Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Благоухающий Цветок

   В доме дяди-генерала к Азалии относятся как к прислуге. В Гонконге она нашла новых друзей, а встреча с загадочным лордом Шелдоном изменила ее жизнь, но он, случайно узнав, что девушка говорит по-русски, готов заподозрить ее в шпионаже. Во что бы то ни стало лорд Шелдон намерен раскрыть тайну Азалии – Благоухающего Цветка, как прозвали ее китайцы…


Барбара Картленд Благоухающий Цветок

   © 1976 by Barbara Cartland
   © И. Гилярова, перевод на русский язык, 2013
   © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014
   Издательство Иностранка®

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Глава первая

   1880 год
   – Мисс Азалия, сэндвичи для генерала готовы. Берроуз их отнесет его светлости. Сейчас посмотрю, нет ли его поблизости.
   – Не беспокойтесь, миссис Берроуз, – ответила Азалия. – Я отнесу сама. Присядьте и отдохните.
   – Ох, мисс Азалия, я так устала, что ног под собой не чую, а спина просто разламывается.
   – Так присядьте же, – ласково уговаривала старушку Азалия. – Вы слишком переутомились.
   Она видела, что пожилая домоправительница страшно устает, но говорить об этом тете, леди Осмунд, было бесполезно.
   Азалии казалось просто бесчеловечным взваливать на столь престарелую чету, как Берроузы, все приготовления к званому обеду, который устраивали перед отъездом из Англии ее дядя, генерал Фредерик Осмунд, и его жена.
   Берроузы верой и правдой служили отцу генерала до самой его кончины и сейчас находились в весьма преклонных летах. Долгие годы они вели хозяйство в Батлесдон-Хаусе, лондонском дворце Осмундов, и едва ли предполагали, что на старости лет им вновь придется много трудиться.
   Однако за два месяца до отъезда в Гонконг генерал перебрался с женой, дочками-близнецами и осиротевшей племянницей в Лондон.
   И тогда дворецкому Берроузу пришлось принять на себя командование нанятыми за самую низкую плату, плохо обученными лакеями, а миссис Берроуз, стоявшей на пороге восьмидесятилетия, вновь заниматься кухней.
   Прожив много лет в Индии, леди Осмунд привыкла иметь дело со слугами, выполнявшими малейшие ее прихоти за мизерную плату и скудную пищу, и после возвращения в Англию не делала ни малейших усилий, чтобы приспособиться к здешним условиям.
   Пока генерал жил в Олдершоте, небольшом городке под Кимберли в сорока милях от Лондона, где находилось несколько крупных военных лагерей, все обстояло проще. Прислугу в дом брали из солдат, а их жены, жившие в семейных казармах, с радостью принимались за любую работу, стараясь заработать хоть немного денег.
   Впрочем, когда дело доходило до платы, леди Осмунд проявляла неимоверную скупость. Из-за этого в Лондоне удавалось нанимать только самых молодых и неопытных девушек, и миссис Берроуз постоянно сетовала, что они больше путаются под ногами, чем помогают.
   Еще составляя списки гостей и рассылая приглашения, Азалия подумала, что ее в день бала непременно отправят на кухню на подмогу старой домоправительнице. Тем более что она имела неосторожность посетовать при леди Осмунд на только что нанятую нерадивую судомойку и нерасторопную горничную.
   – Еще две поденщицы придут помогать с уборкой, – равнодушно ответила леди Осмунд.
   – Но ведь придется готовить много блюд к торжественному обеду, да еще для ужина, который подадут во время бала, – напомнила Азалия.
   Воцарилась пауза. Затем, с холодным огоньком во взгляде, слишком хорошо знакомым Азалии, леди Осмунд произнесла:
   – Ты так беспокоишься за миссис Берроуз, Азалия. Не сомневаюсь, что тебе захочется ей помочь.
   Помолчав, Азалия тихо спросила:
   – Тетя Эмилия, вы не хотите, чтобы я… присутствовала… на балу?
   – На мой взгляд, тебе совершенно необязательно там появляться, – ответила леди Осмунд. – Надеюсь, дядя дал тебе ясно понять, каково твое положение в этом доме… И когда мы приедем в Гонконг, оно не изменится, можешь не надеяться.
   Азалия ничего не ответила, но ей стало больно от такой откровенной неприязни. Уже два года она испытывала ее на себе, и все-таки это до сих пор ранило душу.
   Тем не менее она сдержалась и подавила протест, готовый сорваться с ее уст. Причина была простой: девушка опасалась, а верней, ужасно боялась, что тогда ее оставят в Англии.
   А ей страстно хотелось вернуться на Восток, услышать певучую речь его жителей, ощутить тонкие ароматы пряностей и цветов, запах древесного дыма, прикосновение ласковых лучей солнца, а больше всего ей надоела лондонская промозглая погода.
   Правда, в Гонконге все будет не так, как в Индии, но это тоже Восток. В сознании Азалии все земли, лежащие к востоку от Суэцкого канала, были озарены золотистым сиянием и казались солнечным раем.
   С тех пор как ее, онемевшую от невыразимого горя после кончины отца и всех обрушившихся вслед за этим невзгод, увезли из Индии, прошло два года. Но девушке они казались целой вечностью. Ведь прежде жизнь ее была радостной и интересной. Полк, в котором служил отец, то и дело направляли в разные провинции страны, офицеры и их семьи жили в походных бунгало, и девушка заботилась об отце и выполняла после смерти матери роль хозяйки дома.
   Больше всего Азалия любила бывать в северо-западных княжествах, где отец служил на границе. В месяцы затишья ей дозволялось сопровождать его, но, если среди местного населения вспыхивала смута, женщин и детей отправляли в безопасное место, а офицеры отсутствовали порой месяцами.
   Впрочем, одиночество не тяготило ее, так как в доме оставались слуги из числа солдат, которых она знала с раннего детства. К тому же рядом находились жены и матери других офицеров полка, неизменно готовые прийти девочке на помощь, утешить и отвлечь, если им покажется, что она загрустила и скучает. По врожденной деликатности Азалия не противилась этому, хотя на деле никогда не ощущала себя одинокой. Дни ее проходили за хлопотами по хозяйству, к тому же она была любознательной и не упускала возможности получше узнать страну.
   Она любила Индию – любила в ней все. Ее интересовала история этой древней земли, у различных учителей она брала уроки языка той или иной провинции, где в тот момент дислоцировался отцовский полк.
   Разумеется, время от времени ей доводилось видеть своего дядю-генерала. Сэр Фредерик был намного старше отца и выше его по должности; и он, и его жена казались девушке высокомерными и слишком уж напыщенными.
   Лишь позже она убедилась на собственном горьком опыте, как не похожи между собой родные братья.
   Дерек Осмунд всегда был веселым и беззаботным, разумеется, если это не касалось военной службы. Отличала его и необычайная доброта. Дочь не могла припомнить и дня, чтобы он не хлопотал о ком-нибудь из своих солдат или несчастном семействе из местных жителей.
   Нередко, когда он возвращался с занятий на плацу, его уже ждали индусы – взрослые и дети: они приходили к нему со своими болячками, уверенные, что «хороший господин» поможет им.
   Конечно, медицинских навыков отцу не хватало, однако искреннее сочувствие, ободряющее слово рассеивали их страхи и давали надежду на выздоровление; они уходили от него наполненные счастьем, чего не смог бы дать ни один доктор.
   Азалия часто напоминала себе, что отец умел озарять жизнь радостью. Так любила повторять и мать, когда они еще жили все вместе.
   – Сегодня у папы выходной, – говорила она дочери. – Вот теперь мы повеселимся! Что, если нам устроить пикник?
   Верхом на лошадях они отправлялись втроем на пикник – то к реке, то на гору, то в какую-нибудь древнюю пещеру, связанную так или иначе с историей Индии.
   И теперь Азалии казалось, что в ее детстве не было ни дня, когда бы не сияло солнце, ни вечера, когда бы она не ложилась спать с улыбкой на устах.
   А потом внезапно, как гром среди ясного неба, на нее обрушилось страшное несчастье!
   «Как могло это случиться? Господи, как мог Ты допустить такое?» – так рыдала она ночами на корабле, увозившем ее из Индии в холод и, как она была уверена, в кромешную мглу Англии.
   И вот даже теперь, спустя два года, порой ей хотелось себя убедить, что этот жуткий кошмар ей только снится, что на самом деле она вовсе не живет в семье дяди-генерала, где с ней обращаются как с парией! Но увы! Все это было печальной явью. Генерал не желал прощать своему младшему брату всего случившегося, того, как он погиб, и поэтому Азалию не любили, откровенно презирали и унижали как только возможно.
   «Папа был прав! Абсолютно прав!» – постоянно убеждала себя Азалия. Ее так и подмывало прокричать эти слова в лицо дяде, особенно когда он восседал с самодовольным видом во главе стола, а с ней разговаривал таким тоном, каким не обратился бы и к собаке.

   Прибыв в Англию два года назад, она явилась в рабочий кабинет сэра Фредерика и там услышала от него, на что может рассчитывать в будущем.
   Переезд из Индии сопровождался мучениями не только душевными, но и физическими. Шел ноябрь, и из-за сильного шторма, разыгравшегося в Бискайском заливе, почти все пассажиры корабля очень страдали от сильной качки. Впрочем, Азалию донимал не ветер, швырявший судно как легкую щепку, не огромные волны – она страдала не от морской болезни, а от холода.
   За годы, проведенные в Индии, она приспособилась к жаре. Вероятно, из-за текущей в ее венах русской крови зной индийских равнин не был для нее таким изнурительным, как для большинства чистокровных англичан.
   Ее мать была русской, а родилась в Индии, что, как узнала Азалия, оказалось еще одним грехом, за который ей приходилось расплачиваться, поскольку дядя терпеть не мог чужеземцев и презирал даже англичан, которым довелось появиться на свет в Индии.
   Когда сильно исхудавшая за дорогу – кожа да кости – племянница предстала перед дядей, выстукивая зубами дробь от холода, стоявшего в его кабинете, в ней мало что напоминало кареглазую красавицу, так похожую на мать. Потрясенная гибелью отца, она не могла проглотить ни кусочка, глаза распухли от слез, а темные волосы, прежде роскошные и блестящие, сделались безжизненными и тусклыми, как пакля.
   Некрасивая и жалкая, она ничем не могла смягчить застывшую в глазах дяди суровость, и в его голосе явственно звучала неприязнь.
   – Мы с тобой понимаем, Азалия, – заявил он, – что безответственное и предосудительное поведение твоего отца могло навлечь позор на весь наш род.
   – Папа поступил правильно! – еле слышно произнесла девушка.
   – Правильно? – прорычал генерал. – Правильно, что убил высшего по званию офицера?
   – Вы ведь знаете, что папа не хотел убивать полковника, – возразила Азалия, – а произошел несчастный случай. Он просто пытался удержать полковника, ведь тот совершенно обезумел и жестоко избивал девушку.
   – Туземную девку! – презрительно процедил сквозь зубы генерал. – Вне всяких сомнений, она заслуживала преподанного ей урока.
   – Эта девушка не первая, с кем полковник так жестоко обращался, – не согласилась Азалия, поежившись от нахлынувших на нее воспоминаний. Извращенная жестокость этого человека была известна всем.
   Но что могла она объяснить этому суровому, похожему на гранитного истукана человеку?.. Как рассказать об ужасных женских криках, внезапно нарушивших мягкую прелесть южной ночи? Какое-то время Дерек Осмунд выжидал, но крики, звучавшие из бунгало полковника, не утихали, а, наоборот, становились все отчаянней, и он вскочил на ноги.
   – Негодяй! – воскликнул он. – Так больше не может продолжаться! Эта девушка еще совсем ребенок, к тому же она дочь нашего портного.
   И тогда Азалия поняла, чей голос доносится до них. Кричала девочка лет тринадцати-четырнадцати, которая пришла в лагерь вместе со своим отцом, портным. Она помогала ему кроить и шить, а работали они на верандах у заказчиков. У девочки были ловкие руки, и за сутки они вдвоем могли сшить новое платье или рубашку, привести в порядок офицерский мундир.
   Азалия часто разговаривала с девочкой, любуясь ее бархатными глазами с длинными черными ресницами. Если приближался мужчина, девочка всегда закрывала лицо сари, однако полковник, несмотря на свое беспробудное пьянство, видимо, разглядел нежный овал личика и округлости фигуры, которые не могла скрыть мягкая ткань.
   Дерек Осмунд направился к бунгало полковника. Крики усилились, затем раздался гневный голос полковника, пронзительный вскрик. И наступила тишина.
   Лишь впоследствии Азалия смогла воссоздать картину случившегося.
   Отец увидел полураздетую дочку портного, стонущую под градом ударов, наносимых полковником.
   Такова была обычная прелюдия перед актом насилия; все младшие офицеры знали, что полковник удовлетворял таким образом свои низменные желания.
   – Какого дьявола тебе здесь нужно? – взревел полковник, увидев Дерека Осмунда.
   – Сэр, вы не должны так обращаться с девушкой!
   – Ты много себе позволяешь, Осмунд!
   – Я просто хочу вам сказать, сэр, что ваше поведение предосудительно, негуманно и являет собой дурной пример для подчиненных.
   Полковник в ярости сверкнул глазами.
   – Убирайся из моего жилища и не лезь не в свои дела! – зарычал он.
   – Это мое дело, – ответил Дерек Осмунд. – Долг всякого порядочного человека защитить слабого.
   В ответ полковник лишь захохотал:
   – Катись к чертям! Впрочем, если тебе интересно посмотреть, то можешь остаться.
   Он крепче сжал в руке трость, схватил несчастную за волосы и швырнул на колени.
   Ее спина уже вся покрылась вспухшими рубцами от полученных ударов, и, когда трость опустилась еще раз, она закричала. Крик был слабым, девушка уже теряла силы.
   И тогда Дерек Осмунд размахнулся. Его кулак врезался в подбородок полковника, и тот, плохо державшийся на ногах после выпитого за обедом джина, упал навзничь и ударился затылком о железную ножку кровати.
   Молодому и крепкому организму это падение не принесло бы особого вреда и, уж конечно, не могло быть роковым. Но полковой хирург, вскоре после этого явившийся в бунгало, констатировал смерть.
   Что случилось потом, Азалия знала весьма смутно. Хирург привез сэра Фредерика, случайно оказавшегося неподалеку в гостях у губернатора провинции. Сэр Фредерик взял дело в свои руки, переговорил с братом наедине.
   Домой Дерек Осмунд уже не вернулся. На следующее утро его нашли мертвым за пределами лагеря, и Азалии было сказано, что отец погиб на охоте, преследуя какого-то зверя.
   Девушка понимала, что отцу грозил военный трибунал, и именно это подтолкнуло его к самоубийству. Дело решили замять, и официально полковой хирург заявил, что он уже не раз предупреждал полковника о плохом состоянии его сердца и что на этот раз физические усилия оказались для него фатальными.
   За исключением сэра Фредерика, полкового хирурга и одного из старших офицеров подробности случившегося не знал больше ни один человек, если не считать, разумеется, Азалии.
   – Безответственное поведение твоего отца едва не навлекло позор на наш род, на полк, в котором он служил, и на всю империю, – сказал тогда генерал. – Вот почему, Азалия, ты не должна говорить об этом никогда и никому. Надеюсь, тебе это ясно?
   Вместо ответа последовало молчание. Наконец Азалия еле слышно произнесла:
   – Конечно, я не скажу об этом никому из посторонних. Но ведь когда-нибудь я выйду замуж, и мой муж захочет знать всю правду.
   – Ты никогда не выйдешь замуж.
   В словах генерала прозвучала ледяная уверенность.
   Азалия взглянула на дядю, широко раскрыв от изумления глаза.
   – Почему не выйду? – еле слышно вымолвила она.
   – Потому что, являясь твоим опекуном, я никогда не дам тебе на это разрешение, – заявил генерал. – Ты должна нести кару за грехи твоего отца и обо всем, что произошло в Индии, будешь молчать до самой могилы.
   Какое-то время парализованный от изумления рассудок Азалии никак не мог усвоить смысл прозвучавших слов. А сэр Фредерик с презрением добавил:
   – К тому же ты совершенно лишена привлекательности, как, впрочем, и богатого приданого, так что едва ли найдется ненормальный, готовый повести тебя под венец. И тем не менее, если это все же случится, ответ мой будет неизменен – нет, нет и еще раз нет!
   Девушка затаила дыхание и на какое-то время лишилась дара речи. Прежде она даже не могла и помыслить о том, что такое возможно в ее жизни. В свои шестнадцать лет она еще не успела отдать кому-то свое сердце, но в глубине души никогда не сомневалась, что рано или поздно выйдет замуж, что у нее будут дети. А еще ей хотелось, чтобы ее муж тоже был военным, как и отец, и чтобы они по-прежнему жили в Индии.
   Она выросла в среде военных, гордилась тем, как высоко ценил ее отец честь полка и личным примером вдохновлял своих подчиненных, любивших его за порядочность и заботу об их нуждах.
   С полком были связаны все ее помыслы и дела; лошади, парады, передислокации, упаковка нехитрого домашнего скарба, семьи других офицеров, их жены и дети, бесчисленная армия туземцев, кормившихся возле военных и казавшихся такой же неотъемлемой частью полка, как и служившие в нем сипаи.
   По утрам она просыпалась под звуки побудки, а вечерами, во время спуска флага, слушала сигнал отбоя, пронзительным эхом разносившийся по военному лагерю в надвигающихся сумерках.
   Полк был для нее домом, частью жизни, и, когда ей вспоминались флажки, трепещущие на пиках кавалерии, и стройное пение занятых работой солдат, никогда не затихающая после гибели отца боль делалась еще острей.
   Уезжая из Индии, она говорила себе, что непременно вернется, что не навсегда покидает эту древнюю страну.
   И вот теперь дядя заявляет, что у нее нет иного будущего, чем жить в этом ненавистном доме и молча сносить каждый день унижения от своих родственников.
   Не только за отцовский поступок приходилось ей нести наказание. И дядя, и тетка дали ясно понять, что их не устраивала и ее мать, потому что была русской.
   – Ты никому не должна говорить о происхождении своей матери, – предостерег Азалию сэр Фредерик. – В свое время брат крайне неудачно выбрал себе спутницу жизни, и я не раз давал ему это понять.
   – Почему вам это так не нравилось? – поинтересовалась девушка.
   – Потому что смешивать расы всегда очень дурно, а ведь русских даже нельзя считать европейцами! Твоему отцу следовало взять в жены порядочную английскую девушку.
   – Вы хотите сказать, что моя мать не была порядочной? – сердито спросила Азалия.
   Сэр Фредерик поджал губы.
   – Твоей матери нет в живых, поэтому я не стану говорить о ней то, что думаю. Но повторяю еще раз: тебе лучше не распространяться относительно ее русского происхождения. – Голос генерала сделался строже, и он продолжал: – В любой момент мы можем оказаться в состоянии войны с Россией, на этот раз на северо-западной границе. Но даже и без открытых военных акций русские баламутят индусов, проникают через наши рубежи, а их шпионов можно обнаружить где угодно. – Он с презрением взглянул на бледное лицо Азалии и резко добавил: – Весьма прискорбно, что я вынужден держать у себя в доме особу, в жилах которой течет дурная кровь! Находясь под моим кровом, ты никогда не должна упоминать имя своей матери.
   Поначалу Азалия была слишком раздавлена горем, чтобы постичь все случившееся. Затем, год спустя, когда ей не разрешили продолжать образование, она осознала, что занимает в доме дяди положение где-то на уровне поденщицы или бесплатной служанки.
   В семнадцать лет, когда ее кузины-близнецы Виолетта и Маргарита получили возможность бывать в высшем свете и непрестанно ездили с бала на бал и меняли наряды, из нее сделали горничную, секретаря, швею, экономку.
   И вот теперь, спустя еще год, она с ужасом поняла, что жизнь ее так и пройдет в услужении семейству дяди-генерала, ведь надеяться ей не на что и остается только смириться с долгими годами, заполненными одной и той же нудной и однообразной работой.
   И вдруг, словно чудо, приходит известие о том, что генерала переводят из Англии в Гонконг. Азалия даже не поверила такому счастью, к тому же поначалу она не сомневалась, что сэр Фредерик и его жена не захотят взять ее с собой.
   Впрочем, вскоре она догадалась, что они стараются не оставлять ее без присмотра, ведь отцовская смерть по-прежнему является тайной генерала, и он боится, что племянница проговорится и случившееся с его братом приобретет скандальную огласку. Именно это, а также происхождение ее матери и заставляло суровых родственников держать ее подальше от общества и не выпускать из-под своего надзора. Отрицать, что она их племянница, они не могли, но уверяли всех, что Азалия замкнутая и нелюдимая.
   – Азалия дикарка, она не танцует и избегает балов, – как-то заявила тетка своей приятельнице, несмело предложившей включить девушку в число приглашенных вместе с ее кузинами.
   Азалии захотелось закричать, что это неправда, но она не сомневалась, что такой поступок лишь навлечет на нее дядин гнев и ничуть не изменит ее жалкого положения в этом доме.
   Но Гонконг по крайней мере ближе к любезной ее сердцу Индии. И там ее будут окружать цветы и птицы, она будет купаться в солнечном свете и видеть улыбающиеся лица.
   – Мисс Азалия, если вас не затруднит, отнесите эти сэндвичи в кабинет сэра Фредерика, – сказала миссис Берроуз, прервав размышления девушки. – В кладовой стоит графин виски. Генерал распорядился, чтобы его не выставляли до конца вечера, а то гости все выпьют. Он хочет, чтобы ему побольше досталось.
   – Да, я знаю, – отозвалась Азалия, – я захвачу графин с собой. Пусть ваш муж немного отдохнет, ведь с ревматизмом не побегаешь по лестницам.
   – Ах, добрая вы душа! Прямо не знаю, что бы я без вас делала, ведь с обедом и ужином столько хлопот!
   И это было верно.
   Азалия, сделавшаяся к тому времени умелой кухаркой, приготовила почти половину обеденных блюд и все блюда для ужина.
   – Как я рада, что все уже позади, миссис Берроуз! – заметила она вслух, берясь за поднос с сэндвичами, украшенными петрушкой. – Вот я вернусь, и мы выпьем с вами по чашке чая.
   – Вы это заслужили, дорогая, – ответила старушка.
   Из просторной кухни с высоким потолком и кафельным полом, аккуратно расставленной посудой и начищенными до блеска кастрюлями Азалия направилась по коридору в кладовую.
   На одном из боковых столиков старый Берроуз оставил серебряный поднос с массивным стеклянным графином, наполненным виски. Азалия переложила на поднос сэндвичи, взяла его и направилась в дядин кабинет.
   Из большой гостиной, откуда вынесли почти всю мебель, освободив ее для танцев, доносилась музыка. Это была большая и красивая комната с французскими окнами до полу, открывающимися в сад. Впрочем, стояла зима, и окна были закрыты.
   Азалия представила, как красиво здесь летом, можно выйти из тускло освещенной газом комнаты в благоухающий цветами сад, расположенный, как ей казалось, в самой верхней точке Лондона. Из окон гостиной виднелась зеленая долина, подобную которой не раз изображал Констебл на своих полотнах.
   Впрочем, больше всего девушку интересовал сад. Она знала, что отец генерала был заядлым садовником и, уйдя в отставку, приложил много усилий, чтобы сделать свой сад не только красивым, но и пользующимся заслуженной славой среди любителей садоводства. Он сумел вырастить множество экзотических растений, невиданных прежде в Англии, выписывая их для этой цели из разных уголков мира.
   Одержимый цветами, полковник Осмунд настоял на том, чтобы его внучки получили при крещении имена, совпадающие с названиями его любимых цветов.
   – Весьма типично, – едко заметила по этому поводу леди Осмунд, – что твоя мать выбрала для тебя совершенно неподходящее имя.
   Азалия готова была возразить, что имена Виолетта и Маргарита скучны и встречаются слишком часто, однако, успев прожить к этому времени в доме несколько месяцев, знала, что тетке лучше не перечить.
   Генеральша не била ее, хотя девушка не сомневалась, что она вполне способна на это, однако завела обыкновение раздавать пощечины, и щипки ее, весьма болезненные, оставляли синяки на руках.
   Это была крупная и сильная особа; Азалия ощущала себя рядом с ней хрупкой и маленькой. И перечить ей опасалась.
   И вот теперь она торопливо несла в кабинет сэндвичи и виски – генерал имел обыкновение выпить рюмочку перед сном – и мечтала о том, как она в новом платье будет танцевать на балу вместе со всеми.
   Приглашения гостям она рассылала сама и знала, что молодежи на приеме будет совсем немного и что это либо офицеры, либо сыновья и дочери из семейств, с которыми генеральша находила возможным общаться.
   «Если бы прием устраивала я, – сказала себе Азалия, – то пригласила бы своих друзей… настоящих друзей».
   И с горечью подумала, что едва ли сможет когда-нибудь позволить себе обзавестись друзьями.
   Она вошла в кабинет, расположенный в дальнем конце дома, и увидела, что в камине уже ярко полыхает огонь: старый Берроуз не забыл его разжечь.
   Газовая горелка неярко освещала комнату, скрадывая потертую обивку кресел и ветхость ковра. Впрочем, больше всего Азалию привлекала в этой комнате библиотека, и она, несмотря на недостаток времени, частенько украдкой брала книги, чтобы на досуге насладиться чтением.
   И читала ночами, несмотря на холод в ее спальне.
   В комнатах Виолетты и Маргариты, как и у самой генеральши, служанка разжигала утром камин и поддерживала огонь в течение всего дня.
   Азалия же была лишена такой привилегии, и никакое количество одеял не могло согреть ее даже при закрытых окнах. Ее постоянно била дрожь, а нос все время был синим от холода.
   Поставив виски и сэндвичи на столик, она повернулась к камину и протянула руки к пламени. И тут увидела в висевшем над камином зеркале свое отражение.
   За два года она изменилась: фигура по-прежнему оставалась как у подростка, но ключицы уже не торчали из выреза платья.
   Как и у матери, лицо ее было сердцевидным, чуть заостренным к подбородку, а карие глаза сделались еще больше и привлекали к себе внимание.
   Неестественная бледность объяснялась тем, что она была перегружена работой по дому и редко получала возможность совершать прогулки на свежем воздухе. Впрочем, она и не стремилась подолгу гулять, напуганная холодными зимними ветрами.
   Азалия вгляделась в свое отражение.
   Она не могла решить, красивы ли ее темные волосы и расширенные словно от испуга глаза.
   И в который раз пожалела, что отца нет рядом. Уж он-то сказал бы ей правду. Ее взгляд упал на фартук, в котором она стряпала весь день на кухне.
   Под фартуком на ней было надето платье, принадлежавшее прежде то ли Виолетте, то ли Маргарите. Они всегда одевались почти одинаково и предпочитали неяркие тона – светло-голубой, бледно-розовый или бежевый. Ей же эти платья совершенно не шли.
   Почему, она и сама не знала. Видимо, к тому времени, когда их отдавали ей, платья становились до того изношенными, застиранными и утратившими форму, что носить их было почти невозможно.
   – Какая разница, как я одета, – успокоила она себя. – Кто меня сейчас видит?
   Не успела она произнести эти слова, как услышала приближающиеся к двери шаги.
   Она догадалась, что это не дядя – он едва ли оставит гостей, – и потихоньку скользнула за тяжелую бархатную штору, закрывавшую окно, не желая встречаться с посторонними.
   Едва она успела спрятаться, как дверь отворилась.
   – Здесь никого нет, – произнес мужской бас. – Давай-ка посидим тут немного, Джордж. Мы свое дело определенно сделали.
   – Ты сделал, Мервин, – ответил другой голос.
   Рассылавшая собственноручно все приглашения, Азалия сразу же догадалась, кому принадлежат голоса.
   Среди гостей лишь один человек носил такое необычное имя – Мервин, это был лорд Шелдон. Получив приглашение, он поинтересовался, нельзя ли ему прийти с другом, гостившим в то время у него, капитаном Джорджем Уидкомбом.
   Азалия прекрасно знала, что леди Осмунд, радовавшаяся возможности заполучить такого именитого гостя, согласилась.
   Пригласить на вечер лорда предложил генерал, поскольку до того, как принять свой титул, лорд Шелдон служил в Индии в Семнадцатом гусарском полку и встречался там с генералом.
   – Весьма неглупый молодой человек, – ворчливо заметил лорд Осмунд, – хотя мне никогда особенно не нравился. Впрочем, полковник высокого о нем мнения, к тому же он тоже едет в Гонконг.
   – И он там будет в одно время с нами? – спросила леди Осмунд, и в ее жестких глазах вспыхнула искорка хищного интереса.
   – Будет, – сухо ответил генерал, и Азалия поняла, что по какой-то причине ее дядю не слишком радует такая перспектива.
   И теперь она услышала, как капитан Уидкомб сказал:
   – Скажи на милость, Мервин, как тебя угораздило попасть на это ужасное сборище? Ведь у тебя вся каминная полка засыпана приглашениями, одно другого интересней. Право, я весьма удивлен!
   – Ты еще не слышал самого страшного, Джордж, – ответил лорд Шелдон.
   – Что может быть страшнее? – фыркнул капитан Уидкомб. – Кстати, я вижу тут виски. Давай-ка выпьем, шампанское подали отвратительное!
   – Армейские нравы, приятель! Генералы всегда стараются выгадать на мелочах!
   – Охотно верю, – ответил капитан Уидкомб. – Хотя у нас в гвардии царят другие обычаи.
   – Не будь таким снобом, Джордж, – с упреком сказал лорд Шелдон. – И признаюсь, я тоже предпочитаю что-нибудь покрепче, а не ту шипучую гадость, которой нас потчевали.
   – Должен заметить, что ты меня не порадовал, Мервин. Надо же! Притащил сюда в первый же вечер, не успел я приехать в Лондон.
   – Хотел дать тебе почувствовать, каково мне будет во время поездки в Гонконг.
   – Боже, Мервин! Неужели там тебе придется общаться со всей этой компанией?
   – Ты не поверишь, но главнокомандующий припер меня к стенке и заявил, что, поскольку генерал плывет на флагманском корабле, а я на «Ориссе», он будет весьма признателен, если я возьму под свою опеку леди Осмунд и ее дочерей-близнецов! Что я мог поделать?
   – Дорогой друг, я посмотрел уже на эту даму и приношу тебе свои самые глубокие и искренние соболезнования!
   – Я-то надеялся поработать во время плавания, – с горечью заметил лорд Шелдон. – Столько было планов, и надо же! Свалились мне на голову.
   – Почему же тебе так не повезло?
   – Главнокомандующий знает, с какой целью Министерство колоний направляет меня в Гонконг, а генерал – один из его любимчиков. Кстати, именно благодаря этому он и получил такую должность.
   – И согласился ее принять, – язвительно заметил капитан Уидкомб. – Не сомневаюсь, что генеральша рассчитывает навязать своих бело-розовых идиоток-дочек ничего не подозревающей колонии!
   – Она уже устроила мне допрос с пристрастием, на кого из местных знаменитостей можно науськать своих крошек.
   – Вероятно, ей хотелось узнать, ждут ли их там какие-нибудь завидные женихи, – заметил капитан Уидкомб.
   – Разумеется, – подтвердил лорд Шелдон. – Что еще так интересует полковых мамаш, как холостые офицеры!
   – Да, на Гонконг нагрянет целая рыболовецкая флотилия, – съязвил капитан.
   – Точно! Только должен тебе заметить, дружище, что я уже достаточно повидал этих девиц из Англии: они не ловят рыбу. Эти хватают когтями и немедленно пожирают свою жертву. – Он презрительно фыркнул. – Это настоящие тигрицы, кровожадные охотницы за женихами, любая из них. Должен тебе сказать, что у меня сердце обливается кровью, как только подумаю о безусом юнце, которого закогтит одна из этих прелестниц и потащит под венец. Все, жизнь бедняги, считай, загублена до конца его дней!
   – Да, Мервин, безрадостную ты нарисовал картину.
   – Я достаточно нагляделся в колониях, – ответил лорд Шелдон. – Ты еще не служил за пределами острова, мой мальчик, хотя, похоже, очень скоро окажешься в Индии и будешь воевать там с русскими.
   – Думаешь, скоро начнется война? – спросил капитан Уидкомб.
   – Ее можно было бы избежать, – ответил лорд Шелдон, – но наши умники решили подстраховаться и увеличить численность гарнизона в Гонконге на случай, если китайцы зашевелятся, пока наши основные силы будут действовать в других регионах.
   – Так вот почему ты туда отправляешься?
   – Хотелось бы мне, чтобы это была единственная причина моей поездки!
   – А что же еще?
   – Ты мне не поверишь, дружище, – ответил лорд Шелдон, – но в настоящий момент в Гонконге разыгралась настоящая драма местного значения.
   – Что такое?
   – Нелепые и смешные дрязги между армией, то есть гарнизоном Гонконга под командованием генерала Донована, и губернатором. – Он немного помолчал и продолжил: – Все мелко и страшно глупо, но тем не менее приобрело такие масштабы, что меня направляют туда Министерство колоний и Военное министерство, чтобы я развел по углам этих забияк и строго-настрого наказал им хорошо себя вести.
   Капитан Уидкомб запрокинул голову и расхохотался:
   – Просто невозможно поверить! Боже, Мервин, неужели тебе, боевому офицеру, не раз бывавшему в опасных переделках, предназначили роль няньки?
   – Да еще рассыльного у леди Осмунд и ее девиц, охотящихся за мужьями, во время всего плавания! – с горечью добавил лорд Шелдон.
   – Что же представляет собой губернатор Гонконга? – поинтересовался капитан Уидкомб уже более серьезным тоном.
   – Его имя Поуп-Хеннеси. Посвящен в рыцарское звание совсем недавно. Очевидно, он крайне бестактен, что заставило генерала Донована написать на него десятки жалоб в Военное министерство. – Лорд Шелдон издал невеселый смешок. – Ты не поверишь, Джордж, но двадцать шестого мая, в день именин королевы, когда по традиции гарнизонный оркестр должен играть в доме губернатора, обстановка так накалилась, что это чуть не привело к скандалу.
   – Что ж, вполне разумная традиция, – кивнул капитан Уидкомб.
   – Это тебе так кажется, – ответил лорд Шелдон. – Однако генерал Донован отказался отпустить оркестр и устроил торжества в честь королевы у себя в гарнизоне.
   Капитан Уидкомб оглушительно захохотал:
   – Просто не могу поверить! И теперь тебе придется улаживать эту запутанную и опасную проблему.
   – Не только, – унылым голосом произнес лорд Шелдон. – Сэр Джон Поуп-Хеннеси получил там прозвище Китайский Политик. Он произвел реформу тюрем, отменил публичную порку и смертную казнь через повешение.
   – Видно, это и вызвало недовольство! – воскликнул капитан Уидкомб.
   – Ты угадал, – признал его друг. – Более того, он разрешил китайцам строить здания там, где им вздумается, да еще к тому же – что самое возмутительное – приглашает индусов, малайцев и китайцев на разные официальные церемонии и завел среди них друзей!
   – Какой ужас! – воскликнул капитан Уидкомб. – Да он просто настоящий революционер.
   – Что-то очень близкое к этому, – признал лорд Шелдон. – Ну что, теперь ты понимаешь мои трудности?
   – А что думает по этому поводу Военное министерство?
   – Ты еще спрашиваешь? – удивился лорд Шелдон. – Туземцы должны знать свое место. Нам надлежит непрестанно демонстрировать им превосходство белой расы, иначе это бог весть к чему приведет.
   – Ну что ж, я тебе не завидую! – воскликнул капитан Уидкомб. – Нет, лучше я буду охранять Букингемский дворец. Не нужен мне никакой Восток.
   – Ты невыносим, Джордж, и очень заблуждаешься! – ответил лорд Шелдон. – Если бы тебя отправили куда-нибудь в отдаленную точку империи, чтобы ты на себе почувствовал тяжкое бремя белого человека, это пошло бы тебе на пользу. Возможно, твой кругозор тогда бы немного расширился – разумеется, если бы при этом тебе удалось выжить.
   – Я отнюдь не испытываю потребности расширять свой кругозор, – фыркнул капитан Уидкомб. – Разве что меня отправят туда против воли.
   Тут Азалия услышала, как они поднялись с места.
   – Пошли, Мервин, отряхнем со своих ног прах этого мавзолея и повеселимся где-нибудь в другом месте. Мне рассказали про новый клуб с прехорошенькими пташками. Большинство из них француженки, а они, на мой взгляд, гораздо веселей и занятней, чем английская разновидность этих птичек.
   – Что ж, охотно верю, – ответил лорд Шелдон. – Однако предпочитаю вернуться домой. У меня слишком много работы. Я не могу сейчас тратить время, гоняясь за прелестницами, как бы это ни было приятно и заманчиво.
   – Мервин, какая жалость, что ты становишься слишком серьезным! Если забудешь про осторожность, то вскоре обнаружишь, что тебя уже ведет к алтарю какое-нибудь эфирное создание с железными коготками.
   – Джордж, как тебе могло прийти такое в голову? – воскликнул лорд Шелдон. – Я вовсе не собираюсь жениться. Ты дружишь со мной уже много лет и должен знать, что я люблю срывать только-только распустившиеся бутончики.
   – А как насчет того цветка, с которым я видел тебя в последний мой приезд в Лондон? – поинтересовался капитан Уидкомб. – Редкостной красоты, ничего не скажешь. Думаю, во всем ресторане не нашлось мужчины, который бы не завидовал тебе.
   – Благодарю, – ответил лорд Шелдон. – Я рад, что ты одобряешь мой вкус, Джордж.
   – Никто в нем и не сомневается, – засмеялся капитан Уидкомб.
   Азалия услышала, как оба джентльмена поставили бокалы и направились к двери, продолжая разговаривать.
   Она с облегчением вздохнула, постояла еще немного для верности, а потом медленно опустилась на корточки.
   При этом легком движении деревянная половица, не застланная у окна ковром, предательски скрипнула.
   Она затаила дыхание, однако разговор не прервался, и она решила, что шум остался незамеченным.
   Азалия снова застыла и еле дождалась, когда закроется дверь.
   Поднявшись на ноги, вся продрогшая от проникающего в оконные щели мартовского ветра, она отодвинула штору в сторону, намереваясь наконец-то погреться у огня.
   И застыла от ужаса.
   Один из джентльменов остался в комнате. Он стоял, прислонившись спиной к дверному косяку, и смотрел на нее. По ее предположениям, это мог быть лорд Шелдон.
   Поначалу она не в силах была даже пошевелиться, затем, когда ее расширившиеся от испуга глаза встретились с его глазами, он сделал шаг в ее сторону.
   – Маленькая шпионка, надеюсь, вам показалось интересным все, что вы подслушали? Не сочтите за нескромность, если я спрошу, что заставило вас притаиться в комнате?
   Азалия отошла от окна, при этом штора за ее спиной чуть колыхнулась. Девушка замерла в испуге.
   – Я… я вовсе не… собиралась… подслушивать, – еле слышно произнесла она. – Просто… спряталась, когда услышала… шаги.
   – Зачем? – Вопрос прозвучал резко и раздраженно.
   – Мне не хотелось, чтобы меня… кто-то увидел.
   – Интересно знать, почему?
   Азалия слабо всплеснула руками:
   – Я не одета для бала.
   – Верно, не одеты. Это заметно, – ответил лорд Шелдон, окинув взглядом ее фигуру в фартуке. – Какое же положение вы занимаете в этом доме?
   Азалия промолчала, и он чуть погодя произнес, словно рассуждая сам с собой:
   – Для служанки вы говорите слишком правильно. Для экономки чересчур молоды. Видимо, вы компаньонка и вас привлекли к подготовке бала.
   Азалия и на это ничего не ответила, и лорд Шелдон добавил:
   – Я могу показаться вам слишком навязчивым, но уверяю вас, что моя должность состоит в том, чтобы подозревать всех на свете, тем более привлекательных девушек, прячущихся за занавесями и подслушивающих конфиденциальные разговоры двух мужчин.
   Азалия молчала, и он, еще раз взглянув на ее лицо, поинтересовался:
   – Вы не походите на англичанку. Кто вы по национальности?
   По его слегка раздраженному тону и встревоженному взгляду девушка поняла, что он заподозрил ее в каких-то низменных мотивах, заставивших ее спрятаться и подслушать разговор приятелей. От такой догадки в ее душе закипело возмущение.
   – Уверяю вас, милорд, – спокойным голосом сказала она, – мне абсолютно не интересно ничего из того, что было вами сказано.
   – Как я могу быть в этом уверен? – прищурился лорд Шелдон.
   – Вам, вероятно, придется поверить мне… на слово.
   – Что ж, иного выхода у меня нет, – ответил он. – Но в то же время я, пожалуй, был слишком неосмотрителен во время этого сугубо личного разговора. Поэтому мне, конечно, было бы интересно узнать вашу реакцию.
   Что-то в его тоне вызвало у девушки раздражение.
   Он явно делал из мухи слона. Слов нет, с ее стороны нехорошо прятаться и подслушивать чужой разговор. И в то же время она решила, что если бы он вел себя как настоящий джентльмен, то просто бы посмеялся над этим небольшим недоразумением и сказал ей, что все случившееся не имеет ровно никакого значения.
   Она пригляделась к лорду Шелдону повнимательнее. Он был хорош собой и держался очень властно, что трудно было предположить по его голосу.
   Во взгляде его серых глаз было что-то колючее, неприятное, и это вызывало в ее душе желание противоречить, чего не случалось с ней прежде по отношению к малознакомым людям.
   Она гордо вскинула голову.
   – Вам это и вправду интересно?
   Это был уже вызов. Лорд Шелдон если и почувствовал его, то не подал вида. Он ответил с ноткой сарказма в голосе:
   – Разумеется! Найдется ли у вас достаточно искренности – или храбрости, – чтобы сказать мне правду?
   Такой ответ вызвал у Азалии еще большее раздражение.
   Она всегда гордилась именно своей решительностью и теперь без малейших раздумий заявила:
   – Что ж, прекрасно. Я скажу вам. Ваши замечания насчет женщин показались мне нетерпимыми, самонадеянными и глупыми. Что же касается Гонконга, то подобных слов я могла бы ожидать от любого ограниченного англичанина, уверенного в том, что превосходство над теми, кто был покорен силой оружия, можно удержать лишь путем дальнейшего насилия и унижения! – Она увидела, что удивление, вызванное ее словами, отразилось на лице высокомерного лорда. Но она уже не думала о последствиях своих слов и продолжала: – Вам никогда не приходило в голову, насколько все изменилось бы к лучшему, если бы мы как нация относились к народам других стран с милосердием, тактом и пониманием? – И, переведя дух, закончила: – Я кое-что читала про Гонконг и знаю, что три года назад лорд Рональд Гоуэр был шокирован высокомерием и презрением, с каким молодые офицеры Семьдесят четвертого полка относятся к уроженцам Востока.
   Лорд Шелдон молчал. Выражение его лица в тот момент показалось Азалии не менее высокомерным, и она сердито выпалила:
   – Лорд Гоуэр тогда писал: «Нет ничего удивительного, что нас, англичан, недолюбливают везде, где бы мы ни появлялись. Для людей других наций нет ничего более отвратительного, чем самодовольный англичанин. Бóльшую ненависть способен вызвать лишь англичанин в военном мундире!» – Азалия беспомощно всплеснула руками. – Вам эти слова ничего не говорят? – поинтересовалась она. – Впрочем, что я спрашиваю! У меня нет сомнений, что если вы и слышали об этом заявлении лорда Рональда, то просто отмахнулись от него, назвав слишком гуманным. Чтобы вам, с вашим презрительным отношением ко всем остальным нациям, обращать на это внимание!..
   – Что ж, жесткие слова! – сказал лорд Шелдон, когда Азалия замолчала, переводя дыхание. – Очень жесткие, и я мог бы ответить на них не менее твердо. Но вместо этого процитирую вам одну китайскую поговорку.
   Он говорил очень спокойно, и Азалия почувствовала, как ее злость начинает улетучиваться.
   – Поговорка гласит: «Лаской можно добиться большего, чем плеткой».
   Когда он это произнес, на губах его появилась улыбка. Потом, к изумлению девушки, он неожиданно обнял ее и привлек к себе.
   – Мне понравилась ваша храбрость, – совсем другим тоном сказал он. – А сейчас я хочу посмотреть, не убедительней ли будет… ласка.
   Не успела Азалия ничего ответить, даже просто пошевелиться, как он взял ее за подбородок и повернул лицом к себе. И потом, удивленная и сбитая с толку, она почувствовала его губы на своих губах.
   На миг Азалия остолбенела от замешательства. Но тут же спохватилась и уперлась ладонями ему в грудь, отталкивая от себя, хотя прикосновение его губ вызвало в ее душе странное смятение.
   Такого она не испытывала еще ни разу в жизни – что-то теплое и нежное окутало все ее тело, поднялось к горлу и замерло на губах, невольно ответивших на поцелуй.
   Она и представить себе не могла, не догадывалась, что подобное существует. Что-то чудесное, неизвестное ей доселе, вдруг пробудилось в душе и мгновенно стало частью всего ее существа.
   Она не понимала, что происходит, не верила, что такое возможно, но не могла пошевелиться, не могла оторвать свои губы от его губ.
   Руки мужчины крепче обняли ее, а она все никак не могла оттолкнуть его прочь.
   Казалось, к ней вернулись яркие краски Индии, ее дивная музыка, теплое солнце, по которым она так тосковала в дождливой, промозглой, скучной Англии.
   Все присутствовало там, в блаженстве и обаянии этих мгновений, и все благодаря этому мужчине, чьи губы показались ей такими… волшебными.
   Когда он поднял голову, Азалия заглянула в его глаза и поняла, что он заворожил ее и что собственный разум уже больше не принадлежит ей, а сделался, как и губы, его собственностью.
   Внезапно очнувшись от этого наваждения, она слабо вскрикнула и бросилась прочь из комнаты, охваченная паникой…

Глава вторая

   «Зачем только я позволила ему это? Зачем?» – Азалия не находила себе покоя и в последующие после бала дни тысячу раз задавала себе этот вопрос.
   Впрочем, времени на размышления у нее почти не оставалось. Дни проходили за упаковкой вещей перед отъездом в Гонконг, однако в глубине сознания вопрос всплывал вновь и вновь, и тут же она говорила себе: «Ненавижу его! Как я его ненавижу!»
   Лорд Шелдон воплощал собой, на ее взгляд, то, что было больше всего ненавистно и отцу, и ей: спесь, надменность англичанина, презирающего весь мир и все народы, кроме собственного.
   Она понимала, что злиться на него бесполезно, но когда вспоминала его слова, которые подслушала, стоя за шторой, то злость вновь поднималась в ее душе, подобно океанскому приливу.
   В тот вечер, когда он практически обвинил ее в том, что она за ним шпионила, самообладание ее покинуло, и слова, срывавшиеся с ее уст, были уже неподвластны контролю.
   Теперь она раскаивалась в том, что повторила мнение, высказанное лордом Рональдом Гоуэром.
   О нем она прочла в папке, переданной генералу в Военном министерстве после его назначения в Гонконг.
   Азалия понимала, что не имеет права даже прикасаться к этим бумагам, не то что читать, тем более что на папке стояла надпись «Гонконг – строго секретно».
   Но когда после возвращения в Олдершот генерал случайно оставил ее на своем письменном столе, она не устояла против искушения и заглянула внутрь.
   Увидев же, о чем там речь, она не сумела совладать с любопытством и не успокоилась, пока не прочла все донесения до конца.
   Ей удалось это сделать, так как она упаковывала имущество генерала перед переездом в Лондон и вновь распаковывала, когда семейство обосновалось в Батлесдон-Хаусе, принадлежавшем прежде ее родному деду.
   Каждый день Азалии приходилось вытирать пыль и наводить порядок в кабинете генерала, и постепенно она читала все новые и новые записки и сообщения, лежавшие в папке с надписью «Гонконг».
   Бóльшая часть корреспонденции была от генерала Донована, жаловавшегося на новую политику губернатора; если верить его словам, она не только приводила в ярость военные власти в колонии, но и вызывала тревогу и беспокойство у всех европейцев.
   Фактически поведение военных критиковал лишь лорд Рональд Гоуэр.
   Его высказывания были доведены до сведения военного ведомства, поскольку он отказался ехать в Японию с группой офицеров Семьдесят четвертого полка, где они намеревались провести отпуск, возмущенный их, как он выразился, «деревенской надменностью».
   Азалия не сомневалась, что дядя направляется в Гонконг с твердым намерением установить там жесткий порядок, за который так настойчиво ратовал генерал Донован.
   – Донован мыслит правильно, – заявил он как-то жене за обедом, на котором присутствовала и Азалия. – Я буду придерживаться его методов, чтобы держать в узде бунтовщиков. Пусть знают, что их ждет в случае непослушания. Программа «милосердия», проводимая в жизнь губернатором, оказалась совершенно несостоятельной.
   – Почему же, дорогой? – поинтересовалась леди Осмунд, но по голосу тетки Азалия поняла, что эта тема не слишком ее интересует.
   – Разбой, убийства и случаи поджогов все учащаются. Ведь губернатор показал населению, что он слаб и сентиментален.
   – А что за преступления они совершают? – не удержавшись, спросила Азалия.
   – Грабежи, разумеется, наиболее «доходные», если можно так выразиться, из всех преступлений, – ответил ей дядя. – Китайцы, всегда отличавшиеся большой изобретательностью, через водостоки под землей пробираются в подвалы банков, ювелирных лавок и на склады богатых торговцев.
   – Боже! – с ужасом воскликнула леди Осмунд. – Так они заберутся и в нашу резиденцию!
   – Нет нужды беспокоиться об этом, дорогая, – ответил генерал. – Наша резиденция находится под надежной охраной. Кстати, когда в Западной Индии грабители проникли в хранилища Центрального банка, их добычей стали тысячи долларов банкнотами и золотые слитки стоимостью в одиннадцать тысяч фунтов.
   – Какие ловкачи! – непроизвольно вырвалось у Азалии.
   Дядя смерил ее своим обычным презрительным взглядом.
   – Ловкачи? Я не стал бы применять такое слово к преступникам, – холодно заметил он. – После вступления в должность я немедленно возобновлю публичную порку и казни, а также позабочусь о том, чтобы в «гуманных тюрьмах», устроенных губернатором, негодяи чувствовали себя как можно неуютней.
   – Неужели вы и вправду верите, что такие жестокие методы помогут обуздать преступность? – удивилась Азалия.
   – Я позабочусь об этом, – зловещим тоном ответил генерал.
   Леди Осмунд не проявила никакого интереса к разговору. Она была занята другим – покупкой элегантных платьев для дочерей и для себя, ибо не намеревалась отказываться от приемов в доме губернатора, как бы сурово ее супруг ни отзывался о его хозяине.
   В каждой британской колонии дом губернатора являлся средоточием светской жизни, и леди Осмунд не сомневалась, что только там Виолетта и Маргарита смогут встретить достойных молодых людей, которые станут в дальнейшем богатыми и почтенными супругами.
   Однако, вернувшись как-то раз в Батлесдон-Хаус с чаепития у вдовы одного из бывших командующих гарнизоном, она выглядела немного встревоженной.
   – Знаешь, Фредерик, что сказала мне леди Кеннеди? – спросила она генерала, как только вошла в дом.
   – Не имею представления, – ответил муж.
   – Она сказала, что китайцы там пытались убить всех англичан, примешивая яд в хлеб, подававшийся им на завтрак! Это верно?
   Генерал чуть поколебался, а потом ответил:
   – Такое действительно случилось, но очень давно, в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году.
   – Но я поняла, что леди Боуринг, чей муж был в то время губернатором колонии, потеряла рассудок и была вынуждена вернуться в Англию, где вскоре и умерла.
   – Полагаю, что это весьма спорный вопрос – вызвана ли смерть леди Боуринг действием яда, – ответил генерал. – На самом деле донесения, поступавшие в Военное министерство, не подтверждали, что следствием заговора стала чья-либо смерть, хотя некоторые считали, что их здоровье пострадало.
   – Но, Фредерик, как мы можем ехать вместе с девочками в такое ужасное место, где рискуем быть отравленными?
   – Уверяю тебя, Эмилия, история сильно преувеличена. Только в одной пекарне, которую европейские хозяйки считали лучшей, обнаружили более-менее значительные количества яда в черном и белом хлебе.
   – Какой ужас! Даже подумать об этом страшно! – воскликнула леди Осмунд.
   – Согласен, что существует определенный риск, – признал генерал. – Впрочем, тот заговор был организован мандаринами, китайскими чиновниками из Кантона, как своего рода «война нервов», и строгое наказание, которое понесли зачинщики, является надежной гарантией того, что подобные мысли больше никому не придут в голову.
   – Я в это не верю! – заявила леди Осмунд. – И вообще, Фредерик, я не намерена подвергать риску жизнь своих детей, а также свою собственную и ехать к этим ужасным китайцам!
   – Эмилия, поверь мне! Сейчас нет оснований для таких страхов. Ты все преувеличиваешь, – попытался успокоить ее супруг.
   – А пираты? – не унималась генеральша. – По словам леди Кеннеди, они постоянно угрожают всем судам, появляющимся в их водах.
   – Это верно, – вынужден был признать генерал.
   – Тогда почему же власти колонии никак не могут покончить с подобными безобразиями?
   – Потому что нам не известно ни где укрываются пираты, орудующие в окрестностях Гонконга, ни кто их снаряжает, хотя мы и подозреваем, что это где-то возле Кантона.
   – Но ведь наш флот может что-то сделать?
   – В гавани и вдоль берега патрулируют канонерские лодки, а еще мы создали специальный суд, разбирающий случаи пиратства, и запретили китайским джонкам перевозить оружие и боеприпасы.
   – Но всех этих мер оказалось недостаточно! – воскликнула леди Осмунд.
   – Пираты представляют собой меньшую угрозу, чем разбой и грабежи, совершаемые вооруженными бандами на суше, – возразил генерал.
   – Вооруженными? – Голос леди Осмунд поднялся уже до визга.
   – Их, безусловно, поощряет мягкая политика нынешнего губернатора.
   – Тогда ты должен все изменить!
   – Именно это я и намерен сделать, – сурово ответил генерал.
   – Что ж, пока ты не наведешь в Гонконге порядок, ноги моей там не будет!
   Генералу пришлось приложить немалые усилия, чтобы успокоить разволновавшуюся супругу. Леди Осмунд вновь и вновь повторяла, что боится ехать в Гонконг.
   У Азалии от страха сжималось сердце. Если генеральша продолжит упорствовать, то плавание на «Ориссе» будет отменено и ей тоже придется остаться вместе с ними в ненавистной промозглой Англии.
   К счастью, весьма солидная должность, которую предстояло занять генералу в Гонконге, пересилила страхи, и наконец, после немного преувеличенной демонстрации своих опасений, тетка согласилась на переезд.
   Азалия уже прочла про «заговор отравителей» и могла понять ужас, охвативший живших в Гонконге европейцев, когда однажды январским утром едва не за каждым столом раздались крики «Хлеб отравлен!».
   Донесение об этом происшествии тоже лежало в генеральской папке. Из него она узнала, что доктора, сами страдающие от болей в желудке, выполняя свой долг, ездили из дома в дом и раздавали нуждающимся в помощи лекарства и противоядие.
   Впрочем, Азалию интересовали не только трудности, с которыми сталкивались европейцы в Гонконге.
   Она была любознательным ребенком. Еще в детстве ее буквально завораживали огромные пространства Китая, об этой стране и ее тайнах она слышала множество самых противоречивых рассказов.
   Мать говорила ей, что китайцы великолепные ремесленники, от нее Азалия немного узнала и об их обычаях, культуре, познакомилась с конфуцианством.
   Ее дед, Иван Хорьков, был писателем и философом, что побудило его к изучению восточных религий.
   Он жил на юге России, где и люди, и климат отличаются мягкостью и благожелательностью. Еще сравнительно молодым отправился в Индию, увлекшись индуизмом, в особенности йогой.
   А там поселился в предгорьях Гималаев, где и продолжил свой писательский труд и знакомство с различными восточными философскими течениями.
   Приехав в Лахор, Иван Хорьков повстречался с дочерью русского посланника.
   Он влюбился, безумно и страстно, и после свадьбы молодые решили навсегда остаться в Индии, стране, которую оба обожали.
   Мать Азалии, Надежда, их единственный ребенок, была красива, обаятельна и умна, чего и можно было ожидать от дочери таких необыкновенных родителей.
   Ее яркая красота сразу же привлекла внимание Дерека Осмунда, когда в дни отпуска он отправился посмотреть индийские древности.
   Он часто говорил дочери:
   – Я влюбился в твою мать с первого же взгляда. Она была самой красивой девушкой, какую я только встречал в своей жизни.
   Потом Азалия поняла, что он любил в жене не только красоту, но и ее ум, и способность к пониманию и сочувствию, и даже ее странный мистический настрой.
   Далеко не всякому европейцу удалось бы понять ее стремление к духовному. Впрочем, с Дереком Осмундом они жили необычайно счастливо, и Азалия не могла припомнить ни одной ссоры, которая бы случилась у отца с матерью.
   Они оба любили людей, старались делать окружающим добро. Азалия часто вспоминала об этом, оставаясь одна.
   Именно мать научила ее видеть красоту не только в природе – цветах, птицах, снежных вершинах, но и в пестрых многоголосых базарах, в непрерывном калейдоскопе людей, приезжавших из всех княжеств Индии, а также в вере тех, кто совершал омовения в священной реке Ганг.
   Мама умела видеть красоту повсюду, часто вспоминала впоследствии девушка. И после грустных раздумий она пыталась примириться с холодным неуютным домом, с резкими голосами дяди и тетки, их презрительными взглядами и словами.
   Все это было так ужасно, и все же она старалась, правда без всякого успеха, хоть как-то оправдать и дядину напыщенность, и мелочную придирчивость леди Осмунд, так как не сомневалась, что ее мать смогла бы это сделать.
   В ее памяти навсегда запечатлелись рассказы матери о прекрасном камне жадеите, из которого китайцы научились вырезать фигурки давным-давно, тысячи лет назад, и об их живописи, более искусной и тонкой, чем произведения европейских художников.
   А еще она рассказывала дочери, что китайцы наделены исключительным чувством чести и очень щепетильны в вопросах порядочности: и то и другое – неотъемлемая часть их национального характера. И это так противоречило рассказам дяди о китайцах из Гонконга.
   «Как замечательно, что я смогу увидеть все своими глазами, – подумала Азалия, – и составить собственное мнение».
   И все же ее не оставлял страх, что из-за какой-нибудь случайности либо теткиного каприза, а то и по приказу Военного министерства их поездку в последний момент отменят.
   Генерал уже отбыл два дня назад на военном транспорте, перевозившем в колонию подкрепление.
   Но даже после этого Азалия боялась, что болезнь либо какое-нибудь непредвиденное происшествие помешают им добраться до Тилбери. К счастью, ее опасения не оправдались!
   Когда они сошли с поезда и увидели стоящий у причала корабль, сердце Азалии забилось от восторга, какого она не испытывала с тех пор, как уехала из Индии.
   В последние пару дней леди Осмунд была еще более придирчивой, чем всегда, и Азалии порой начинало казаться, что она ничего не умеет делать правильно.
   Ей приходилось распаковывать уже подготовленные к отправке сундуки. Вещи, которые генеральша поначалу распорядилась оставить дома, внезапно оказывались жизненно необходимыми в Гонконге, а дорожные платья для Виолетты и Маргариты менялись раз десять.
   В самый последний момент от портного прибыли новые наряды; потерявшийся зонтик внезапно нашелся на кухне, хотя никто не мог объяснить, как он туда попал.
   Когда они наконец отъехали от Батлесдон-Хауса, Азалия была настолько измучена, что боялась заснуть еще до того, как они доберутся до железнодорожного вокзала.
   Генеральша принялась расспрашивать ее про десятки разных предметов, уже упакованных в сундуки и чемоданы. Она почему-то была уверена, что их забыли взять.
   К счастью, память у Азалии была хорошая.
   – Шляпки кузин в сундуке с выпуклой крышкой… – отвечала она. – Нюхательная соль в большом кожаном саквояже… Шкатулка с украшениями в кованом сундуке… Зонтики от солнца в коричневом чемодане…
   У нее был готов ответ на любой вопрос, и тетка в конце концов успокоилась.
   Близнецы всю дорогу молчали, хотя порой о чем-то перешептывались и хихикали.
   Это были красивые девушки, почти неотличимые друг от друга; светловолосые и голубоглазые, белокожие и розовощекие, они являли собой превосходный образец настоящих англичанок. Но при этом отличались непроходимой глупостью, хотя это мало кто замечал.
   Казалось, их не интересовало ничего на свете, кроме них самих. Даже молодые люди, которых заманивала для них генеральша, строго следившая, чтобы те обладали достаточно громким именем и внушительным состоянием, слышали от барышень Осмунд только односложные ответы и бесконечные девичьи смешки.
   Однажды Азалия случайно услышала, как одна дама, считавшаяся приятельницей генеральши, ядовито заметила:
   – У них один умишко на двоих, при этом совсем крошечный!
   Девушка не могла не признать справедливость этого высказывания. И все-таки она любила своих кузин, да и они всегда хорошо к ней относились.
   В новых дорожных платьях розового цвета, весьма элегантных, а также в отороченных мехом жакетах и капорах с завязанными под подбородком атласными лентами они выглядели необычайно привлекательно.
   Рядом с ними Азалия особенно остро сознавала собственный жалкий вид.
   Из старых платьев Виолетты и Маргариты не нашлось ничего подходящего, что она могла бы надеть в дорогу, и леди Осмунд, всегда старавшаяся экономить на племяннице, отдала ей собственное дорожное платье и жакет, которые ей чем-то не нравились.
   Они были коричневого цвета, наспех подогнаны по тонкой фигурке девушки пришедшей на дом портнихой, и, хотя Азалия исправила небрежную работу своими искусными руками, что можно было поделать с унылым, землистым цветом? Из-за него лицо ее казалось нездоровым, а фигура бесформенной.
   «До чего же оно безобразное! – ужаснулась Азалия, увидев платье перед отправлением. – Как я его ненавижу!»
   Ей до боли захотелось иметь собственные красивые платья. Она с тоской вспомнила свои яркие наряды из нежного шелка и прозрачные газовые шарфы, какие любила носить и ее мать.
   В них Азалия выглядела совсем по-другому: кожа сияла нежным светом, подобно слоновой кости, в волосах мерцали синие и лиловые огоньки, вечерами казавшиеся порождением лунного света.
   А сейчас у Азалии было лишь это нелепое коричневое одеяние. Подниматься на борт корабля при мартовском ветре и дожде в одном из тех тонких линялых платьев, что достались ей от Виолетты или Маргариты, было просто немыслимо.
   «Все равно никто на меня не посмотрит, – рассудила Азалия, – к тому же я буду постоянно занята».
   Но она не могла предвидеть, что предстояло ей в дороге.
   Леди Осмунд ясно дала понять, что если она хочет ехать вместе с ними, то должна будет исполнять обязанности горничной для всех троих.
   – Мне следовало бы отправить тебя в каюте второго класса на нижней палубе, – заявила она племяннице, – но тогда ты не сможешь приходить к нам. Так что, считай, тебе невероятно повезло, раз ты можешь ехать первым классом.
   – Спасибо, тетя Эмилия, – ответила Азалия, зная, что от нее ждут именно этого.
   Однако, когда она увидела свою каюту, чувство благодарности мгновенно пропало.
   Каюты леди Осмунд и ее дочерей выходили на палубу первого класса. Просторные и светлые, они были и обставлены приличествующим для важных особ образом.
   А в очень тесной каюте Азалии даже не оказалось иллюминатора. Эта каморка явно предназначалась для прислуги либо, если судно не было заполнено пассажирами, для хранения припасов.
   Но она спокойно сказала себе, что все это не имеет значения, поскольку безобразная «Орисса» со своими двумя чуть наклонными трубами, придающими ей нелепый вид, рассекает своим тупым носом волны и везет ее в Гонконг.
   Азалия недавно убедилась, что пароходство гордится своими судами и всячески их рекламирует. На столе у дяди как-то раз появилась брошюра, из которой девушка узнала, что двигатели работают «настолько плавно и неслышно, что трудно даже поверить, что корабль движется».
   А еще на борту имелся орган, картинная галерея и библиотека из трехсот томов!
   Вот туда, сказала себе Азалия, она сходит в первую очередь, как только представится возможность.
   Леди Осмунд горделиво прошествовала по сходням «Ориссы» с таким видом, будто являлась самой важной персоной на судне.
   Она важно сообщила помощнику капитана, что готова осмотреть предназначенные для нее каюты и надеется, что они ее устроят.
   Далее леди Осмунд поинтересовалась, находится ли на борту лорд Шелдон, и была весьма раздосадована, обнаружив, что он еще не прибыл.
   – Сам главнокомандующий поручил его светлости заботиться о нас, – сообщила она помощнику капитана. – Попросите лорда Шелдона заглянуть ко мне, как только он поднимется на борт.
   – Непременно, миледи, – ответил тот.
   Он осведомился о прочих пожеланиях леди Осмунд в такой почтительной и вежливой манере, что ее светлость в конце концов снизошла и без возражений приняла предназначенные для семейства каюты.
   Как только багаж был поднят на борт, Азалия, понимая, что от нее требуется, сняла жакет и капор и принялась распаковывать вещи.
   Прежде всего она извлекла наряды генеральши и повесила их в гардероб, затем разложила на откидном столике черепаховый туалетный набор, украшенный золочеными вензелями.
   После чего, вызвав стюарда и попросив его убрать пустые сундуки, стала распаковывать чемоданы кузин. Все это отняло у нее много времени.
   Близнецы же вышли на палубу смотреть на отправление корабля, и вскоре стук двигателя заглушили свистки, звяканье гонгов и звуки оркестра, после чего судно медленно отчалило от пристани и поплыло по реке.
   Азалия тоже была не прочь подняться на палубу, но сказала себе, что такой ее поступок, несомненно, вызовет у тетки раздражение и что уж лучше она поскорей развесит вечерние наряды сестер.
   «Потом у меня еще появится время осмотреть корабль, – подумала она. – Интересно, что за книги в судовой библиотеке?»
   В Батлесдон-Хаусе Азалия обшарила весь генеральский кабинет и обнаружила лишь одну-единственную тонкую книжицу, посвященную искусству Китая. Девушка положила ее в свой чемодан, надеясь, что ей удастся прочесть эту книжку во время плавания.
   Из Индии в Англию Азалия плыла целых двадцать четыре дня. Но тогда горе поглотило ее целиком, и она ни о чем не могла думать, кроме смерти отца и предстоящей жизни в доме дяди, которого невероятно боялась.
   Теперь же она не сомневалась, что все ее время уйдет на то, чтобы обслуживать семейство генеральши.
   И все-таки Азалия радовалась, что возвращается к солнцу и теплу, снова плывет на Восток, который навсегда останется для нее настоящим домом, а чтобы как следует понять и оценить Гонконг, ей предстоит много узнать и прочесть.
   Еще ей нужно будет заняться изучением иностранных языков.
   С матерью она разговаривала по-русски, в детстве засыпала под русские колыбельные. Говорила и писала по-французски. Со слугами с самого раннего детства общалась на урду.
   Ее отца нередко критиковали в полку за то, что он разговаривал с сипаями и кули на их языке.
   – Пускай они учатся говорить по-английски, – говорили его сослуживцы, но Дерек Осмунд не обращал на их слова внимания.
   Кроме того, что было совсем нетипично для англичанина, ему нравилось разговаривать на иностранных языках.
   «Я должна выучить китайский», – сказала себе Азалия.
   Правда, она не совсем понимала, как ей удастся осуществить свои намерения, к тому же не сомневалась, что тетка запретит ей это, если узнает.
   Когда Азалия распаковала последний сундук, в каюту вернулась леди Осмунд с дочерями; они явно пребывали в хорошем расположении духа.
   – Какой прелестный корабль, Азалия! – воскликнула Виолетта. – И на борту столько интересных молодых людей.
   – Я бы не стала делать поспешных выводов, дочка, – с укором заявила генеральша. – Впрочем, среди пассажиров находится лорд Шелдон, и вы обе должны быть с ним особенно любезными.
   Сестры захихикали, а Азалия поспешила отвернуться, чтобы тетка не заметила предательскую краску, залившую ее щеки.
   Она не решалась задать себе вопрос, что ей делать, когда она снова встретится с лордом Шелдоном.
   Как он смел в их первую встречу поцеловать ее? И как она могла оставаться в его объятиях, почему не сопротивлялась, не позвала на помощь?
   Вероятно, он каким-то образом околдовал ее. «Быть может, это гипноз?» – предположила Азалия. И ей припомнилось то странное, сладкое и непостижимое чувство, которое пробудил в ней его поцелуй.
   И теперь ей достаточно было лишь подумать об этом, как удивительное ощущение вновь наполняло ее тело и губы начинали гореть.
   «Все это мне просто почудилось… у меня богатое воображение!» – строго сказала себе она.
   Но испытанное ею чувство было таким сладостным, что, как ни убеждала теперь себя Азалия, как ни пыталась все отрицать, ей хотелось пережить его еще раз.
   «Он высокомерный, спесивый, надменный и вообще ужасный!» – повторяла она себе.
   И все-таки этот «вообще ужасный» человек с неодолимой силой притягивал ее к себе.
   Азалия старалась вспомнить, читала ли когда-нибудь в книгах о таких сложных и запутанных чувствах.
   Неужели возможно ненавидеть и презирать мужчину и все же испытывать к нему притяжение? Причем не только физическое, но и душевное?
   «Я просто наивная, неопытная дурочка и совсем запуталась», – говорила себе Азалия, но ей все же хватало ума, чтобы понять собственное лукавство.
   – Обед в ресторане подают в семь часов, – объявила леди Осмунд.
   Ее резкий голос заставил Азалию встрепенуться и оторваться от раздумий.
   – А я… буду… обедать вместе с вами, тетя Эмилия? – робко спросила она.
   – Думаю, да, – проворчала леди Осмунд, – но, я надеюсь, ты не станешь злоупотреблять этим! Впрочем, тебя едва ли кто-нибудь заметит. – Она замолчала и смерила племянницу недобрым взглядом. – В конце концов, мы ведь не можем скрывать свое родство с тобой, хотя гордиться нам абсолютно нечем! – едко заявила она. – А бедной родственнице приличествует вести себя скромно и услужливо; так что даже и не пытайся встревать в разговор и помалкивай, пока тебя не спросят.
   – Хорошо, тетя Эмилия.
   Понимая, что не должна обнаруживать свое недовольство, Азалия спокойно вышла из каюты и принялась за собственный чемодан.
   Сейчас у нее было больше платьев, чем прежде, так как Виолетта и Маргарита полностью обновили свой гардероб. К тому же в хорошем состоянии и сравнительно новых и модных.
   Правда, слишком пышные от бесчисленных оборок, они, на взгляд Азалии, не очень подходили к ее стройной фигурке. Девушка намеревалась убрать часть рюшей, бахромы и бантов, делавших все платья похожими на рождественскую елку, но с бледной расцветкой, которая была ей совсем не к лицу, приходилось мириться.
   «Впрочем, тетя Эмилия права, – убеждала она себя. – На меня все равно никто не захочет смотреть».
   И все-таки она выбрала для выхода к обеду платье, казавшееся ей самым красивым, памятуя при этом слова матери о том, что первое впечатление, которое мы производим на окружающих, чаще всего оказывается решающим.
   В глубине сознания брезжила еще некая мысль, но признаться в ней она не решалась.
   Лорд Шелдон, перед тем как поцеловать ее самым бесстыдным образом, поинтересовался, какое положение она занимает в доме генерала.
   Он нашел ее слишком образованной для горничной, однако ни на миг не подумал о том, что она может быть благородного рода.
   Что ж, тем лучше! Пусть удивится, когда узнает, кто она такая. Интересно, как он поведет себя, обнаружив, что она не только настоящая леди, но еще и генеральская племянница.
   Сама Азалия не придавала этому особого значения, однако на лорда Шелдона, с его банальным и косным мышлением, дядя Фредерик и его должность, несомненно, должны производить впечатление.
   Укладывая волосы, Азалия сегодня провозилась немного дольше, чем всегда. Обычно она скручивала их в толстый пучок на затылке и скрепляла шпильками, но на этот раз сделала себе чуть более затейливую прическу, понимая, что рискует услышать от тети Эмилии саркастические замечания.
   Закончив, Азалия взглянула на себя в зеркало и улыбнулась. Пусть она выглядит не слишком привлекательно, но уж определенно теперь ее не примут за начитанную горничную или слишком молодую экономку.
   Любопытно, промелькнет ли в глазах лорда Шелдона хоть малейшее удивление?
   Из ее памяти не выходил его пристальный взгляд, каким он смотрел на нее, расспрашивая о том, зачем ей понадобилось подслушивать его разговор с приятелем.
   – Как он смел меня подозревать! – воскликнула вслух Азалия.
   Она пыталась убедить себя, что ненавидит его настолько сильно, что будет рада, если его ранят или если даже он упадет за борт и утонет.
   Но при этом ей вспомнилось странное, требовательное тепло его губ, и она поскорей направилась к двери.
   Прежде чем идти в кают-компанию, ей еще предстояло зашнуровать на тетке платье, застегнуть пуговицы на нарядах близнецов и вплести в их прически ленты.
   Леди Осмунд возглавила процессию, а дочери шли следом, словно волны за кораблем, шурша многочисленными оборками и рюшами на платьях. Как всегда, они держались за руки, переглядывались и над чем-то хихикали. Последней шла Азалия.
   Обеденный салон первого класса поражал своей пышностью. Пассажиров ожидали небольшие столики, накрытые накрахмаленными белыми скатертями и изящно сервированные, а вокруг толпилась целая армия стюардов в белой униформе.
   По углам салона и возле капитанского стола, за которым находились самые почетные гости, среди которых, разумеется, была и леди Осмунд со своей свитой, стояли в кадках комнатные растения, а поскольку это был первый обед, все столики украшали композиции из цветов и зеленых листьев.
   Леди Осмунд уселась по правую руку от капитана, хотя в тот вечер он отсутствовал, по традиции находясь на капитанском мостике, чтобы благополучно вывести судно в открытое море. Рядом с матерью сели близнецы, возле них Азалия. Стул, стоявший справа от нее, до сих пор оставался незанятым.
   За капитанским столом было десять мест. Почти все занимали пассажиры, которых леди Осмунд либо знала еще до поездки, либо успела познакомиться с ними днем, уже на борту «Ориссы».
   Когда они рассаживались, мужчины встали со своих мест, а дамы с легким поклоном улыбнулись.
   Генерал – всегда фигура значительная, тем более если он носит рыцарский титул. Гонконг же является для Британской империи важной стратегической точкой. Поэтому льстиво улыбавшиеся леди Осмунд попутчики прикидывали про себя, насколько полезным окажется в будущем знакомство с супругой генерала, командующего военным гарнизоном в порту назначения, ведь Гонконг всегда считался трамплином на ключевые государственные должности империи.
   Стюард метнулся к генеральше и почтительно протянул ей меню. Леди Осмунд заказала блюда, даже не потрудившись посоветоваться с близнецами и Азалией. Сама она пила вино, а девушкам подали воду.
   Уже принесли первое блюдо, когда пустовавшее возле Азалии место обрело своего хозяина.
   Азалия подняла глаза, чтобы посмотреть на нового соседа, и почувствовала, как бешено застучало ее сердце.
   Стул рядом с ней занял лорд Шелдон, и, когда она поспешно отвела в сторону взор, в ее голове промелькнула мысль, что он, вероятно, заметил краску, залившую ее щеки.
   Впрочем, если она и была смущена, то лорд Шелдон держал себя с полнейшей непринужденностью.
   – Добрый вечер, мисс Осмунд, – произнес он. – Надеюсь, вы полны предвкушений и рассчитываете на то, что наше путешествие будет интересным?
   Говоря это, он пробегал глазами строки меню, протянутого ему стюардом, ожидая, казалось, ответа от Азалии.
   Впрочем, какое-то время разговаривать им было некогда. Лорд Шелдон заказал себе блюда, затем повернулся к метрдотелю, вручившему ему винную карту в кожаной папке. Наконец лорд взглянул на Азалию:
   – Вы хорошо переносите плавание?
   – Пожалуй, да, – выдавила из себя она, стараясь изо всех сил, чтобы ее голос звучал спокойно. – Однажды я уже провела почти месяц на корабле.
   – Давно?
   Азалия, которая никак не могла овладеть собой, чувствовала себя не в состоянии отвечать даже на столь безобидные вопросы. Девушка испытывала такое смущение, сердце ее билось так неистово, что ей трудно было говорить.
   – Два года назад… я плыла тогда из Индии.
   Ей показалось, что на лице лорда промелькнуло удивление, когда он уточнил:
   – Из Индии? Так вам знакома эта страна?
   – Это моя родина. – Азалия невольно произнесла эти слова с легким вызовом.
   – Каким образом?
   Вопрос прозвучал кратко, однако она почувствовала, что он заинтересовался.
   – Там жили мои родители – отец служил в том же полку, что и дядя.
   Произнося это, Азалия опасалась сказать что-нибудь лишнее. Но тут же успокоила себя. Ведь ее дядя не может скрывать, что его брат служил в традиционном для их рода полку, где до них несли службу их отец и дед.
   И вообще, ей нечего умалчивать, кроме тех обстоятельств, при которых ушел из жизни ее отец.
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать