Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Влюбленный странник

   Драматург Рэндал Грэй рано добился успеха и славы, в него влюблены две восхитительные женщины – знаменитая голливудская актриса и лондонская светская красавица. Но он разрывается между ними, чувствуя себя измученным и несчастным. Нежданная встреча со случайным знакомым, актером и авантюристом Дарси Форестом, и его дочерью-подростком позволила Рэндалу отвлечься от трудного выбора… Когда-то мимолетное вмешательство Дарси уже изменило его судьбу. Откуда Рэндалу было знать, что эта новая встреча перевернет всю его жизнь?


Барбара Картленд Влюбленный странник

Глава первая

   На верхней, увитой цветами террасе послышались шаги. Рэндал Грэй напрягся и тихо выругался:
   – Черт! Черт! Черт побери!
   Несмотря на строгое распоряжение никого к нему не пускать, каким бы важным ни показался дворецкому гость, сейчас его покой, кажется, будет нарушен. «Французские слуги все одинаковы, – почти с неприязнью подумал Рэндал. – Если их щедро вознаградить, эти мерзавцы раскроют двери перед самим дьяволом».
   – Черт!
   Он так устал, так невероятно, неизъяснимо устал, что желание отдохнуть в одиночестве превратилось у него в навязчивую идею. Ему хотелось лишь лежать вот так на солнце, наслаждаться его теплыми лучами, ласкающими спину, и медленно погружаться в сон без сновидений после всех этих бесконечных дней, ночей и недель шума, музыки и болтовни множества языков.
   Именно эта болтовня больше всего бесила Рэндала Грэя, доводила его чуть ли не до нервного срыва. Непрекращающаяся болтовня, бесконечная, не смолкающая ни на минуту. В его ушах стоял гул голосов, даже когда он оставался в одиночестве.
   Вот и сейчас внизу зазвучали голоса, и голоса эти приближались. Рэндал вдруг почувствовал, как руки его непроизвольно сжимаются в кулаки и откуда-то изнутри поднимается, захлестывая его целиком, волна злого раздражения. Огромным усилием воли он заставил себя расслабиться.
   В конце концов, это просто смешно! Что за неуместная театральная патетика, он же не герой мелодрамы! А ведь Рэндал поклялся себе, что никогда не будет неуравновешенным, как многие из тех, с кем ему ежедневно приходилось общаться. Здравый смысл и никогда не подводившее чувство юмора служили ему защитой, но сейчас Рэндал ощущал только чудовищную усталость.
   Непрошеные гости между тем приближались. Их шаги и голоса вызывали злость, они словно набрасывались на Рэндала, подбирались все ближе, так что теперь не было никаких сомнений: придется встать, чтобы поприветствовать так называемых друзей. На секунду в голове его мелькнула отчаянная надежда, что, увидев хозяина дома, лежащего с закрытыми глазами, непрошеные гости решат, что он спит, и удалятся. Но еще до того, как мысль оформилась в его мозгу, Рэндал понял, как она нелепа. Никто в его мире не умел уходить просто так, по крайней мере, не от Рэндала. Его гости всегда оставались. Они были неизменно жизнерадостны и чудовищно назойливы. Рэндал вдруг рассмеялся, представив себя со стороны.
   «Боже! Я становлюсь занудой», – подумал он.
   Сделав над собой усилие, Рэндал сел на красном полосатом матрасе, на котором загорал у бассейна.
   Перед ним стояли и смотрели на него в упор двое. Несколько секунд Рэндал пребывал в крайнем изумлении. Он ожидал увидеть кого-нибудь из своих многочисленных знакомых по Каннам или Монте-Карло. Рэндал прекрасно понимал, что есть множество людей, желающих к нему наведаться, когда давал Пьеру указание никого не пускать на виллу ни при каких обстоятельствах.
   Он сознавал, что его приказ вряд ли будет выполнен. Пьер не один год прослужил на Лазурной вилле у мадам де Монтье и был знаком с большинством светских бездельников, торчавших подолгу на Ривьере ради жаркого солнца, теплого моря и нескончаемых попоек в обществе себе подобных, приехавших из разных стран.
   И не было никаких сомнений в том, угрюмо отметил про себя Рэндал, что Пьер предпочтет интересы тех, в чьей щедрости он уже имел возможность убедиться и кто может и в будущем послужить ему источником дохода, а не странного гостя, которого мадам оставила на вилле, неожиданно уехав в Америку.
   Пьеру был непонятен молодой человек, не желавший принимать гостей и предпочитавший проводить время у знаменитого в округе шикарного бассейна в одиночестве, лишь изредка заставлявший себя подняться, чтобы съесть приготовленную для него изысканную еду.
   Конечно, Рэндал предполагал, что рано или поздно его благословенное одиночество будет нарушено, и единственным, что удивило его сейчас, было то, что на первый взгляд нарушители его спокойствия показались ему незнакомыми. Высокий пожилой господин в синем блейзере с латунными пуговицами и белых фланелевых брюках словно только что покинул одну из роскошных яхт, пришвартованных в гавани. Рядом с ним стояла девочка, одетая слишком нарядно и выглядящая от этого довольно нелепо. На ребенке было платье из органзы, все в рюшечках и кружевах, которое смотрелось бы куда более уместно в Париже, чем на плавящейся от полуденного зноя Ривьере.
   Гости смотрели на Рэндала с мрачным видом. По крайней мере, лицо девочки было насуплено. Но вот мужчина протянул вперед руку и заговорил. И Рэндал сразу распознал в непрошеном госте представителя того типа людей, который был ему хорошо знаком.
   – Мой милый мальчик, – произнес мужчина. – Ты должен простить нас за то, что мы врываемся к тебе вот так. Твой лакей сказал, что ты хочешь побыть в одиночестве, но я сумел его убедить, что я – один из самых старых твоих друзей, можно даже сказать, что я отчасти заменил тебе отца. И ты не захочешь от меня отвернуться.
   Рэндал медленно поднялся на ноги. Пожимая протянутую руку мужчины, он отчаянно пытался вспомнить, где и когда слышал этот густой бас, где видел это лицо со слегка отрешенным выражением, когда-то бывшее, несомненно, очень красивым. Просто невозможно было представить себе, чтобы он мог забыть эти глубоко посаженные сияющие глаза, обладавшие каким-то странным, почти гипнотическим очарованием, так что, несмотря на раздражение по поводу того, что прервали его отдых, несмотря на тщетные попытки подстегнуть подводившую его память, Рэндал вдруг почувствовал, что, слушая мужчину, он непроизвольно улыбается.
   – Я сказал твоему слуге, – продолжал полный драматизма голос: – «Нет, мистер Грэй не ждет нас. А как, ради всего святого, он мог бы нас ждать, если даже не знает, что мы здесь? Ведь с тех пор, как мы встречались последний раз, прошло почти двадцать лет, а двадцать лет в жизни молодого человека – это огромный срок. И все же я смело могу утверждать, что, если бы Рэндал Грэй не знал меня двадцать лет назад, он не сидел бы сейчас здесь, не наслаждался бы заслуженным отдыхом после своего выдающегося успеха на двух континентах. Он бы… о, что же он делал бы тогда? Он сидел бы за конторским столом и сводил счета».
   Последние слова сопровождались драматическим жестом, который в сочетании с пониженным для пущего эффекта голосом определенно говорил о том, что говоривший был профессиональным актером. Последовала поистине театральная пауза, затем Рэндал воскликнул:
   – Ну конечно же! Вы – Дарси Форест!
   – Наконец-то! – пожилой господин рассмеялся. – Неужели ты успел меня забыть?
   – Нет, конечно же нет, – с жаром ответил Рэндал. – Но мы ведь так давно не виделись! Если быть точным, четырнадцать лет, а не двадцать.
   – Какое это имеет значение, мой дорогой мальчик? – все с тем же апломбом заметил Дарси. – Важно то, что, насколько я помню, я оказал тебе тогда большую услугу.
   Рэндал кивнул:
   – Вы правы. Если бы не вы, я поступил бы на работу в адвокатскую контору, как хотел мой отец. Но я отправился в Оксфорд.
   – И все благодаря мне! – воскликнул Дарси Форест. – Я часто спрашивал себя, что же с тобой сталось. Я увидел, что ты подаешь надежды, еще когда тебе было восемнадцать. И ты не обманул моих надежд. Неделю назад я прочел о тебе и твоем успехе, и когда я узнал из «Континентал Дэйли Мейл», что ты прибыл сюда, я сказал Сорелле: «Я представлю тебя очень известному молодому человеку, моя дорогая, человеку, по поводу которого меня много лет назад посетило озарение». Сорелла отлично знакома с озарениями папочки, не правда ли, моя куколка?
   Дарси повернулся к стоящей рядом девочке. И Рэндал тоже взглянул на нее. Она оказалась не такой маленькой, как показалось ему на первый взгляд. Пожалуй, Сорелле было лет двенадцать-тринадцать. Это дурацкое платье делало ее на несколько лет младше. Пышные оборочки на рукавах, вставки из лент и отделанный кружевом подол, – казалось, что Сорелла пришла сюда в каком-то странном маскарадном костюме. Девочка угрюмо разглядывала Рэндала. Ее трудно было назвать милым ребенком. Она казалась маленькой и пугающе худой, почти черные волосы падали на плечи прямыми нечесаными прядями, а щеки, по необъяснимой причине не тронутые загаром, казались болезненно бледными. И только глаза были необыкновенными – глубоко посаженные, обрамленные густыми черными ресницами, они были сине-зелеными, цвета моря перед штормом.
   Дарси широким театральным жестом обнял девочку за плечи.
   – Ты ведь не знаком с моей малышкой Сореллой, – сказал он, обращаясь к Рэндалу. – Она была совсем крошкой, когда мы водили с тобой дружбу. Крошкой, купавшейся в любви своей матери, которую она потеряла при более чем трагических обстоятельствах.
   Дарси выдержал паузу, и, хотя руки его были неподвижны, Рэндал мысленно представил себе, как актер смахивает с глаз слезы.
   – Не могу передать тебе, что значит для меня Сорелла, – продолжал Дарси после паузы. – Мы стали друг для друга всем. Не знаю, как бы я пережил удары, которые обрушила на меня судьба, если бы рядом не было этой малышки. Но мы вместе, и этого достаточно. Возможно, нам повезло гораздо больше, чем многим другим.
   Рэндал почувствовал неловкость. Этот человек явно переигрывал, и в то же время в его эмоциях было что-то настолько искреннее, что Рэндал невольно почувствовал волнение.
   Испытывая присущее англичанам предубеждение перед бурным проявлением чувств, Рэндал повернулся к украшенным пологом качелям и креслам с мягкими подушками, расставленным в тени под нависающей над ними террасой. Но прежде чем сделать шаг в их сторону, Рэндал бросил взгляд на девочку. Сорелла стояла неподвижно, словно застыв в объятиях отца. В ее глазах светилось выражение, которое изумило Рэндала.
   Он не был уверен, что истолковал это выражение правильно. Это могла быть застенчивость, или смущение, или скука. Но Рэндал чувствовал, что это было что-то нечто иное, более глубокое, находящееся в опасной близости к презрению.
   Но почему Сорелла испытывает презрение? И главное, к кому она его испытывает, к своему отцу или к нему, Рэндалу? Ответа он не знал и решил не задумываться о чувствах и эмоциях такого несимпатичного ребенка. И все же, когда он и его гости уселись, Рэндал, поглядывая на Сореллу, испытывал какое-то необъяснимое беспокойство.
   Рэндал отлично помнил Фореста. Дарси был актером старой школы и на каком-то благотворительном мероприятии в местном театре познакомился с матерью Рэндала.
   Родители Рэндала жили тогда в Вустере. Отец его был управляющим банком. Cкучный человек, высокомерный и напыщенный догматик, он был доволен своими весьма скромными достижениями на профессиональном поприще и больше уже ничего не хотел от жизни.
   А вот мать Рэндала была полна амбиций, и все они были связаны с будущим сына. Она происходила из небогатой провинциальной семьи, но с того момента, когда Рэндал увидел свет, была твердо намерена отдать сына в хорошую частную школу. Это ее намерение потребовало немалых жертв со стороны родителей. Рэндал как раз закончил последний семестр в Мальборо, когда в их жизни появился Дарси Форест.
   Миссис Грэй состояла в комитете дам-благотворительниц, которым удалось убедить директора местного театра превратить премьеру «Повести о двух городах»[1] в настоящее гала-представление, сборы от которого пойдут на содержание детской больницы. Впрочем, его и убеждать-то особо не пришлось. Труппа, приехавшая в Вустерский театр, была, по его мнению, не особенно хороша. Он также не был уверен, что восстановленная после многих лет забвения «Повесть о двух городах» понравится жителям Вустера, а то обстоятельство, что он может таким образом получить бесплатную рекламу, импонировало коммерсанту, живущему в его душе.
   Хотя управляющий и не был человеком амбициозным, но его весьма обрадовал тот факт, что генерал-губернатор графства, мэр города и другие высокопоставленные особы, оказывающие поддержку благотворительному комитету, почтут своим присутствием его театр. К тому же публичная благодарность за то, что все сочтут актом благородного великодушия с его стороны, тешила его самолюбие. Вся труппа была в таком же радостном предвкушении премьеры, как и директор.
   Премьеру в любом городе назначали на вечер понедельника, и актеры играли перед полупустым залом, в атмосфере прохладного приема зрителей, так что к третьему акту все актеры уже были в унынии и им хотелось одного: чтобы спектакль поскорее закончился и они могли бы вернуться домой или погрузиться в куда более жизнерадостную атмосферу паба за углом.
   Дарси Форест был хорош собой и неподражаем в роли Сидни Картона. У миссис Грэй, как и других дам, потрясенных его душераздирающей игрой, наворачивались на глаза слезы, особенно когда он рокочущим басом произносил свою знаменитую речь перед казнью. Когда после спектакля вместе с другими членами благотворительного комитета матушка Рэндала зашла к Дарси в гримерную поблагодарить его за оглушительный успех этого вечера, она была так покорена изящными манерами красавца актера, что, прежде чем успела понять, что происходит, с уст ее уже сорвалось приглашение на обед.
   Дарси Форест с готовностью принял его, и, хотя в течение следующей недели миссис Грэй несколько раз пожалела о неосторожно вырвавшихся у нее словах, она почувствовала невольный трепет, когда в следующее воскресенье увидела Дарси входящим в небольшую гостиную дома Рэндалов с видом на Хай-стрит.
   Впрочем, с жаром приветствовать Дарси Фореста побудило ее чувство облегчения. В течение трех дней до его визита в доме Рэндалов не прекращались бурные обсуждения одной проблемы. Отец, мать и сын возвращались к одной и той же теме до тех пор, пока всем троим не стало казаться, что все доводы и аргументы исчерпаны. Это был настоящий семейный кризис, самый серьезный из всех, что когда-либо случался в этом семействе. Даже угроза надвигающейся войны не могла завладеть умами этих людей больше. Хотя проблема эта не была такой уж необычной, скорее она была из тех, с которыми сталкивается любая семья, в которой подрастают дети. Речь шла о будущей профессии Рэндала.
   Глава семейства распланировал все заранее. Старший брат мистера Грэя был адвокатом в Киддерминстере. Он несколько лет назад написал Грэям и предложил, чтобы, когда юный Рэндал закончит свое образование, он поступил на работу в его контору. Мистер Грэй с радостью принял предложение брата и часто разговаривал с Рэндалом об открывающихся перед ним перспективах.
   Но теперь, когда пришла пора паковать вещи и готовиться к отъезду в Киддерминстер, Рэндал неожиданно получил сообщение, которое изменило их планы. А дело было в том, что во время последнего семестра в Мальборо Рэндал подал на стипендию в Оксфорд. Он поставил в известность об этом родителей, но они не отнеслись к сообщению сына серьезно, поскольку ни один из них не видел у Рэндала особых способностей.
   И вдруг, подобно разорвавшейся бомбе, на них свалилось известие о том, что Рэндал получил стипендию. Но больше всех эта новость удивила самого Рэндала. Он подавал на стипендию по совету классного наставника, который считал, что Рэндал непременно должен продолжить учебу. Рэндал не стал пренебрегать советом. Ему проще было делать то, чего от него ждали, если в его силах было доставить людям это удовольствие. В данном случае это его качество сработало ему на пользу.
   Его мать твердо высказалась за то, чтобы Рэндал принял стипендию. В свое время она сделала все, чтобы отдать своего мальчика в хорошую школу, но не осмелилась заглядывать дальше. Университетское образование для сына было ее заветной мечтой, которую она не решалась высказать вслух.
   Мистер Грэй, напротив, заявил, что все это глупости. Стипендия была не такой уж большой, а обучение в Оксфорде требовало множества других расходов. Отец считал, что вложил уже достаточно денег в образование сына и пора ему самому зарабатывать на жизнь, а в Киддерминстере его ждала отличная работа. Сам Рэндал не имел права голоса в этом вопросе. Он был послушным сыном, и ему трудно было встать на чью-либо сторону, не нанеся удар тому, чье мнение он отказался поддержать. Поэтому юный Рэндал хранил молчание, а в доме бушевала настоящая буря.
   – Я пригласила к обеду мистера Дарси Фореста, – сказала за завтраком миссис Грэй. – И рада, что он придет, хотя бы по той причине, что мы не будем говорить за столом о будущем Рэндала. Я так устала от этого бесконечного спора! Мальчик отправится в Оксфорд – и все тут.
   – Он поедет в Киддерминстер, – пророкотал мистер Грэй, стукнув кулаком по столу так, что фарфоровые чашки звякнули о блюдца.
   Они все еще продолжали спор, когда подошло время обеда, и, хотя миссис Грэй заявила, что за столом они будут вести разговор на другие темы, Дарси не успел пробыть в доме и десяти минут, как уже был вовлечен в решение исключительно важного вопроса о будущем Рэндала Грэя.
   Дарси Форест был человеком решительным. Со всем пылом и красноречием он тут же встал на сторону хозяйки дома.
   – Неужели вы не понимаете, что это значит для молодого человека? – обратился он к хозяину и стал перечислять все достоинства и традиции Оксфорда, его место в развитии цивилизации и роль в образовании и воспитании тех, кто является гордостью страны и ведет ее к лучшей жизни. Дарси говорил с таким жаром, что сумел произвести впечатление на мистера Грэя.
   – Должно быть, вы и сами учились в Оксфорде, – предположил отец семейства, когда Дарси сделал паузу в своей прочувствованной речи, чтобы воздать должное восхитительному ростбифу с кровью, который как раз поставили перед ним в этот момент.
   – Обязательно учился бы, если бы у меня была такая возможность, – с грустью и легкой ноткой зависти ответил Дарси. – Мне пришлось зарабатывать на жизнь самому с тех пор, как я достиг пятнадцатилетнего возраста. Но, если бы у меня был сын, я работал бы не покладая рук, я бы даже голодал, чтобы дать ему возможность узнать то, чего так и не узнал я сам, чтобы он мог испить из фонтана мудрости и пожать урожай, взращивавшийся знаменитыми учеными на протяжении многих столетий.
   Несомненно, именно благодаря красноречию Дарси Фореста и неумолимой настойчивости миссис Грэй Рэндал все-таки отправился в Оксфорд. Больше он никогда не видел Дарси Фореста до сегодняшнего дня и сильно сомневался, вспоминали ли он или его родители об этом человеке хоть раз с тех пор, как труппа, игравшая «Повесть о двух городах», покинула Вустер. Но он не мог отрицать, что встреча с актером изменила его жизнь.
   – Вы все еще на сцене? – спросил Рэндал, когда они уселись с сигаретами на террасе, вглядываясь в солнечные блики на море и на воде в бассейне.
   – Нет, я оставил подмостки много лет назад, – ответил Дарси Форест. – Это долгая история, мой дорогой мальчик, и я не стану утомлять тебя ею. Достаточно сказать, что, когда умерла моя жена, оставив меня одного с маленькой дочерью, я был вынужден покинуть сцену, чтобы ухаживать за ребенком. Были и другие причины, в том числе проблемы со здоровьем, и, хотя я часто с тоской вспоминаю огни рампы и запах грима, я знаю, что поступил правильно, уйдя тогда, когда я ушел. Сегодня на сцене не увидишь настоящего актерского мастерства.
   Рэндал вздохнул с облегчением. Он-то полагал, что Дарси пришел просить роль в постановке одной из его пьес. Необходимость говорить «нет» каждый раз тяжело давалась Рэндалу, но в последнее время это приходилось делать все чаще и чаще.
   Рэндал меньше переживал, если те, кому он отказывал, были молоды. Он мог, призвав на помощь всю свою выдержку, сказать девушке или юноше, что им лучше поискать себе другую профессию, а сцена не для них, но жалкий вид стариков, которых приходилось отправлять ни с чем, причинял ему боль. Эти люди играли на сцене всю свою жизнь, так что же еще могли они делать в старости? И особенно жалкими делало этих людей то, что они не сомневались в своей способности продолжать играть. Сгорбленные, постаревшие, с артритом, с такими голосами, что их едва было слышно из партера, они все еще верили, что могут получить и отлично исполнить любую трудную роль.
   Вера часто была единственным, что оставалось у этих людей. И Рэндал знал, что, если отнять у них эту веру, несчастным старикам не останется ничего, кроме как вернуться домой и покончить счеты с жизнью.
   А сейчас, поняв, что Дарси Форест не будет просить роль, Рэндал откинулся на спинку кресла и расслабился, устроившись поудобнее. Через пять минут он уже беззаботно смеялся над тем, о чем рассказывал его гость.
   Дарси Форест был забавным, этого у него не отнимешь. И умел занять собеседника. Да так, что Рэндал очень удивился, вдруг обнаружив, что на часах половина пятого, то есть он беседует с Дарси больше полутора часов.
   – Не мешало бы выпить чаю, – предложил Рэндал, – или вы предпочитаете чего-нибудь покрепче? Я должен был предложить вам это сразу, извините меня.
   – Не извиняйся, мой милый мальчик, – сказал Дарси Форест. – Мы с малышкой Сореллой прибыли сюда сразу после обеда, но сейчас я не откажусь пропустить стаканчик.
   Рядом с бассейном был сооружен причудливый декоративный грот, там находился телефон. Рэндал поднял трубку, позвонил в буфетную и сказал Пьеру:
   – Принесите напитки. И чай для меня. Подождите минутку. – Он повернулся к Дарси Форесту. – Я забыл о вашей дочери. Что она будет пить?
   Говоря это, Рэндал поискал глазами Сореллу, но девочка, казалось, испарилась. Он не следил за ней на протяжении последнего часа, слушая ее отца, а теперь увидел Сореллу у дальней кромки бассейна. Она сидела спиной, почти неподвижно и болтала ногами в воде.
   Рэндал подумал, что надо бы позвать ее, но тут же решил, что нет необходимости это делать.
   – Два чая, – сказал он Пьеру и повесил трубку. – А чем занимается ваша дочь? – спросил он, возвращаясь к Дарси Форесту.
   – Чем занимается? – на мгновение ему показалось, что Дарси удивил этот вопрос. – О, она находит себе множество занятий, – улыбнулся его гость.
   Что-то в самом ответе и в том, с какой поспешной легкостью Дарси его произнес, вдруг вызвало у Рэндала подозрение.
   Он внимательно посмотрел на Дарси Фореста не как на забавного знакомого и человека, чье обаяние и красноречие делали его интересным собеседником, но как на отца, как на единственного человека, от которого зависит жизнь его ребенка.
   Успех пьес Рэндала заставил его погрузиться в мир театра. И тем не менее до двадцати пяти лет он не был знаком ни с одним актером, кроме Дарси Фореста. Но как только его первая пьеса – «Корова, прыгающая через луну» – принесла ему успех, Рэндал обнаружил, что теперь он живет, ест, спит и даже думает, пребывая в атмосфере театра. Это был мир, отличавшийся от всего, что ему приходилось знать и видеть раньше, отличавшийся так восхитительно, что даже сейчас, спустя семь лет, этот мир все еще очаровывал и восхищал его, словно Рэндал был ребенком, пришедшим в театр в первый раз.
   Он с удивлением обнаружил, что театр оставляет несмываемую печать на каждом, кто с ним соприкоснулся. Рэндал распознал бы в Дарси Форесте актера, даже если бы встретился с ним в пустыне или в глухом уголке Аляски. В том, как Дарси ходит, говорит, и даже в том, как он надевает на седеющие волосы шляпу чуть набок, было что-то неопровержимо свидетельствующее о его профессии.
   И все же на лице Дарси Фореста стоял не только штамп «актер». В голове Рэндала возникли слова – «искатель приключений». Он был уверен, что не ошибается. Дарси принадлежал к типу людей, чья популярность сошла на нет в начале столетия. Сегодня такие авантюрные личности уже не кажутся никому обаятельными.
   Дарси был из тех, кто мог ограбить вас с неподражаемой элегантностью, демонстрируя красноречие и такие безупречные манеры, что некоторые жертвы даже испытывали своеобразное удовлетворение от того, что их ограбил такой элегантный субъект. Впрочем, наверное, слово «ограбление» было в случае Дарси чересчур резким. Кредит, который никогда не будет возвращен, инвестиции, которые никогда не принесут дивидендов, гость, который никогда не отплатит ответным гостеприимством, – скорее всего, Дарси Форест действовал в этом пространстве. Наблюдая за тем, как он говорит, и подмечая сосредоточенное выражение его глаз, Рэндал догадывался, что кроется за этой очаровательной улыбкой: в голове Дарси Фореста идет в это время ускоренный мыслительный процесс. Дарси пытается сообразить, какую именно выгоду удастся извлечь из встречи с Рэндалом.
   Внешний вид Дарси Фореста не выдавал признаков нищеты. Он определенно не бедствовал, и все же Рэндал был уверен, что бывший актер нуждается в деньгах. Например, весь его облик был тщательно просчитанным. Богатые могут выглядеть бедными – это допустимо, но бедные должны выглядеть богатыми.
   Когда Пьер принес напитки и поставил их на низкий столик рядом с двумя мужчинами, Рэндал как раз думал о том, что рано или поздно Дарси Форест попытается его «прощупать». Раз он не собирался просить у него работу, значит, скорее всего, попросит денег. Этот момент неизбежно настанет – так бывало всегда, но на этот раз Рэндал не почувствовал раздражения.
   Он был богат не настолько давно, чтобы ему легко давалась роль щедрого благотворителя. Он ненавидел выражение лиц людей, когда они собирались попросить у него взаймы, – смесь алчности, стеснения и злости из-за того, что он в состоянии что-то им дать, а они должны у него просить. Рэндал сотни раз проклинал себя за излишнюю чувствительность, но каждый раз, когда у него просили в долг, он снова чувствовал то же самое.
   Однако сейчас Рэндал вдруг осознал, что происходящее его скорее забавляло. Наверное, все дело в удивительном обаянии Дарси, решил он. Оглядываясь назад, Рэндал вспоминал, как его отец слушал Дарси за обедом в тот день много лет назад. Он помнил и пристальное внимание матери, и собственное невольное восхищение этим даром краснобайства. Теперь, когда он стал старше, Рэндал был в состоянии оценить в полной мере, чего был способен добиться этот человек с помощью своего ораторского дара. И он видел и понимал теперь то, чего не мог понимать в восемнадцать лет: во многих домах Дарси Фореста посчитали бы заурядным проходимцем, которого не стоит у себя принимать. Что-то с ним было не так, и это удавалось понять, несмотря на то что личное обаяние Дарси действовало на людей подобно гипнозу, вызывая восхищение.
   Пьер закончил накрывать столик к чаю и отошел на шаг назад, разглядывая свою работу.
   – Закусок достаточно? – спросил он по-французски.
   – Думаю, да, – ответил Рэндал. – Если что-нибудь понадобится, я позвоню.
   – Хорошо. – Пьер, поклонившись, повернулся к дому.
   Прежде чем уйти, он многозначительно посмотрел на Фореста.
   Когда дворецкий скрылся в доме и уже не мог их слышать, Рэндал спросил Дарси:
   – Сколько вы дали Пьеру за то, что он вас впустил? Извините за бестактный вопрос, мне просто любопытно.
   – Дал ему? Мой дорогой мальчик, я не Крез, – ответил Дарси Форест. – Никогда не даю чаевых, если можно этого избежать. Французы не любят оставаться без того, что рассчитывали получить. Но я просто поговорил с твоим слугой, и, если он испытает разочарование, когда я уйду, это послужит ему хорошим уроком на будущее.
   Запрокинув голову, Рэндал рассмеялся. Он ценил такого рода откровенность. Немногие на месте Дарси Фореста сделали бы столь откровенное признание. Рэндал взял заварной чайник.
   – Я не отказываюсь от чая в это время дня даже здесь, во Франции, – сказал он. – Думаю, излишне предлагать вам сэндвич или кусок пирога?
   – Я редко ем между приемами пищи, – ответил Дарси. – И никогда – если выпиваю.
   – А как насчет вашей дочери?
   Дарси повысил голос:
   – Сорелла, иди сюда, выпей чаю.
   Сорелла не шевельнулась и не обратила никакого внимания на слова отца.
   – Сорелла! – снова крикнул Дарси.
   Девочка сидела неподвижно еще несколько минут, и Рэндал вдруг подумал о собственном нежелании двигаться или даже открывать глаза, когда Дарси Форест неожиданно прервал своим приходом его отдых. Но Сорелла не спит, напомнил себе Рэндал, глядя, как девочка медленно болтает ногами в воде. Рэндал был уверен, что она испытывает то же нежелание расставаться со своим одиночеством, возвращаться на зов голосов и шум в мир людей.
   Девочка наконец направилась в их сторону, легко ступая по плиткам дорожки туфельками без каблука. По мере того как Сорелла приближалась, Рэндалу удалось разглядеть выражение ее лица. Глаза девочки словно светились загадочным светом, который тут же погас, как только к ней обратился отец. Интересно, заметил ли это Дарси?
   – Мистер Рэндал со свойственной ему добротой предлагает тебе чашку превосходного чая, – напыщенно произнес Форест.
   Сорелла ничего не ответила. И только тут Рэндал вдруг осознал, что еще не слышал ее голоса.
   – Вы голодны? – спросил он с подчеркнутой вежливостью.
   – Да, – ответила девочка. – Я ведь ничего не ела с самого завтрака.
   Голос Сореллы был низким и тихим. В нем было какое-то странное спокойствие, казавшееся полной противоположностью бьющей через край энергии, звучавшей в голосе ее отца.
   – Ничего с самого завтрака? – воскликнул Рэндал. – Да вы, должно быть, умираете от голода!
   Он тут же вспомнил, как Дарси Форест сказал в начале разговора, что они с дочерью пришли сюда сразу после обеда, и мысленно обозвал его старым вруном. Сорелла присела на низкий табурет возле чайного столика. Протянув руку, она взяла с блюда сэндвич и стала жадно есть его, забыв обо всем остальном.
   – Что будете пить? – обратился к девочке Рэндал. – Чай или что-нибудь из прохладительных напитков?
   Он ждал ответа от Сореллы, но вместо нее ответил отец.
   – Дайте ей чаю, – попросил он. – Она – английская девочка и должна жить по английским обычаям. Я против этой принятой здесь ужасной привычки разрешать детям пить вино за обедом.
   – Вам нравится вино? – удивленно спросил Рэндал Сореллу.
   Ведь за замечанием Дарси Фореста несомненно что-то стояло.
   Сорелла покачала головой.
   – Нет, – ответила она. – Папа говорит так только потому, что вчера за обедом официант налил мне бокал вина, и папа думал, что оно входит в цену обеда, а оказалось, что нет и за него пришлось заплатить.
   Рэндал отметил про себя, что Сорелла говорит об отце, как взрослая женщина могла бы говорить о неразумном муже. На несколько секунд воцарилась тишина, затем Дарси Форест, откинув голову назад, громко рассмеялся.
   – Похоже на укус змеи! – произнес он. – О господи, избавь нас от разрушительной откровенности детства.
   Сорелла как ни в чем не бывало продолжала есть.
   – Где вы остановились? – наливая себе еще чашку чая, спросил Рэндал, чтобы поддержать разговор.
   Последовала пауза, затем Дарси Форест произнес:
   – Нигде! И именно поэтому, мой мальчик, мы к тебе и пришли.
   Рэндал почувствовал, как непроизвольно сжимаются пальцы, держащие ручку чашки. Вот оно! Начинается! Настал момент, которого он ожидал, момент, ради которого Дарси Форест и разыскал Рэндала, а теперь попытается «пощипать» его. Потом, оглядываясь назад, Рэндал не мог толком вспомнить то, что произошло дальше.
   Он приехал на юг Франции в поисках отдыха, покоя, но более всего для того, чтобы побыть в одиночестве после нескольких сумасшедших недель в Нью-Йорке, где температура поднялась до небывалых, немыслимых отметок, все окружающие были взвинчены и репетиции шли из рук вон плохо. Рэндал даже не раз задавался вопросом, почему он избрал столь неблагодарную профессию драматурга.
   Все, может быть, и не было бы так плохо, если бы шести неделям в Америке не предшествовали три месяца чудовищной нагрузки в качестве кинопродюсера в Элстри. Но одно наложилось на другое, и Рэндал впервые в жизни почувствовал себя на грани срыва. Наконец после успешной, триумфальной премьеры, поняв, что аплодисменты и шумное признание утомляют его едва ли не больше, Рэндал ускользнул домой.
   Он часто повторял себе, что совершенно ненормально, чтобы здоровый, сильный мужчина тридцати двух лет чувствовал себя так ужасно только лишь оттого, что работает по двенадцать часов в день. Хотя стоило скорее вести речь о двадцати четырех часах. Утомляла его не столько работа над пьесой, сколько люди, с которыми приходилось общаться. Все эти люди хотели видеть в нем неиссякаемый источник силы – психической, физической и интеллектуальной. Но если уж быть до конца честным с самим собой, у его усталости была еще одна причина. Все дело в женщине. Или правильнее говорить во множественном числе? Джейн и Люсиль обе были отчасти причинами его хронической усталости, недосыпа и постоянно владевшего им беспокойства.
   В жизни Рэндала было две женщины, а ведь для многих мужчин подчас и одной оказывается чересчур. Рэндал сбежал от них обеих – от Люсиль из Нью-Йорка и от Джейн из Англии – и приехал на юг Франции главным образом потому, что просто не мог решить, куда поехать. Рэндалу вдруг отчаянно захотелось солнца, но не горячего солнца Нью-Йорка, которое, казалось, выпрыгивало прямо из тротуара, чтобы ударить наотмашь по лицу проходящего по улице Рэндала, а теплого, ласкового, успокаивающего солнышка Средиземноморья, которое могло бы прогнать усталость, пропитавшую его разбитое тело, и принести покой и удовлетворение его перенапряженным нервам.
   Он встречал мадам де Монтье всего несколько раз на светских мероприятиях в Лондоне, но она понравилась ему, и Рэндал чувствовал, что и он пришелся пожилой даме по душе.
   – Приезжайте пожить ко мне на виллу, как только сумеете ускользнуть от всей этой суеты, – сказала мадам во время их последней встречи в Лондоне. – Там вы сможете валяться у бассейна, смотреть на море и забыть обо всем на свете. Так я обычно и делаю. Правда, там иногда меня обступают воспоминания.
   А мадам де Монтье было что вспомнить. Она пережила четырех мужей. Она была прекрасной, весьма востребованной, если не сказать, великой актрисой. Она была любовницей великого герцога и возлюбленной балканского короля. Постарев, она потеряла не только своих мужей, но и былую привлекательность, но не утратила живого ума и чувства юмора.
   Она была одной из редких женщин, ничего не требовавших у окружавших их мужчин. Она знала их так много в юности, что в старости ничего у них не просила, кроме одного: чтобы они слушали ее, когда она говорит, и умели молчать, когда ей нечего сказать, что, впрочем, случалось нечасто.
   Рэндал провел на вилле в ее обществе несколько дней, а затем мадам вызвали в Америку.
   – Я должна ехать, – сказала она, прочитав телеграмму. – Это касается состояния моего мужа номер два. Огромного состояния. Когда состаришься, Рэндал, деньги становятся очень важны в твоей жизни. Я люблю деньги и не собираюсь выпускать из рук то, что мне досталось по праву. Я должна ехать в Нью-Йорк.
   Рэндал попытался ее отговорить, но мадам убедительно отмела все его аргументы. Два дня спустя она покинула виллу в сопровождении двух личных горничных, секретаря, шофера, двадцати четырех мест багажа и двух попугайчиков в клетке.
   Попугайчики были в тот момент ее главными любимцами. Когда-то у мадам была ручная обезьянка, но она мучила ее гостей, а однажды ночью ускользнула с виллы и ее растерзали бродячие собаки. Мадам де Монтье говорила, что сердце ее разбито, но друзья ее были уверены, что втайне она вздохнула с облегчением. С попугайчиками хлопот было гораздо меньше. Они довольно мило трещали, сидя в клетке, а слуги чистили и кормили их, как раньше обезьянку.
   Это было вполне в духе мадам де Монтье – забрать с собой в Америку попугайчиков и оставить довольно дорогие картины, уникальную коллекцию табакерок и изысканное серебро. А еще мадам оставила виллу в полное распоряжение Рэндала.
   «Живи сколько захочешь, – сказала на прощание мадам. – Пьер и Мадлен за тобой присмотрят. Задай им тут работы, а то обленятся к моему возвращению и, когда я захочу устроить прием, скажут мне, что это для них очень хлопотно. Людям, которым нечего делать, обычно невыносима мысль о том, что придется сделать чуть больше».
   Рэндал рассмеялся, подумав про себя, что с ним работы у Пьера и Мадлен действительно будет немного. Все, что ему требовалось, – это отдых, сон и радость одиночества.
   Странно, думал Рэндал, как редко человеку вообще удается побыть одному. В его квартире в Лондоне была секретарша, непрестанно звонил телефон, и множество досадных мелочей ежедневно прерывали привычный ход его жизни. В его сельском доме, приобретенном совсем недавно, все было примерно так же. Люди приезжали на автомобилях, просто чтобы перемолвиться с ним парой слов. И ему, как и в Лондоне, требовался секретарь, потому что слуги отказывались отвечать на телефонные звонки, аргументируя это тем, что тогда у них не останется времени для выполнения их обязанностей. Такова была плата за успех. Рэндал знал это, но поначалу так радовался успеху, что как-то забыл про обратную его сторону, оказавшуюся, к сожалению, довольно утомительной.
   Все дело в выносливости, думал Рэндал, начиная понимать, что его желание ничего не пропустить и все успеть уже вышло за рамки здравого смысла. Силы его иссушала не столько работа, сколько сопутствующие успеху в обществе обстоятельства. Рэндал не предполагал, что, став известным драматургом, он превратится и в светского льва, но именно это с ним и произошло. Его приняли в общество, в котором он даже в самых смелых мечтах не рассчитывал стать своим. Он познакомился со всеми этими людьми через Джейн Крейк и сразу понял, что этой женщине предстоит сыграть в его жизни большую роль. Плавясь под солнечными лучами, Рэндал думал о Джейн, и лицо ее, возникавшее в его видениях, было словно окружено радужным ореолом.
   Джейн была очень привлекательна, и Рэндал не сомневался, что она полностью соответствовала нарисованному когда-то его матерью образу «подходящей девушки» для ее сына. Он собирался рассказать Люсиль о Джейн, отправляясь в Нью-Йорк, но для этого так и не нашлось времени. Рэндал понимал, что дальше невозможно скрывать от Люсиль, что значит для него Джейн или, скорее, что она будет значить для него в будущем, но, по правде говоря, он побаивался этого момента. Прежде чем Рэндал наконец решился на этот шаг, оказалось, что Люсиль согласилась играть в его новой пьесе, которая должна увидеть свет в октябре, и в связи с этим в конце августа приезжает в Лондон.
   «Жду не дождусь, когда мы будем вместе, дорогой, в старом добром и грязном Лондоне», – сказала Люсиль Рэндалу, когда он покидал Нью-Йорк.
   А он так и не рассказал ей о Джейн.
   Наверное, именно мысли о Джейн и Люсиль и не давали Рэндалу в полной мере насладиться покоем после отъезда мадам де Монтье в Нью-Йорк. Даже во сне он словно бы слышал голоса двух девушек, видел их лица, чувствовал, как они протягивают к нему руки, устраиваясь по обе стороны от него. Позже – много позже – Рэндал не раз спрашивал себя, не был ли страх, охватывавший его при мысли о Джейн и Люсиль, причиной того, что он согласился в тот день на безумное предложение Дарси Фореста. Предложение, ошеломившее его до потери дыхания, которое он все-таки принял, сам не понимая почему.
   Это противоречило всему, что Рэндал планировал, всему, чего он хотел, и все же Рэндал позволил Дарси Форесту и его дочери переехать на виллу, потому что Дарси сказал, что больше им некуда идти.
   Рэндал не успел понять, на что он согласился, не успел осознать, что оказался способен на такое безумство, пока для Дарси и Сореллы не приготовили комнаты и не отнесли наверх их багаж. Уже позже, выйдя в гостиную, Рэндал заметил сидящую у окна и глядящую на море Сореллу.
   Сначала она его не видела, а когда увидела, вздрогнула, словно он невольно заставил ее спуститься с небес на землю, покинув далекий горизонт, куда она успела отправиться. Несколько секунд казалось, что девочка просто не видит его, затем Сорелла вскочила на ноги.
   Рэндалу показалось, что она ничуть не испугалась его и не стремилась убежать, а просто спряталась в свою раковину, как сделал бы любой ребенок, избегая взрослого, которому нельзя мешать своим присутствием.
   Было в этом самоуничижении что-то такое, что показалось Рэндалу жалким и трогательным. Ведь он хотел быть ласковым с девочкой, просто не знал, как взять верный тон.
   – Тебе здесь понравится, – сказал он. – Если этот дом не покажется тебе слишком уединенным.
   Сорелла была уже у двери, когда он заговорил. Она замерла на месте, обернулась, и глаза их встретились.
   – Я думаю, вы очень глупы, – отчетливо произнесла Сорелла и, не дожидаясь его ответа, вышла из комнаты.

Глава вторая

   На поданном Рэндалу за завтраком подносе лежали два письма.
   Солнце, огромное, золотое и уже очень жаркое, заглядывало в окно и, отражаясь в серебряном кофейнике, освещало дорогой цветной фарфор, отлично характеризовавший вкусы мадам де Монтье, проявившиеся в оформлении виллы.
   Два письма были прислонены к подставке для тостов.
   Даже не взглянув на почерк, даже не взяв писем с подноса, Рэндал знал, от кого они. Ни с чем нельзя было спутать голубую в цветочек бумагу одного из писем и строгую сдержанность второго.
   Откинувшись на подушки, Рэндал разглядывал письма и понимал, что абсолютно спокойно и равнодушно думает об авторах обоих и что его нервы наконец перестали напрягаться из-за этих двух женщин, а также из-за всех других его проблем.
   Рэндал не был склонен к самокопанию или к особенной заботе о своем здоровье, но глубокая усталость и чудовищное переутомление, владевшие им всего неделю назад, не на шутку его напугали. Так что теперь Рэндал испытал огромное облегчение, снова почувствовав себя самим собой.
   – И хотите верьте, хотите нет, – произнес он вслух, обращаясь к письмам, – своим излечением я во многом обязан Дарси Форесту.
   Дарси и Сорелла гостили на вилле уже больше недели, и Рэндалу не просто нравилось их общество. Он нашел в этом обществе то, чего никак не ожидал, – огромное облегчение и лекарство от владевшей им усталости.
   Теперь Рэндалу было совершенно очевидно, что с самого начала ему требовалось вовсе не одиночество, а смена окружения. Дарси Форест, безусловно, кардинально отличался от тех людей, с которыми Рэндал имел дело в Лондоне и Нью-Йорке.
   Дарси Форест был совершенно необычным человеком. Не было никаких сомнений в том, что первое впечатление Рэндала оказалось правильным – Дарси был авантюристом! И это еще мягко сказано. Дарси был одновременно пиратом и разбойником с большой дороги.
   Когда он говорил, достаточно было закрыть глаза, чтобы представить его в бархате, кружевах, ботфортах и шляпе с пером. И пусть Дарси был хвастуном и проходимцем, было в нем что-то романтическое, завораживавшее всякого, кто хоть раз взглянул в его глубоко посаженные глаза или услышал его низкий рокочущий голос.
   Возможно, рассказы Дарси о его любовных похождениях были сплошным хвастовством, но Рэндал ловил себя на том, что хорошо понимает, почему немногие оказались способны устоять перед его обаянием и напором. Он обкрадывал людей, точнее, заставлял платить за удовольствие с ним общаться, но если судить по тому, что они от него получали, а не только по тому, что давали, Дарси Форест был не единственным, кто выигрывал от знакомства.
   Он завораживал своих знакомых. Каждый чувствовал себя в его обществе веселым и счастливым. Всю ту неделю Рэндал смеялся в компании Дарси столько, сколько не смеялся никогда в жизни. Он привык к изящной словесной перепалке, так как недавно был принят в определенный круг общества, члены которого гордились тем, что выбирали себе подобных за их ум и острословие, а не за благородное происхождение и высокое положение.
   Но юмор Дарси Фореста оказался совершенно иного свойства, он был более сочным и соленым. В нем было что-то от едких реплик шекспировских пьес, его юмор был полон жизнью, как и сам Дарси. Дарси вел безнравственную жизнь, безусловно, был лжецом, мог в любой момент сочинить историю или анекдот, чтобы произвести впечатление, но за его шутовским обличьем и гротескной манерой держаться угадывался фундамент из жесткой правды и богатого опыта. Он и вправду пережил то, о чем говорил, и это было гораздо важнее умения ввернуть изящную фразу или заставить всех смеяться, выставив кого-то в невыгодном свете.
   Истории Дарси далеко не всегда годились для гостиной, и иногда, когда с ними в комнате была Сорелла, Рэндал смущенно смотрел на девочку, затем на ее отца, стараясь предостерегающим взглядом или движением бровей указать на тот факт, что их беседа не предназначена для детских ушей.
   Но Дарси, отлично поняв все, что Рэндал пытался до него донести, только хохотал в ответ.
   – На чистые души беседы о сексе нагоняют скуку, – заявлял он. – К тому же Сорелла не слушала. Она никогда меня не слушает. Она слишком много раз все это слышала, не правда ли, киска моя?
   Сорелла редко отвечала на такие вопросы, она только внимательно смотрела на отца своими странными зелеными глазами. Сорелла не выдавала своих чувств и выглядела такой тихой и отстраненной, что Рэндал не раз ловил себя на мысли: интересно, о чем думает эта девочка, пока они с ее отцом выпивают, курят и разговаривают с полудня до полуночи?
   Рэндал мало что знал о детях, но надо было быть полным идиотом, чтобы не понимать, что Сорелла – необычный ребенок. Прежде всего, она не была навязчивой. Сорелла появлялась за столом во время еды, а как только трапеза заканчивалась, исчезала, ничего не говоря о том, куда идет и что собирается делать.
   Сначала Рэндал был от этого в восторге и считал, что деликатность девочки вызвана нежеланием помешать его отдыху. Потом ему стало любопытно.
   – Расскажите мне о своей дочери, – как-то попросил он Дарси Фореста, когда, покончив с вкуснейшим обедом, состоящим из устриц, мяса молодого барашка и выдержанного бри, они вытянулись в удобных креслах и раскурили сигары.
   – Моя бедная маленькая сиротка Сорелла! – с жаром произнес Дарси. – Мне тяжело говорить о том, как много она для меня значит, хотя отцовство и потребовало от меня немалых жертв. Но это мы опустим. Ребенок – это огромная ответственность, мой дорогой мальчик, чудовищная ответственность, особенно когда одному человеку приходится быть и отцом, и матерью. Но, надо признать, она воздает мне должное.
   – Когда умерла ваша жена, неужели не нашлось никакой родственницы, которая могла бы позаботиться о девочке? – спросил Рэндал.
   – Никого, совсем никого, – ответил Дарси. – Моя жена, как я, наверное, уже говорил тебе, сбежала из дома, чтобы выйти за меня замуж. И родители оставили ее без единого шиллинга, твердо веря в то, что бедняжка связалась с самим дьяволом во плоти. Не в первый и не в последний раз в моей жизни меня сравнивали с этим джентльменом предосудительного поведения. И все же я считаю, что сделал свою жену счастливой. После того как мы поженились, она начала учиться хореографии и стала балериной. Если бы она начала раньше и с лучшими учителями, то могла бы стать знаменитой. А при сложившихся обстоятельствах она успела порадоваться бурному, хотя и непродолжительному успеху и умерла, как подобает актрисе, оттого, что не хотела разочаровать свою публику. Она простудилась, у нее была горячка, но бедняжка настояла на том, чтобы играть в обоих театрах, где выступала, потому что был второй день Рождества. Она умерла спустя сорок восемь часов, а я не смог предать ее доверие и покинуть дитя, которое она мне оставила.
   Рэндал задумчиво посмотрел на Дарси. Он не был готов принять бурлящие в рассказе эмоции на веру. Если миссис Форест пришлось идти танцевать, в то время как ей надо было лежать с температурой в постели, то это наверняка потому, что супруг ее был без работы и семья нуждалась в деньгах. Рэндал в который раз задал себе вопрос, каким же на самом деле отцом был Дарси Форест для своей осиротевшей дочери. Одно дело слушать его басни, полные волнующих подробностей, о любовных связях и интригах, об азартных играх и разгульной жизни, и совсем другое – вспомнить о том, что старый пройдоха везде таскает за собой ребенка, к тому же девочку.
   Рэндал догадывался, что от Сореллы была польза в том смысле, что девочка вызывала сочувствие. Рэндал понимал, что нелепая одежда, которую носит девочка, была подарена какими-нибудь знакомыми Дарси женщинами, находившими удобным и милым проявлять внимание к лишившемуся матери ребенку мужчины, чьи объятия и знаки внимания они жаждали принять.
   Приятно было думать, что Сорелле достается хотя бы такого рода внимание, потому что, когда Рэндал увидел девочку в купальном костюме, он был потрясен. Сорелла выглядела худой, даже истощенной в своих нелепых платьях с оборочками, которые носила, но без них это были просто кожа и кости.
   На ее кремово-белой коже, напоминавшей о цветках магнолии, которую никогда не трогал загар, еще трогательнее выглядели острые маленькие локотки и выступающие ключицы. У Рэндала не было сомнений в том, что Сорелла недоедает, и он подозревал, что в веселых историях Дарси об их прошлом было немало нестыковок.
   – Сколько лет Сорелле? – как-то спросил он.
   Дарси поколебался несколько секунд, словно раздумывая, говорить ли правду или рискнуть быть изобличенным во лжи.
   – Пятнадцать, – наконец неохотно произнес он.
   – Пятнадцать! – воскликнул Рэндал. – Я думал, она младше.
   – Сорелла проявляет нездоровый интерес к своим дням рождения, – сухо заметил Дарси, и лицо Рэндала расплылось в улыбке.
   Он легко мог представить себе Дарси, делающего все, чтобы его дочь оставалась милым ребенком; подросток, расцветающий и превращающийся в девушку, вряд ли был бы полезен для его бесконечных амурных интрижек. Женщины обычно ревнуют к себе подобным, и дочь любовника должна быть милой малюткой, чтобы ее присутствие они могли вытерпеть.
   – Да, ей пятнадцать, – недовольно произнес Дарси. – Я все время твержу ей, что она быстро растет и скоро нам надо будет задуматься о ее будущем.
   – Вы хотите, чтобы она пошла на сцену? – спросил Рэндал.
   Дарси покачал головой:
   – У нее нет для этого темперамента. К тому же хорошими актрисами рождаются, а не становятся, а Сорелла почти ничего не знает об актерстве и вообще об искусстве. И еще у нее есть разрушительная привычка всегда говорить правду. Это качество очень раздражало меня в покойной жене, а Сорелла его унаследовала.
   Рэндал не смог сдержать улыбки.
   – Так какое же будущее вы ей прочите?
   Дарси пожал плечами.
   – Я не сказал бы, что пренебрегал образованием дочери, – улыбнулся он. – Но образование это не того свойства, которое позволит ей преуспеть. Она отлично может разыграть партию в бридж, и не стоит давать ей тасовать карты, если ваш ход после нее. Кроме того, она говорит на нескольких европейских языках – по крайней мере, достаточно, чтобы не заблудиться в незнакомом городе. Все это ценные достижения, ты должен признать, мой дорогой Рэндал, но из тех, которые вряд ли удастся обратить в еженедельное жалованье.
   – Мне жаль девочку, – откликнулся Рэндал.
   – Ну что ж, тогда ты, может быть, найдешь для нее какое-нибудь дело, – проговорил Дарси. – Можно научить ее печатать на машинке, и Сорелла станет тогда твоим секретарем.
   – Не дай боже! – воскликнул Рэндал. Он представил себе, что подумает Хоппи о Сорелле.
   Об этом же он подумал сегодня утром, когда, протянув руку к подносу, чтобы взять два письма, прислоненные к подставке для тостов, увидел, что за ними прячется еще одно.
   Маленький, неприметный конверт, надписанный аккуратным, ровным почерком, знакомым ему больше, чем любой другой почерк на свете.
   Рэндал взял письмо и, открыв конверт, начал читать его, одновременно наливая в чашку кофе.
   На губах его тут же заиграла едва заметная улыбка, а на лице читалась явная симпатия к автору письма.
   Мэри Хопкинс поступила к нему на работу секретарем, когда Рэндал только начал делать себе имя в театральном мире. Хоппи – так ее все звали – потом говорила ему, что согласилась на жалованье меньше того, на которое могла бы рассчитывать, поскольку поверила в него.
   Рэндал был уверен, что это правда, потому что это было так похоже на Хоппи. Она была исключительной и необычной женщиной во всех отношениях. Средних лет, сухопарая, с седеющими волосами. И все же невозможно было, пробыв в обществе Хоппи самое короткое время, не начать восхищаться этой женщиной и любить ее.
   Это Хоппи заставляла Рэндала работать, пока он не начинал почти что молить ее о пощаде. Это Хоппи организовывала его жизнь и его популярность, имела дело с его управляющими и агентами и, в конце концов, даже с его любовными историями. Как сказал ей однажды Рэндал в приступе отчаяния, она была куда настойчивее, чем могла бы быть жена, и куда требовательнее, чем любовница.
   Хоппи только смеялась над всем этим и продолжала вести Рэндала твердой рукой к еще более выдающимся успехам. Но, заставляя Рэндала уважать желания и требования широкой публики, для которой он работал, Хоппи могла в два счета рассмешить его, продемонстрировав абсолютное равнодушие к тому, что большинство людей считают важным.
   Деньги не имели для Хоппи большого значения. А еще меньшее значение придавала она важным персонам. Она любила мужчин и женщин такими, какие они есть, и среди ее собственных друзей были разные личности – от министра до старьевщика. И ей было совершенно не важно, что думают люди из общества о ней.
   Хоппи весьма эффективно вела финансовые дела Рэндала, будучи постоянно начеку и не давая ему растранжирить все до последнего пенни или дать ободрать себя как липку тысячам голодных стервятников, всегда готовых наброситься на банковский счет успешного молодого человека. В то же время Хоппи постоянно забывала выписать чек на собственное жалованье, и Рэндалу не раз приходилось заставлять ее покупать какие-нибудь необходимые предметы одежды вроде зимнего пальто и новых туфель просто потому, что Хоппи не позволяла себе тратить время на себя и собственные нужды.
   В общем, в Хоппи Рэндал обрел настоящее сокровище, и преданность ему этой женщины была тем, за что он не уставал быть благодарным. И все же Рэндал иногда признавался себе, что побаивается своей секретарши. Хоппи бывала властной, когда хотела чего-нибудь от него добиться. Рэндал не раз спрашивал себя, не женится ли он на Джейн Крейк только чтобы угодить Хоппи. Ведь это Хоппи решила, что отец Джейн, лорд Рокампстед, должен финансировать осеннюю постановку Рэндала, и, поспособствовав сближению Рэндала и Джейн, она успешно добилась задуманного.
   Лорд Рокампстед был в мире театра новичком. Он открыл для себя сцену довольно поздно, и тот факт, что он готов был спустить многие тысячи из имеющихся у него миллионов на постановки театров Вест-Энда, делал его настоящим ангелом-спасителем для многих директоров театров.
   «Хлопья Крейка» – эти слова были знакомы почти каждой британской семье. Отец лорда Рокампстеда основал ставшее известным предприятие и привел его к коммерческому успеху. Упрямец из Ланкастера, который не мог похвастаться ни образованием, ни связями в обществе, был твердо намерен добиться всего лучшего для своего сына, чтобы тому никогда не пришлось, как его отцу, бороться за то, чтобы быть признанным в обществе.
   Унаследовав баронский титул и огромное состояние отца, Джон Крейк был довольно известной фигурой. Помимо того факта, что имя его красовалось на заборе чуть ли не каждого склада, он был известен образованной публике по множеству других причин. Его коллекция картин была предметом зависти многих коллекционеров, его лошади выигрывали самые престижные скачки, команда поло завоевала невообразимое количество международных наград, а яхта обогнала всех пришедших к финишу на регате, а на знаменитой санной трассе Креста-Ран он побил все рекорды. Многие годы все помыслы лорда Рокампстеда занимали погоня за спортивными трофеями, старинное поместье и охота на куропаток в Шотландии. Потом он открыл для себя театр.
   Лорд Рокампстед успел поддержать материально три неудачных и одну удачную постановку, прежде чем однажды его представили Рэндалу на коктейле, после чего Хоппи умудрилась каким-то одной ей известным способом добыть Рэндалу приглашение погостить в Блетчингли-Касл. Мужчины понравились друг другу, и лорд Рокампстед сказал Рэндалу, что хотел бы быть первым, кто прочтет его новую пьесу «Сегодня и завтра».
   Это была самая яркая пьеса Рэндала, постановка которой требовала больших денег. Его агент сомневался, сумеют ли они найти желающих ее профинансировать, пока интриги Хоппи не завлекли в их сети лорда Рокампстеда, и тогда все пошло как по маслу.
   Однако в придачу к лорду Рокампстеду Рэндал заполучил его дочь Джейн, и Хоппи недвусмысленно напомнила ему об этом, написав в конце письма:
   Джейн звонила мне вчера утром. Она очень расстроена тем, что от вас нет вестей. Я сказала ей, что уверена: письма просто затерялись где-то в пути. Однако на вашем месте я бы не стала тратить время, выясняя их судьбу. Телефонный звонок гораздо быстрее.
   Рэндал, улыбнувшись, положил письмо на кровать. Это было так похоже на Хоппи! Неожиданно Рэндал почувствовал себя юным, веселым и беззаботным. Какое все это имело значение? Он сейчас далеко и от Лондона, и от Нью-Йорка. Ни Джейн, ни Люсиль не могут побеспокоить его этим утром, наполненным золотистым светом, потому что усталость и скука покинули его и Рэндал чувствует возвращение прежней силы.
   Поднявшись с кровати, он вышел на балкон. Знойное марево висело над горизонтом, море было удивительно тихим и спокойным. Он слышал тихий шелест волн, едва различимый шорох пальмовых листьев под морским ветерком, видел буйство алых и багряных цветов бугенвиллеи над террасой. Что значило все остальное перед лицом такой красоты?
   – О боже! Мир – такой, каким создал его творец, – так красив! – вслух произнес он и в этот момент уловил какое-то движение внизу, под балконом. Наклонившись, он увидел поднятое к нему детское личико. Под балконом стояла Сорелла.
   В руках у девочки, одетой в одно из тех платьев, в которых она выглядела особенно смехотворно, была огромная охапка цветов. Платье было из органзы в цветочек с оборками из тюля, но ноги девочки оказались босыми, и от этого выглядела она как принцесса, выдающая себя за нищенку. Рэндал облокотился о перила балкона и чуть свесился вниз.
   – Доброе утро, Сорелла, – сказал он. – Разве в такое прелестное утро имеет значение что-либо еще?
   – Какого рода вещи вы имеете в виду? – настороженно спросила девочка.
   – Всякие скучные и важные вещи, которые, по мнению людей, необходимо делать, – ответил Рэндал. – Надеюсь, ты понимаешь, о чем я. Вещи, которые для тебя полезны, вещи, которые тебе помогут, вещи, которые позволят тебе многого добиться, вещи, которые надо сделать, потому что иначе все придут в ужас. Разве все эти вещи имеют значение? Вот о чем я говорю, Сорелла.
   – Если бы они не имели значения, вы бы не спрашивали меня, имеют ли они значение, – ответила на это Сорелла.
   Рэндал вдруг почувствовал, как внутри его вскипает раздражение. Конечно, сказанное было правдой, но почему-то ему совсем не хотелось эту правду слышать.
   – Ты – самый несносный ребенок из всех, кого я знаю, – заявил Рэндал. – Почему ты не можешь смеяться, веселиться, как другие дети? Пойдем поныряем вместе в бассейне. По крайней мере, именно это я собираюсь сделать.
   – Хорошо.
   Сорелла неожиданно улыбнулась ему.
   – Я спущусь через две минуты, – пообещал Рэндал, возвращаясь в комнату. – Я молод. Я весел. Я счастлив, – повторял он сам себе.
   Рэндал надел плавки, он не забыл о том, что два нераспечатанных письма так и лежат на его кровати, словно обвиняя его в пренебрежении.
   Стоя перед зеркалом, Рэндал причесался. Он не был бы хорошим драматургом, если бы не мог беспристрастно оглядеть свое отражение и найти его вполне приятным для глаз. Он загорел, теперь кожа его была цвета старой бронзы. Плечи у него были широкими, и хотя у Рэндала не было времени на физические упражнения, он вполне мог бы позировать скульптору для статуи молодого спортсмена.
   Положив на туалетный столик щетку для волос, Рэндал повернулся к двери. Письма по-прежнему лежали там, где он их оставил.
   – Черт бы побрал всех женщин! – пробормотал себе под нос Рэндал, сбегая по ступенькам.
   Сорелла уже ждала его у бассейна. На ней было все то же старенькое синее купальное платьице, что в предыдущие дни. Явно с чужого плеча. Широкие складки были заложены по бокам и прошиты ниткой, не подходящей по цвету. Но, несмотря на принятые меры, платье сидело на Сорелле ужасно, и ей приходилось подвязывать его черным поясом, чтобы оно не соскользнуло с нее в воде.
   Сорелла сидела на трамплине. Рэндал подошел ближе. Неприбранные черные волосы свисали по спине девочки, которая внимательно смотрела в чистую, прозрачную воду бассейна.
   – На что ты там смотришь? – спросил ее Рэндал.
   – Я представила себе, каково было бы лежать на дне и смотреть вверх сквозь воду, – ответила девочка. – Наверное, рыбам мы кажемся странными созданиями. Думаю, они считают нас чудовищами, живущими на небе.
   Рэндал присел на край бассейна и погрузил ступни в воду.
   – Ты всегда думаешь о подобных вещах, когда ты одна? – спросил он. – Лично я считаю, что рыбам живется совсем неплохо. Им ничего не надо делать, кроме как плавать туда-сюда, беседовать с другими рыбами и искать себе еду. Но хватит нам говорить о рыбах. Давай поговорим о тебе. Почему ты не купишь себе приличный купальный костюм?
   Сорелла покрепче затянула черную ленту у себя на поясе.
   – Люди редко отдают купальные костюмы, – сказала она. – Они любят покупать миленькие платьица с кружавчиками для милых маленьких девочек, но не купальные костюмы, не белье и не зимние ботинки. Такие вещи люди никогда не отдают.
   Девочка говорила обо всем этом с угрюмой обреченностью, которая действовала сильнее, чем если бы те же слова произносились с горечью.
   – Тебе действительно так тяжело живется? – спросил Рэндал.
   Сорелла подняла на него глаза цвета воды в бассейне. Она ничего не сказала, но ответ был очевиден, и Рэндал мысленно обругал себя за то, что задал такой нелепый вопрос.
   – Как ты вообще живешь? – спросил он. – Как справляешься? У твоего отца нет работы. Он сам сказал мне об этом. Похоже, работы у него нет уже несколько лет. И все же вы приехали сюда, а недавно побывали в Риме. А прошлой зимой были в Париже. Как вам это удается?
   – О, мы справляемся, – неопределенно ответила Сорелла. – А почему вас так волнуют наши дела? Вы ведь сами говорили сегодня утром, что ничто не имеет значения. Спорим, я быстрее вас проплыву туда и обратно.
   Произнеся это, Сорелла нырнула, и Рэндал последовал за ней, моментально забыв, пока гнался за быстро плывущей девочкой, как ловко она щелкнула его по носу за любопытство.
   Сорелла, несомненно, умела плавать. Почти как рыбки, над жизнью которых она недавно размышляла. Она обогнала Рэндала не один раз, а трижды. Затем, когда они, утомленные, сидели на теплых камнях, Сорелла откинула с лица мокрые волосы и Рэндал подумал, что впервые с тех пор, как познакомился с девочкой, видит на ее щеках румянец.
   – Где ты научилась плавать? – спросил он.
   – Меня научил официант в Антибе, когда мне было семь, – сообщила Сорелла.
   – Официант?
   – Да, официант из отеля. Он был шведом и любил спорт. Он пообещал, что, если мы когда-нибудь встретимся зимой, научит меня кататься на лыжах. Но мы больше так и не встретились.
   В ее спокойном тихом голосе не было сожаления, только констатация факта.
   – Так вы с отцом останавливались в Антибе, когда тебе было семь? – спросил Рэндал. – Вы жили там одни?
   – Нет. В Антибе было тогда полно народу, – с улыбкой ответила Сорелла.
   Рэндал понимал, что его слегка поддразнивают в ответ на проявленное любопытство.
   – Почему ты сказала, что я глупый в первый вечер, когда вы с отцом приехали сюда? – неожиданно спросил Рэндал.
   Он давно собирался задать этот вопрос, но все не было подходящего момента. То ли потому, что с ними всегда был Дарси Форест, то ли его смущало то обстоятельство, что он задает вопрос ребенку.
   – Это было грубо с моей стороны, и я извиняюсь, – сказала в ответ Сорелла.
   – Но я не хочу, чтобы ты извинялась, – сказал на это Рэндал. – Я хочу знать, почему ты так сказала.
   Сорелла поглядела на него искоса.
   – Почему я должна вам это объяснять?
   – А почему бы тебе не объяснить? – парировал Рэндал. – Ты словно заняла оборону. Почему? Я не нравлюсь тебе или обидел чем-то?
   – Ни то ни другое.
   – Тогда расскажи, что ты имела в виду в тот вечер, когда назвала меня глупым.
   Сорелла разомкнула руки, обнимавшие колени, и, откинувшись, легла у бассейна. Глаза ее были закрыты, руки и ноги оставили мокрые следы на белом мраморе.
   Под плохо подогнанным купальным платьицем Рэндал различал едва заметные выпуклости ее грудей. Сорелла росла и созревала, подумал он, но все еще во многом оставалась ребенком – растерянным ребенком, похожим на брошенных беззащитных детей, которых ему приходилось видеть на нейтральной полосе неподалеку от поля боя.
   Вот кого напоминает Сорелла, вдруг понял он. Бездомных плачущих сирот, которые стояли вдоль дороги в Бирме или сидели в дымящихся руинах того, что было когда-то их домом.
   – Скажи же мне, – настаивал он.
   – Я подумала, что вы глупый, – сказала она наконец, – потому что вы позволили нам прийти сюда и нарушить ваш покой. Вы были один, и вам это нравилось. Вам очень не нравилось, что мы пришли. Я видела выражение вашего лица, когда вы лежали и загорали, а потом вошли мы. Вы были милы и вежливы, но вы все время ненавидели нас. Если бы мы вдруг упали и умерли, вы бы только обрадовались. А потом, когда надо было уходить, вы вдруг позволили нам остаться. Я тогда думала, что вы очень глупы, а теперь я не уверена. Папа заставил вас смеяться. Вы стали лучше есть и спать. И выглядите совсем по-другому.
   Рэндал чуть не задохнулся от удивления. Он понятия не имел, что эта девчушка столько всего видит и так вдумчиво анализирует увиденное.
   – Сначала мне действительно не понравилось, что вы пришли, – признался он. – Человек не всегда понимает, что для него хорошо. И у этой истории безусловно есть мораль: «Не стоит делать поспешных выводов». Или лучше сказать: «Добрые дела приносят свои плоды»?
   – А когда вы уезжаете? – спросила Сорелла.
   – Я не знаю, – ответил Рэндал.
   Произнося эти слова, он уже знал, что говорит неправду. В последней строчке письма Хоппи было четкое указание: «В следующую среду начинаются репетиции «Сегодня и завтра». С таким же успехом она могла бы написать: «Мы ждем вас ко вторнику».
   Намек был весьма прозрачный, и Рэндал это понимал.
   Но Рэндал не собирался говорить об этом Сорелле. Вместо этого он спросил:
   – А почему тебя так волнуют мои планы?
   – Потому что нам тоже надо строить свои.
   – Но вы, должно быть, представляете, что станете делать. В конце концов, когда твой отец сказал, что все отели заполнены из-за регаты, он…
   Рэндал вдруг осекся.
   Какой смысл говорить ерунду? Вся эта чушь Дарси Фореста про отсутствие мест в отелях никого ведь не обманула. Ему надо было к чему-то пристроиться, потому что у него не было денег, – это очевидно. И Дарси ничего не делал с тех пор, как поселился на Лазурной вилле. Нескольких сотен франков, выигранных у Рэндала в нарды, могло ему хватить разве что на сигареты.
   Конечно, существовала вероятность, что Дарси попробует на прощание растрогать приютившего его Рэндала и выудить у него пару фунтов, но Рэндал был твердо намерен отделаться именно парой фунтов и ни пенсом больше. Он не любил давать деньги в долг. Может, это издержки воспитания были виноваты в его упрямом нежелании выписывать чеки нуждающимся друзьям, как бы сильно он ни был к ним привязан.
   – Но у вас, должно быть, уже есть планы, – произнес Рэндал с недовольными нотками в голосе.
   – Мы редко строим планы надолго вперед, – тихо ответила Сорелла.
   – Но вы должны знать, возвращаетесь ли вы в Париж или будете жить где-то в другом месте. Мне нужно вернуться в Англию на следующей неделе.
   Увидев выражение глаз Сореллы, Рэндал поспешил отвернуться и стал смотреть на море. Гоночная яхта с красными парусами скользила по волнам.
   – На следующей неделе?
   Слова были произнесены почти шепотом, но Рэндал сумел их расслышать.
   – Да, – сказал он с напускной легкостью. – Поэтому я и спросил о ваших планах.
   Сорелла не произнесла больше ни слова. Рэндал наблюдал за яхтой с красными парусами, пока она не скрылась из виду.

Глава третья

   Люсиль Лунд дала с полдюжины автографов, получила от прыщавого юнца лет пятнадцати букет подвядших роз, не переставая улыбаться многочисленным фотографам из разных изданий, и наконец достигла убежища – гостиной отеля, где ее не ждал уже никто ужаснее Хоппи.
   Люсиль швырнула розы и норковый палантин на диванчик, а затем, не желая тратить время на дежурные приветствия, задала вопрос, вертевшийся у нее на языке с того момента, как самолет, в котором она прилетела из Америки, приземлился в Кройдоне.
   – А где Рэндал?
   Хоппи уверенно ответила:
   – На пути домой, я надеюсь.
   – Почему он меня не встретил?
   Люсиль говорила довольно резко. Не дожидаясь ответа Хоппи, она прошла к камину и посмотрела на себя в зеркало, словно собственное отражение могло дать ей утешение, в котором она, к собственному удивлению, сейчас нуждалась.
   То, что видела Люсиль в зеркале, было знакомо кинозрителям по всему миру – идеальный овал лица, высокие скулы и огромные голубые глаза, казавшиеся, по странной прихоти природы, одновременно невинными и таинственными, изящно очерченные губы, легкая полуулыбка в уголках рта и маленький вздернутый носик, увеличивший кассовые сборы десятков фильмов, – лицо, на которое зрители ходили смотреть вновь и вновь, и им было не важно, что это за фильм, если в нем играла Люсиль.
   Люсиль Лунд, звезда «Универсального суперхарактера», умудрилась сохранить лоск и шарм в мире, повернувшемся спиной к обоим этим излишествам и признававшем только самого обычного человека с его заурядными потребностями. В то время как студии отмечали спрос на истории из реальной жизни и другие актрисы одевались в джинсы, мокасины и рубашки поло, Люсиль, щедро украшенная драгоценностями и укутанная в соболя, радовала своих поклонников очередной «мелодрамой о роскоши, страсти и восторгах чувств с очаровательной Люсиль Лунд».
   Другие звезды выходили на улицу только в черном и носили солнцезащитные очки и шляпы с опущенными полями, а ее агенту по связям с прессой не составляло труда наполнять колонки светской жизни и развороты популярных журналов фотографиями Люсиль, выглядящей в реальной жизни так же роскошно и романтично, как и на экране.
   «Интересно, сколько ей на самом деле лет», – думала Хоппи, наблюдая, как Люсиль изучает свое лицо в зеркале, затем идет к окну, где яркое солнце безжалостно освещает его.
   Гостиная выходила окнами на Темзу, и Люсиль постояла несколько секунд, растерянно глядя на баржи, скользящие по серой воде, но было очевидно, что мысли ее сейчас далеко.
   – Рэндал понимает, от чего я отказалась, согласившись приехать сюда и играть главную роль в его пьесе? – спросила Люсиль после паузы резким, неприятным голосом. – На студии чуть с ума не сошли, когда услышали, что я собираюсь сделать. Они предложили мне еще пятнадцать тысяч долларов в месяц, чтобы я осталась в Голливуде. В наши дни, когда гонорары падают, а вовсе не увеличиваются, пятнадцать тысяч – не то, на что можно начхать, но я обещала Рэндалу, и я сдержала свое слово.
   – Он очень вам благодарен, и вы это знаете, – примирительно заметила Хоппи. – Но Рэндал был так чудовищно вымотан. Он позвонил мне, когда приехал во Францию, и голос у него был таким ужасным, что я чуть не вылетела к нему вместе с доктором. Он вскоре непременно появится, не сомневайтесь. Возможно, отложили его рейс. Рэндал обычно не опаздывает ни к вам, ни на собственные премьеры.
   Хоппи пыталась успокоить Люсиль, замечая зловещие знаки, говорившие о том, что актриса злится не на шутку, и в то же время в голосе ее звучала холодность. Ей не нравилась Люсиль Лунд, и она никогда не скрывала от Рэндала своей неприязни к ней. Хоппи добродушно посмеивалась над ней, когда они с Рэндалом были одни, но у нее хватало ума скрывать свои истинные чувства от самой Люсиль.
   С Рэндалом Хоппи всегда была резковато-откровенной и говорила ему правду, как она ее видела, напоминая время от времени и себе, и ему, что она уже слишком немолода, чтобы лицемерить, и достаточно мудра, чтобы притворяться. Что же касалось окружения Рэндала, то она всегда вставала между ним и всем, что могло нарушить его покой или повредить ему, были ли то серьезные вещи или какие-нибудь мелочи. Это была ее работа, и Хоппи отлично понимала, что жизнь Рэндала не станет проще или удобнее, если, вернувшись в Англию, он найдет Люсиль в одном из ее припадков раздражения и репетиции «Сегодня и завтра» начнутся на неверной ноте.
   Поэтому, сделав над собой усилие, Хоппи подавила свои чувства к Люсиль и принялась усмирять бушующие волны.
   Эти две женщины, стоявшие посреди наполненной цветами комнаты, обставленной с безличной роскошью, столь характерной для номеров в дорогих отелях, являли собой полную противоположность друг другу.
   Люсиль в сером дорожном костюме с синей отделкой, с бриллиантовыми серьгами в ушах и золотыми браслетами на запястьях словно сошла со страниц журнала «Вог». Короткая юбка открывала ее безупречные ноги, застрахованные на пятьдесят тысяч долларов и известные пяти континентам, обтянутые дорогими нейлоновыми чулками.
   Хоппи была в своем неизменном черном костюме с длинной, не по моде, юбкой, по которой не помешало бы пройтись щеткой. На ней были удобные туфли на низком каблуке, а волосы, поседевшие на висках, были зачесаны назад и собраны в аккуратный валик на затылке. Хоппи выглядела и была женщиной средних лет без претензий, и все же в лице ее было что-то необыкновенно привлекательное. Это было лицо человека, которому можно доверять, лицо женщины, к которой можно прийти со своими бедами и все ей рассказать, зная, что она не останется равнодушной. Хоппи обладала, когда ей этого хотелось, обаянием десяти Цирцей, и сейчас она намерена была использовать его, чтобы поднять настроение Люсиль.
   – Зачем я приехала, Хоппи? – надрывалась та. – Я задаю вам тот же вопрос, который не перестаю задавать себе с тех пор, как ступила на английскую землю. Зачем я приехала?!
   – Думаю, мы обе знаем ответ, – тихо произнесла Хоппи.
   Люсиль посмотрела на нее, и настроение ее неожиданно изменилось. Она громко расхохоталась и воскликнула:
   – Черт бы побрал этого мужчину! И что в нем есть такого, что он всегда добивается того, чего хочет?
   – Я думала, что это Эдвард Джепсон уговорил вас сыграть главную роль в пьесе, – осторожно заметила Хоппи.
   – Разумеется, переговоры вел Эдвард, – передернула плечами Люсиль. – Но, в конце концов, что такое Эдвард? Не больше чем хитрый делец. Я не стала бы слушать ни его, ни кого-то другого, если бы не Рэндал.
   – Рэндал просил вас приехать в Лондон? – поинтересовалась Хоппи.
   В голосе ее слышались нотки сомнения, но Люсиль, очевидно, их не заметила.
   – Честно говоря, – продолжала Люсиль, – Рэндал попросил меня остаться в Нью-Йорке. Вы, конечно, знаете, я имела там оглушительный успех в его «Зеленых пальцах». Поговаривают о том, что по пьесе будет сниматься фильм, и Рэндал хотел, чтобы главную роль в фильме сыграла я. Я не отказалась бы, так как не собираюсь долго оставаться театральной актрисой. После стольких лет съемок я чувствую себя гораздо увереннее на площадке, чем на подмостках. И в то же время сцена завораживает меня. Я люблю аплодисменты, люблю видеть перед собой восторг людей. Но, честно говоря, любая роль, какой бы интересной она ни была, после сотого представления становится чудовищно скучной.
   – Так Рэндал хотел, чтобы вы остались и снимались в «Зеленых пальцах»?
   Люсиль была слишком занята собой, чтобы заметить облегчение, прозвучавшее в голосе Хоппи.
   – Я часто задаю себе вопрос, правильно ли я поступила, вернувшись на сцену, – продолжала она. – Сделать это меня убедил в первую очередь Эдвард. После оглушительного успеха, который я имела, снявшись в первом фильме Рэндала, Эдвард хотел, чтобы Нью-Йорк увидел меня на сцене в его новой пьесе. Именно поэтому он и уговорил меня лететь в Лондон.
   Люсиль не стала рассказывать Хоппи, что Эдвард Джепсон добавил при этом: «Сейчас или никогда, Люсиль. Ты не становишься моложе».
   За последние слова она его возненавидела.
   «Не понимаю, что ты имеешь в виду!» – воскликнула она, но глаза ее сузились, когда Эдвард ответил:
   «О да! Ты знаешь, моя девочка. Твой истинный возраст мне отлично известен».
   «Если ты хоть раз скажешь это при ком-нибудь, – резко бросила ему Люсиль, – я тебя убью».
   Откинув назад голову, Эдвард громко рассмеялся смехом уверенного в себе, успешного человека.
   «Не бойся, – сказал он. – У воров тоже есть свои понятия о чести. Этот чертов бизнес никому из нас не добавляет здоровья, дорогая. Я так же верю в тебя, как ты веришь в себя. Но это не мешает быть откровенными друг с другом. Ты едешь в Лондон сейчас, или будет поздно».
   Остаток дня Люсиль была не в настроении, но она не могла ссориться с Эдвардом надолго. Этот человек был для нее слишком важен. Он был прав, считая, что они в одной упряжке. Это Эдвард откопал Люсиль, игравшую во второсортных водевилях в маленьком городке в Северной Каролине, это Эдвард разглядел большие возможности в ее хорошеньком лице, если дать ему правильное освещение, это он понял, что ноги Люсиль безукоризненны, а ее голос – ошибка. Это Эдвард привез ее в Голливуд и сделал из нее звезду.
   Да, он заставил ее работать, брать уроки сценической речи, пока она буквально не взвыла от скуки, уроки изящных манер, уроки всего, что только приходится в этой жизни делать женщине. Люсиль хотелось сбежать раз двадцать за день из-за тех ужасных вещей, которые говорил ей Эдвард. Он ругался и проклинал ее, он унижал ее своим сарказмом, он умел сделать ее такой несчастной, что Люсиль жалела, что не осталась играть в дурацких водевилях, гастролируя по обшарпанным залам полупустых провинциальных театров, за жалованье, не позволявшее расплатиться с долгами и частенько вынуждавшее ложиться спать голодной.
   Но если говорить о том, что цель оправдывает средства, то это было верно целиком и полностью в отношении Люсиль. Она стала звездой за один день. Эдвард сам выбрал сценарий фильма, где Люсиль могла бы сыграть главную роль, сам профинансировал съемки и выступил в роли продюсера. Можно было без преувеличения говорить о том, что фильм «Ангельское личико» перевернул весь мир. Не было ни одной страны, за исключением России, где не знали бы хорошенького гламурного личика Люсиль Лунд. Ее томные полуприкрытые глаза, слегка приоткрытые губы, соблазнительная линия ног – все это украшало афиши, рекламные щиты, обложки журналов, открытки и коробки с шоколадом.
   У Люсиль Лунд были поклонники в Китае и Гонолулу, клубы поклонников Люсиль Лунд открывались на Филиппинах и на Аляске. Были созданы конторы, где сидели секретари, занятые тем, что отвечали на письма ее почитателей и рассылали ее фотографии. Команда сценаристов работала над сценарием следующего фильма с участием Люсиль и над тем, который последует за ним.
   Сначала девушке казалось, что все это сон и она вот-вот проснется. Но довольно быстро Люсиль начала воспринимать происходящее как должное, и только Эдвард время от времени не давал ей забыть, где он нашел ее и чем она была, прежде чем он сделал из хорошенькой, но самой обыкновенной девушки совершенную гламурную красотку, от одного взгляда на которую захватывает дух.
   – Неужели я действительно так красива? – наивно спрашивала Люсиль, увидев кадры своего первого фильма.
   – Да уж получше, чем здесь, – ответил тогда Эдвард, доставая из своего пухлого бумажника фотографию, которую Люсиль сразу узнала: это ее она рассылала театральным агентам, которых нанимала, чтобы добывать себе роли. Снимал ее, разумеется, самый дешевый фотограф. Ничего лучшего Люсиль не могла себе позволить в те годы. Освещение поставлено неправильно, поза вульгарная. Люсиль казалась пухлой и невзрачной, и только ее ноги в дешевых чулках были безупречны.
   – Где ты взял эту фотографию? – взорвалась Люсиль. – Выкинь ее!
   Но Эдвард задумчиво посмотрел на нее и убрал фотографию обратно в бумажник.
   И Люсиль поняла тогда, что он будет хранить эту фотографию не только как воспоминание о собственных заслугах, но и как средство держать ее в узде. Возможно, в этом содержалась угроза, что Эдвард может повернуть вспять то, что сделал однажды, снова изменить все в ее жизни, но уже в другую сторону.
   Иногда Люсиль ненавидела Эдварда Джепсона, а в другие моменты восхищалась им больше, чем кем-либо из мужчин, которых ей довелось знать. И еще она боялась его, потому что Эдвард имел над ней власть.
   «Ты поедешь в Лондон», – заявил он.
   И, несмотря на то что Люсиль для виду протестовала и спорила, она знала с того момента, как Эдвард произнес эти слова, что надо собираться в дорогу.
   Но говорить с Эдвардом и говорить с Хоппи – это совершенно разные вещи. Секретаршу Рэндала Грэя ей хотелось убедить в том, что приезд сюда – это огромная жертва с ее стороны. Люсиль полагала, как и многие женщины до нее, что каждое слово, сказанное преданной секретарше, будет передано Рэндалу.
   – Что делает Рэндал на юге Франции? – требовательно спросила Люсиль.
   – Отдыхает, – ответила Хоппи. – Не знаю, что вы там делали с ним в Нью-Йорке, но я никогда еще не видела Рэндала таким вымотанным, как при возвращении. Он слишком устал, чтобы вообще о чем-нибудь думать, а это, как вы знаете, на него не похоже.
   – Он не должен был позволять себе так легко сломаться, – заявила Люсиль. – Посмотрите, что приходится делать мне, а я как-то умудряюсь быть в порядке. Ему надо научиться правильно планировать свой день, не быть глупцом и не растрачивать себя на людей, которые не имеют значения. Мне кажется, что Рэндал слишком мягок и добр.
   – Разве может человек быть слишком добр? – произнесла Хоппи. – В конце концов, Рэндал обязан своим успехом именно этому своему качеству – он умеет понимать других людей, знает, что они думают и чувствуют. Если бы он думал только о себе, то утратил бы способность проникать в души других, а именно это делает его хорошим драматургом.
   – Ну, ему недолго придется писать для меня пьесы, – сказала Люсиль, – если он немедленно не объявится.
   Пройдя через гостиную, она распахнула двери в спальню. Горничная Люсиль уже распаковывала огромные чемоданы, которые прибыли раньше хозяйки морем и, казалось, занимали всю комнату. Люсиль сняла жакет дорожного костюма и бросила его на кровать, затем сняла маленькую серую шляпку, украшенную сапфирового цвета перьями, и расчесала свои мягкие светлые волосы, пышно обрамлявшие ее хорошенькое личико.
   Хоппи наблюдала за ней несколько секунд, затем сказала, заглянув в бумаги, которые держала в руках:
   – Если я больше не нужна вам, мисс Лунд, то я, пожалуй, поеду узнаю, есть ли новости от Рэндала. Если есть, я вам сразу позвоню.
   – Спасибо, но, боюсь, я начинаю утрачивать к Рэндалу интерес, – как можно равнодушнее произнесла Люсиль.
   Это было ложью, и обе женщины это знали, но это был фасад, за которым они в этот момент предпочитали спрятаться.
   Хоппи взяла такси и поехала по забитым транспортом улицам в квартиру Рэндала на Парк-Лейн.
   Машины Рэндала перед входом не было, и Хоппи, сама отправившая водителя сегодня утром в аэропорт, начала волноваться, как мать может волноваться за неразумного сына.
   Она-то была уверена, что Рэндал вернется вчера или сегодня. Вот уже больше недели, как все было готово к его приезду. Время шло, первая репетиция новой пьесы приближалась. Хоппи не сомневалась, что может точно назвать день приезда Рэндала.
   Портье поднял ее на лифте на последний этаж.
   – Мистер Грэй пока не объявился, мисс? – приветливо поинтересовался он.
   – Я надеялась услышать от вас, что он приехал, пока меня не было, – ответила Хоппи.
   – Нет, он не объявлялся, мисс. Но к нему уже приходили посетители. Мисс Крейк и сейчас там.
   – Я рада, что вы мне сообщили, – сказала Хоппи, выходя из лифта, остановившегося на последнем этаже.
   Квартира Рэндала была уникальной. Несколько мансард огромного дома на Парк-Лейн были переделаны в одну из самых очаровательных и необычных квартир во всем Лондоне. Окна выходили на Гайд-парк, а еще были балконы, где можно посидеть на солнышке или постоять, любуясь потрясающим видом на парк и дома, уходившие вдаль – туда, где текла извилистая Темза, несущая свои воды к морю.
   Кабинет Хоппи был единственным рабочим помещением во всем доме. Рэндал заказал отделку квартиры самому знаменитому молодому декоратору в Лондоне, который настоял на том, чтобы устроить здесь для Рэндала, как он выразился, «правильный фон для его знаменитой пьесы».
   Красные гардины и красная бархатная мебель были вызовом традиционным принципам отделки. Фрески, украшавшие одну из стен, были находкой для многочисленных профессиональных сплетников, а еще здесь было несколько образцов мебели XVIII века и несколько картин современных французских художников, радующих глаз тем, кто считал себя ценителями.
   Квартира выглядела очень мило, хотя и немного претенциозно. И только большой письменный стол Рэндала вносил драматическую ноту, тем более что Рэндал умудрился наделать трещин почти во всех его ящиках, закрывая их слишком резко, когда бывал раздражен.
   Джейн Крейк сидела на красном бархатном диванчике, листая журнал, когда Хоппи вошла в комнату. Девушка быстро обернулась, и восторженное выражение ее лица сменилось разочарованием.
   – Мне было так беспокойно дома в ожидании Рэндала, что я решила прийти подождать его здесь, – сказала Джейн. – Вы ведь не думаете, что с ним что-нибудь случилось, правда?
   – Нет, конечно нет, – ответила Хоппи. – Просто он забыл по рассеянности о нашем существовании. В этот момент Рэндал, скорее всего, в Париже и даже не думает о том, что должно произойти завтра.
   – Люсиль уже прибыла? – спросила Джейн.
   – Да. Она остановилась в «Савойе». Ожидала, что Рэндал встретит ее в Кройдоне, и восприняла как личное оскорбление, что он посмел отсутствовать в Англии, когда она приезжает.
   – Судя по рассказам, эта Люсиль – довольно утомительная особа, – заметила Джейн. – Не знаю, почему папа так настаивал на том, чтобы она играла в новой пьесе. Ей приходится платить такой огромный гонорар, что папа, похоже, не получит ни пенни прибыли, какой бы успешной ни оказалась постановка.
   – Он вернет свою прибыль на гастролях, – успокоила девушку Хоппи. – С точки зрения рекламы очень полезно, чтобы премьеру играла Люсиль. Даже если она останется всего на месяц-другой.
   – Надеюсь, вы правы, – сказала Джейн. – Вы ведь всегда бываете правы, не так ли, Хоппи?
   Джейн снова опустилась на диванчик и вдруг улыбнулась такой милой улыбкой, что у Хоппи растаяло сердце. Эта девушка была предназначена для Рэндала, Хоппи нисколько в этом не сомневалась. Она была уверена в этом с того момента, как впервые увидела Джейн.
   Если Люсиль Лунд можно было назвать гламурной, то Джейн Крейк была воплощением элегантности. Одевалась она обычно в Париже, и в одежде ее чувствовался непринужденный шик, который способны были создать только парижские кутюрье. Джейн не была красива в классическом понимании этого слова, но милые черты ее лица и огромные серые глаза делали ее необыкновенно милой и привлекательной. Джейн научилась успешно подчеркивать свои достоинства и скрывать недостатки. У нее был маленький рот, но умело наложенная помада заставляла забыть об этом. При довольно крупном подбородке Джейн всегда держала голову так, что этого никто не замечал.
   В свои двадцать четыре года Джейн буквально излучала тщательно продуманную уверенность, в которой была бездна обаяния. По мнению Хоппи, Джейн была не просто умницей, но и настоящей леди. И об этом она вспоминала всякий раз после встреч с красавицей Люсиль. Сравнение было определенно не в пользу последней.
   – О чем вы беспокоитесь, Хоппи? – вдруг спросила Джейн. – И учтите: бесполезно говорить мне, что вы вовсе не беспокоитесь, потому что вы крутите в пальцах карандаш. А вы всегда это делаете, когда что-то вас огорчает.
   – Я просто задумалась, – ответила Хоппи.
   – Тогда немедленно прекратите! – воскликнула Джейн. – Рэндал скоро объявится, а мы будем выглядеть скучными и серьезными, словно и не рады ему. Я еще не говорила вам, что папа выделил на постановку дополнительно пять тысяч фунтов?
   – Дополнительно пять тысяч? – воскликнула удивленная Хоппи. – Но почему?
   – Бульшая часть этих денег пойдет на гардероб Люсиль Лунд. Папа ведь твердо решил, что это будет пьеса года. А если он вобьет себе что-то в голову, ничто на свете не заставит его передумать.
   – Что ж, это в любом случае хорошая новость, – довольно сухо заметила Хоппи.
   Она в который раз подумала о том, как повезло Рэндалу, что у него есть поддержка лорда Рокампстеда. Большинству драматургов приходилось подолгу ждать своих меценатов, проходить через все трудности поиска безопасной гавани, а потом дрожать, подсчитывая, хватит ли полученной суммы на постановку и нельзя ли добыть еще хоть несколько сотен из какого-нибудь источника.
   Рэндалу же никогда не приходилось волноваться по поводу финансирования постановок своих пьес, и, хотя директор театра в ужасе восклицал, что «Сегодня и завтра» будет самой дорогой постановкой из всех, какие видела лондонская сцена, лорд Рокампстед появился как раз в нужный момент, и деньги были у Рэндала прежде, чем он осознал объем затрат на постановку.
   И что же может быть при этом логичнее, чем женитьба Рэндала на дочери лорда Рокампстеда, полагала Хоппи. Джейн принадлежала к кружку самых симпатичных, веселых и, пожалуй, самых умных людей в Лондоне. Можно даже сказать, в Европе, так как большинство друзей девушки были космополитами и любили пожить не только в Лондоне и Париже, но и в Риме, Венеции, Биарицце, Сент-Морице или в других местах, которые казались им достойными внимания.
   Но это ни в коем случае не были дилетанты и бездельники, прожигающие жизнь. Этих людей объединяло то, что всем им удалось кое-чего добиться в жизни. А именно – успеха. Среди них были дипломаты и политики, художники и писатели, музыканты и драматурги, известные своим чувством юмора и умом, а также женщины, сделавшие своей профессией красоту.
   Только самые красивые женщины столетия были допущены в этот небольшой круг выдающихся и знаменитых, но сама по себе красота еще не была тем заклинанием, которое открывало волшебную дверь, точно так же как никакой богач, потрясая своими миллионами, не мог купить себе туда пропуск. Нужно было быть совершенно особенным человеком, добившимся ощутимых успехов на избранном им поприще.
   Рэндал не переставал удивляться тому, что его включили в этот кружок блещущих интеллектом и весьма критически настроенных людей. На самом деле это Джейн представила его большинству составлявших кружок незаурядных личностей, а поскольку Рэндал был в тот день в хорошей форме и сумел всех развеселить и заинтересовать, его пригласили присоединиться к ним снова, потом еще раз и еще раз, пока он не почувствовал себя одним из них, одним из немногих избранных.
   Сначала Рэндал посмеивался над тем, как эти интеллектуалы проводили время, собравшись вместе, – изысканная пища, легкая болтовня и более серьезные разговоры, неизменно посвященные обсуждению каких-либо актуальных тем, развлечения после ужина, блестящие, экстравагантные вечеринки, обсуждавшиеся с благоговением теми, кому не посчастливилось быть в числе приглашенных.
   Рэндал считал, что было нечто претенциозное в такой суете ради того, чтобы собраться с целью посмеяться и поесть в обществе друг друга. Но вскоре он обнаружил, что у «волшебного кружка», как он называл его про себя, есть свое обаяние. Никто не мог бы сказать, что ему было скучно в обществе этих людей, хотя кто-то мог бы почувствовать нешуточное напряжение от необходимости в переносном смысле вставать на цыпочки на протяжении всего вечера.
   Члены «волшебного кружка» встречались ежедневно друг у друга в гостях и затем вместе выходили в свет. Необязательно всей компанией, иногда попарно. Они посещали самые модные события – театральные премьеры, гала-показы фильмов, балы и вечеринки. И в каждом месте, где появлялся кто-то из членов этого кружка, к ним постепенно, но неотвратимо присоединялись остальные. Это могла быть герцогиня, прибывшая со своей компаньонкой, но буквально через десять минут она была окружена дюжиной других членов «волшебного кружка». Вхождение в это сообщество было сродни членству в масонской ложе. «Но только мы закрытые, как жокейский клуб, и куда более дорогие», – сказал как-то Рэндал.
   И это было отчасти правдой, потому что здесь ценилось только все самое превосходное. Каждый последующий ужин соперничал с предыдущим. Если членам «волшебного кружка» хотелось послушать музыку, это была самая лучшая музыка и лучшие исполнители. Если они устраивали прием, он становился сенсацией, а те, кто не удостоился приглашения, от расстройства рвали на себе волосы. Все, что устраивали эти люди, от незначительных до крупных мероприятий, было ярко, искрометно и остроумно.
   Но за всем этим чувствовалась сила власти и положения, которые использовались в самых разных направлениях. Достаточно сказать, что члены кабинета министров и послы влиятельных держав чувствовали себя польщенными, если их приглашали на один из приемов. Амбициозные юные члены парламента прикладывали все силы, чтобы добыть приглашение через одну из допущенных в «волшебный кружок» женщин. Но и это было непросто.
   Домом, который чаще других посещал Рэндал, разумеется, был дом лорда Рокампстеда. Сначала Рэндал был под таким впечатлением от покровительства лорда и от того, что был допущен в круг избранных знаменитостей, знающих толк в развлечениях, что думал о Джейн не как о желанной женщине – просто как о знакомой, которая ему нравилась и была к нему добра.
   Это было неожиданно, потому что Рэндал с юности обращал свое внимание только на тех женщин, которые вызывали у него желание. И, как откровенно говорила ему Хоппи, рисковал превратиться со временем в одинокого распутника с вечно ищущим взглядом.
   Но Рэндал считал, что в том, что женщины находят его неотразимым, нет его вины, и не собирался проявлять строгость там, где никто от него строгости не ожидал. К тому моменту, когда Рэндал стал членом «волшебного кружка», он считал себя прожженным циником и укрепился во мнении, что те женщины, которые уклоняются от поцелуев, скучны. И только в «волшебном кружке» Рэндал открыл для себя, что женщины могут быть очаровательными и остроумными, а не только соблазнительными.
   Рэндал научился слушать, а не только говорить, научился не только спорить, но и соглашаться. И в конце концов Рэндал стал считать Джейн загадочным существом, она восхищала и интриговала его.
   А потом, когда Рэндал начал всерьез интересоваться Джейн и ловил себя на том, что постоянно думает о ней, когда ее нет рядом, когда к нему пришло понимание, что Джейн – самая привлекательная девушка из всех, кого ему доводилось встречать, он вдруг понял, что и Джейн влюбилась в него. Они вышли на финишную прямую.
   Теперь, глядя на Джейн, Хоппи даже сожалела, что девушка так явно влюблена в Рэндала. Сомнения в чувствах Джейн не повредили бы Рэндалу. Если бы Рэндал переживал, ждал, любил бы Джейн больше, чем она любит его, насколько все было бы проще! Но Джейн, отказавшая нескольким достойным в высшей степени женихам, влюбилась в Рэндала с первого взгляда.
   Они встретились впервые в гостиной ее отца на Белгрэйв-сквер, изысканно отделанной и увешанной картинами из знаменитой коллекции лорда Рокампстеда. Галантно пожав Джейн руку, Рэндал перевел взгляд на висящую над камином картину Тернера. Через несколько секунд он произнес с благоговением: «Не правда ли, он изумителен?»
   И именно эти несколько секунд позволили Джейн оценить и привлекательность Рэндала, и его умение, будучи одетым элегантно, в то же время производить впечатление человека, который чувствует себя естественно в дорогой одежде. Ей понравились его ухоженные руки, длинные тонкие пальцы, выдававшие в нем творческую натуру и в то же время человека сильного и мужественного. Понравились его зачесанные назад густые волосы и улыбка в уголках рта, словно говорящая, что он находит окружающих весьма забавными.
   «Да, картина прелестная, – ответила Рэндалу Джейн. – У моего отца немало подобных сокровищ. Не хотите взглянуть на нефрит?»
   Джейн повела его через комнату туда, где в умело подсвеченных витринах лежали резные изделия из нефрита, и рассказала ему историю каждого экспоната, обнаруженного в древних захоронениях. И все это время Джейн чувствовала, что Рэндал слушает ее так, как если бы она была замшелой смотрительницей какого-нибудь музея.
   Затем они отправились в столовую, и Джейн обнаружила, что за обеденным столом сидит между двумя мало интересными ей людьми, а Рэндала посадили на другом конце стола. Джейн видела, что он завладел вниманием ее друзей. Диана, самая красивая женщина столетия, находила его восхитительным, и Джейн чувствовала беспокойство, очень похожее на ревность.
   После обеда она снова разговаривала с Рэндалом, а когда он уехал, твердо решила, что они непременно должны увидеться еще раз. Было в этом человеке что-то такое, что притягивало ее как магнит, что-то, что разительно отличало его от всех мужчин, которых знала Джейн.
   – Это очень умный молодой человек, – заметил ее отец. – Мне говорили, что он – автор лучших пьес, которые ставили за последние двадцать лет. Ты видела его новую пьесу?
   – Видела один раз, – ответила Джейн. – Но собираюсь пойти еще.
   И она пошла и обнаружила, что этот спектакль вдруг приобрел для нее куда большее значение, чем просто театральная постановка. Пьеса была тонкой и глубокой, и сюжет, и реплики персонажей впечатляли и захватывали, действующие лица были блестяще прописаны, а легкая нотка цинизма придавала игре актеров неповторимый колорит.
   Джейн встретилась с Рэндалом на следующий день. И через день. Она и сама не знала, когда именно она влюбилась в него по-настоящему. Джейн сначала не была готова признаться в этом даже самой себе. Она всегда считала любовь чем-то сильно переоцененным. Одни заводили нелепые тайные романы, другие вступали в брак, потому что это было разумно и практично. Но только в популярных дамских романах герои были целиком поглощены своими чувствами к избранницам. Джейн давно решила для себя, что с ней не произойдет ничего подобного. Но именно это с ней и случилось!
   Она влюбилась. Безумно и безнадежно влюбилась в мужчину, о котором не знала ничего, кроме того что он писал хорошие пьесы.
   А Хоппи раньше Рэндала догадалась о ее чувствах и пришла в восторг. Сам Рэндал узнал о чувствах Джейн, когда они вместе возвращались с вечеринки, затянувшейся до утра.
   Джейн ждала машина. Рэндал помог ей сесть, а когда они уже ехали к Белгрэйв-сквер, привычным жестом поднес к губам ее руку.
   – Отличный вечер, Джейн, – сказал он. – И я горжусь тем, что был на нем с самой красивой женщиной.
   Это был один из дежурных комплиментов, которые с легкостью произносил Рэндал. И перечень ожидаемых ответов был ему известен. Он полагал, что Джейн с милой улыбкой поблагодарит его, как обычно делали все его приятельницы. Но вместо этого она вдруг так крепко сжала его руку, что он почувствовал, как ее ноготки впиваются в кожу.
   – Не смейте, – сказала Джейн. – Не смейте так говорить!
   Рэндал с удивлением посмотрел на сидящую рядом девушку. Он четко видел ее лицо в свете уличных фонарей, но вот глаза ее, смотревшие прямо на него, казались темными озерами, полными тайны.
   – Не говорите мне того, что вы не думаете, – продолжала Джейн голосом, звенящим от волнения. – Я не вынесу этого, Рэндал.
   И тут Рэндал обнял ее и поцеловал, почувствовав, как она отвечает ему, дрожа всем телом. Сначала рука Джейн коснулась его щеки, затем девушка обняла его за шею, крепче прижимая к себе. Для обоих это был момент восторга и всепоглощающего желания, но машина остановилась у дома Джейн, и шофер вышел, чтобы открыть ей дверцу.
   – Я увижу тебя завтра? – спросил Рэндал.
   – Ну конечно! – ответила Джейн.
   Джейн направилась к себе, а ее машина повезла Рэндала домой.
   Они встретились на следующий день. Рэндал уже понял, что Джейн в него влюблена. Он был польщен и говорил себе, что ему несказанно повезло. И все-таки что-то неуловимо тревожило его, что-то уходило из его жизни. Что-то, к чему он подсознательно стремился и что он, как казалось ему, почти обрел.
   Джейн была достаточно умна, чтобы знать, как развлечь мужчину, не дать ему заскучать, вести себя так, чтобы ее спутник никогда не был уверен, что она предпримет в следующий момент.
   Рэндал проводил с Джейн много времени, практически все часы, которые он мог оторвать от продюсирования своей новой пьесы и внесения изменений и поправок в текст для осенней постановки «Сегодня и завтра».
   Пьеса, которую ставили в то лето, была всего лишь легкой комедией, но постановка все равно требовала от Рэндала много времени и сил. Если Джейн и не нравилось, что Рэндал занимается чем угодно, только не ею, она была слишком умна, чтобы не говорить об этом. И только Хоппи было известно об истинных чувствах девушки. Только Хоппи видела нарастающую волну нетерпения за спокойной искренностью улыбки Джейн.
   Но даже Хоппи Джейн ни за что бы не призналась, что Рэндал не торопится назначить дату их свадьбы. Он думал, что их решение пожениться было секретом, и не подозревал, что отец Джейн уже говорил об этом как о свершившемся факте. Рэндал же был убежден, что «никто ничего не должен знать».
   Наверное, он скоро изменит свое мнение, убеждала себя Джейн. Ей казалось, что он ждет премьеры «Сегодня и завтра». Она понятия не имела об истинной причине подобной сдержанности Рэндала, но все ее существо инстинктивно протестовало против того, что страстное желание Рэндала завоевать ее не увенчалось желанием немедленно закрепить победу.
   Джейн была уверена в Рэндале – никто не был так в нем уверен. Она знала, что в его жизни было до нее много женщин. Но она не сомневалась, что сумеет удержать этого мужчину, как только он будет принадлежать ей. Он бывал безответственным, и Джейн иногда боялась будущего, как, например, в этот раз, когда он уехал неожиданно на юг Франции и совсем ей не писал.
   Это Хоппи сказала Джейн, где находится Рэндал и когда он вернется. Это Хоппи убеждала ее вновь и вновь, что Рэндал никогда не писал ни строчки, если ему за это не заплатили. Необходимость писать письма всегда была для него кошмаром.
   – Рэндал вернется завтра, – сказала ей Хоппи, и вот завтра наступило, а Рэндала все нет.
   – Что с ним случилось, Хоппи? – взволнованно вопрошала Джейн, то и дело вскакивая с дивана – она была не в силах усидеть на месте.
   – Предположим, что он выехал в двенадцать, – рассудительно сказала Хоппи. – Значит, он может появиться в любой момент.
   – Но почему бы ему не прилететь обычным пассажирским самолетом? – недоумевала Джейн.
   – Рэндал любит сам сидеть за штурвалом, – отвечала на это Хоппи. – Во время войны, как вы знаете, он служил в военно-воздушных силах. Если что-то и доставляет ему в этой жизни удовольствие, так это парить в облаках. Когда он становится совсем несносным или дела идут кое-как, я сама говорю ему: «Бога ради, полетайте немного, вернетесь другим человеком». Так он всегда и делает. Именно поэтому я надоумила его купить аэроплан. Очень трудно было взять напрокат самолет так, чтобы разрешили лететь одному. Это вам не прокат машин.
   – Да, наверное, – растерянно проговорила Джейн.
   Впрочем, Хоппи видела, что девушка ее не слушает. Они обе говорили лишь для того, чтобы заполнить тягостное ожидание.
   – Он – один из самых аккуратных пилотов, – продолжала Хоппи. – Никогда не рискует, не пытается проделать всякие там дурацкие фигуры, как некоторые молодые идиоты. Лететь с Рэндалом все равно что ехать на «роллс-ройсе» – ровно и спокойно. Забываешь о том, с какой огромной скоростью мчится самолет.
   Джейн поглядела на золотые часики с рубинами на своей руке.
   – Наверное, моя тревога выглядит смешно. Я надеялась, что мы сможем поужинать вместе, но, думаю, это нереально, раз Люсиль Лунд уже здесь. Поеду-ка я лучше домой. когда приедет Рэндал, попросите его мне позвонить. Я должна поговорить с ним, даже если не смогу его увидеть.
   – Непременно скажу ему, – кивнула Хоппи. – Уверена, он будет еще до ужина. И незачем вам, мисс, так беспокоиться.
   – Ну конечно…
   Джейн направилась к двери, но в этот момент раздался телефонный звонок. Хоппи подошла к телефону.
   – Алло! – Она автоматически отвечала ровным голосом профессиональной секретарши, но через секунду тон ее изменился. – Алло… Рэндал! Боже правый! Где вы? Мы все тут волнуемся… что с вами случилось. Авария?! С вами все в порядке? Что? Кто? Но я никогда о нем не слышала… Да, да, конечно… Да, оставьте бумаги мне… Вы уверены, что с вами все в порядке? Слава богу!
   Хоппи положила трубку, хотя Джейн подбежала к ней с возгласами:
   – Дайте! Дайте мне поговорить с ним!
   – Он отсоединился. – Хоппи взяла девушку за руку. – Вам не стоит с ним сейчас говорить. Он попал в аварию, в нехорошую аварию.
   – Но с ним ведь все в порядке?! Я слышала, как вы это сказали.
   – Да, с Рэндалом все в порядке, – с мрачным выражением лица произнесла Хоппи. – Но погиб кто-то, кто летел вместе с ним.
   – И кто же это был? – спросила Джейн.
   – Мужчина. Кто-то, о ком я никогда не слышала. Рэндал сказал, что его звали Дарси Форест.
   – Я тоже никогда о нем не слышала, – сказала Джейн. – Как это случилось?
   – Возникли проблемы с двигателем, и ему пришлось совершить вынужденную посадку. Аэроплан врезался в дерево. С Рэндалом все в порядке, отделался ушибами, а вот этот Дарси Форест, кто бы он там ни был, погиб.
   – Слава богу, Рэндал не ранен! – Джейн с облегчением вздохнула.
   – Да, с Рэндалом все в порядке. Как и еще с одним пассажиром. С дочерью этого мистера Фореста. Рэндал привезет ее сюда.
   Глаза двух женщин встретились. Обе они думали сейчас об одном и том же, обе мысленно задавали себе один и тот же вопрос: кто же это – дочь Дарси Фореста и почему она путешествовала с Рэндалом?

Глава четвертая

   Сорелла сидела на красном бархатном диване и кромсала ножницами платье, когда в комнату вошла Хоппи. На полу лежали несколько ярдов кружева, и Хоппи несколько мгновений удивленно смотрела на девочку, прежде чем поняла, что именно делает Сорелла.
   – Боже мой! Ты же портишь такое красивое платье! – воскликнула она.
   Сорелла бросила на Хоппи короткий взгляд и вернулась к своему занятию.
   – Вы бы не считали его красивым, если бы вам пришлось его носить.
   – Но ты не должна… Я хочу сказать, это было очень красивое платье для девочки. И стоило оно, наверное, дорого.
   – Да, дорого стоило, – согласилась Сорелла.
   Говоря это, она приподняла платье, словно желая оценить результаты своей работы. Со срезанными оборками и кружевами платье выглядело куцым и убогим.
   – Ты испортила его! – воскликнула Хоппи.
   – Думаю, да, – угрюмо согласилась Сорелла. – Теперь оно для меня слишком короткое. Впрочем, оно всегда было слишком коротким.
   Жестом, полным презрения, девочка бросила платье на пол и заявила:
   – Мне нужны деньги.
   – На одежду? – спросила Хоппи.
   Сорелла кивнула.
   – Думаю, твою просьбу нельзя назвать неразумной, – заметила Хоппи, вспомнив тот вечер, когда Сорелла появилась в доме, и то, как выглядела девочка в пальто из желтого шелка и шляпке из того же материала.
   Хоппи не ожидала увидеть ничего подобного. Она собрала всю свою выдержку, чтобы дать понять Рэндалу, как сердится на него за то, что он всех их так испугал. Хорошо зная Рэндала, Хоппи была уверена, что он появится, как всегда, учтивый, с извиняющейся улыбкой на губах и в обществе молодой особы.
   Но она ошиблась. Рэндал был бледен и мрачен. Он был буквально убит тем, что стал невольной причиной гибели Дарси Фореста.
   С Рэндалом в доме появилась отнюдь не очаровательная особа, а девочка по имени Сорелла – странный, непредсказуемый ребенок. Хоппи поняла это, как только увидела девочку.
   Ей сразу показалось неестественным, что Сорелла не проронила ни слезинки по поводу смерти отца. Она молча съела ужин, пока Рэндал давал интервью прессе, разговаривал с полицией и разбирался с кучей формальностей, одновременно пытаясь отрывистыми фразами рассказать Хоппи о том, что же произошло.
   В том, что случилась авария, не было его вины. Рэндал не нес ответственности за неисправность двигателя. И даже самый опытный пилот не смог бы в сложившейся ситуации посадить машину безопасно и избежать роковых последствий. Но Рэндал винил в происшедшем себя, а Хоппи злилась на неведомого ей Дарси Фореста, вызвавшего такую суматоху, в то время как Рэндалу необходимо было сосредоточиться на важных неотложных делах. А теперь, ко всему прочему, перед ними стояла проблема по имени Сорелла Форест.
   Хоппи приготовила по просьбе Рэндала маленькую гостевую комнату, смежную с удобной ванной, и помогла Сорелле распаковать чемодан.
   При первом взгляде на девочку она подумала, что наряд Сореллы совсем не подходит для холодной осенней погоды, которая уже установилась в Лондоне. Она полагала, что у девочки есть другие вещи, которые прибудут днем позже, так как представляли бы лишний вес для легкого самолета.
   Но она ошибалась. Вещи Дарси Фореста прибыли, и Рэндал отправил их в благотворительную организацию, помогающую безработным и обедневшим актерам. Но в багаже не было вещей девочки, и Хоппи пришла к заключению, что содержимое одного маленького чемодана – это все, что есть у Сореллы.
   Хоппи вынуждена была признать, что вычурные платья с оборками и кружевами никуда не годятся, а желтое пальто Сореллы, купленное, очевидно, на Рю-де-ла-Пэ – улице с дорогими магазинами, может принадлежать только юной кинозвезде или девочке, располагающей обширным и разнообразным гардеробом.
   Наклонившись, Хоппи подобрала с полу испорченное платье и кружева, которые когда-то придавали ему очарование, делая похожим на кукольное.
   – Полагаю, что есть человек, который занимается наследством твоего отца, – проговорила Хоппи. – Мы попросим мистера Грэя узнать, на что ты можешь рассчитывать, и тогда купишь себе все, что захочешь.
   – Если вы думаете, что папа оставил какие-то деньги, – сказала Сорелла, – то вы сильно ошибаетесь. Когда мы вылетали из Канн, у него оставалось всего сто франков. Он сам мне сказал.
   – Ты хочешь сказать, что это были все его деньги в франках?
   – Нет, это были все его деньги в этом мире, – уточнила Сорелла. – А вы подумали, что мы богатые?
   – Нет. То есть… ну, в общем, я сама не знаю, что я подумала.
   Хоппи растерянно смотрела на платье, которое держала в руках. Оно, должно быть, стоило тысячи франков. Она перевела взгляд на украшенную кружевами и вышивкой одежду Сореллы. Платье было довольно экстравагантным, подобные можно было увидеть на манекенах в витринах магазинов. Обычный подросток отказался бы надеть его – настолько помпезно оно выглядело.
   Сорелла встала с дивана.
   – Вы не понимаете, – тихо сказала она и отошла к окну.
   Хоппи отметила гибкость и грацию ее движений. Платье было слишком коротким – подол едва достигал колен, а белые носочки и черные босоножки из ремешков выглядели нелепо на девочке-подростке.
   Да, Сорелле, несомненно, нужна была новая одежда. И Хоппи отлично понимала, что это будет очередная ее служебная обязанность.
   – Я поговорю с Рэндалом о покупке для тебя новой одежды, – пообещала девочке Хоппи. – Я уверена, он согласится.
   – Сегодня? Вы поговорите с ним сегодня? – спросила Сорелла, резко повернувшись к Хоппи.
   – Если будет возможность, – с улыбкой пообещала Хоппи. – Он отправился сейчас на репетицию, а если они закончат пораньше, думаю, он пойдет ужинать кое с кем из друзей.
   – Вероятнее всего, с Джейн, – заметила Сорелла.
   – Разве ты не называешь ее мисс Крейк? – удивилась Хоппи.
   – Она разрешила мне называть ее Джейн, – ответила Сорелла. – Но для меня это не имеет значения. Я могу называть ее как угодно, если уж на то пошло.
   – Нет-нет, конечно, называй ее Джейн, если она согласилась, – поспешно произнесла Хоппи. – В театральном мире все зовут друг друга по именам, но мне казалось, что мисс Крейк – девушка другого круга. Хотя, конечно, называй ее так, как она велела.
   Сорелла молчала, и Хоппи вопросительно посмотрела на девочку. Сорелла имела необычную привычку замолкать, когда этого меньше всего ожидали окружающие. От этого ее собеседнику становилось не по себе, а многие чувствовали себя смущенными.
   – Вам очень нравится Джейн Крейк, да, Хоппи? – вдруг спросила Сорелла.
   – Да, разумеется, – ответила Хоппи. – Она очень приятная.
   – И вам не нравится Люсиль Лунд.
   Хоппи вздрогнула от неожиданности.
   – Что навело тебя на такую мысль?
   – То, как меняется ваш голос, когда вы о ней говорите, и еще в глазах у вас появляется сердитое выражение.
   – Я едва знаю мисс Лунд, – строго ответила Хоппи. – Она сделала себе имя, и я восхищаюсь ее актерским мастерством. Нравится она мне или нет как человек, не имеет никакого значения.
   Губы Сореллы чуть искривились в полуулыбке, ясно говорившей Хоппи, что девочка не поверила ни одному сказанному слову. Мгновенно утратив интерес к разговору, Сорелла снова отвернулась к окну.
   Хоппи вдруг почувствовала неожиданный приступ раздражения. Эта девчонка бывает иногда несносна, и сейчас был один из таких моментов.
   Держа в руках испорченное платье, Хоппи направилась к двери.
   – Если хочешь прогуляться, – сказала она на ходу Сорелле, – я иду минут через десять в библиотеку. Можешь пойти со мной.
   – А после библиотеки вы пойдете в театр? – спросила Сорелла.
   – Нет, сегодня нет, – ответила Хоппи.
   Она скорее почувствовала, чем увидела, что интерес девочки немедленно угас. Сорелла молча смотрела в окно, и Хоппи вышла из комнаты.
   Сорелла смотрела на растущие под окном деревья. Желтые, золотые и коричневые листья всех оттенков осени уже начинали опадать под дующим с реки настойчивым порывистым ветром. Солнечный свет изредка пробивался сквозь облака, но горизонт был туманно-синим, и над Лондоном висела едва видимая серая дымка, придававшая городу таинственное очарование.
   Улица была полна шумом дорожного движения, которое здесь было довольно оживленным, иногда раздавался пронзительный звук клаксонов.
   Сорелла, казалось, ничего не слышала. Ее глаза были прикованы к кронам деревьев и к просветам между ними, в которых вдруг мелькали солнечные блики. Девочка долго стояла у окна, пока вдруг не почувствовала, что ее обнаженные руки совсем замерзли. Поежившись, Сорелла отошла в глубь комнаты.
   На каминной полке стоял портрет Рэндала, написанный одним из его друзей-художников. Портрет явно льстил Рэндалу. Шарм и привлекательная его внешность были несколько преувеличены, и в то же время нельзя было не заметить проницательность его взгляда и ироничную полуулыбку. Это был Рэндал, каким его видел окружающий мир. Это был Рэндал, каким он видел себя сам, когда его воспитание и ценности, усвоенные им в детстве, не проступали сквозь светский лоск, делая его куда более обычным человеком, но и куда более естественным.
   Сорелла, не двигаясь, смотрела на портрет. Она не пошевелилась, когда за спиной открылась дверь, – она была уверена, что это вернулась Хоппи. Но вдруг, словно какое-то шестое чувство подсказало ей, кто стоит за ее спиной, она резко обернулась и увидела Рэндала.
   Когда он открыл дверь, лицо его было встревоженным и напряженным. Но через несколько секунд Рэндал уже улыбался.
   – Восхищаешься мной или решила выкинуть портрет?
   – Вы уже вернулись? – спросила Сорелла, проигнорировав его вопрос. – Я думала, что вы на репетиции.
   – Я там и был, – ответил Рэндал.
   Он подошел к столику в углу, на котором стоял поднос с напитками, и налил себе виски с содовой.
   – Люсиль вышла из себя. Репетицию пришлось отложить до завтра.
   – Что же ее расстроило? – поинтересовалась Сорелла.
   – Одному богу известно, – ответил Рэндал. – Но уж точно не мне.
   С раздраженным видом он уселся в кресло.
   Сорелла села рядом на высокий табурет с мягкой обивкой.
   – Вы прекрасно знаете, – очень тихо произнесла она.
   Рэндал удивленно посмотрел на девочку.
   – С чего ты решила?
   – Но ведь это правда, – ответила Сорелла. – Вы знаете, что расстроило Люсиль Лунд, но не хотите признаться в этом даже самому себе.
   Рэндал с раздражением посмотрел на Сореллу, но потом лишь молча отвел глаза и пожал плечами.
   – Признаюсь, – капитулировал он. – Знаю. А раз и ты столько об этом знаешь, то, может, посоветуешь, что мне со всем этим делать?
   Сорелла молча сидела, сложив руки на коленях. У нее была привычка сидеть тихо-тихо в особо важные моменты, Рэндал не раз замечал это ее свойство. Он бы просто не вынес сейчас, если бы она вертелась и жестикулировала, он бы разозлился, если бы она вдруг смутилась и пожалела о том, что сказала.
   Но девочка сидела абсолютно тихо. Ее зеленые глаза, печальные и в то же время полные удивительного сочувствия, буквально впились в его лицо.
   – Итак? – произнес наконец Рэндал, прерывая молчание. – Какое же лекарство ты посоветуешь?
   – Лекарства не существует, – сказала Сорелла. – Люсиль ревнует к Джейн. Вы об этом знаете. Сегодня она взбесилась, потому что вчера вечером вы ужинали с Джейн.
   – Похоже на правду! – воскликнул Рэндал. – Но откуда знаешь о таких вещах ты, необычная девочка?
   – Я вчера весь день была в театре, – ответила Сорелла. – И слышала, о чем говорят люди. На меня ведь никто не обращает внимания, они вообще не замечали моего присутствия. Там был какой-то мистер Джепсон, он только что прибыл из Америки. Ему не нравилось, как Люсиль проходит третью сцену. Он сказал, что вы имели в виду совсем не то, когда эту сцену писали. А Люсиль сказала, что если так, то вы могли бы сообщить ей об этом сами, и добавила, что вас, похоже, больше волнует на сегодняшний день каша на завтрак, чем эта постановка.
   – А что ответил этот Джепсон? – поинтересовался Рэндал.
   Сорелла задумалась на несколько секунд, словно желая точнее припомнить слова.
   – Он сказал: «Ну, ну, малышка!» Таким американским голосом – ну вы знаете, как он говорит. Попытался успокоить Люсиль, но стало только хуже. А потом она заявила: «Я, знаешь ли, не приехала бы в эту богадельню, если бы не Рэндал. И если ты думаешь, что ему удастся бросить меня ради какой-то белокожей светской девицы, даже увешанной с ног до головы дорогими побрякушками, то ты ошибаешься. – Сорелла с коротким смешком добавила: – Когда Люсиль злится, то начинает разговаривать совсем как в американских комиксах.
   Рэндал, рассмеявшись, допил виски.
   – Просто Люсиль пытается говорить так, как ее собеседник. Эдвард Джепсон начинал как ковбой, но сегодня никто в это не поверит! Что ж, думаю, мне лучше последовать твоему совету.
   – А разве я давала вам совет? – удивилась Сорелла.
   – О да! Ты сказала мне, что, если я желаю успеха своей пьесе, надо позаботиться о том, чтобы Люсиль была в хорошем настроении. Вопрос только, в каком настроении будет Джейн, если я переключу свое внимание на Люсиль?
   Рэндал улыбнулся Сорелле неотразимой лукавой улыбкой нашкодившего школьника, затем поднялся и подошел к телефону.
   – Сорелла, поверь, женщины – это исчадия ада, – со вздохом проговорил он.
   Сорелла ничего не ответила. Поднимая трубку, Рэндал увидел на ее лице странное выражение. Он спросил бы девочку, о чем она думает, если бы не начал набирать номер Джейн.
   На самом деле его слова вызвали у Сореллы неприятные воспоминания. Те же самые слова произнес ее отец пять лет назад, меряя шагами комнату.
   «Женщины – исчадия ада, Сорелла, – сказал он, – настоящие исчадия ада. Я перебрал все трюки, какие знал. Теперь твоя очередь».
   «Но что я могу сделать?» – спросила она тогда.
   «Ты должна что-то сделать, причем быстро. У меня осталась последняя пятерка, а надо оплатить счет за две недели. Управляющий вчера сказал мне об этом. Я объяснил ему, что со дня на день жду чек из Англии. Ты знаешь не хуже меня, что этот чек сидит здесь, в гостинице, в лучшем номере и с собственной машиной у дверей».
   «Папа, но ведь ясно, что миссис Лазар не хочет тебя знать. Вспомни, когда ты заговорил с ней вчера вечером в лифте, она посмотрела на тебя холодно, а сегодня утром, когда миссис Лазар увидела, что ты вошел в холл, она отвернулась».
   «Это вовсе не означает, что она не хочет видеть меня, Сорелла, – ответил Дарси Форест. – Женщины – странные создания. Если их добиваться слишком явно, они притворяются, что не хотят тебя знать. Но, стоит тебе направить стопы в другую сторону, они тут же кидаются за тобой. Однако дело в том, что сейчас у нас нет времени на эту игру, на то, чтобы осторожно обложить жертву, как можно было бы сделать при других обстоятельствах. Нам, моя куколка, надо действовать быстро, и вот тут на сцену должна выйти ты».
   «Как это?» – поинтересовалась Сорелла.
   Дарси Форест какое-то время молчал, пощелкивая пальцем по зубам. Так он всегда делал, когда был погружен в глубокие раздумья. Сорелла хорошо знала эту привычку отца.
   «Дай подумать. – Дарси потер подбородок и вдруг щелкнул пальцами, одновременно выругавшись. – Нашел! – сказал он. – Путь к сердцу мадам лежит через собачку».
   «Я не понимаю», – пожаловалась Сорелла.
   «Сейчас поймешь. Миссис Лазар возвращается с прогулки в четверть пятого. Тебе надо подождать в холле, пока она будет интересоваться, нет ли для нее писем. Она обычно сразу идет за ними к стойке администратора. Пока она будет разбираться с письмами, начни суетиться вокруг собаки. Погладь ее, поговори с ней ласково. Это несносная маленькая бестия, которая, очень может быть, тебя укусит. Но тут уж ничего не поделаешь, придется потерпеть. Ты должна говорить нежным детским голоском, какая это хорошенькая собачка и как ты хочешь себе такую же, восторгайся маленькой мерзавкой погромче, пока не подойдет миссис Лазар, а затем спроси, нельзя ли тебе прийти и поиграть с ней. Скажи, что будешь вести себя хорошо и никому не доставишь хлопот».
   «Папа! Я не могу так сделать!» – воскликнула Сорелла.
   «Это идеальная схема с защитой от дураков, – заявил Дарси, не слушая возражений дочери. – Ты пойдешь затем с миссис Лазар в гостиную. Если она откажет тебе, подними шум, начинай плакать, прижимай к себе собачку и целуй ее. Через несколько минут я приду и заберу тебя. А остальное предоставь мне».
   Сорелла побледнела.
   «Но я не могу этого сделать, па. Не могу! – повторяла она. – Миссис Лазар мне не позволит пойти с ней. Ведь видно же, что она нас с тобой не любит. Как я могу просить ее, чтобы она пустила меня в свой номер?»
   «Ты можешь сделать это – и ты сделаешь, – жестко отрезал Дарси. – Надевай-ка свое самое красивое платье – то, что подарила тебе в Париже Флоранс Эрскин. И, ради бога, постарайся выглядеть посимпатичнее. Если бы только бог одарил меня красивым ребенком, о, сколько бы всего я достиг! Ты даже не пытаешься выглядеть привлекательной, не желаешь быть милой, воспитанной девочкой. Я не забыл, как Флоранс жаловалась, что ты все время смотрела на нее сердито. Хотел бы я знать, сколько денег я потерял из-за твоих сердитых взглядов?»
   

notes

Примечания

1

   «Повесть о двух городах» (1859) – остросюжетный исторический роман Чарлза Диккенса из времен Французской революции, пользовался огромной популярностью и послужил основой для театральных постановок, а впоследствии и экранизаций. Сидни Картон – герой романа, который жертвует собой и погибает на гильотине ради счастья любимой женщины.
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать