняк муфтия, сорвавший листы железа с крыши доходного дома...
   На смену ему пришли другие звуки – гибели и разрушения.
   Как половина огромного арбуза, раскололся пополам купол, сбрасывая с себя зеленую кожуру изразцов и красное кирпичное крошево мякоти; треснула и обрушилась стена, подняв облако белой известковой пыли; покачнулся, замер, словно прислушиваясь к себе, и только потом упал минарет, сразу, как детская игрушка, рассыпавшись на множество кирпичиков; в раскрытой, без одной стены, мечети медленно, глухо падали каменные блоки, но не было ни стонов, ни криков, словно разрушение не коснулось людей или архангел Азраил перенес их сразу к вратам рая...

Часть перваяТорт из динамита

Глава перваяНе стреляйте в гитариста!

   Я проснулся от запаха резеды.
   Всю ночь мне снилось огромное поле, и мы со Светланой, держась за руки, бежали по этому полю куда-то вдаль, к солнцу, медленно поднимавшемуся из-за колючих кустов на далеком краю бесконечного ковра цветов.
   Картинка была та еще, вульгарная, как сцена из советского фильма про счастливую колхозную жизнь, но просыпаться не хотелось, и я, здоровый мужик, боксер, разведчик и эмиссар Господина Головы, бежал по цветущему полю, вместе с любимой женщиной, бежал до тех пор, пока все настойчивей не стало биться в ушах сердце, все громче и громче, так, что я, наконец, проснулся.
   Проснувшись, я почувствовал запах резеды и услышал настойчивый стук в дверь. Пришлось не только открыть глаза, но и встать, накинуть халат и отпереть дверь. На пороге стоял Паша, стоял и радостно улыбался.
   От Паши тоже пахло резедой.
   – Привет, – сказал он и прошел в номер. – Кофе будешь?
   – Ага, – буркнул я, – и завтракать буду, и кофе пить.
   – Сей минут! – весело отозвался Паша и снял трубку.
   – Чем от тебя пахнет? – спросил я.
   – Пахнет? – удивился Паша.
   За две недели, что мы провели в гамбургской гостинице «Саксонский двор», я вроде бы неплохо узнал Пашу, бывшего при мне переводчиком, секретарем, телохранителем и стукачом, сообщавшим Петру Петровичу Сергачеву о всех моих телодвижениях на немецкой земле.
   Паша – это было неизбежное зло, как плохая погода и реклама прокладок, с которым приходилось просто мириться, и я от нечего делать принялся Пашу изучать. Главной его чертой, которая сразу бросалась в глаза, была непосредственность.
   Если Паша чему-либо радовался, издалека было видно – Паша радуется, если он чему-то удивлялся, то по всей фигуре было понятно – Паша удивляется.
   Так вот сейчас Паша удивлялся.
   – Пахнет? – спросил он. – Утром брился – лосьон пользовал, потом душ принял – значит шампунь был, потом дезодорант, потом туалетная вода, к тебе шел – жвачку жевал, много чем пахнет получается. А что?
   – Да ничего, с утра запах привязался. Жрать хочу...
   – Будет и жрать, – сказал Паша.
   И точно – вошла горничная, принесла поднос с завтраком.
   Кофейник, испускавший из гнутого носика душистый, видимый глазом аромат горячего кофе; сливочник, с густыми как желе сливками от больших грустных коров дармштадтской породы, таких больших и тяжелых, что им даже не вешают на шею колокольчик-ботало, потому что они не способны к бегу, а только к медленному передвижению по влажным, напоенным росой лугам земли Гессен; две чашки пожелтевшего от возраста старинного саксонского фарфора – живем-то мы в гостинице «Саксонский двор», и земля, на которой стоит Гамбург, именуется Нижняя Саксония; была еще изящная серебряная посудинка с невесомыми кусочками сахара...
   И еще много всякого нужного для цивилизованного потребления утренней пищи в цивилизованной стране.
   Паша налил себе кофе и закурил, не спрашивая разрешения, потому что пил кофе и курил в моем номере уже шестнадцатый день.
   – Вот ты говоришь, запах с утра привязался...
   Паша осторожно взял хрупкую антикварную чашку, сделал крошечный глоток кофе, закатил в восхищении глаза и, поставив чашку на место, закончил фразу:
   – А я у горничной узнал – утром в гостинице тараканов травили, швабский дихлофос, он, оказывается, резедой пахнет.
   Я вздохнул – сон окончательно развеялся – не было ни Светланы, ни цветущего поля. Наяву был только немецкий дихлофос с запахом советского цветочного одеколона.
   – Ты ешь, а я тебе новость скажу, – Паша аккуратно выпустил дым в сторону неприбранной постели.
   – Хорошую? – спросил я сквозь яичницу.
   – Хорошую, – успокоил он. – Тебе привет от Наташи...
   – Кто есть Наташа? – спросил я голосом немецкого офицера из фильма про войну и партизан.
   – Ну, Наташа, она – молодая особа, с которой ты не так давно познакомился в Питере, имел кой-какие приключения, прежде чем отбыл в страну ФРГ, оставив ее на попечение старика Сергачева.
   – Правда! – я сразу все вспомнил. – А что Наташа, откуда, как?
   – А девушка Наташа будет ждать тебя в двенадцать в баре, потому как она случайно, проездом, оказалась в городе Гамбурге и вечерней лошадью отбывает в дальнейшее путешествие по европам.
   – Кайф! – сказал я, одним словом выразив свое отношение к завтраку и приезду Наташки. – А сейчас сколько?
   – А сейчас одиннадцать двадцать пять, так что у тебя на все про все – полчаса. Мыться, бриться, одеваться...
   – Сначала курить, – решительно сказал я и потянулся за сигаретами.
   Долговязая джинсовая девица резво вскочила из-за столика и изобразила книксен, явно направленный в мою сторону. Сделав два шага и присмотревшись, я понял – Наташка! Боже мой, что деньги делают с человеком! Вот все говорят – деньги – зло, деньги – портят, а я скажу – хорошие деньги хорошего человека делают только лучше...
   – Наташка, – сказал я, – ну ты даешь!
   – А то, – гордо ответила она и села, сложив руки так, как делали это первоклассники в годы моей молодости.
   – Ты что пить будешь?
   – Сок, – потупилась она, – я несовершеннолетняя, мне спиртного нельзя...
   Я принес два холодных стакана с соком, сел напротив Наташки и принялся ее рассматривать. Такое впечатление, что последний месяц она не выходила из салонов красоты, соляриев и бассейнов, делая массаж, маникюр, педикюр, эпиляцию и другие страшные процедуры, направленные на поражение мужского контингента просто наповал. От прежней девчонки, пившей водку в случайной мужской компании, не осталось ничего, кроме взгляда, который она бросала на меня из-под опущенных ресниц.
   – А я в Монтре еду, – сказала Наташка.
   – Чего ты делаешь? – не понял я.
   – В Монтре еду, – терпеливо объяснила она, – это во Франции, вообще-то оно называется Монтре-су-Буа, а так – просто Монтре.
   Это значило примерно – я из этих Монтре не вылезаю, поэтому оно для меня просто Монтре, а вы уж будьте добры полностью – су-Буа добавляйте.
   Она поскребла лаковую столешницу перламутровым ноготком и прошептала:
   – Может, в номер к тебе поднимемся? Посидим, выпьем, поболтаем и вообще...
   – Что «вообще»? – грозно спросил я.
   – Так, пообщаемся...
   И только я хотел достойно ответить нахальной девице, как экран стоящего в баре телевизора погас, а затем появилась заставка новостей, и сразу за ней – кадры какого-то горящего разрушенного здания, потом это же здание, снятое с вертолета, потом опять съемки с земли – пожарные машины, кареты «скорой помощи», репортер, что-то быстро говорящий на непонятном мне немецком языке, снова съемки с вертолета, мелькнула тень Бранденбургских ворот...
   Судя по времени в углу кадра, это был прямой репортаж.
   – Берлин, что ли? – удивился я. – Ты смотри, что делается!
   – Чего ты там смотришь? – спросила Наташка и повернулась к телевизору.
   На экране как раз появился восточного вида мужчина, одетый в пестрый халат и чалму, он что-то с жаром говорил, путая арабские и английские слова, то воздевая руки к небу, то указывая на горящее здание, то прижимая растопыренную ладонь к груди.
   – Бен Ладен, да? – спросила Наташка.
   Я покачал головой.
   – Значит, Саддам Хуссейн, – заключила она и потеряла интерес к происходящему.
   Других арабов она не знала.
   Я знал еще Халила аль-Масари, Омара Хайама и Муаммара Каддаффи, но один из них давно умер, второго при мне убили, а третий был совсем не похож. Мне показалось, что в бестолковой немецкой говорильне несколько раз промелькнуло слово «голова», но это, скорей всего, только показалось...
   – Герр Кауфманн! – окликнул кого-то голос из-за спины.
   Наташка потрогала меня гладким пальцем и прошептала:
   – Леша, это тебя!
   За все время пребывания в Германии герром Кауфманном меня называли раза два или три, в чрезвычайно официальных случаях, вроде пересечения границы. В дверях бара стоял Паша и по его внешнему виду понять что-либо было невозможно.
   – Герр Кауфманн, – еще раз сказал Паша и указал рукой на фойе.
   – Простите, мадам, – сказал я и поднялся.
   – Мадемуазель, – поправила меня Наташка и погладила себя по груди.
   Паша стоял в фойе, курил и смотрел на мраморную колонну, подпиравшую украшенный лепниной потолок.
   – Видел? – спросил он.
   – Что?
   – Новости.
   – Видел, взорвали чего-то...
   – Мечеть взорвали, в Берлине. А знаешь, кто?
   Я пожал плечами:
   – Террористы.
   – Ага, террористы... Ты это взорвал, понял?
* * *
   Экспресс «Серебряная стрела» медленно приближался к Западному вокзалу Чикаго. Дальний путь, через весь американский континент, от западного побережья к восточному, подходил к концу. Четвертый вагон с головы поезда занимал Луиджи Чинквента, почетно именуемый итальянскими кланами «Падре».
   Синьор Чинквента за свою долгую, почти восьмидесятилетнюю жизнь ни разу не летал самолетами, хотя, в числе прочих, владел контрольным пакетом акций небольшой, уютной, как он ее называл, компании авиаперевозок. Он вообще любил все маленькое – например, маленькие фирмы, которые удобно контролировать, не прибегая к услугам пройдох-бухгалтеров. Таких фирм сейчас у него было два десятка, и он сам занимался их делами, а за всю его длинную жизнь – наверное, сотни.
   Не меньше, если не больше, было в его жизни маленьких женщин, главной из которых была, конечно, покойная синьора Мария, давшая жизнь восьми его сыновьям. Такими же маленькими, черноволосыми, наделенными большим бюстом и плодовитостью были две его нынешних любовницы и три содержанки. Несмотря на преклонные лета, синьор Чинквента по-прежнему получал удовольствие от женщин и секса, а что испытывали при этом женщины, его никогда не интересовало.
   Старший сын, шестидесятилетний Пьетро, отношения к семейному бизнесу не имел, он был преуспевающим адвокатом и, в отличие от отца, предпочитал сотрудничать с крупными фирмами, которые, как и его крупнотелые любовницы, отвечали ему взаимностью.
   Один из сыновей умер в младенчестве, а остальные шестеро успешно продолжали отцовский бизнес, официально и неофициально именуемый «семьей Чинквента». Дружная итальянская семья последние тридцать лет контролировала почти все занесенные в уголовный кодекс США противоправные действия на территории Северо-Восточных штатов.
   Начало семидесятых было бурным – негритянские волнения, демонстрации против войны во Вьетнаме, однако все это не очень беспокоило дона Луиджи.
   Но вдруг подняли голову тигры «Триады», внезапно возникла китайская мафия, состоявшая уже не из пришибленных жизнью эмигрантов, а из тех, кто родился в Америке, имел американское гражданство и поэтому думал, что имеет равные со всеми права, в том числе и право на преступление.
   Китаец Брюс Ли, начистивший рыло рыжему американцу Чаку Норрису под сенью Колизея, стал идеалом тысяч косоглазых пацанов, выросших в Чайнатаунах американских городов. Стать большим и бить янки, как это делал Великий Брюс, вот о чем мечтали молодые китайцы, вскормленные матерью-Америкой.
   Потом оживилась «Якудза», как на дрожжах стали расти группировки «латинос», правда, вместо дрожжей у них была колумбийская кока...
   Русских, слава Богу, тогда еще не было.
   Хлопотными были те годы для Луиджи Чинквента, хлопотными и кровавыми, в борьбе погибли его брат, два племянника, несколько человек, которых он знал долгие годы, и много, слишком много преданных итальянских парней. Но все завершилось благополучно, чем-то пришлось поступиться, но что-то удалось и получить.
   Клан Чинквента не потерял своих позиций, как многие другие итальянские кланы в других частях страны, и стал лидирующей преступной группировкой северо-востока.
   Пьетро Чинквента подошел к дремлющему в своем купе отцу и осторожно тронул его за плечо:
   – Папа, проснись, подъезжаем.
   – Я не сплю, сынок.
   Он действительно не спал, он думал.
   Падре ехал прощаться с семьей. Давным-давно, сразу после европейской войны, когда прошел первый раздел сфер влияния и он оказался в победившей семье Каталони, Луиджи Чинквента сказал себе – я буду стоять во главе своей собственной семьи.
   Через двадцать лет он стал самым влиятельным доном Иллинойса, Мичигана, Огайо и Пенсильвании. Тогда он принял решение – если Дева Мария продлит мои дни до старости, через тридцать лет я передам свою власть тому, кто будет ее достоин. Эти годы прошли, и теперь он ехал в Чикаго, чтобы назвать своего преемника.
   В последние годы он отошел от дел, жил в Калифорнии, в своем имении на берегу Тихого океана, и приезжал в Чикаго дважды в год – на День святого Януария, любимый праздник живущих в Америке итальянцев, и в третье воскресенье июня – Fathers Day, который отмечал в память о своем отце, погибшем в разборках сорок восьмого года.
   Все представители семьи Чинквента собирались в эти дни в Чикаго, выбирали какой-нибудь итальянский ресторанчик в Саут-Сайде и тихо, по-семейному, обсуждали свои дела.
   В южном районе Чикаго, Саут-Сайде, традиционно жило много итальянцев, не самых богатых жителей не самого бедного города Америки. Но даже последний бедняк должен что-то есть, поэтому на каждом углу городских кварталов Саут-Сайда были закусочные, бистро, кафе, вездесущий «Макдональдс» и, конечно же, пиццерии.
   Ресторанчик синьора Джованни носил гордое имя «Стромболи»[1], отражавшее вулканический темперамент его владельца.
   Помимо дешевой домашней кухни, он был известен в узких кругах тем, что из него, пройдя узкими темными коридорами, можно было выйти совсем в другом конце квартала, в мясную лавку с висящими на крюках тушах. Живущие в Чикаго члены семьи выбрали «Стромболи» не только поэтому, но и потому, что старый синьор Джованни тоже отмечал в этом году юбилей, и вырос он в одном квартале с падре Чинквента.
   Вереница черных лимузинов заполнила узкую улочку, на которой стоял ресторан «Стромболи». У дверей ресторана уже красовались два сверкающих лаком полицейских автомобиля с включенными разноцветными огнями на крыше. Благодаря этим огням прохожие и проезжие американцы должны были понимать, что полицейские выполняют сейчас важное задание по охране американской жизни и здоровья, понимать и уступать дорогу, а также преисполняться уважением к двухметровым служителям закона, с хот-догами в руках восседавшим в автомобилях.
   Завидев кортеж синьора Чинквента, из полицейской машины вылез немолодой мужчина в форме лейтенанта полиции.
   Падре Луиджи вынул из кармана очки, всмотрелся в полицейского, затем его лицо расцвело улыбкой, и он поспешно, как только позволило ему здоровье и возраст, выбрался из лимузина. Они встретились на середине улицы, как представители враждебных армий, обменивающих своих пленников, и неожиданно для всех крепко обнялись.
   – Луиджи, Луиджи, – шептал полицейский, осторожно хлопая старика по узкой сухой спине.
   – Карлито, – бормотал ему в щеку Луиджи.
   Прошло добрых пять минут, прежде чем они разомкнули объятия и отступили на шаг, чтобы лучше рассмотреть друг друга.
   – Ты все еще служишь в полиции? – удивился Чинквента.
   – Конечно нет, давно в отставке, но вот приоделся, чтобы встретить тебя.
   Карлито любовно разгладил парадный полицейский мундир со множеством значков, жетонов и медалей, которые ничего не говорили обычному человеку.
   – А ты, – спросил он старого дона, – все еще крестный отец, гроза порядочных налогоплательщиков и честных полицейских?
   – Ухожу в отставку. Сегодня, – с грустью ответил Падре.
   – И кто сядет на твой трон?
   – А вот этого я тебе не скажу, – рассмеялся Чинквента. – Узнаешь из газет.
   Полицейский тоже рассмеялся и спросил:
   – Здесь? – и ткнул большим пальцем через плечо.
   – Здесь, – кивнул Падре. – Тебя не приглашаю, извини.
   Теперь уже кивнул полицейский:
   – Понимаю. Ладно, поеду я. Удачи тебе. Может, свидимся еще.
   – Может и свидимся.
   Старый полицейский тяжело пошел к сверкающей огнями машине, у которой курили два молодых копа, черный и белый, курили и с любопытством разглядывали Падре Чинквента, такого же знаменитого, как главный герой фильма «Крестный отец».
   Приглашенные долго входили, долго, не спеша рассаживались, ожидая, когда подъедут остальные участники прощального ужина дона Луиджи, а тот, когда уже все собрались, еще разговаривал о чем-то с синьором Джованни. В углу, у кухонной двери, тихонько перебирал струны, наигрывая что-то итальянское, смуглый гитарист в длинном, до пола, плаще.
   – У тебя уже свой оркестр? – спросил дон Луиджи.
   – Ну что ты, пригласил специально для тебя.
   – А ты его проверял?
   – Да что его проверять, такие парни играют на каждом углу, этот мне понравился больше других, вот и все.
   – Да, ты прав, хорошо играет...
* * *
   У входа в мясную лавку, ту самую, куда вел длинный темный коридор из ресторана «Стромболи», остановился большой солидный лимузин, и из него вышли трое крупных, под стать автомобилю, мужчин.
   Они вошли в холодный полумрак лавки.
   – Хозяин! – зычно позвал самый большой из них.
   В открытых дверях подсобки появился хозяин, высокий, жилистый, в жилете на голое тело. Длинными рельефными мышцами, сухим впалым животом и выступающими ребрами он сам напоминал только что освежеванную тушу какого-то животного.
   – Чем могу, господа? – спросил он, поигрывая узким разделочным ножом.
   – Хотелось бы мяса, синьор хозяин, – по-итальянски, но с акцентом сказал один.
   – Свежего мяса, – сказал второй.
   – Много, – добавил третий.
   Хозяин отложил нож, вышел из-за прилавка.
   – Сколько?
   – Четырнадцать тел, – с акцентом сказал третий.
   – Мы говорим – не тела – туши, – улыбнулся мясник.
   – Пусть будут туши, – согласился третий, – но только свежие.
   – Насколько свежие, синьоры? Вы же знаете, что убоина должна немного полежать, чтобы набрать достойный мужчины вкус.
   – Самые свежие, с кровью.
   – Увы, синьоры, у меня не бывает такого мяса, и, уверяю вас, что в Чикаго мясо с кровью можно найти только на бойне.
   – Хорошее слово – бойня, – сказал третий, – очень хорошее. Что ж, тогда мы сами позаботимся о свежем мясе.
   Лавочник схватился рукой за шею, в которую впилось какое-то насекомое, и так, не отрывая руки, опустился на пол.
   Первый заглянул за прилавок, нашел там табличку с надписью «Chiuso» – «Закрыто» и повесил ее на дверях лавки, а двое других оттащили спящего торговца за прилавок, после чего странная троица скрылась в подсобке.
   Плетеные бутылки с молодым кьянти наполовину опустели, фирменное блюдо синьора Джованни – телячьи зразы по-римски – нашло достойное место в желудках мужчин, и наступило то приятное состояние, которое итальянцы называют dolce far niente – сладкое ничегонеделанье, когда люди сидят, наслаждаясь самим фактом своего существования, пьют хорошее вино, курят хороший табак, молчат или разговаривают о чем-то незначительном, не будящем страсть к спору.
   Кто-то из гостей вполголоса подпевал перебиравшему струны гитаристу.
   В это время из кухни донеслось пронзительное кошачье мяуканье, сытые расслабленные мужчины с улыбкой переглянулись, а музыкант неожиданно отложил гитару, распахнул полы своего плаща и извлек небольшой, похожий на детскую игрушку, автомат.
   В дверях кухни возникли трое мужчин.
   Двое из них, с автоматами в руках, опустились на одно колено, третий продолжал стоять, держа, как герой боевика, в каждой руке по пистолету. Все четверо открыли огонь одновременно.
   Люди не кричали, потому что пуля быстрее крика, люди не стонали, потому что мертвые не стонут, только бутылки с кьянти не желали молчать и со звоном рассыпались на стеклянные блестки, смешивая молодую кровь винограда со старой кровью людей, да глухо крякали дубовые панели, принимая в свою плоть маленькие кусочки свинца.
   Гитарист медленно обошел зал, внимательно вглядываясь в лежащих на полу людей, лишь однажды остановившись, чтобы исправить ошибку пули, после чего достал из кармана конверт, положил его на ближайший столик и придавил стаканом с вином.
   Он вернулся к своему стулу, взял стоявшую у стены гитару, и мужчины скрылись в изломанных коридорах с пыльными лампочками, редко висящими на кривых, свернутых косичками шнурах. Табличка «Chiuso» – «Закрыто» уже висела на дверях ресторана.
   Полчаса назад ее повесил сам синьор Джованни.

Глава втораяМандарины с тротилом

   В воскресенье утром мы с Пашей поехали в гамбургский аэропорт Фульсбюттель встречать Петра Петровича Сергачева.
   А в субботу мы купили машину.
   До этого дня я прекрасно перемещался на своих двоих, во-первых, потому что мне интересно было посмотреть город Гамбург – первый иностранный город в моей жизни. А во-вторых, Паша, исполнявший не только обязанности переводчика и телохранителя, но и экономного кота Матро скина, решительно против машины протестовал.
   – Куда нам машина? – недовольно бурчал он. – Чего, ехать куда надо далеко? Так не надо ведь, стоять будут деньги, в железо вложенные, а то еще угонют, знаешь как русская мафия здесь лютует!
   А я и не настаивал, машина действительно была не нужна.
   Теперь – другое дело, приезжает Сергачев, какие у него планы на гамбургский визит – неизвестно. Во всяком случае, нужно, чтобы машина всегда была наготове и стояла если не у подъезда, то на ближайшем паркинге.
   Я настаивал на «фольксвагене гольфе», к которому привык в Питере, и который мне было особенно жалко, когда он геройски погиб в деревне Пепекюля, а Паша уперся на самом дешевом, из третьих рук, «опеле». Объяснял он свой выбор тем, что ты, мол, Кастет, с машинами обращаться не умеешь, ты их бьешь, жжешь и уничтожаешь. Поэтому машина тебе нужна самая плохонькая, какую и пожечь не обидно, лучше всего было бы тебе, «Запорожец» купить, но его в Федеративных Германских Землях фиг купишь. Он долго еще так гундосил, пока я не включил командирский голос старшего лейтенанта Советской Армии и не распорядился покупать только «фольксваген гольф», только цвета «металик» и только новенький, прямо с конвейера.
   – И чтобы в салоне резедой пахло, – буркнул под нос Паша и пошел исполнять приказание старшего офицера.
   Вообще-то, насчет своего старшинства были у меня большие сомнения, потому что я всего лишь старлей, комиссованный двадцать лет назад по состоянию здоровья, а Паша, хоть годами и моложе меня, но из армии, или где он там еще служил, ушел всего пару лет назад, так что до майора вполне мог дослужиться.
   И еще смущало меня в пашиной военной биографии, что уж больно прытко говорит он по-немецки, и не просто говорит, а на каком-то хитром диалекте, который только природные немцы понимают, и постоянно его спрашивают, когда, мол, герр Пауль, выехали из мест, где этот диалект общеупотребителен.
   Да и в Гамбурге он ориентируется лучше, чем я в своем родном Ленинграде-Петербурге...
   Петр Петрович Сергачев прилетел утренним рейсом, на «Люфтганзе».
   Мне вдруг вспомнился приснившийся на днях «боинг», в котором я занимался непотребством сразу с тремя стюардессами, и понял, что давненько уже холостякую, а потому пора бы возобновить тесные контакты с противоположным полом. И я решил, что как только представится случай, непременно поговорю с господином Сергачевым и потребую вызвать сюда Светлану, потому что любовь и здоровый безопасный секс жизненно необходимы нестарому, еще крепкому мужчине.
   За всеми этими размышлениями я чуть не пропустил появление Сергачева, который был одет, как всегда, скромно и неприметно, словно для того, чтобы надежнее затеряться в толпе.
   От своего неизменного плаща андроповских времен он, правда, отказался, но то, что было надето на нем сейчас, было явно не от Версаче, Гуччи или Дольче и Габбана – нечто неяркое и бесформенное, явно производства артели «Москошвея».
   Поздоровавшись со мной, Сергачев извинился, отвел Пашу в сторону и долго с ним о чем-то говорил. Паша молча слушал, кивал головой, пару раз взглянул в мою сторону, а потом куда-то ушел, не на улицу, а вглубь вокзала, может быть, пошел сергачевский багаж получать.
   – Ты машину водишь? – спросил меня Сергачев.
   Я возмущенно пожал плечами.
   – Ах да, извини, ты же водила, дальнобойщик, ас шоссейных дорог. Тогда поехали.
   – Куда?
   Теперь уже плечами пожал Сергачев:
   – В гостиницу. «Саксонский двор» называется, может быть, слышал...
   – Слышал, – буркнул я. – Поехали.
   Всю дорогу Сергачев молчал, в окошко не смотрел, сосал свои леденцы и о чем-то думал.
   – Как там Светлана? – наконец решился спросить я.
   – Нормально, – ответил Сергачев, – хорошо. Скоро приедет.
   – Правда? – обрадовался я.
   – Правда, – вздохнул Сергачев. – Сейчас ей лучше здесь находиться, чем там.
   Он громко чмокнул леденцом, облизнул губы.
   – Ты Наташку-то видел?
   – Видел. Только мало мы пообщались, в пятницу дело было, когда мечеть...
   – Да, мечеть, – согласился Сергачев. – Наташка сейчас в Монтре науки разные изучает.
   Он снова вздохнул, сожалея, видимо, о не изученных им науках.
   – А я так и не понял, чего она в этот Монтре поехала.
   – Там, понимаешь, Леша, пансионат такой находится, для сильно благородных девиц, они там политесам всяким обучаются, на лошади ездить, вилку правильно в руке держать, на языках говорить.
   – Ну, вилку держать и я мог бы научить.
   – Ты научишь, пожалуй. У тебя с ней ничего тут не было, кстати?
   – Ничего, – честно сказал я.
   – Ты мне смотри, девку не порть. А пансионат этот хороший, там младшие дочери всех королевских домов Европы обучаются, так что – завидная невеста вырастет.
   Тут мы свернули на ту улицу, где стоит «Саксонский двор», и я уже начал пристраиваться к тротуару, но Сергачев сказал:
   – Дальше поезжай, до угла, а потом направо, через два дома остановишь.
   И когда мы приехали, добавил:
   – Вот тут я и буду жить. Пока. Окна вон – на четвертом этаже, пять окон от угла. Это так, на всякий случай, чтобы знал.
   – Вы квартиру сняли?
   – Зачем снял? – обиделся он. – Купил, по случаю. Я Германию люблю, народ мыслителей и поэтов, Гете, Бетховен...
   – Гайдн, – проявил я неожиданную эрудицию.
   – А вот Гайдн – нет. Ты песню такую слышал – «Дойчланд, Дойчланд убер аллеc»? Так это Гайдн сочинил... Все, пока, до вечера!
   И он пошел, на ходу вытаскивая из своего москошвеевского плаща ключи от купленной по случаю гамбургской квартирки.
   А вечером мы втроем смотрели новости, и Паша злыми глазами глядел на экран и переводил мне, слово в слово, все, что говорилось об убийстве в Чикаго четырнадцати главарей итальянской мафии, а в конце было зачитано оставленное преступниками письмо. Оно точь-в-точь повторяло послание, которое получил берлинский муфтий – некто просил приготовить десять миллиардов долларов для Господина Головы из России.
* * *
   – Все в порядке? – спросил «Мандарин», отрываясь от бумаг, разложенных на старом письменном столе, взятом из какой-то бухгалтерии или канцелярии, а, может, просто найденным на помойке.
   – В порядке, – ответил стоящий перед ним молодой бритоголовый китаец Гунь Юй, похожий на выпускника монастыря Шаолинь. – Сорок минут назад поезд пересек границу, сейчас он уже в России.
   – Без проблем?
   – Конечно, господин Лю, – Гунь Юй по-звериному ощерил зубы. – Нам таможня всегда дает добро!
   Последние слова он произнес по-русски, почти без акцента.
   Господин Лю кивнул, отпуская «шаолиньца», но тот остался стоять, опустив голову.
   – Что-нибудь еще? – удивился «Мандарин».
   – Да, господин Лю, – и Гунь Юй, подняв глаза, холодно посмотрел на своего босса.
   Вчера из Китая прибыл связной.
   Не обычная мелкая сошка из тех, что под видом «челноков» постоянно курсируют через границу, а человек из Шэньяна, из штаб-квартиры восточной ветви «Триад».
   Он привез не только важные вести, но и набор мастера татуировок. Гунь Юй, увидев, как посланник достает его из дорогого кожаного саквояжа, сразу все понял. Человек из Шэньяна нанес ему новую татуировку, такую же, что была на левой лопатке господина Лю и это означало только одно – время «Мандарина» кончилось.
   – Когда поезд придет к месту назначения, – сказал представитель «Триад», – займешь место «Мандарина».
   Русское прозвище господина Лю он произнес презрительно, как кличку собаки.
   Поезд, везущий двести тридцать китайцев из Внутренней Монголии и сто пятьдесят килограммов опия-сырца из «Золотого треугольника», успешно пересек границу.
   Еще девять-десять часов, и он будет в Чите.
   Китайская бригада сразу поставит состав на запасной путь, люди пару дней поживут в вагонах, потом их разберут заказчики. Десять девушек привезут в Москву – для господина Исаева, опий тоже поедет в Москву и Петербург – лаборатории уже несколько дней на голодном пайке, пора начинать работу.
   – Да, господин Лю, – повторил Гунь Юй и сунул руку в карман дешевой хлопчатобумажной куртки.
   «Мандарин» все понял и даже не шелохнулся.
   Он знал – приговор, вынесенный «Триадой», обжалованию не подлежит.
   Гражданин Лю Вэй приехал в Ленинград в 1986 году с женой, двумя сыновьями и ста двадцатью килограммами мандаринов.
   Документы у них были в порядке – новенькие советские паспорта, выданные два месяца назад в Благовещенске «взамен утраченных», как было сказано в учетной карточке паспортного стола.
   Лю Вэй обладал, видимо, незаурядными организаторскими способностями, потому что уже через пару месяцев он создал китайское землячество, нашел для него помещение, где и занял кабинет председателя землячества «Хуацяо[2] Ленинграда».
   С началом перестройки Лю Вэй открыл несколько кооперативов, большой магазин по продаже китайских товаров и, как полагали специалисты из отдела борьбы по незаконному обороту наркотиков, немало способствовал увеличению числа наркоманов в северной столице.
   Самым любопытным в ленинградском периоде жизни Лю Вэя было то, что у него никогда не возникало конфликтов ни с криминальным миром, ни с миром правоохранителей. И те и другие любезно здоровались с Лю Вэем и принимали от него в дар неизменный пакетик мандаринов. Не исключено, что в пакетах с ароматными восточными плодами было и еще что-то, но никто этого точно не знал.
   Во всяком случае, мандарины любили все.
   В начале девяностых Лю Вэй перебрался в Москву и сразу снял целый этаж общежития завода «Мосарматура», который обустроил по своему скромному вкусу, в стиле учреждений Председателя Мао – скромные канцелярские столы и стулья, подчас колченогие, ситцевые занавески в цветочек, потертые ковровые дорожки на полах.
   Несколько молодых китаянок в синих, похожих на униформу, халатах были секретарями, уборщицами и поварихами, потому что господин Лю Вэй питался, не отходя от рабочего места, чаще всего китайской лапшой из пакетиков.
   Постепенно получилось так, что в общежитии русских рабочих уже не осталось, повсюду жили только китайцы. Не исключено, что китайский контингент постоянно менялся, но отличить по фотографии в паспорте одного китайца от другого российскому милиционеру было решительно не по силам, особенно когда в паспорт бывала вложена зеленая, как незрелый мандарин, бумажка с изображением какого-нибудь видного американского политического деятеля.
   Портреты президентов Гранта и Бенджамина Франклина оказывали магическое действие на сотрудников московской милиции, надолго отбивая у них память о том, где находится заводское общежитие.
   Здание было отремонтировано силами самих постояльцев, только для помещений второго этажа и подвала были приглашены турецкие мастера, превратившие подвал в подобие бомбоубежища с массивными бронированными дверями, ключи от которых были только у господина Лю и его заместителя Гунь Юя.
   Второй этаж оборудовали по европейскому стандарту, с ваннами-джакузи, квартирной сауной и роскошными кроватями в номерах. Запах духов и благовоний смешивался с тонким, едва ощутимым, ароматом опия. Два коренастых уроженца провинции Гуандун стерегли покой молодых красавиц второго этажа и уважаемых гостей, посещавших китаянок по вечерам.
   По-русски гуандунцы не понимали и нисколько этим не тяготились. Редким незваным гостям они говорили «пу-туэй» – «нет» и вставали, перекрывая собой вход.
   Желающих спорить с ними не находилось.
   Гунь Юй, в отличие от «Мандарина», был ставленником «Триад», приехал в Москву по их поручению и, рано или поздно, должен был занять место господина Лю.
   Теперь этот день наступил, поезд с живым товаром и грузом наркотиков уже катился по российской земле, и только чудо могло остановить его бег по стальным рельсам, которые вели Гунь Юя на вершины власти.
* * *
   Но поезд все же остановился на перегоне между двумя полустанками, не имевшими даже названия, а только номера километров на ржавых сетках перронного ограждения.
   Перед ним на путях стоял военный грузовик, в каких обычно перевозят солдат. Навстречу приближавшемуся составу по всем правилам был послан человек в пятнистой форме с двумя красными флажками. Машинист аккуратно остановил состав и выглянул из окошка. Подобные остановки случались нередко, то зек из колонии убежит, то солдаты всем караулом снимутся с поста и отправятся на поиски лучшей, нежели солдатская, доли.
   Действительно, подошел офицер, показал какую-то бумагу с печатями и вместе с вооруженными пятнистыми людьми отправился по вагонам.
   Бригадир поезда, пожилой китаец, который вез в своем купе пятьдесят килограммов опия, успокоился, военные багаж не проверяли, да и документов у пассажиров не смотрели, просто медленно прошли состав из конца в конец, внимательно всматриваясь в одинаковые для русского глаза китайские лица.
   Похоже, они искали какого-то конкретного человека и очень торопились, потому что офицер время от времени посматривал на часы. Бригадир выпустил военных из тамбура последнего вагона, офицер на прощание махнул рукой, грузовик освободил путь, и поезд, медленно набирая скорость, покатил в сторону Читы.
* * *
   Гунь Юй сидел за столом и рассматривал оставшиеся от «Мандарина» документы.
   К его удивлению, бумаги были написаны по-китайски.
   Господин Гунь, как его теперь именовали остальные китайцы, родился в Гонконге, учился в Гарварде, в совершенстве владел английским и русским, также говорил на нескольких диалектах китайского, но китайскую письменность – иероглифы знал плохо.
   Он планировал свою жизнь так, что потребности в понимании иероглифов не должно было возникать.
   И вот теперь он сидел перед исписанными листами бумаги и ничего не понимал.
   Кто знает, может быть, скрытая в иероглифах информация была жизненно важной и ему немедленно следовало принять какое-то решение, а может быть, это любовная переписка Лю Вэя с какой-нибудь пекинской лицеисткой.
   Нужно было срочно искать доверенного человека, который смог бы не только перевести эти каракули, но и сохранить все в тайне. И перевод, и позорную неграмотность нового главы китайской мафии в Москве.
   Но больше всего Гунь Юя интересовал приближавшийся к Чите поезд.
   До звонка из Читы оставалось два с половиной часа.
* * *
   Офицер, досматривавший поезд с китайскими нелегалами, не случайно смотрел на часы – саперы просили на установку трех мин, в начале, середине и хвосте поезда, пятнадцать минут. Он пробыл в вагонах двадцать две, и этого ребятам хватило с лихвой.
   На некотором удалении от неспешно катящегося состава параллельным курсом летел вертолет. Когда поезд пройдет Агинское и Могойтуй, летчики дадут знать, и останется только нажать кнопку на пульте, лежавшем на коленях офицера, который уже снял военную форму и выглядел теперь как богатый скучающий бездельник, выбравшийся поохотиться в алтайских лесах на роскошном, навороченном джипе.
   Грузовик с «солдатами» ушел сразу после отхода поезда.
   Призывно запищала лежавшая в бардачке рация, водитель послушал и сказал:
   – Летчики!
   Он передал рацию «офицеру», и тот, выслушав доклад, ответил:
   – Добро! – затем, усмехнувшись, повернулся к шоферу и сказал:
   – Поехали, услышим. По тайге звук далеко расходится.
   И, помедлив несколько секунд, решительно нажал на кнопку.
   В пяти километрах к северо-востоку над лесом беззвучно поднялся столб огня, потом появилось густое облако дыма, над которым в воздухе вертелись обломки, и через полминуты прилетел звук взрыва, а с ним и воздушная волна, качнувшая верхушки деревьев.
   – Пожара бы не было, – сказал «офицер».
   – Дожди прошли, не будет, – ответил водитель.
   – Ну и ладушки, тогда по домам!
   И джип, натужно взвыв, полез на сопку, за которой их дожидались вернувшиеся с задания вертолетчики.
* * *
   Гунь Юй в бессилии смотрел на лежащие перед ним бумаги. Черт побери, хоть бы одно слово по-русски или по-английски!
   Открылась дверь, и в кабинет вошел один из его людей.
   Гунь Юй поднял глаза от лежавших перед ним бумаг и строго посмотрел на вошедшего.
   – Вам письмо, – сказал молодой китаец и поклонился.
   Конверт был странным, без марки и почтовых штемпелей, на лицевой стороне четким красивым почерком было написано по-английски:
   «Мистеру Гунь Юй в собственные руки».
   Сначала Гунь Юй обрадовался – наконец что-то написанное понятным человеческим языком, потом нахмурился и с подозрением взглянул на своего подчиненного – кто мог заранее знать, что несколько часов назад власть в китайской мафии перейдет в его руки?
   – Там ничего нет? – на всякий случай спросил он.
   – Только лист бумаги.
   Гунь Юй открыл конверт.

Глава третьяПодарок для якудзы

   Весь понедельник Сергачев и Паша пропадали где-то в городе.
   Утром Паша заскочил на минутку, спросил, что я буду делать днем, я сказал, что не знаю, он ответил – хорошо – и убежал, впервые не выпив со мной утренний кофе и не выкурив сигарету.
   Я послонялся по номеру, решил выйти, оделся, потом решил никуда не ходить и включил телевизор, но сразу выключил – новостные программы бесконечно повторяли кадры взорванной мечети, видеть этого не хотелось, и я все-таки пошел на улицу.
   Главные достопримечательности Гамбурга Паша мне показал в первые дни нашего здесь пребывания, потом он купил нам по сотовому телефону, а мне еще и туристский разговорник и отправил меня в свободное плавание. Большей частью я просто бродил по улицам, стараясь далеко не отходить от отеля и запоминать обратную дорогу, хотя особой нужды в этом не было – в кармане у меня лежала визитка «Саксонского двора». В случае необходимости можно было вообще ничего не говорить, а только показать визитку ближайшему бундесполицейскому, а уж он обеспечит доставку твоего туловища по месту проживания.
   Точно так же бродил я и сегодня, бесцельно, чтобы только убить время.
   Попытки сложить в голове мозаику произошедших событий ничего не дали. Насколько я понял, даже Петр Петрович пока не очень понимал, что происходит, и кто за всем этим стоит.
   Наверное, этот деятель должен быть не то что очень большим и сильным, но очень умным.
   А кроме того, я нутром чуял, что этот человек – русский.
   И поэтому мои мысли снова и снова возвращались к сидящему в кресле с колесами умному злодею Жене Черных.
   Несколько раз звонил на трубку Паша, интересовался, где я нахожусь и что делаю, я честно отвечал, что болтаюсь по каким-то гамбургским улицам. Попытка прочитать ему название улицы окончилась неудачно – табличка была исписана готической вязью, и я не смог отличить одной буквы от другой.
   Большей частью я думал о Светлане и с ужасом понял, что я ее не помню.
   Не помню, какого цвета у нее глаза и волосы, не помню тех маленьких интимных подробностей, которые как раз и говорят о близком, неслучайном знакомстве мужчины и женщины...
   Но я помнил ощущение радостного тепла, которое возникало в ее присутствии, тепла счастливого, пульсировавшего, растекавшегося по всему телу, изнутри проникавшего в кожу, вызывая мурашки умиления, а потом снова уходившего внутрь, куда-то в область желудка, где оно вспыхивало горячим шаром, бьющимся в унисон с сердцем.
   И, кажется, самым главным событием моей недавней жизни были не перестрелки, взрывы, бегство и погоня, а тот вечер в ее квартире на Бассейной, запах свежайшей горячей булки и тапки-зайцы, покачивавшие ушами при каждом ее шаге...
   Вечером, как обычно, мы собрались в моем номере перед телевизором.
   Выпуск новостей, слава Богу, не принес очередных сообщений о бесчинствах Господина Головы, то есть меня, хотя Сергачев, кажется, был этим обескуражен.
   Видимо, он ожидал большего.
   – Хорошо, – сказал Сергачев, погладив себя по веснушчатой лысине, – в полночь посмотрим последний выпуск и разойдемся.
   О том, чем они с Пашей занимались целый день, Сергачев не говорил, а я не спрашивал, по принципу – меньше знаешь, дольше живешь. Хотя шансов жить долго и счастливо у меня с каждым днем становилось все меньше и меньше.
   Петр Петрович кинул в рот очередную конфетку, задумчиво посмотрел на меня и, как бы между прочим, сказал:
   – Завтра Светлана прилетает, утром. Встретишь. У нас – дела.
   И, взяв пультик, нашел коммерческий канал, где показывали голых теток, и принялся увлеченно их рассматривать.
   – Надо ж номер заказать, – обеспокоился я, – девушка приедет, а ей жить негде.
   – Не надо, – сказал Сергачев, не отрываясь от экрана, – я ей квартирку купил, туда и отвезешь. Пусть в Гамбурге пока поживет, город хороший.
   – Квартирку, конечно, по случаю купили, – не удержался я.
   – Не совсем, – Сергачев отвлекся от трясущих силиконом девиц и с интересом посмотрел на меня, – но недорого, друзья помогли.
   Потом он снова посмотрел на экран и сказал:
   – В мое время такого не было.
   Ночной выпуск новостей ничем не отличался от вечернего, разве что добавилось сообщение о железнодорожной катастрофе в Читинской области. Я отнесся к этому известию спокойно – последние годы в России едва ли не каждый день что-нибудь рушится, сходит с рельсов или падает с неба. Однако Петр Петрович оживился.
   – В Чите? – переспросил он. – Это же на границе с Китаем!
   И пересел к телефону.
   Сначала он недолго поговорил по-немецки с кем-то, кого называл «герр полицайкомиссар», потом позвонил в Москву, на сей раз разговор шел, конечно, по-русски, но он больше спрашивал, чем отвечал, поэтому понять суть разговора было довольно трудно.
   В общих чертах стало ясно, что потерпевший крушение поезд шел в Читу из Китая и, скорее всего, был подорван, потому что многие в округе слышали взрыв такой силы, какой не могло возникнуть по простой железнодорожной причине.
   Судя по всему, пассажирами были исключительно китайцы, возможно, в поезде везли и контрабанду, если – да, то наверняка наркотики, но это установить уже невозможно. Сергачев несколько раз упоминал какого-то «Мандарина» и еще одного китайца, но как они связаны с этим поездом, я не понял.
   Когда Сергачев положил трубку, лицо его радости не выражало.
   – Наш клиент, – сказал он загадочно.
   Потом подумал и добавил:
   – Подробности мне дадут, но думаю, что наш. В Москве у китайцев власть переменилась – «Мандарин» исчез, значит, скоро найдут его труп. Вместо него Гунь Юй, бывшая правая рука «Мандарина», человек «Триад». Причем случилось это до катастрофы, а не после, значит, китайский переворот со взрывом поезда не связан. Думаю, завтра я узнаю о письме с требованием десяти миллиардов. Гунь Юй перед камерами выступать, конечно, не будет и пресс-конференции не даст, но о письме известно станет, и шаги он какие-то по этому поводу делать будет. Так что – утро вечера мудренее.
   Сергачев встал от телефона, походил по номеру, бездумно трогая разные вещи, посмотрел в темное ночное окно, потом сказал:
   – А знаете, кто будет следующим? Колумбийцы или японцы. А может, и те, и другие сразу...
   – Почему? – удивился я.
   – А ты, Лешенька, посмотри, кто уже был. Мусульмане, которых сейчас весь мир не любит, вроде как всемирные враги – Бен Ладен, и вообще... Потом – итальянская мафия в Америке, это совсем уже хрестоматия – Коза Ностра, Аль Капоне и город такой выбран – Чикаго, криминальная столица Америки, как у нас Петербург. Следующие – китайцы, на Дальнем Востоке их уже больше, чем русских, а за китайцами – «Триады», тоже притча во языцех, все о них слышали, но никто их не видел. Кто у нас остался из таких знаковых, как теперь модно говорить, фигур? Колумбийские наркобароны и японская якудза. Те и другие нам, русским, вроде по фигу, якудза нас вообще никаким боком не касается, а наркотики в Россию идут в основном из Афганистана или из «Золотого треугольника», который опять-таки под «Триадами». И все эти акции, кроме читинской, проходят за рубежами нашей великой Родины, значит, и ориентированы они не столько на русских обывателей, сколько на мировое общественное мнение. Потому – ждем известий из Боготы и Токио.
   – А причем здесь я, то есть Господин Голова? – спросил я.
   – А черт его знает! – ответил Петр Петрович. – Все, хватит, идем спать.
   – Достанет дневи заботы его, – добавил он и поднял вверх указательный палец.
* * *
   Возле одного из терминалов иокогамского грузового порта стоял российский сухогруз «Иван Сусанин», порт приписки – Владивосток.
   Все таможенные и прочие формальности были пройдены быстро и бесхлопотно, потому что сухогруз совершал регулярные рейсы между Владиком, как на матросском жаргоне испокон веку именуется Владивосток, и японской Иокогамой, доставляя туда важный для японской промьппленности и совершенно напрасно засоряющий российскую землю металлолом.
   Почти вся команда уже сошла на берег, остались только вахтенные и ответственные за разгрузку, поднялся на борт стивидор, молчаливые японцы в ярких касках и куртках начали командовать огромными кранами, почему-то не крича сиплыми пропитыми голосами – «Вира!» или «Майна!», а что-то нашептывая в торчащие из-под каски микрофоны. Дежуривший у трапа полицейский полез за термосом с зеленым чаем и коробочкой с обеденной порцией креветок.
   В это время на обрезе палубы появились четверо матросов, по всей видимости, не спешивших за покупками и сувенирами, крупные, вялые, с медленными движениями сильных и опасных животных.
   Полицейский убрал в сумку термос и темпуру, вытер чистые ладони носовым платком, проверил матросские документы, дежурно спросил:
   – Девочки? – добавив по-английски. – Girls?
   И дождавшись отрицательного ответа, понимающе кивнул – русские моряки бедные, у них мало американских денег и совсем нет йен. Моряки пошли в сторону города, а полицейский спокойно принялся за еду, до позднего вечера можно было отдохнуть...
   Перед воротами порта выстроилась вереница желтых машин такси, и японские шоферы-таксисты, как все таксисты мира, стояли маленькой кучкой, травя обычные шоферские байки.
   При виде вышедших из ворот матросов они быстро расселись по своим желтым телегам, оставляя выбор клиенту. Старший из матросов прошел вдоль стоящих у тротуара машин, остановился у одной из них, перекинулся парой слов с водителем и махнул рукой остальным. Моряки уселись на заднее сиденье, старший – на переднее, рядом с шофером и машина сразу тронулась с места.
   – Куда едем? – спросил водитель на чистом русском языке.
   – А где сейчас находится объект? – в свою очередь спросил старший.
   – Мацумото-сан сейчас принимает участие в чайной церемонии в тясицу, в парке Хибиа, это в центре города, – ответил водитель. – Там он пробудет еще часа два, а потом поедет в каресансуи у отеля «Огани». Это – надолго, часа на два, на три. Думаю, проще всего застать его именно там.
   – Годится, так и сделаем, – решил старший.
   Повернувшись к расположившимся на заднем сиденье морякам, он сказал:
   – Для начала сообщу вам, господа мореманы, что тясицу – это домик для чайных церемоний, специальный такой, а каресансуи – сад камней. Я об этом потом расскажу.
   Водитель такси ошибался, господин Мацумото не принимал участие в чайной церемонии, на сей раз он избрал домик-тясицу для встречи с прибывшим из Америки гостем. Мастер церемонии, гейша и даже оба телохранителя Мацумото-сан были отпущены, хозяин и гость остались наедине.
   Восьмиметровая комнатка, где проходили чайные церемонии, словно жала в плечах огромному американцу, он долго пытался устроиться на пятках, так же, как сделал это его японский хозяин, потом бросил напрасные попытки и просто сел на циновке, вытянув длинные ноги к низким входным дверям.
   – Садитесь как вам удобно, Карлуччи-сан, – сказал господин Мацумото, едва заметно улыбнувшись, – вы гость, вы устанавливаете правила...
   – Мистер Мацумото, давайте отложим церемонии до лучших времен, через два часа я должен быть в аэропорту Ханэда и лететь обратно, в Нью-Йорк.
   – Вы – редкий гость, господин Карлуччи, потому каждое ваше слово особенно драгоценно для ничтожного Мацумото. Я весь обратился в слух и внимание, чтобы не пропустить ничего из сказанного вами.
   Карлуччи поморщился, черт его знает, когда эти япошки говорят серьезно, когда шутят, а когда уже пора обижаться.
   – Вы уже слышали о несчастье, которое постигло семью Чинквента?
   – Ваш недостойный слуга слышал об этом, большое горе пришло в дом уважаемого Падре Луиджи, – Мацумото наклонил голову.
   – Сейчас начнутся большие изменения в нашем бизнесе, наверх придут новые люди. Может быть, они по-другому будут вести дела... – Карлуччи замялся: – У нас с вами сложились неплохие отношения...
   – Я еженощно возношу молитвы богам за то, что они даровали мне такого партнера, как вы! – молитвенно прошептал Мацумото. – Вы – прекрасный человек и замечательный партнер, господин Карлуччи. И пусть наше сотрудничество продлится еще десять тысяч лет!
   Издевается желтопузик, точно издевается, подумал мистер Карлуччи, дай срок, мы тебя научим разговаривать по-людски.
   – Я бы хотел знать, господин Мацумото, поддержите ли вы меня вовремя...
   Карлуччи задумался, подыскивая подходящее название той грызне, которая началась в итальянских кланах на северо-востоке Америки.
   – Конечно, дорогой господин Карлуччи! Я старый больной человек и мое слово мало что значит, но я его скажу в вашу пользу.
   – Спасибо, господин Мацумото, я знал, что найду у вас поддержку. И еще, что вы думаете об этом русском синьоре Капо – Господине Голове? Из ваших окон видна Россия, вы лучше меня знаете, что там происходит...
   Карлуччи обрадовался, что нашел такое удачное выражение, совершенно в японском стиле – «Из ваших окон видна Россия».
   Здорово сказано, в японском стиле.
   Лицо господина Мацумото стало серьезным, даже злым. Он невольно привстал, в подобных ситуациях он ходил, даже бегал по комнате, и те, кто хорошо его знал, обычно в ужасе вжимались в стены.
   – Я пока мало что знаю о Господине Голове, – ответил он сквозь зубы. – Мои люди в России пытаются узнать как можно больше, но для этого нужно время...
   Он все-таки встал, подошел к висящему на стене свитку со старой, трудно читаемой каллиграфией – «Бамбук зеленый, а цветы красные», и любовно поправил его.
   – Я думаю, следующий удар Голова нанесет в Колумбии или здесь, в Токио, – сказал он после небольшой паузы.
   Карлуччи поднялся – грядущие события в Колумбии или Японии его интересовали мало.
   – Мне нужно идти, господин Мацумото.
   – Конечно, Карлуччи-сан. Как только я что-нибудь узнаю о русском Голове, немедленно дам вам знать, это наш общий враг.
   И они по западному обычаю пожали друг другу руки.
* * *
   К воротам парка, невдалеке от которых в тени деревьев стояло такси с потушенными фарами, подъехал лимузин. Из него вылез пожилой японец в кимоно и деревянных сандалиях-гэта.
   – Это Мацумото? – тихо спросил сидевший рядом с русскоязычным таксистом матрос с «Ивана Сусанина».
   – Да, – ответил таксист, – он каждый вторник и пятницу приезжает в сад камней, чтобы побыть одному и подумать. Или сюда, или к храму Роянчи, но чаще сюда, у храма обычно много туристов, это отвлекает.
   Старик-японец вошел в парк, далеко позади него шли два крепких телохранителя в европейских костюмах, со спины неотличимых от парней, которые охраняют российских банкиров или авторитетов.
   – Пропустим их и по одному будем заходить, – старший взял у таксиста план сада камней. – Ты встанешь здесь, вы двое – здесь и здесь, а я буду страховать у выхода.
   Выйдя из машины, таксист открыл багажник и вытащил две спортивные сумки, побольше и поменьше. Маленькую сумку взял старший, большую – один из тех двоих, что шли к западной границе сада.
   Та часть парка, где оказались моряки с сухогруза «Иван Сусанин», совсем не напоминала парк в обычном, русском понимании этого слова. Деревья были низкорослыми, с причудливо искривленными стволами, некоторые, несмотря на лето, стояли без листьев и потому напоминали сухостой, встречающийся и в русских парках, но по причине неухоженности, а не эстетической радости, какую, видимо, испытывали японцы, взирая на корявое безлистное древесное существо.
   Зато сад камней вполне оправдывал свое название. Это были действительно камни, расставленные на расчерченном граблями песке в видимом беспорядке. Немного в стороне от этого каменного моря стояла одинокая простая скамеечка из доски, положенной на два камня. На скамейке сидели двое – господин Мацумото и немолодой, по западному одетый японец. Они тихо разговаривали, склонив друг к другу седые головы.
   Один из моряков опустился на корточки, раскрыл сумку, вынул оттуда короткую трубу базуки, привел ее в боевое состояние и передал своему напаранику. Тот привычно вскинул базуку на плечо и направил жерло в сторону скамейки. Сидящие на ней старики одновременно подняли головы и увидели ослепительно-огненный факел, летящий в их сторону...
   Моряк вынул из-за пазухи конверт, положил его в сумку и аккуратно закрыл молнию. Он повесил сумку на сухую ветвь ближайшего деревца, и они не спеша пошли в сторону ворот, откуда, быстро перебирая крепкими кривыми ногами, бежали два телохранителя господина Мацумото.

Глава четвертаяМертвец за штурвалом

   Утро началось привычным образом – зашел Паша, пожелал доброго утра и сказал, чтобы я звонил в случае чего. После этого он отбыл в неизвестном направлении, добавив уже в дверях, без улыбки:
   – До встречи у телевизора.
   Я послал его к черту с такими шуточками и отправился в ванную.
   Аэропортовский зал прибытия был полон встречающих, кое-где стояли люди с написанными на картонках фамилиями тех, кого они хотели бы увидеть в Гамбурге. Я картонки писать не стал, потому что, к своему стыду, фамилии Светланы до сих пор не знал, и еще потому, что хотел встретить ее сам, не с помощью приметного плакатика, а, говоря советским слогом, по зову сердца.
   Я встал так, чтобы видеть людей, выходивших оттуда, где горело табло с номером рейса и написанным немецкими буквами словом «Petersburg». Встал и прикрыл глаза, пытаясь настроиться на волну, которую, по моему пониманию, должна была излучать Света.
   Когда-то, в другой жизни, и даже не в другой, а в третьей или четвертой, я проходил краткосрочное обучение в Рязанском училище ВДВ. Рукопашному бою нас учил странный, не бойцовского вида человек, кандидат восточных философских наук, который со мной занимался не столько приемами владения своим телом для убийства других людей, сколько учил восточному уму-разуму.
   То ли он заметил во мне что-то родственное его душе, то ли был настолько одинок в своей черноземной Рязани, что охотно отдавал свои мысли любому желающему, но мы допоздна просиживали в застеленном настоящими татами спортзале с чучелами-макивари по углам. В сумерках они становились похожими на затаившихся японских воинов, пробравшихся в зал, чтобы подслушать, что говорят русские о тайнах восточных боевых искусств.
   Этот удивительный человек, которого все называли просто Мастером, всегда одетый в потрепанный, черный, похожий на пижаму, костюм рассказывал мне о японских воинах-невидимках ниндзя. Он говорил, что они на самом деле были совсем не такими, как в американских или гонконгских фильмах.
   Главное искусство ниндзя состоит не в том, чтобы, ловко махая руками и ногами, замочить как можно больше врагов, а в том, чтобы пройти мимо этих врагов совершенно незаметно. Если воину приходилось вступать в бой, то это означало, что он еще плохо освоил главное искусство ниндзя – быть невидимкой.
   И в этом искусстве важно не только умение смешаться с толпой, или, прижавшись, раствориться в стене, но, самое главное, способность видеть и чувствовать намного больше, чем обычные люди. Необходимо развить в себе не только внешние чувства, но и те, что скрыты внутри, внутренние глаза и уши, внутренний вкус и осязание, чтобы видеть в полной темноте и слышать в полной тишине.
   А если уж довелось вступить в бой, то использовать как оружие любой находящийся под рукой предмет – горсть песка, стакан, авторучку. И если спустя много лет я позабыл мудреные японские слова-термины, обозначающие все эти «внутренние» чувства, ощущения и центры внутри человека, которые за них отвечают, то само это умение осталось жить в моем теле, без моего ведома и, может быть, даже вопреки моей воле. И происходило это, наверное, потому, что было заложено в человеке матушкой-природой. Звери-животные, которые живут вокруг нас, или рядом с нами, всем этим обладают и пользуются, а если нам об этом не говорят, то, наверное, просто не считают нужным, относя нас к низшей по сравнению с собой расой.
   Так стоял я с закрытыми глазами в гамбургском аэропорту Фульсбюттель и представлял себе Светлану, ее глаза, губы, запах, вкус того нежного места, где сходятся рука и плечо, родинку на левой груди, маленькую, как чернильное пятнышко, поставленное небрежной школьницей, и всякие другие вещи, какие могут прийти в голову мужчины, ждущего любимую и желанную женщину...
   Поэтому я сразу почувствовал, что она выходит из стеклянных дверей, и с каждым шагом ощущение ЕЕ становилось все сильнее и сильнее, пока не стало совсем невыносимо стоять вот так, с закрытыми глазами. Я открыл глаза и увидел ее и не только ее, но и себя, как я сам точно так же отражаюсь в ней, как она во мне, и достигла она этого без всяких восточных технологий, а только силой своей женской любви.
   И тогда я понял, что такая любовь и есть самая сильная и всепокоряющая вещь на свете и пока мы вот так любим друг друга, никто не сможет меня одолеть, потому что я не один, а нас трое – я, Света и ЛЮБОВЬ...
* * *
   Капитан Романофф посмотрел на наручные часы, сверил их с судовым хронометром и записал в судовой журнал:
   «17.06.03. 8-03. „Каналья“ выходит из залива Апалачи курсом зюйд-вест-вест. На борту 28 человек экипажа, 16 пассажиров и 6 девушек. Больных – нет».
   Проблема шести девушек, постоянно пребывавших на борту яхты, уже давно его беспокоила. Формально они не были членами экипажа, и записывать их в судовую роль было нельзя, но они не были и пассажирками, потому что постоянно находились на борту и занимались обслуживанием пассажиров.
   Попытка поговорить на эту тему с хозяином, сеньором Родригесом, ни к чему не привела, похоже, тот просто не понял, о чем идет речь.
   – Ты хочешь трахнуть одну из девчонок? – удивленно спросил он. – Так трахни, и дело с концом. О таких вещах можешь меня не спрашивать, это предметы общего пользования.
   Он рассмеялся:
   – Да, да, именно – общего пользования!
   – Нет, сеньор Родригес, я не это имел в виду...
   – Так в чем же дело? Не дают? Хорошо, я скажу, что ты пользуешься бессрочным кредитом. Да, да, бессрочным кредитом!
   И он опять разразился хохотом.
   Нет, нынешний владелец яхты был хороший, много лучше, чем тот, прежний, страдавший морской болезнью, который купил яхту для престижа. За пять лет, что у него была яхта, они выходили в море дважды – в день покупки, чтобы посмотреть, на что она способна, и в день продажи, с той же самой целью.
   Сеньора Родригеса престиж не интересовал, он плавал на яхте, чтобы получить удовольствие, и старался это делать почаще. Последние три года они практически провели в плавании, выходя в море иногда заполночь, по внезапной прихоти владельца, приставали к берегу в самых неожиданных местах, подчас с риском для судна.
   Не все, далеко не все нравилось капитану в этих поездках, некоторые он даже, по приказу сеньора Родригеса, не всегда заносил в корабельный журнал, что немного беспокоило ту часть его совести, которая отвечала за мореплавание. Остальные участки совести спали, получив серьезный наркоз в виде счета в швейцарском банке.
   Не исключено, думал капитан Романофф, что Пабло Родригес занимается торговлей наркотиками, даже скорее всего – это именно так. Но наркотики – такой же товар, как колготки или пепси-кола, пока есть спрос, их будут продавать. И если этим не будет заниматься сеньор Родригес, значит, это будет делать кто-то другой, вот и все. Когда люди перестанут покупать наркотики, сеньор Родригес, может быть, начнет торговать кофе или сахарным тростником.
   Бизнес есть бизнес.
   А так капитану Романофф нравился этот авантюрный стиль жизни, и, если бы не русские корни, можно было подумать, что в его роду были пираты.
   Но, увы, его предок, по фамилии Сидоров, в начале прошлого, XX века, прибыл в Америку из Австралии, где безуспешно пытался покорить австралийскую целину в штате Новый Южный Уэльс. Что вынудило прадеда уехать оттуда, капитан Романофф не знал, может быть, кенгуру вытаптывали посевы, может, аборигены устроили охоту за его скальпом, но, как бы то ни было, господин Сидоров высадился на острове Эллиас у подножья Статуи Свободы, а через несколько лет, после русской революции, переменил фамилию на Романофф, которую вроде бы носил русский царь.
   Капитан вышел на мостик, любовно оглядел яхту, обернулся на удаляющиеся огни американского берега и невольно вздохнул. Все было хорошо в его теперешней жизни, прекрасная яхта, которая только по документам числилась «прогулочной яхтой класса А», а по сути была настоящим двухпалубным судном, с мощными дизелями, позволявшими уйти от любой погони, каютами класса «люкс», небольшим рестораном и бассейном на верхней палубе, совсем немного не дотягивавшим до олимпийских стандартов.
   Одно было плохо – купив яхту, сеньор Родригес изменил ее имя. Вместо прежнего «Сперанца» – «Надежда», он пожелал назвать судно «Каналья». Что ни говори – не самое подходящее имя для порядочной яхты, и, к тому же, старое морское поверие гласит – корабль, поменявший имя, ждет беда.
   Яхта плыла под либерийским флагом, портом стоянки числился Ла-Чоррера в Панаме, владелец был колумбийцем, капитан носил русскую фамилию, команда набрана из кубинских эмигрантов, только кок был чистокровным американцем.
   Не уместившиеся в судовую роль девчонки были всех цветов кожи, но у большинства были американские «зеленые карты». Классные девчонки, сисястые, задастые, они большую часть дня валялись вокруг бассейна и, в отсутствии пассажиров, охотно соглашались скрасить нелегкие матросские будни, не обделив своим вниманием никого из команды, кроме повара-кока, который был стопроцентным геем и бегал от них, как черт от ладана.
   Ночные вахты были популярны у моряков, а в каюте капитана практически поселились две очаровательные подружки – молоденькая негритянка с лицом и телом девочки-подростка и пышнотелая русоволосая красавица со славянскими корнями.
   В бухту залива Апалачи, традиционное место яхтенных стоянок, они зашли пополнить запасы пресной воды и продовольствия, однако застряли там на три дня. Сначала из-за какой-то необычайно важной встречи, которая должна была состояться у хозяина с одним из его контрагентов, как называл Пабло Родригес своих подельников. Потом из-за штормового предупреждения, которое настойчиво передавала местная радиостанция. Не состоялось ни то, ни другое – контрагент сеньора Родригеса не приехал на встречу и вообще словно в воду канул, не на море будь сказано, шторм тоже прошел стороной. Поэтому, как только немного распогодилось, они снялись с якоря.
   Цель Пабло Родригес указал совершенно определенно.
   Выйдя на палубу, он отлепил правую руку от одной из девиц и махнул в сторону открытого моря:
   – Туда!
   И капитан Романофф взял курс на то место на карте, где сходились Северный Тропик и 90 градусов на запад от Гринвича.
   Вечеринка по случаю удачного выхода в море затянулась далеко за полночь, поэтому, когда пробили полуденные склянки, никого из пассажиров на палубе еще не было. Штиль сменился попутным ветром, капитан распорядился дать полный ход, и яхта буквально неслась по волнам, представляя, должно быть, со стороны живописное зрелище – белоснежный, устремленный вперед корпус корабля на фоне синего, с белыми барашками волн, моря, сливающегося на горизонте с таким же синим небом, по которому, как волны, бежали барашки облаков.
   Когда наступило время ленча, на палубу начали выползать первые пассажиры. Две девушки с помятыми лицами и телами привели под руки Пабло Родригеса, с трудом удерживающего на лбу резиновый пузырь со льдом.
   Босс рухнул в плетеное кресло, стоящее возле бассейна, посмотрел на плещущуюся за бортом воду и поморщился.
   – Что это гудит, капитан? – спросил он слабым голосом.
   – Машины, – бодро ответил капитан. – Идем полным ходом.
   – Зачем? Зачем надо куда-то идти полным ходом, вы куда-нибудь торопитесь, шеф? Я – нет.
   – Сеньор Родригес, когда судно идет на большой скорости, то качка почти не чувствуется, – сказал капитан, показав руками, как качка действует на измученный алкоголем организм.
   Сеньор Родригес проследил за его руками, потом бросил взгляд за борт и сказал:
   – О, нет, качки не надо, но сделайте так, чтобы это не гудело.
   – Йес, сэр! – по-военному ответил капитан, приложив руку к фуражке, и отправился в рубку, где первым делом посмотрел на часы, потом определил положение судна.
   Скорость сбавлять он не стал. До точки рандеву[3] осталось четыре часа хода.
   Постепенно вокруг бассейна собрались все пассажиры, несколько бокалов мартини со льдом заметно улучшили самочувствие гостей сеньора Родригеса, да и сам босс почувствовал себя лучше.
   Опрокинув в себя еще один бокал бодрящей жидкости, он решил выступить с речью:
   – Господа! – начал Родригес, не рискуя, впрочем, подниматься с кресла.
   – О! Dispenseme! Извините! – поправился он. – Дамы и господа! Я хочу предложить вам безумную авантюру, да, да, господа, именно безумную авантюру! Давайте развернем нашу чудесную яхту, кстати, кто-нибудь знает куда мы плывем? О чем это я... Да, мы развернем нашу чудесную яхту, направим ее на Кубу и захватим ее, да, да, господа, именно захватим! Если это получилось у адвоката Кастро, приплывшего на яхте «Гранма» с двенадцатью бандитами, то почему это не может получиться у нас? Нас даже больше, нас...
   Он мучительно пересчитал в уме приглашенных, потом добавил себя, вычел девушек и неуверенно сказал:
   – Шестнадцать...
   И покосился на стоявшую у его левого плеча девицу.
   Та начала энергично кивать головой, и свободные от бюстгальтера груди стали раскачиваться из стороны в сторону с такой силой, что усилилась бортовая качка.
   – Да, нас – шестнадцать, – повторил сеньор Родригес, – и мы вполне можем это сделать. Да, господа, мы это можем!
   Стоявший в сторонке капитан поднял глаза к солнцу, которое, словно капелька жира, медленно стекало по голубой тефлоновой сковородке неба к затянутому дымкой горизонту.
   Потом он подошел к дверям радиорубки, открыл ее своим ключом, тщательно запер за собой дверь, и включил передатчик. Когда загорелись зеленые лампочки, говорящие о том, что рация исправна и готова к работе, он быстро настроился на волну, телеграфным ключом отбил быструю вереницу знаков, услышал сигнал приема и выключил рацию, не забыв сдвинуть верньер настройки.
   – Мы не будем казнить сеньора адвоката Кастро, нет, нет, не будем, – продолжал Родригес, – я перед ним преклоняюсь, я хочу быть на него похожим. Он – великий человек, и он достоин подражания. Мы дадим сеньору Кастро хорошую пенсию, пусть он наслаждается жизнью, и мы тоже будем наслаждаться жизнью на нашем острове Куба, который наконец-то станет островом настоящей свободы! Капитан, мы можем повернуть на Кубу?
   – Никак нет, сэр! – твердо ответил капитан Романофф.
   – Почему? – удивился сеньор Родригес. – Я же хочу захватить Кубу, значит я должен туда попасть!
   – Дело в том, сэр, что в судовом журнале записан наш курс – Северный Тропик и 90 градусов западной долготы, и пока мы не достигнем этой точки, мы не вправе изменить курс.
   – Но почему, я не понимаю, почему?
   – Потому что так записано в судовом журнале.
   – Да, – Пабло Родригес задумался, – что ж, похоже, ничего не поделаешь, придется потерпеть до завтра. Скажи мне, добрый капитан, а завтра мы можем пойти на Кубу?
   – Конечно, сэр, надо только сделать соответствующую запись.
   – Бедная Куба, ей придется еще сутки стонать под коммунистическим игом!
   В точке рандеву стояла белоснежная яхта, точно такая же, как «Каналья», и построенная на тех же итальянских верфях. К правому ее борту было пришвартовано странное плавучее устройство, похожее на огромную, пятиметровой длины, авиабомбу с прозрачным куполом кабины. Только специалист мог определить, что это устройство – не что иное, как сверхмалая советская подводная лодка «мокрого» типа «Тритон-1М», построенная не для подводной охоты или наблюдения красот морской глубины, а с целью наносить вред кораблям враждебных государств.
   И только специалист удивился бы факту нахождения «Тритона» в нейтральных водах Мексиканского залива, тем более, что за все время советского военного судостроения их было построено всего тридцать две штуки, часть из них была списана, часть – утеряна во время боевых операций, а немногие оставшиеся находились на строгом учете Главного Разведывательного Управления, именуемого с легкой руки Виктора Суворова «Аквариумом».
   В «Тритон» по штормтрапу спустились два человека в черных блестящих костюмах легководолазов, мини-лодка отвалила от борта яхты и сразу же ушла в прозрачную глубину.
   Капитан зашел в рубку, уточнил координаты яхты, в очередной раз сверил время и вышел на палубу.
   Веселье на спардеке набирало первобытную мощь оргии, которая на сей раз приняла совершенно разнузданный вид. Капитан брезгливо смотрел на то, как здоровые мужики, обладатели многомиллионных состояний, имеющие не только огромные плантации конопли, опиумного мака и кокаиновых кустов, но и тысячи людей, готовых встать под ружье, эти кокаиновые бароны, графы и виконты, скинув плавки, гонялись друг за другом с явным намерением не столько запятнать соперника, сколько поиметь его самым гомосексуальным образом.
   Если бы капитан Романофф знал классику советской эстрады, то в этот момент обязательно вспомнил бы любимую русским народом песню – «Стоят девчонки, стоят в сторонке...», потому что невостребованные девицы действительно скромно стояли в стороне и только ввиду скупости одежды не теребили платочков. Они с любопытством наблюдали за сексуальными играми пьяных генералов наркобизнеса и обменивались скабрезными шутками. И еще два человека не принимали участие в буйных забавах. Двое мужчин на юте, у кормового флага, были почти трезвы и смотрели в сторону моря.
   Одного из них капитан знал, он был частым и почетным гостем Пабло Родригеса, к тому же фотографии сеньора Хосе Фраго периодически появлялись на первых полосах крупнейших американских газет. Сеньор Фраго был главой Западного картеля колумбийской мафии и усердно разыскивался Интерполом и ФБР. Вторым был неизвестный капитану американец, поднявшийся на борт в бухте залива Апалачи, и, судя по тому, с каким уважением обращался с ним сеньор Хосе, являлся очень крупной шишкой в американском истеблишменте.
   Капитан в который раз за день посмотрел на часы, крикнул рулевому: «Стоп машина!» – и подозвал к себе двух заскучавших девиц, блондинку и негритянку.
   – Девочки, держитесь сейчас меня.
   Девочки послушно вцепились в белый капитанский китель.
   – Ну, не так буквально, просто будьте поближе...
   – Капитан, почему стоим? – крикнул запыхавшийся Родригес.
   – Нужно взять пеленг, – ответил, не оборачиваясь, капитан.
   – Бери, добрый капитан, только не долго! – крикнул Пабло Родригес и устремился в погоню за вертлявым немолодым мужчиной с татуированным пауком на спине.
   А капитан в сопровождении двух девушек пошел на бак, где устроился на стоящем у борта ящика со спасательными принадлежностями.
   – Посидим пока здесь, – сказал он удивленным девицам.
   По правому борту, за рубкой, стоял педик повар в белом кителе и высоком белом колпаке. Крепко вцепившись в непонятную ему корабельную железяку, он не отрываясь смотрел на голых мужчин, бегающих по прогулочной палубе. Повар кусал и облизывал пересохшие губы и имел вид человека, измученного жаждой и прикованного неподалеку от фонтана.
   С трудом оторвав тело от нагретого солнцем белого железа рубки, повар-гей, пробрался сквозь клубок обнаженных мужчин и подошел к тем двоим, что беседовали на юте.
   – Мистер Фраго, – нежным голосом сказал он, – не желаете ли получить на обед что-нибудь особенное? Я могу приготовить для вас любое блюдо...
   Сеньор Фраго с удивлением обернулся, не сразу поняв, кто и зачем его беспокоит, и с любезностью истинно латиноамериканского джентельмена, которые, как известно, превосходят своей любезностью всех прочих джентльменом мира, ответил:
   – Голубчик, я разборчив в женщинах, а не в еде. Готовь, что хочешь... Впрочем, нет, постой, сделай для нас с другом, – он указал взглядом на стоящего рядом американца, – чулетас де пуэрка. Тебе знакома кубинская кухня?
   – Конечно, мистер Фраго, конечно. Я несколько лет прожил на Кубе. Так получилось...
   – Ну и прекрасно, я буду с нетерпением ждать обеда, – и сеньор Фраго легонько коснулся пальцами щеки повара.
   К несчастью, именно в этот момент судно качнуло, слегка, совсем немного, но этого было достаточно, чтобы повар потерял равновесие и, чтобы не упасть, обнял за талию сеньора Фраго. Тень брезгливости промелькнула на лице колумбийца, но он сказал лишь:
   – Держитесь, мой друг, держитесь!..
   И повернулся к американцу, продолжая прерванный разговор.
   Повар-гей скользнул ладонью по талии наркобарона и лежавший в его руке конверт, тщательно упакованный в полиэтилен от нечаянного разрушения водой, опустился в карман белых шортов сеньора Фраго. Случайный наблюдатель мог бы подумать, что это записка страдающего от неразделенной любви педераста.
   После чего повар поклонился и начал пробираться обратно к рубке, и со стороны было не понять, то ли он сторонится обнаженных мужских тел, то ли наоборот, стремится прижаться к ним покрепче...
   Когда на горизонте появилась белая точка приближающегося судна, капитан открыл спасательный ящик и вытащил оттуда три ярких надувных жилета.
   – Пригодится, – коротко сказал он девицам.
   И в это время где-то в середине судна, как раз под прогулочной палубой, раздался взрыв. Заложенная в тротиле сила разорвала корабль надвое, взметнула в небо столб белой на солнце воды, смела с палубы людей, кресла, тенты и еще какие-то вещи, совершенно не нужные на морском дне, и оставшейся еще в себе мощью разнесла беспомощные, тонущие половинки яхты в разные стороны.
   Прибывшая через полчаса белоснежная яхта, как две капли океанской воды похожая на погибшую «Каналью», подобрала капитана с двумя девицами – негритянкой и белой, повара-гея, живого и невредимого, но хранящего на лице то же выражение мучительной неудовлетворенности, а также привязанный к спасательному поясу труп сеньора Хосе Фраго, разыскиваемого половиной полиций мира.
   В белых шортах сеньора Фраго оказался тщательно запечатанный в полиэтилен конверт, который вскрыли уже в полиции.
* * *
   – Кажется, теперь – все, – сказал Сергачев, когда кончился ночной выпуск новостей.
   Мы сидели в моем номере, теперь уже вчетвером. Светланка едва успела накинуть халатик, а я так и остался светить обнаженным торсом.
   Петр Петрович достал баночку с леденцами, потряс ею и звонко бросил на стол.
   – Закурить, что ли? – сказал он и неожиданно выругался, впервые за все время нашего знакомства.
   И сразу же извинился:
   – Простите, Светлана Михайловна.
   – Ничего, если хотите, я тоже могу.
   – Вот этого не надо. Я, можно сказать, за весь мир отвечаю, а ты – за одного Лешу Кастета, а он тебе повода для брани пока не дает, чему и радуйтесь.
   Она тихо этому порадовалась, но все еще не понимала причину внезапной сергачевской вспышки.
   – Что случилось-то, ребята? – спросила она, отпуская мою руку и запахивая халатик. – Может, кофе выпьем?
   – Спать плохо будешь, – сказал Паша.
   – А мы сегодня спать и не планируем. Правда, Леша?
   – Правда, – неуверенно ответил я.
   События разворачивались по предсказанному Сергачевым сценарию. Что будет дальше он тоже, видимо, знал. Увертюра кончилась, и все шло к тому, что скоро начнется моя сольная партия в этой рок-опере, где слово «рок» обозначает судьбу, а не способ перебирать струны гитары...
   – Паша, закажи кофе, плюшек каких-нибудь, и узнай – может, леденцы у них есть.
   – А вы, Петр Петрович, вместо леденцов резинку жевательную возьмите, – посоветовала Светлана, – дыхание освежает и вообще...
   Сергачев бросил на нее такой взгляд, который вполне мог сойти за второе ругательство.
   – Светочка, дитя мое, – заговорил Петр Петрович, – может, ты устала с дороги-то, может, отдохнуть хочешь, выспаться? Так Паша тебя проводит, а мы с Лешей тут посидим еще маленько, покалякаем.
   – Фигушки вам, – ответила Светлана и действительно показала кукиш, – фигушки с маслом! Вы, значит, Лешу опять будете на какое-нибудь смертоубийство уговаривать, а я – спать иди! Нетушки, дудки, я здесь посижу, я знать хочу, чего будет!
   – Так, Светланушка, я и сам толком не знаю, что будет, и вообще – все в руке Господней.
   Хорошо, хоть не стал пальцем в небо тыкать, подумал я.
   И тут Сергачев устремил палец в небо и добавил:
   – Там все решается, там, на небесах, а мы, аки черви и... – он сделал паузу, задумался, – и тлен... Нет, тлен не подходит, ну, в общем, ты понимаешь, о чем я...
   – Я все понимаю, – продолжила свое обличение сергачевского коварства Светлана, но тут в номер вошла горничная, толкая перед собой изрядно нагруженный сервировочный столик, и Светке не удалось сорвать все маски с вероломного старца.
   На столе появился кофейник, чашки, разные блюдечки и посудинки, и все остальное, что нужно засидевшимся допоздна полуночникам для того, чтобы попить кофе.
   Потом горничная наклонилась к пашиному уху, уложив ему на плечо тяжелую, как вымя дармштадтской коровы, грудь и стала что-то ему в это ухо нашептывать.
   Паша на грудь горничной внимания не обращал, но слушал внимательно, изредка кивая головой и говоря:
   – Я, Я!
   До меня не сразу дошло, что по-немецки «я» обозначает «да», и сначала пришлось поломать голову над тем, что же это такое Паша берет на себя, может быть даже покрывая всех остальных.
   Паша в последний раз сказал – Я! – барственным кивком отпустил горничную и обратился уже к нам:
   – Господа, есть важное сообщение. Может быть, конечно, оно не всем будет интересно, – тут он многозначительно посмотрел на Светлану, – но, тем не менее, прошу внимательно его выслушать.
   Он наклонился к столу, приглашая и нас сделать тоже самое, и начал трагическим шепотом раненого в бою героя:
   – Господа, во-первых, я хочу сказать, что фройляйн горничная, которая так любезно согласилась обслужить нас этой ночью, по своему, так сказать, экстерьеру вполне подходит для съемок во всемирно известных порнофильмах компании «Магма».
   – Пошляк! – сказала Светлана и демонстративно отвернулась.
   – Пошляк, – легко согласился Паша, – но, все-таки, во-вторых, фройляйн горничная...
   – И хам, – на всякий случай добавила Светлана.
   – И хам, – опять признал свои недостатки Паша. – Фройляйн горничная сказала, что, к сожалению, леденцов в гостинице нет. Она уже передала нашу просьбу старшему менеджеру, тот сидит за компьютером, и, может быть, найдет в Нижней Саксонии фирму, которая выпускает леденцы, тогда они разбудят ночного курьера и отправят его в эту фирму, поэтому придется немного подождать. И еще она сказала, чтобы мы не беспокоились, все расходы по доставке леденцов гостиница берет на себя.
   Потрясенные услышанным, мы молчали, потом Сергачев тихо сказал:
   – Мудак!
   И стал наливать кофе.
   Поговорить той ночью так и не получилось. Паша поначалу ерничал по поводу леденцов и карамелек, вызывая нешуточную сергачевскую злость. Потом он переключился на меня и стал отпускать двусмысленные намеки, связывая мое проживание в гостинице с ночными дежурствами вымястой горничной, а также горничных с других этажей и всего женского персонала гостиницы, чем вывел из себя и Светлану.
   В итоге все расстались злые и недовольные друг другом. Правда, Светка дулась на меня недолго, только до совместного похода в душ. Потом мы еще больше упрочили наши отношения в постели, а когда Светлана уснула, смешно сопя носом и обхватив подушку руками, я встал и пошел к окну курить.
   Табачное зелье прочистило мне мозги, и я понял, что весь этот спектакль был устроен только потому, что разговор между нами должен идти серьезный, совсем не для посторонних женских ушей, и что они – Паша с Петром Петровичем – знают о происходящем намного больше меня, и то, что они знают – тяжело и страшно, поэтому и им тоже нужно было повеселиться и расслабиться.
   На этой, вообще-то невеселой, мысли я успокоился и, откинув одеяло, обрушился прямо на Светлану, отчего она только довольно пискнула во сне.

Глава пятаяШашлык из невесты

   Утро началось слишком рано – в десять часов.
   Пришел Паша, долго, но деликатно стучал в дверь, заказал завтрак, напомнил о необходимости принять душ и почистить зубы и вообще вел себя как хорошо вышколенный камердинер английского аристократа, опаздывающего на заседание палаты лордов. Он старательно отворачивался, когда в поле зрения заходила неодетая Светлана, а потом, убедившись, что мы встали, и падать в постель больше не намерены, ушел курить на балкон.
   После завтрака, совместного пития кофе и дружного перекура Паша повелел Светлане одеваться по-уличному, потому что они сейчас пойдут на какую-то штрассе для массированного налета на гамбургские магазины.
   «Шоппинг» – магическое слово, значительно ускоряющее действия любой, даже полуспящей женщины, поэтому через считанные минуты Светлана уже была одета, обута, скупо накрашена и стояла в дверях, готовая к покорению предприятий немецкой торговли.
   Паша вернулся после очередного перекура на балконе, окинул ее придирчивым взглядом, снял с плеча невидимую пушинку и сказал, со страстным придыханием: «Хо-ро-шо!» – и я был оставлен в гордом одиночестве, награжденный на прощание воздушным поцелуем и многообещающим взглядом сквозь густые, как черный иней, ресницы.
   Однако гордое одиночество продолжалось не долго, можно сказать, совсем не продолжалось, потому что сразу же после ухода торгово-закупочной парочки на пороге возник Петр Петрович Сергачев с полиэтиленовым пакетом в руках.
   – Ушли? – спросил он.
   – Ушли, – подтвердил я со вздохом.
   – Хорошо, – сказал Сергачев и вытащил из пакета огромную, килограмма на два, жестяную банку.
   – Вот, – сказал он, устанавливая ее на стол, – купил, угощайся! – и кинул в рот целую горсть леденцов.
   Я вежливо взял одну конфетку, покатал ее во рту, ощутил пластмассово-фруктовый вкус и быстренько проглотил. С детства помню, что конфеты портят зубы и отбивают аппетит.
   Сергачев включил телевизор.
   Транслировали не обычный выпуск новостей, а что-то вроде аналитической программы, которую вели несколько серьезных немецких мужчин в дорогих костюмах и двое людей в форме. Судя по количеству орденских колодок, нашивок и разного рода звездочек на погонах, рукавах и лацканах мундиров, форменные люди имели немалый чин и занимали какие-то высокие посты в армии и полиции, потому что один из них был в форме бундесвера, а другой – в полицейском мундире.
   Для начала показали документальные кадры, снятые ARD, CNN, Chanel-1 и еще какими-то телекомпаниями, оказавшимися первыми на месте происшествия.
   Иногда кадры не говорили вообще ничего, например, масляное пятно на поверхности Мексиканского залива и плавники акул, настойчиво круживших вокруг обломков яхты «Каналья» и радужных солярных разводов с одиноким спасательным кругом посередине.
   Это выглядело конечно, впечатляюще, но неинформативно: погибло судно, погибли люди, но почему, отчего – понять было нельзя. И, если бы не письмо в кармане объеденного акулами сеньора Фарго, никто никогда не узнал бы о причастности таинственного Господина Головы к гибели яхты. В этом письме Голова опять продемонстрировал всему миру свою причастность к произошедшей трагедии.
   Больше всего комментаторы возмущались тем, что он не требовал выпустить из тюрьмы своих соратников или сместить с поста министра внутренних дел, он просто хотел денег, много денег, несуразно, неприлично много, точно также, как и во всех остальных случаях.
   Именно эта неприкрытая меркантильность больше всего бесила собравшихся в телестудии авторитетных аналитиков. Казалось, что они были готовы понять и простить любые, самые немыслимые, чудовищные злодеяния в мировом политическом сообществе, если только на них наклеен ярлык с красивым политическом слоганом.
   Сергачев что-то переводил мне прямо с экрана, какие-то особо длинные тирады пересказывал, но все-таки больше слушал, наклонившись вперед к экрану и жестко сцепив пальцы в замок.
   Меньше всего говорили о читинской катастрофе, ее даже не показывали. Подробности о ней мне рассказал Сергачев уже после окончания аналитической программы. Когда в заключение еще раз показали кадры горящей берлинской мечети, Сергачев указал на экран и сказал:
   – Эти вот – самые страшные, у них сейчас экспансия, пассионарность, их ничто не остановит. Плохо иметь врагов, которые не боятся смерти.
   Он выключил телевизор, встал, открыл балконную дверь, постоял в ее проеме, обратив лицо к небу и солнцу, потом вернулся в номер и снова включил телевизор.
   – Лешенька, организуй кофе, побольше да погорячее. За кофе и поговорим.
   И принялся бездумно переключать каналы.
   На многих мелькали те же кадры разрушения и смерти – дымящиеся камни мечети, муфтий, взывающий к небу и людям, горсточка нищих, смотрящих не на мечеть, а в сторону от камеры, не прикрывая лиц, но и не показывая их, мужчина с ключами от автомобиля что-то спрашивает у полицейского, тот пожимает плечами...
   ...желтая лента полицейского ограждения, за которой – раскрытая дверь итальянского ресторанчика в Чикаго, трупы, битая посуда, лужи вина и крови, полицейское «No comment», раскрытая ладонь в объектив телекамеры, итальянцы, стоящие за полосой ограждения, гитарист в длинном, до земли, плаще, с гитарой за спиной, смуглое, безразличное к виду смерти лицо...
   ...сад камней, клочки одежды и человеческой плоти на причудливо изогнутых кустах, растерянные лица японских полицейских – один из погибших оказался высоким чином полицейской префектуры Токио...
   ...снова – масляное пятно и спасательный круг с надписью «Каналья», теперь снятые с вертолета...
   Попили кофе, который принесла горничная, другая, не та, что ночью, но с таким же добротным немецким выменем, живущим своей особой жизнью под форменным платьем.
   Там, где был нашит вензель «Саксонского двора», под материей блузки торчал большой, с кнопку дверного звонка, сосок, вызывая мысли о детстве и колыбели, а вовсе не те, что ожидала горничная. Поэтому ушла она с обиженным видом, и изо всех сил старалась не раскачивать бедрами...
   – А приличная вроде бы гостиница, – сказал Петр Петрович, проводив ее жадным взглядом, и, словно одернув себя, продолжил уже другим голосом, скучным, даже мрачным:
   – Сейчас кино немножко посмотрим, а потом уже будем разговоры разговаривать.
   Он встал, вынул из кармана плаща, брошенного на кресло у входа, видеокассету, вставил в магнитофонную щель. Вспыхнул телевизионный экран, прошли полосы и рябь, и на экране появился мужчина, сидевший за столом на фоне какой-то безликой декорации, какие в наших фотосалонах ставят для съемок на паспорта.
   Мужчина был неуловимо похож на меня, хотя его лицо было замаскировано мозаикой, которую телевизионщики делают, когда хотят скрыть лицо преступника или свидетеля, которому угрожают смертью.
   – Господа мировое сообщество, – начал говорить моим голосом мужчина, глядя в бумажку, – я, известный вам Голова, уполномочен российской братвой заявить, что нам надоел тот бардак и беспредел, который устроил Бен Ладен и ему подобные отморозки. Мы не хотим видеть на святой русской земле посланцев колумбийской наркомафии и эмиссаров «Золотого треугольника». Нам не нужны китайские крестьяне и рабочие, сажающие коноплю на нашем Дальнем Востоке и шьющие свои тряпичные куртки и штаны в подвалах наших домов. «Россия – для русских!» – так решил Большой сход Великой России. Потому я официально заявляю, что мы, российская братва, объявляем войну коррупции, наркоте и беспределу во всем мире. Отдельное слово для господина Бен Ладена – твои дни сочтены, Беня, распорядись копать себе могилу, если будет что хоронить, конечно.
   Мужчина сделал глоток воды из стоящего перед ним стакана, сложил листочки и, уже не глядя в них, добавил:
   – А предъява на деньги – это конкретно. Номера счетов мы укажем в нужное время. Готовьте бабки, господа!
   Экран на мгновение погас, потом на нем появился двуглавый орел на фоне российского флага и зазвучал царский гимн «Боже, Царя храни...».
   – Это что? – ошарашенно спросил я Сергачева, когда экран погас окончательно.
   – Это – начало твоей Большой Войны...
   И Петр Петрович рассказал мне такие вещи, от которых мои коротко остриженные волосы начали шевелиться.
   – Вот ты, Леша, живешь тут в вольном городе Гамбурге и ничего не знаешь. Газет не читаешь, потому что языка не знаешь, а это великий язык между прочим, на нем писали Гете, Гейне, Кант, Шиллер...
   – Кант в Калининграде родился, он русский, – поправил я Сергачева.
   Он странно посмотрел на меня, сказал «ну-ну» и продолжил:
   – А в газетах интересные вещи пишутся, да и газеты всякие бывают левые, правые, центристские... И если первый теракт, здесь, в Берлине, вызвал однозначно отрицательную реакцию, что и понятно, то чуть позже, в процессе следствия, обнаружились всякие интересные вещи, которые изменили отношение общества. Знаешь, как в калькуляторе нажал кнопку, и там, где был минус, стал плюс, или наоборот. Так и тут: в подвале мечети нашли наркотики, и много наркотиков, так много, что даже после взрыва их оттуда увозили мешками, а сколько еще было «унесено ветром», говоря «по-американски», никому не известно. При взрыве погибла вся верхушка мусульманской общины Берлина, а надо тебе сказать, что это совсем не те люди, которые посвятили свою жизнь изучению и толкованию Корана. Кстати, Леша, тебе не приходилось читать Коран? Это книга, в которой можно найти оправдание всему. Если тебе нужно убить врага, открой Коран, и найдешь там аят, где благословляется убийство врага. Если кого-то нужно одарить милостью – есть стихи, призывающие быть щедрым и милосердным. Но это так, к слову. Эти ребята, старейшины мусульманской общины Берлина, держали под собой все Восточные Земли, доставшиеся от бывшей ГДР, и очень много всякого грязного по всей Германии. А что такое коррупция, ты и по России знаешь. Можно поймать карманника, грабителя и даже убийцу, а преступников такого уровня не ловят и не сажают. Получился вроде как подарок немецкой юстиции: был преступник и нет преступника. И никакого тебе Хабеас корпус или презумпции невиновности. Очень удобно, между прочим. Вот после этого общественное мнение начало меняться. Печатные СМИ, которых ты не читаешь, более гибко реагируют на такие колебания во взглядах общества, и теперь большинство изданий, в том числе такие уважаемые, как «Штерн» в Германии или американский «Нью-Йорк Джорнал», относятся ко всему происходящему благосклонно. В Чикаго уничтожена верхушка итальянской мафии северо-востока Америки, в Мексиканском заливе взорвана яхта с главарями Западного картеля Колумбии и заодно конгрессмен, с этим самым картелем крепко повязанный. В Токио гибнет господин Мацумото, один из лидеров якудзы, а в Японии якудза что-то вроде священной коровы, их и критиковать-то не принято, а уж изобразить какие-то полицейские телодвижения в их сторону – вообще немыслимо. Якудза – это отдельная, большая и интересная, история, может быть, когда-нибудь об этом поговорим. Только, боюсь, что не скоро. Что там еще осталось? Читинский поезд это прямой удар по «триадам», по китайской мафии в Москве и по нелегальным мигрантам, то есть те проблемы, которые стоят даже не перед правительством, или силовыми структурами, а перед простыми людьми, которые не могут устроиться на работу, потому что на их место приняли китайца, чьи дети начинают курить анашу, а потом и колоться, потому что опий и производные идут из «Золотого треугольника» и много еще чего, что не так лежит на поверхности. Итак, вывод первый – мировое сообщество сейчас склонно акцептировать подобный способ борьбы с мировым злом.
   – Чего склонно делать? – переспросил я.
   – Поддерживать, – усмехнулся Сергачев. – Людям нравится, что делает с мафиями господин Голова. И сейчас важно не упустить это настроение... Теперь второй момент всей этой истории. Господина Голову в мире не знают, он известен только в России. И известен, в основном, в двух стыкующихся кругах – уголовном и правоохранительном. И в том, и в другом случае это некая полумифическая личность, устроившая Большой шухер в Большом Городе накануне Большого Праздника. Уркам такие вещи вообще нравятся, эти люди по своей натуре склонны к эпатажу...
   Тут Сергачев сделал паузу, с подозрением посмотрел на меня и добавил:
   – Эпатаж, Леша, это слово иностранное, оно означает...
   – Я знаю, – перебил я Сергачева и без разрешения взял карамельку.
   – Теперь главное. Так как в роли Господина Головы выступал ты, то ты и должен стать тем Господином Головой, который встанет во главе всемирной борьбы со всемирной гадостью. Я с братвой в России говорил, теперь они согласны, осознали свою всемирно-исторческую миссию...
   – Погодите, Петр Петрович, что значит теперь? Они что, против были?
   – А ты за?
   – Нет, я этого не говорил, я слушаю пока...
   – Поначалу, да, братва на дыбы встала, типа – а кто это такой Голова, какого хера он от всех честных урок говорит? Вызвать его на Большой сход, пусть ответ держит... Много всяких слов было сказано, а потом ничего, мои ребята поработали, объяснили, что к чему, так что люди у тебя будут...
   – Какие люди? – поинтересовался я.
   – А ты что – один собрался с гидрой мирового беспредела сражаться? Похвально, конечно, но, боюсь, не получится. Нет, Леша, без людей не обойтись.
   – А я еще не согласился, – вяло сказал я. – Да и не могу я просто, у меня Светлана, мы крепкую российскую семью создавать будем, времени на мировую гидру совсем не остается...
   – Ясно, аргументов у тебя нет, значит – согласен, – Сергачев встал и спрятал банку с леденцами в полиэтиленовый пакет, – я пойду, а ты вживайся пока в образ Великого Борца с мировым злом. Жития святых почитай, великомученика Георгия, который дракона победил, и вообще...
   Он ушел, а я остался вживаться в образ, хотя слово «великомученик» мне очень не понравилось.
* * *
   А после этого случилась трагедия.
   В номер ввалился Паша со страшным, цвета несвежего покойника, лицом. Он рухнул в кресло и начал безумно озираться, жадно хватая воздух ртом. Я присел на ручку соседнего кресла и стал с интересом его рассматривать – таким Пашу я еще не видел.
   – Сергачев ушел? – наконец выдавил он из себя.
   – Только что.
   – А куда?
   – Он мне докладывает?
   – Ну да. Беда у нас, Леха! – он схватил остывший кофейник и жадно, из носика, выпил остатки воды. – Светлану украли!
   Я вскочил с кресла:
   – Ты чего!
   – Сейчас, – он еще раз глубоко вздохнул. – Мы ходили по магазинам. Петрович сказал, води ее как можно дольше, нам поговорить надо. Вот мы по всем подряд магазинам и ходили, Светлана больше смотрела, чем покупала. Бабам же это и надо, особенно когда деньги есть, ходит и чувствует себя хозяйкой положения...
   – Паша, не отвлекайся! – взмолился я.
   – Так вот, зашла она в магазин, где бельем бабским торгуют, трусики там, лифчики всякие, а я на улице остался, покурить. Вторую сигарету уж выкурил, а ее все нет и нет. Ты понимаешь, это ж такой магазин, белье, его не меряют, его сразу покупают. Это в одежном я понимаю, там сколько угодно времени можно провести, одно померяешь, потом – второе...
   – Па-ша! – почти крикнул я.
   – Ну что, я сигарету кинул, в магазин заглянул, нет там ее. Магазин хоть и большой, но по дневному времени народу немного, и все, кто есть, как на ладони. Я – к продавщицам, не видали, мол, такой девушки? Они говорят, как же, видали, она минут пять назад с молодым человеком так-то и так-то одетым вышла вон в ту дверь. А там у них не то, чтобы черный ход, а просто дверь на другую улицу выходит, даже не улицу – переулок, Шмутцигвег называется. Там, как понимаешь, ни Светланы, ни молодого человека, вообще – ни души. Ну, я – прямо сюда...
   – А позвонить не мог?
   – Мог. Не допер, да и магазин этот в двух шагах отсюда, быстрее добежать...
   Он вытащил трубку, набрал сергачевский номер:
   – Абонент вне зоны досягаемости.
   – Бля! – сказал я и рухнул в кресло.

Глава шестаяАх, эта девушка!

   В голове был безнадежный вакуум.
   Мне приходилось бывать в самых разных переделках, подчас на карту ставилась моя жизнь или жизнь людей, которые были со мной. Но всегда в подобной ситуации был выбор, пусть даже выбор между плохим и очень плохим вариантом развития событий. Сейчас выбирать было не из чего, я просто не знал, что делать. Ясно было, что надо дожидаться Сергачева, но это значит – терять время. Которое может быть очень дорого...
   В эту минуту раздался звонок телефона. Не сотового, которым пользовались мы трое, а того, что стоит в номере. Я осторожно поднял трубку.
   – Алексей Михайлович? – спросил меня русский голос.
   – Да, – ответил я, позабыв, что по германскому паспорту я – герр Кауфманн и под этим именем числюсь в гостинице.
   – Прошу вас не беспокоиться, – сказал мне неведомый мужчина, и голос его был мягким, почти отеческим. – Ваша девушка – в хороших, добрых руках, и с ней не случится ничего плохого. Она нам не нужна, нам нужны вы, Алексей Михайлович. Очень нужны.
   – Что вы хотите, денег? – спросил я и сразу понял, что сказал глупость. Этим ребятам не нужны были деньги, им даже не нужна была моя жизнь, им нужен был именно я...
   – Нет, Алексей Михайлович, мы просто хотим встретиться с вами, встретиться и поговорить, а Светлана Михайловна будет гарантией того, что наша встреча состоится и пройдет без эксцессов.
   – Согласен. Где и когда?
   – Давайте прямо сейчас. Выходите из гостиницы и идите направо, до угла. Я к вам подойду.
   – А как я узнаю, что это именно вы?
   – Вам что, пароль нужен? – мужчина на другом конце провода явно развеселился. – Хорошо, я подойду и спрошу – «У вас продается славянский шкаф?» А вы мне должны ответить – «Шкаф продан, осталась кровать с тумбочкой» – Вас это устроит?
   – Вполне, – я был зол на себя.
   Имею дело с профессионалами, а затеваю какие-то детские игры в разведчиков.
   – И последнее. Прошу вас, выходите один, без этого вашего дуболома, Паши, он только помешает. И нам, и вам.
   Мужчина положил трубку. А я еще постоял и послушал гудки. Вариантов выхода из ситуации не прибавилось. Вот если бы он мне сказал, что будет ждать на берегу Шпрее в смокинге, с белой розой в петлице, тогда я мог бы незаметно подкрасться к нему, схватить и долго мучить, пока не узнал бы, где находится Светлана и что они с ней делают.
   Оставалось одеться и, выйдя из гостиницы, идти направо, до угла...
   Я вышел из гостиницы, дошел до угла и огляделся. Среди неспешных гамбургских пешеходов не было ни одного, кто хоть сколько-нибудь походил на тайного злодея-похитителя. Не было мужчин в черных очках и надвинутых на глаза шляпах, скрывающих лицо за высоко поднятым воротником плаща. Не было мальчишки-газетчика, всегда готового передать записку от злоумышленника, отпустив при этом соленую уличную шутку. Кареты с задернутыми стеклами тоже не наблюдалось.
   В кармане прозвучали первые аккорды Сороковой симфонии Моцарта и я лихорадочно выхватил трубку.
   – Я вижу, вы послушались нашего совета и пришли на встречу один. Это говорит о вашем благоразумии. Сейчас перейдите дорогу, и мы, наконец, встретимся.
   Я – добропорядочный немецкий бюргер по фамилии Кауфман, поэтому, несмотря на зуд в ногах и во всем теле, – дождался зеленого, разрешающего переход, сигнала и только тогда пересек улицу.
   

notes

Примечания

1

   Стромболи – вулкан на принадлежащих Италии Липарских островах в Тирренском море.

2

   Хуацяо – китайцы, живущие за пределами континентального Китая; китайская диаспора.

3

   Рандеву – морской термин, обозначающий условленную встречу кораблей в море.
Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать