Назад

Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Сказки для всех

   Новую книгу Бориса Штейна составили сказки, написанные в последние несколько лет. Сказки, которые будут интересны и детям и взрослым, в которых продолжает жить Ребенок. Как сказки-истории Экзюпери, Киплинга, Уайльда…


Борис Штейн Сказки для всех

Вячик

   Жила была девочка. И вот она стала пускать мыльные пузыри. Все пузыри плавали в воздухе, пока не натыкались на какие-нибудь предметы. Наткнувшись на что-нибудь, они лопались, как и полагается мыльным пузырям. И только один пузырь был нахальный-нахальный! Он не лопался совсем, а отталкивался ото всего, на что натыкался, и продолжал парить в воздухе, как игрушечная луна. К тому же у него оказался синий рот, которым он нахально улыбался. Девочка давно уже перестала пускать пузыри, а он все парил и парил, дразнился и дразнился, и даже один раз показал ей синий язык. Совсем не воспитанный тип! И мешал девочке смотреть мультфильм по телевизору. И она сказала ему: «Ты плохо воспитан! Ты мне надоел! Воспитанный пузырь давно бы исчез, если ему сказали, что не хотят больше с ним водиться!

   Надо сказать, что пузырь очень огорчился. Он, может быть, даже обиделся, потому что уголки синего рта поползли книзу, и перед девочкой предстала плаксивая физиономия. Но заплакать пузырь не мог: ему негде было взять слез. Внутри у него ничего не было – одна пустота: он, ведь был всего лишь мыльным пузырем. Девочке стало жалко беднягу, и она сказала:
   – Ладно, не огорчайся так сильно. Я буду с тобой играть. Сначала я дам тебе имя. Ты будешь Вячик.
   Пузырь очень удивился такому имени. Он хотел даже возразить, но ему было нечем. Правда, у него был синий рот и синий язык, но голоса у него не было. Какой может быть голос у мыльного пузыря! Поэтому он в ответ только покачал сам собой из стороны в сторону, показывая, что удивлен таким именем.
   Что же ты удивляешься, – сказала девочка. – У всех должно быть имя. Например, меня зовут Лена, котенка зовут Фишман, а тебя – Вячик. Имя хорошенькое, напоминает мячик. Ты тоже круглый как мячик, поэтому я тебя и назвала Вячиком.
   Пузырь кивнул сам собой и запрыгал по полу, как настоящий мячик, не лопаясь.
   И они пошли гулять – все трое: девочка Лена, мыльный пузырь Вячик и котенок Фишман.
   – Вячик, Вячик! – кричала девочка, и пузырь катился к ней, высоко подпрыгивая на бугорках. Следом за ним мчался котенок Фишман. Он тоже время от времени подпрыгивал независимо от рельефа местности. Он, ведь, был совсем ребенок, этот маленький хвостатенький Фишман, и ему все время хотелось прыгать. Еще ему хотелось догнать Вячика и стукнуть по нему лапой с выпущенными когтями. Маленький Фишман не понимал, что Вячик всего-навсего мыльный пузырь, и от кошачьих когтей может просто-напросто лопнуть.
   Так они играли, весело смеясь. По крайней мере, девочка весело смеялась. У мыльного пузыря уголки синего рта поползли кверху – можно сказать, что он тоже смеялся. Котенок же смеяться пока не умел: это был совсем маленький котенок.
   Вдруг все увидели голодную черную ворону. Она слетела с ветки добродушного дуба и, распахнув огромные крылья, устремилась к котенку.
   Не было никакого сомнения в том, что она собирается стукнуть котенка мощным клювом и утащить на растерзание.
   – Спасайся, Фишман! – крикнула девочка и замахала на ворону руками.
   Но разве большая ворона испугается маленькой девочки! Тем более что это была даже не ворона, а ворон, существо еще более свирепое.
   И тогда Вячик очень рассердился на этого ворона. Ты спросишь: разве мыльные пузыри могут сердиться? Обыкновенные, конечно, не могут. Но это, ведь, был волшебный пузырь. Не следует удивляться: бываю же волшебные лампы, волшебные башмаки, волшебные старики Хоттабычи. Почему бы не быть волшебному мыльному пузырю? И вот волшебный мыльный пузырь Вячик ринулся на защиту котенка Фишмана. Он раздулся от гнева и стал вдвое больше самого себя. Синий рот приоткрылся, уголки губ опустились. Жаль, что во рту у него не было синих зубов, если бы они были, вид Вячика стал бы настолько грозен, что, безусловно, напугал бы большого ворона. А так ворон совсем не испугался, он только чуть-чуть замешкался и клюнул Вячика изо всей силы. И Вячик лопнул. Ведь, он был хоть и волшебным, но всего лишь мыльным пузырем. Волшебства его хватало лишь на то, чтобы выдерживать легкие прикосновения к домашней мебели или покрытых травой кочек, а противостоять острому и сильному клюву он не мог.
   Ворон же ужасно удивился, что смешной шар вдруг исчез, и заподозрил неладное. А, заподозрив неладное, решил убраться отсюда подобру-поздорову и позавтракать где-нибудь в другом месте.
   Так был спасен котенок Фишман. А от Вячика осталось всего лишь маленькое мокрое пятно.
   Девочка немного поплакала: ведь у них успела образоваться теплая компания, а когда кто-нибудь из компании погибает, нормальные люди всегда плачут.
   Она теперь часто пускает мыльные пузыри, ждет, не появится ли Вячик.
   Он все не появляется. Но, ведь, у девочки впереди целая жизнь, Сколько в этой большой жизни будет еще мыльных пузырей! Когда-нибудь проявится и Вячик.

Жираф

   Жираф стоял в клетке. Клетка была большая-большая – до самого неба!
   Мальчик стоял рядом с клеткой и, задрав голову, смотрел на жирафа. Мальчик смотрел на жирафа, а жираф, скосив глаза к носу, смотрел вниз на мальчика. Мальчик был и сам по себе маленьким, а с высоты головы жирафа казался совсем крошечным. Таким крошечным, что его впору было рассматривать в бинокль.
   – Какой ты большой! – сказал мальчик.
   – Какой ты маленький, – отозвался Жираф. – Тебя впору рассматривать в бинокль.
   – Так в чем же дело? Рассматривай! – предложил мальчик.

   – Но у меня нет бинокля, грустно сказал жираф.
   – Когда у тебя день рождения? – спросил мальчик. – Я подарю тебе бинокль на день рождения. – Он обернулся к папе. – Правда, папа?
   – Я не помню, – признался жираф. – На клетке есть дощечка. На ней написано, когда я родился.
   Через пятнадцать минут мальчик объявил:
   – У тебя день рождения через месяц.
   – А у тебя? – спросил жираф.
   – А у меня через год.
   – А кто же тебе подарит бинокль? – спросил Жираф.
   – Мне не нужен бинокль, – заявил мальчик. – Мне уже четыре года. Скоро будет восемь. А потом двадцать. И я буду летчиком. Я буду летать на самолете выше всех жирафов.
   Жираф вдруг загрустил, а потом и вообще заплакал.
   – Почему ты плачешь? – удивился мальчик.
   – Потому что мне, например, никогда не быть летчиком: я не влезу ни в какой самолет…
   Мальчик задумался.
   Потом он вздохнул и сказал:
   – Ладно, я не стану летчиком. Я стану изобретателем. И я изобрету такой большой самолет, прямо огромный. Чтобы в этом самолете мог летать, например, жираф.
   Жираф перестал плакать и сказал ласковым голосом:
   – Ты настоящий друг. Жаль, что я не могу тебя пока разглядеть без бинокля.
   Дома мальчик попросил у мамы бинокль. У мамы был маленький театральный бинокль, и она дала его мальчику.
   «Пусть поиграет, – подумала мама, – хорошо, что ребенок интересуется оптической техникой. Это лучше, чем бесконечные компьютерные игры… Может быть, со временем из него получится настоящий умный студент!»
   Вообще-то студент – профессия временная. Многие дети становятся после школы студентами, а потом? А потом из них, из этих уже студентов получаются инженеры, врачи, учителя, летчики и капитаны. Но мама додумать до этого времени не успела, потому что мальчик прервал ход ее мыслей. Он спросил:
   – Мама, а можно я твой бинокль подарю жирафу на день рождения?
   – Зачем? – удивилась мама. – Ведь жираф не ходит в театр. Зачем ему театральный бинокль?
   – Мама, – спросил мальчик, а на театре висит табличка «Жирафам вход воспрещен»?
   – Нет, честно призналась мама, – такой таблички на театре нет.
   – Вот видишь, – обрадовался мальчик. – Значит, жираф может когда-нибудь пойти в театр, например, на детский спектакль. Или на кукольный. Как же он увидит без бинокля маленьких артистов?
   Маме нечего было возразить, и она согласилась.
   Подари, – разрешила она, усмехнувшись.
   Наверное, подумала, что мальчик шутит.
   Но мальчик не шутил и ровно через месяц пришел к жирафу на день рождения.
   Надо сказать, что гостей на этом празднике было не много – а именно двое: мальчик и его папа. Они принесли жирафу угощение в виде яблок и бананов и, конечно же, бинокль. Сначала мальчик просунул в клетку гостинцы. Он спросил:
   – Почему у тебя так мало гостей?
   Жираф там наверху пожал плечами и ничего не ответил. Потом он широко расставил передние ноги – от этого рост его стал поменьше, и ему было удобнее угощаться с земли.
   Тогда мальчик просунул в клетку бинокль и сказал: Вот тебе подарок на день рождения.
   Жираф пошевелил толстыми губами, и мальчику показалось, что он улыбнулся.
   – Нравится? – спросил мальчик.
   В ответ жираф взял зубами бинокль за ремешок.
   – Как же ты будешь в него смотреть? – поинтересовался мальчик. – У тебя же нет рук!
   Жираф ничего не ответил мальчику. Он принялся энергично вращать шеей, раскручивая бинокль, как спортсмен-метатель раскручивает молот. Вдруг жираф резко разжал зубы, и бинокль, пролетев между прутьями клетки, взмыл в небо и опустился на крышу террариума – домика, где живут змеи.
   – Вот это да! – сказали хором мальчик и его папа.
   Потом они попрощались с жирафом. Жираф пожевал большими губами, и мальчику показалось, что жираф послал ему воздушный поцелуй. Мальчик тоже послал жирафу воздушный поцелуй: поцеловав свой кулачок, потом разжал его и подул в сторону жирафа.
   Потом мальчик и папа дополнили то, что было написано на дощечке, которая висела на клетке. Они дописали фломастером: «ЧЕМПИОН ЗООПАРКА ПО МЕТАНИЮ ТЕАТРАЛЬНЫХ БИНОКЛЕЙ».
   И это была чистая правда.

Жаба

   Жил-был мальчик. У него возникали всякие-разные желания, и они, как правило, выполнялись. Для исполнения желаний у мальчика имелись мама и папа. Особенно папа. И вот однажды у мальчика возникло очень большое желание. Сильное-сильное.
   Желание сверкало никелем и красной краской и катилось по асфальтированной дорожке, приятно шурша шинами. Трудно не понять, что это был новенький детский велосипед.
   И действительно, мама и папа сразу поняли это. Особенно папа. Папа сразу и нарисовал велосипед на листе бумаги – и не только велосипед, но еще и мальчика, как он на этом саамам велосипеде самостоятельно едет. И сказал:
   – Ну что ж, купим велосипед человеку!
   Мальчик ждал, что мама в ответ радостно закивает головой в знак согласия.
   Но мама почему-то не закивала радостно головой, а наоборот сказал неприятные слова. Он сказал так:
   – Не знаю, меня жаба душит.
   – Какая жаба? – удивился папа. – Не вижу никакой жабы. И он внимательно осмотрел комнату.
   Мальчик тоже внимательно осмотрел комнату. Даже очень-очень внимательно. И вдруг увидел жабу. Ведь бывает так, что дети видят то, что взрослым разглядеть не удается. Вот он и увидел противную зеленую жабу с коричневым отливом. Она сидела у мамы на спине и своими коричневыми лапками сжимала мамино горло. Хорошо еще, что на маме была кофта с высоким воротником-стоечкой, а то ей бы было, наверное, ужасно противно.
   Папа сказал:
   – Ну ладно, подождем до лучших времен.
   Жаба сразу спрыгнула с мамы, и мама сказала:
   – Вот и хорошо!
   Понятно, что ей стало хорошо, когда она избавилась от жабы!
   Итак, мама оказалась без жабы, а мальчик без велосипеда.
   Тем не менее, мальчик вырос и в скором времени сам стал папой, потому что у него тоже завелся сынок, и у этого сынка тоже возникали разные желания, и вот однажды он сильно захотел велосипед.
   Бывший мальчик, а теперь уже тоже папа внимательно оглядел комнату и, нигде не обнаружив жабу, сказал:
   – Ну что ж, купим велосипед человеку!
   И купил.
   Сынок рос, катаясь на велосипеде, и дорос до такой степени, что велосипед стал ему казаться слишком медленным средством передвижения. И это вылилось в желание заиметь мотоцикл. Ах, какие мотоциклы видел он в рекламном журнале! Обтекаемой формы, мощные, сверкающие, в них было что-то от космических ракет. Не мотоциклы, а настоящее счастье! И наш бывший мальчик, а теперь уже папа, услышал от своего сыночка, когда они сидели в кафе и ели мороженное, серьезное и дорогостоящее слово «мотоцикл».
   Молодой папа задумался и стал внимательно оглядываться. И вдруг заметил, что на свободном стуле за их столиком сидит противная зеленая жаба с коричневым отливом и смотрит на него своими выпуклыми глазами, и он прочел в этом взгляде угрозу. Молодой наш папа невольно потер шею (а он был как раз в открытой майке) и проговорил, косясь на жабу:
   – Подождем до лучших времен!
   И сынок его продолжал вплоть до этих самых лучших времен крутить педали.
   Лучшие времена настали, когда сынок вырос и сам заработал на заводе деньги на мотоцикл.
   Интересно, что когда он уже подходил к магазину, где продавались мотоциклы, откуда ни возьмись, к нему на спину запрыгнула жаба и стала пробираться к его открытой шее. Юноша спокойно снял ее и выбросил в мусорную урну. И больше никогда ее не видел.

Пятнышко

   Оно сверкало на солнце, как настоящая эмалированная вещица, соблазнительная звонкая штучка. Хоть это была никакая не штучка (тем более, звонкая!) – это было просто белое пятнышко на кончике кошкиного хвоста. Но ворона не могла этого понять. Это была довольно узколобая ворона с круглыми глазами, которая не могла охватить взглядом большую часть пространства, а, уставившись в одну точку (например, в белое пятнышко), только эту точку и видела, больше ничего.
   И вот наша ворона уставилась в белое пятнышко, которое она приняла за эмалированную штучку. Вороной овладело желание ухватить эту соблазнительную штучку и унести к себе в гнездо, и она не видела причин, мешающих выполнить это желание.
   Надо сказать, что ворона эта была довольно вороватой птицей. У нее в гнезде уже хранилась стеклянная сережка, которую на ее глазах обронила на пляже маленькая девочка, и – вы не поверите! – блестящие желтые часы, которые снял, уходя купаться, совсем взрослый мужчина. Теперь ворона решила пополнить свою коллекцию заманчивой беленькой штучкой – она притягивала ее к себе, как магнит притягивает железку. Ворона разбежалась и клюнула белое пятнышко, но не попала. Пятнышко отодвинулось в сторону, потом поднялось вверх, а потом спряталось под большую полосатую кошку. Кошка, убрав под себя хвост, выгнула спину мостиком, повернулась к вороне лицом и ощерилась, показывая острые, как иголки, зубки. Всем своим видом кошка как бы говорила:
   – Пошла вон, не приставай.
   Но ворона и не думала прекращать охоту. У нее, как я уже говорил, был довольно узкий лобик, в нем помещалось совсем мало мозгов – их не хватало, чтобы сообразить, что пятнышко принадлежит хвосту, а хвост – кошке. Поэтому ворона была настроена воинственно. Она не понимала, почему это противная кошка щерит свой противный рот и препятствует ее такому естественному желанию стащить пятнышко. К сожалению, в узком вороньем лобике не имелось достаточного количества слов, чтобы выразить свое возмущение, и она произнесла то единственное слово, которое всегда было у нее наготове: она гневно крикнула:
   – Кар-р-р!
   Пятнышко, между тем, опять появилось в узкой полоске обозреваемого пространства. Тут уж ворона ринулась вперед, помогая себе крыльями, и клюнула!
   И на этот раз попала!
   Однако, пятнышко выскользнуло из клюва и опять спряталось, описав в воздухе красивую дугу.
   Кошка опять повернулась к вороне лицом и сказала, не скрывая презрения:
   – Совсем с ума сошла?
   – Сама дура! – нашлась ворона.
   Мало-мало у вороны мозгов, а на грубость хватило.
   Ведь, чтобы нагрубить, большого ума не надо!
   Кошка, проявив сдержанность, не стала ничего отвечать, а взяла и ушла. Она отправилась на пирс, где ловили рыбку рыболовы. Рыбка иногда ловилась мелкая, совсем не нужная людям… Так или иначе, у кошки были свои планы на жизнь
   А ворона, еще раз ругнувшись, полетела прочь.
   Они с кошкой так и не поняли друг друга.

Часы

   Новые часы повесили высоко над компьютерным столом. Компьютерный стол стоял в углу кабинета, и часы оказались во главе угла.
   Не каждому удается оказаться во главе угла, и не каждый может удержаться, чтобы не подчеркивать свое высокое положение, свое превосходство над теми, кто оказался гораздо, гораздо ниже, например, над старыми механическими часами с допотопными стрелками, которые за ненадобностью лежали, уже не тикая, на случайном стуле и грустно смотрели в потолок.
   – Смотрим мы на некоторых бездельников, – сказали высокие электронные часы, – и удивляемся, как им не совестно лежать безо всякого толка, уставясь циферблатом в потолок!
   – Не следует насмехаться над теми, кто попал в беду, – донеслось со стула, ведь всякое может случиться абсолютно с любым. Мы-то знаем. Мы начали отсчитывать время давно-давно, когда об электронном циферблате без стрелок еще никто не слыхал. И многое повидали на своем веку. Например, видели, что те, кто оказывался выше всех, иногда падали со своей высоты и разбивались вдребезги.
   – Просто вы нам завидуете, – высокомерно усмехнулись современные эле6ктронные часы, помещенные во главу угла. Нарядные электрические точки непрерывно мерцали на их циферблате, образую цифры: часы, минуты и секунды. Электронным часам было, чем гордиться!
   Но старым часам было не знакомо чувство зависти. Мастер, который соорудил их в давние времена, был простодушным и трудолюбивым человеком, и он никому не завидовал. Он успешно занимался любимым делом, люди уважали его за это – кому тут еще завидовать! Он вложил в свои часы много хороших чувств, например, чувство точности, чувство справедливости, а чувства зависти не вложил.
   И Старые Часы искренне удивились:
   – Чему завидовать?
   – Хотя бы тому, что мы сверкаем лампочками и показываем точное время, – снисходительно объяснили новые часы. – А на вас, как ни посмотришь, – всегда два часа. Вы безнадежно отстали.
   – Мы отстали, – спокойно ответили Старые Часы, – потому что мы вообще стоим. А стоим мы, потому что у нас поломалась от старости одна пружинка. Это – как болезнь. Старые всегда болеют. Но мы тоже показываем точное время – два раза в сутки: в два часа ночи и в два часа дня. В эти мгновения точность наша не меньше, чем у знаменитых английских часов на лондонской башне Биг Бен. Кроме того, мы надеемся, что у нас появится Хозяин, который вылечит нас, заменив старую сломанную пружинку на новую, и мы снова будем тикать, тикать… Под наше тиканье наш самый первый хозяин сочинял добрые сказки и записывал их, макая в чернильницу гусиное перо. Может быть, теперешний хозяин тоже примется сочинять сказки, и для этого ему понадобится наше мерное тиканье. Тогда он отправит нас на операцию по замене пружинки. Так что надежда у нас есть.
   Какие вы наивные – не по годам! – воскликнули Новые Часы. – В наше время нужно иметь не надежду, а связи.
   – И вы их имеете? – полюбопытствовали Старые Часы.
   – Конечно! – похвастались Новые Часы. – У нас прочные связи с электрической розеткой. Благодаря этим связям мы вообще обходимся без пружинок.
   – Вообще без пружинок? – удивились Старые Часы. Нет, мы, действительно, безнадежно отстали. Это же уму непостижимо: часам обходиться без пружинок!
   Внезапно раздался какой-то неприятный звук, и в доме выключилось электричество.
   Компьютер мгновенно потерял сознание и забылся глубоким сном
   Новые часы прекратили действовать. Их лампочки погасли. Некогда нарядный квадрат циферблата превратился в печальный черный квадрат.
   – И время не узнаешь! – раздался молодой человеческий голос. – Жаль, что старые часы не ходят. Отнесу-ка их в починку!
   Через три дня Старые Часы стояли рядом с компьютером и мерно отстукивали бесконечное время. Свет в доме уже горел. Компьютер проснулся и был готов к работе.
   Человек сел за компьютер и взглянул на ожившие Новые Часы и на ожившие Старые Часы. Он убедился, что они показывают одно и то же время. Новые часы – бесшумно, а Старые часы – уютно тикая. Человек занес руки над клавиатурой и под мерное тиканье Старых часов написал вот эту сказку.

Кактус

   Кактус рос среди других цветов на широком балконе. Балкон был так уставлен горшками и пластмассовыми лотками с цветами и кадками с разными растениями, что напоминал ботанический сад. По вечерам на балкон приходили мужчина и женщина. Они пили чай или вино в окружении цветов, подрастающих пальм и других растений и тихонько переговариваясь, любовались холмами, покрытыми многоярусными застройками из розоватого иерусалимского камня. Большое круглое солнце, уставшее за жаркий день, заливало каменные дома ровным спокойным светом, и от этого они делались еще розовее и еще красивее.

   А на кактус никто особого внимания не обращал. И это понятно. На балконе цвели алые и белые розы, щедрые гвоздики, буйные хризантемы, нежные тюльпаны и самоуверенные герберы. Там росло еще несколько цветков с трудным названием АЛЬСТРИМЕРИЯ. Они были похожи на вытянутые для поцелуя губы. Поэтому не удивительно, что, глядя на них, мужчина и женщина иногда целовались… А на серо-зеленом колючем кактусе даже не останавливали взгляда.
   – Боже мой, – сказала кактусу белая роза, – вы стоите в тени навеса, вы постоянно стоите в тени навеса. Вы же зачахнете без солнечных лучей. Как бы я хотела вам помочь!
   Да-да, именно так сказала скромному кактусу роскошная белая роза: «как бы я хотела вам помочь!».
   И добавила:
   – К тому же вас совсем не поливают, я очень беспокоюсь, как бы вы не умерли от жажды.
   – Вы действительно беспокоитесь обо мне и хотели бы мне помочь? – поинтересовался растроганный кактус. – Ему в жизни не приходилось сталкиваться с таким вниманием к своей особе. Он ведь был всего-навсего низкорослым, неказистым колючим отростком, и никто не смог бы сказать с уверенностью, кто он на самом деле: стебель или просто листок, пустивший корни. Такой.
   – Действительно беспокоюсь, – призналась красавица-роза.
   – Не беспокойтесь, сказал кактус. – Нам, кактусам, много не надо: полкружки воды раз в месяц для нас вполне достаточно. Но ваша забота обо мне… Я чувствую от этого необыкновенное волнение… К тому же, вы так прекрасны!
   – Разве кактусы умеют чувствовать? – удивилась белая роза.
   – Конечно, умеют, – подтвердил немногословный кактус. – Только вида не подают. У нас, кактусов, не принято выставлять свои чувства напоказ.
   И он надолго замолчал, удивляясь собственной болтливости.
   Ближе к вечеру, когда солнце стало клониться к западу и подкрашивать видимую с балкона часть города, роза сказала:
   – Я, все-таки, прямо не нахожу себе места: как же вы без солнца!
   – Вы чуть-чуть поверните ко мне свой прекрасный бутон. Он будет мне вместо солнца!
   – Я сделаю это утром, – пообещала красавица. – Утром мои лепестки раскроются, и я действительно стану похожа на солнышко. Только белое.
   – Белое Солнце пустыни! – произнес кактус, сам не понимая, откуда взялась у него это фраза.
   – Да вы поэт! – удивилась роза. – Кто бы мог подумать!
   – Так уж и поэт! – застеснялся кактус. – Просто вы мне очень нравитесь!
   – И вы мне! – призналась роза.
   Надо сказать, что от этих слов кактус совершенно потерял покой. Неведомые прежде чувства овладели его серо-зеленым телом. Ему хотелось говорить и говорить со своей прекрасной соседкой, но та, свернув лепестки в бутон, уснула на всю ночь.
   Кактус все тревожился и кряхтел, но делал это тихонько, чтобы не разбудить розу.
   Он с трудом дождался утра.
   Утром роза повернула к нему свое открытое лицо и воскликнула:
   – Как вы прекрасны! Вы настоящий красавец!
   Дело в том, что на скромном серо-зеленом колючем кактусе, прямо на ребре его ни то стебля, ни то листика, расцвел восхитительный красный цветок.
   – Кактус зацвел! – с удивлением сказала женщина своему мужчине. Этим утром она его полила и выдвинула из тени навстречу солнечным лучам.

Баржа

   Большая волна, прибежавшая из самой середины бесконечного моря, протиснулась в узкие ворота гавани и раскачала привязанные к палам суда. Ветра не было, было послеветрие, молчаливое возмущение водной поверхности, называемое мертвой зыбью.
   На кнехтах и палах скрипели швартовые канаты, привязанные к бортам веревочные кранцы, похожие на грушевидные мячи для регби, смягчали столкновения бортов.
   Среди этих рабочих звуков внимательное ухо могло уловить негромкие голоса, которыми переговаривались между собой стоящие борт о борт суда.
   – Не могли бы вы подложить между нами еще один кранец? – сказала старая баржа высокомерной яхте. – Я боюсь, как бы мой ржавый борт не повредил вашу белоснежную краску!
   – Не сейчас, не сейчас, – раздраженно ответила яхта. – Я сейчас занята: у меня совещание.
   Солнечный луч полоснул по плафону ТОПОВОГО ОГНЯ – лампы, установленной на самом конце высоченной мачты, на плафоне вспыхнуло что-то вроде косой улыбки, словно бы великолепная яхта презрительно усмехнулась.
   А совещание, между тем, действительно происходило. В щегольской кают-компании яхты за овальным столом мореного дуба собралось несколько молодцеватых мужчины в синих клубных пиджаках с бронзовыми пуговицами. Бронзовые пуговицы гармонировали с их бронзовыми от загара лицами. Охлажденное светлое пиво в эксклюзивных кружках из темного стекла было единственным угощением на этом собрании яхтенных капитанов.
   Речь шла о предстоящей международной регате.
   – Я, как яхта-хозяин, – сказал один из присутствующих, высокий красавец с рыжей шкиперской бородкой, – я, как яхта-хозяин, – сказал он, – настаиваю на удалении из гавани старой баржи. Это позволит ошвартоваться двум или даже трем яхтам, участницам регаты.
   – Куда же мы ее денем, эту баржу? – заговорили остальные яхтенные капитаны. – Ее совершенно некуда девать!
   Тогда рыжебородый красавец, который, как многие капитаны, отождествлял себя со своим судном, заявил:
   – Я полагаю, ее необходимо вывести на рейд и утопить на глубоком месте. Я. Как яхта-хозяин…
   Но закончить свою убедительную речь этому капитану не удалось, потому что в кают-компании стали раздаваться голоса сомнения и даже возражения.
   – Это же знаменитая баржа – заговорили капитаны.
   – Когда-то она привезла на наш берег огромное количество новых поселенцев, наших, по сути дела, дедушек и бабушек. Буксир, который тащил баржу, погиб под огнем английской артиллерии, и люди добирались до берега вплавь. Добравшись до берега, многие получали винтовки и, не успев обсохнуть, шли в бой. И некоторые погибли в этом бою. Они погибли, чтобы, их потомки, могли свободно жить здесь и проводить парусные регаты. Как же мы теперь возьмем и уничтожим такую героическую баржу!
   – Но у нас нет другого выхода! – настаивал рыжебородый капитан. Совещание затянулось. Капитаны выходили на палубу, курили ароматные сигареты и редкий трубочный табак и снова спорили. Они включили палубное освещение, и красавица-яхта словно преобразилась и стала еще прекраснее.
   Старая баржа смотрела на высокомерную соседку и печально думала о том, что на ней-то, на барже, давно уже никто не включал палубное освещение. И ей очень захотелось вернуться в свою трудовую и героическую молодость, в те времена, когда на нее заглядывались молодые, сильные буксиры, по ее палубе сновали люди, и за ее кормой обозначалась кильватерная струя. Она была тогда молода и привлекательна, ее ценили и использовали. А теперь она стояла, заброшенная и запущенная, да-да, всеми заброшенная старая ржавая лоханка. И она беззвучно и бесслезно заплакала, как старуха, забытая на обочине жизни.
   Наутро баржа обнаружила, что на нее обратили внимание. Молодые, ловкие парни обстукивали ее отсеки и трюм и что-то крепили внутри нее возле самого киля. Красавец-буксир завел на нее новенький капроновый трос. Старый кнехт на ее носовой части напрягся и приготовился тряхнуть стариной. И его, действительно, дернули и развернули древнюю посудину носом в открытое море.
   Вскоре она двинулась вперед, увлекаемая сильным, изящным буксиром, оставляя за кормой явственную кильватерную струю. По ее трапам сновали ловкие фигурки, с капитанского мостика, что был расположен на самой корме, раздавались усиленные рупором команды.
   Это была жизнь!
   Это была молодость!
   Потом рухнул на глубину тяжелый якорь, увлекая через клюз бесконечную якорь-цепь.
   Баржа не знала, что до взрыва оставалось не более минуты.
   – Я счастлива! – подумала она.
   И это была ее последняя мысль.

Музыкальная сказка

   Однажды мне случилось стать свидетелем того, как репетировали Саксофон и Фортепианная Музыка.
   Саксофон начал выводить пьесу «Вишневый сад»:
   «та-ра-та-та, та-ра-та-та, та-та,
   Та-ра-та-та, та-ра-та-та!
   Знакомая мелодия защемила душу Вернее сказать, защемила душу ностальгия по молодости. Дом офицеров в холодном прибалтийском городе. С гарнизонным оркестром выступает великий и скромный трубач Аби Зейдер. Многие офицеры и гражданские эстонцы специально посещают этот танцевальный зал, чтобы послушать Абрама Зейдера…
   Тут не труба – саксофон. У него совсем другая музыка, совсем другая. Нет такого разухабистого страдания, как у трубы. Но мелодия-то, мелодия! Мелодия та же. И сак тоже не балалайка. Он выводил бережно и красиво, как бы посыпая золотыми блестками.
   А фортепьянная музыка… Что фортепьянная музыка! Ей оставалось только подыгрывать, заполнять паузы и подчеркивать тему. Так они ехали, словно в одном трамвае, каждый занимая свое место. Вдруг фортепьянная музыка выпрыгнула на ходу из вагона и принялась плясать собственную вдохновенную пляску, отбросив в сторону директивную мелодию.
   – Что ты делаешь! – возмутился саксофон. – Ты ведешь себя, как девчонка! Как дерзкая, непослушная девчонка, не знающая дисциплины!
   – Отстань! – ответила Фортепьянная музыка. – Ты надоел мне со своей дисциплиной. Ты настоящий зануда!
   – Ах, я зануда! – вспылил саксофон. – Сейчас увидим, кто из нас зануда! Ну-ка, помолчи, побереги клавиши! Вот!
   Комнату огласили безумные вариации, далеко убегающие от основной мелодии.
   – Напрасно ты стараешься! – воскликнула Фортепьянная Музыка. – Духовому инструменту никогда не сравниться с фортепьяно!
   Ты слишком заносчива! – обиделся саксофон. – У нас получается не музыкальный номер, а настоящее сражение!
   – Есть упоение в бою! – сказал фортепьянная музыка. Она явно чувствовала это упоение. Она упивалась этим музыкальным сражением.
   Тут саксофон издал виртуозную руладу и упал на кушетку.
   Оборвалась и Фортепьянная Музыка.
   В комнате наступила тишина. Мужчина и женщина, обнявшись, целовали друг друга, и никто не скажет, какая музыка звучала в их душах в этот момент.

Дик

   Здравствуй. Как тебя зовут?
   Меня зовут Дик. Не потому, что я дикий. Я не дикий. Я злой, это правда. И не вздумай почесать меня за ухом. Я не говорю, что сразу укушу. Я не знаю, что сделаю, потому что за себя не ручаюсь. Видишь, кошка вылезла из-за кустов? Я только посмотрел на нее, только посмотрел. И где коша? Где она? Это я еще не успел зарычать. Спрашиваешь, почему я такой злой? Я так тебе скажу: Пес должен быть злым. Иначе что это за пес! Между прочим, злому лучше: его боятся, и он все устраивает по-своему. Злой только клыки покажет – добрый сразу хвост поджимает. Или виляет хвостом, трусливо подлизываясь.
   Вот Симка, смотри. Я только зарычу – сразу подойдет и ляжет рядом. И в глаза начнет заглядывать. Р-р-р! Зла не хватает! Вот легла… Предательница! И Тузик приплелся за ней. Виляет своим обрубком.
   У нас тут целая стая, своя компания, свои дела. И я главный, как ты понимаешь. Всего пять душ. А однажды, когда только наступили жаркие дни, еще один к нам прибился, рыжий шалопай. Он мне сразу резко не понравился. Прыгал, как сумасшедший, вилял хвостом и смеялся. Как смеялся? Что, не знаешь, как собаки смеются? Совсем тупая…
   Пасть разинут до ушей, язык вывалят, вот тебе и смех. А мои бойцы, как с цепи сорвались: давай тоже прыгать рядом с ним и пасти растягивать. И хвостами, хвостами крутят, словно соревнуются, кто шибче. Стыдно!
   А Симка умудрилась потереться об этого рыжего лисенка и улечься возле него, как только он утихомирился. Я показал ей зубы, так она меня облаяла, такая сякая! Вижу – вся стая его полюбила. Пришлось смириться. Но зло затаил на него, выродка. К тому же он в ошейнике был. Дернул, значит, от хозяина-то. У нас тут у каждого хозяин имеется. Но ошейников не носим. Зачем? Надо – каждый забежит к своему, поест-попьет из мисок, и – на волю. А этот новенький повадился к Симке бегать, из ее мисок питаться, паразит! Она и рада. Трется около него, а на меня стала лаять и рычать! Как же я зол! Видишь, солнце, круглое, как миска, к морю подползает. Если бы мог до него добраться, разорвал бы на части! Ты отойди немного, слишком-то близко не подходи, так лучше будет для тебя.
   А рыжий этот бросил нас, сукин сын! Как-то вечером мы отдыхали на газоне. Стемнело уже. Солнце это наглое нырнуло в море, и стало темно. Вдруг в темноте голос раздался:
   – Бони, Бони, ко мне, ко мне, мой маленький!
   И этот шалопай рванул к человеку, мгновенно забыв и про Симку, и про меня, и про всю нашу хвостатую компанию.
   А человек, от которого за версту пахло усталостью, стоял посреди газона на одном колене и обнимал негодяя, как люди обнимают женщин. И чмоканье какое-то раздалось, совершенно не собачье. А хвост у негодяя вращался с такой скоростью, что я думал, он сейчас оторвется и улетит к чертям собачим.
   На сукиного сына надели поводок, и они ушли, растаяли в темноте.
   Моей ярости не было предела.
   Я подошел к кусту, на который задирал лапу этот рыжий дурачок, этот жизнерадостный наглец. От куста так разило этим Бони, что на какое-то мгновение я вообразил, что это он. Я набросился на куст, я рвал и ломал его ветви, ты можешь посмотреть, сколько здесь валяется ошметков.
   И что думаешь? Он опять появился здесь – вместе с хозяином. На его ошейнике был застегнут поводок, хотя было не понятно, кто кого ведет: хозяин его или он хозяина.
   Я показал клыки, и они не стали подходить ко мне. А Симка, дрянь, подбежала и лизнула рыжего в морду. Человек, которого привел негодяй, погладил Симку по спине и почесал ей за ухом. И эта дуреха лизнула руку чужого человека. Потом и Тузик подошел к ним, за ним и вся команда – за своей порцией ласки. Терпение мое лопнуло, и я устроил им настоящий грозный собачий лай. Симка подбежала и легла возле меня. Остальные сиганули в разные стороны. Бони этот приблудный увел своего хозяина.
   Визит закончился.
   А я думаю иногда: С чего это никто не злится на этих подлиз и подхалимов? Они смеются, тявкают беззлобно, у них ни клыков нет порядочных, ни голоса грозного для рычания.
   А их любят и люди, и собаки!

Обезьяна, которая умела сочинять стихи

   Например, такие:
В зоопарках есть зверятки.
У зверяток – недостатки.
Разве только обезьяна
Сохранилась без изъяна.

   Конечно, не Пушкин. И не Корней Иванович Чуковский. Но с другой стороны – и обезьяна – не человек, а только обезьяна. Вернее – не обезьяна, а обезьян. Ты скажешь, что нет такого слова – «обезьян». А что делать, если это – мальчик? И зовут его мужским именем Ян.
Самый умный обезьян —
Безусловно, милый Ян!

   Он пропищал публике эти стихи прямо из клетки, и публика пришла в сильное волнение.
   И, несмотря на то, что некоторые знатоки и литературоведы указывали окружающим на явные стилистические недостатки этого двустишья, все посетители зоопарка пришли, как я уже сказал, в сильное волнение, в неописуемое волнение, и говорили друг другу: «Надо же, обезьянка, а сочиняет так складно, да к тому же сама и говорит! Мой, когда еще за мной ухаживал, тоже пытался, но у него хуже получалось. Если в конце строчки стояло «ПОЗДРАВЛЯЮ», в следующей строчке было обязательно «ЖЕЛАЮ». Даже не интересно. Я, правда, все-таки, вышла за него: другие и этого не умели!»+
   И все отлепили своих детей от клеток с жирафами, например, и с тиграми и устремились к вольеру ПРИМАТОВ посмотреть на уникальную обезьянку.
   Зоопарк не выдержал такой могучей славы одной отдельно взятой обезьяны и передал ее (то есть, конечно, его) в цирк.
   А в цирке на Яна свалилась большая любовь. Он полюбил большого слоненка Филю. Конечно, по сравнению со взрослыми слонами Филя не был большим, скорее он был маленьким. Но по сравнению с обезьянкой это был настоящий гигант. Как у всех слонов, у Фили были большие уши и маленькие умные глаза, а при взгляде на Яна они прямо-таки светились добротой. А если кто-то все время поглядывает на тебя добрым взглядом, то ты хочешь – не хочешь, полюбишь это славное существо. Вот Ян и полюбил Филю.
   Все на свете поэты, полюбив кого-нибудь, сочиняют стихи о предмете своей любви. Ян не был исключением. И он сочинил стихи, с которыми обращался к цирковой публике:
Тот, кто думает, что Филя —
Просто слон и простофиля,
Тот, по-моему, не прав:
Посмотрите ненароком:
Он на лбу стоит широком,
Ноги задние задрав!

   Правда, тут уж я и сам, хоть и не знаток и не литературовед, должен указать на недостатки этого стишка. Во-первых, зачем тут слово «ненароком»? Можно подумать, что у публики в цирке есть более важные занятия, чем наблюдать за выступающим на сцене слоном. А это не так. Неправильное слово!
   Во-вторых, «ноги задние задрав» – это сказано с большим преувеличением. Как он ноги задерет? Слон – не лягушка! На самом деле, Филя, упершись в пол лбом, приподнимал только одну тяжелую заднюю ногу, и стоял так не на трех, а на четырех точках. И только потом, когда дрессировщик щекотал стэком его живот, поднимал и вторую тяжелую заднюю ногу, и некоторое время удерживался так – в стойке на голове.
   – Копштейн! – удовлетворенно сообщал дрессировщик и вздымал кверху руки, вызывая аплодисменты.
   Добродушная цирковая публика аплодировала не только Филе, но и Яну, несмотря на недостатки его стихотворения. Тем более что Филя, вернув задние ноги на твердый пол, подавал Яну хобот, и Ян, словно он и есть дрессировщик, разворачивал Филю на все четыре стороны, и Филя на все четыре стороны кланялся. Излишне говорить, что Ян поселился с Филей в одной клетке. Цирковые начальники не возражали. В цирке вообще принято приветствовать дружбу и любовь. Тем более что и питались эти друзья одними и теми же фруктами и овощами. Правда обезьянка не ела сена и не ела зеленых березовых и липовых веников, но яблоки, бананы и прочие манго и сливы они оба уплетали дружно, и Филя всегда следил, чтобы Яну доставалось достаточно.
   И Ян сочинил – уже не для публики, а для себя и для Фили:
У меня – я понял вдруг —
Есть большой и добрый друг.
Для любимой обезьяны
Он отдаст хоть все бананы.
Кинет персик – я ловлю.
Очень я его люблю.

   Из этого незатейливого стишка ты поймешь, как они славно ладили друг с другом: слоненок и обезьянка, как они жили дружно и весело, и слова
   «ОЧЕНЬ Я ЕГО ЛЮБЛЮ» относились, конечно же, не к персику, а к слону.
   Но, к сожалению, счастье не может само по себе держаться бесконечно. И мрачные признаки беды стали сгущаться, как грозовые тучи над головами наших друзей.
   Настало лето, цирк уехал на гастроли. Уехали акробаты, фокусники и клоуны. Уехали цирковые лошади, лама и дрессированные собачки. Уехал господин шпрехшталмейстер. Не уехал только слоненок Филя. Его оставили дома, так как он не влезал ни в одну машину. И не уехал обезьянчик Ян, потому что он не мог оставить друга одного. Когда всех собирали и размещали в машинах, Ян спрятался в сено и сидел, не высовываясь. Его поискали-поискали, потом махнули рукой и уехали на свои гастроли.
   Друзья сначала радовались, оставшись вдвоем. Но их ждали большие испытания.
   Дело в том, что у Фили был один недостаток. Может быть, это и не следует считать недостатком, но это точно было его неизменным свойством. Слоненок Филя очень много ел. У него был просто слоновый аппетит!
   И запасы его еды скоро закончились.
   Ты вправе удивиться: неужели директор цирка не позаботился о своем великом в смысле размеров артисте?
   Я скажу так: он, конечно же, позаботился и оставил слону сена и веников, и хлеба, и овсянки, но слон слишком быстро все съел. Тем более что цирк по ходу гастролей пригласили еще на одни гастроли, и он задержался еще в одном городе, и тут уж директор совсем забыл, что дома ждет его голодный слон, и это было непростительно. Ведь человек, если даже он не директор цирка, а просто житель, у которого есть кот или собака, никогда никуда не уедет, не позаботившись о своем четвероногом товарище. А тут целый директор – и такое легкомыслие!
   Филя ужасно мучился от недоедания. Его глаза подернула серая пленка, уши бессильно обвисли, по бокам проступили ребра, а порой он закидывал на спину хобот и кричал неприятным хриплым голосом:
   – А-а-а-а-а!
   Те редкие буханки хлеба, которые покупал ему на свою скромную зарплату сторож, ничего не меняли. Филя заглатывал их, не жуя, и продолжал громко жаловаться на голод.
   – Как слону дробина! – сокрушенно мотал головой сторож и принимался чистить клетку. Но и чистить-то было нечего. С чего тут появиться навозу!
   У маленького Яна сердце разрывалось от жалости, и он в поисках пропитания отправлялся на городской рынок. Там ему иногда удавалось стащить два банана. Ты спросишь, почему именно два, а не пять и не десять?
   Подумай сама. Во-первых, Ян был цирковым артистом, а не воришкой. А два банана – это еще не воровство, это как бы – на пробу. На рынке же многие пробуют фрукты прежде, чем купить. А, во-вторых, больше двух бананов Яну было не унести. Он не умел пользоваться пакетами или сумками – его не научили. Он мог только взять один банан в рот, а другой – в левую руку, и все. Правая же рука была у него, как опорная нога, когда он стремглав мчался по газону домой, в цирк.
   В цирке друзья съедали по банану, и слон смотрел на Яна своими добрыми глазами, и по обвисшей щеке скатывалась одинокая слеза. И в голове у Яна рождался ненужный, но настойчивый стишок:
Что мне делать, как мне быть,
Как мне Филю накормить?

   Он все время думал об этом, и однажды придумал. Вернее, нашел. На задворках городской бани он нашел использованные распаренные веники. Их выбросили за ненадобностью. Но для Фили это было спасение от голода!
   Ян перетаскал в цирк целую кучу. На это ушло полдня, но зато у друга была пища!
   Филя закладывал веник в рот и крепко сжимал его своими челюстями. Потом резким движением хобота снимал с него листья. Выплевывал прутья, а листья с наслаждением съедал. Потом поднимал с пола прутья и их тоже съедал, хоть и без наслаждения.
   У него была еда. И у него было занятие!
   Но кончились и веники, а цирк все не возвращался и не давал о себе знать. Да и кому бы директор цирка стал давать телеграмму? Слону? Так не бывает.
   В довершении всего Яна поймали на рынке, когда он стащил очередную пару бананов. Люди в синей одежде накинули на него сетку, и Яну некуда было деться.
   Сетку с него сняли только в камере. Да-да, это была маленькая тухлая камера вроде тюремной с крохотным зарешеченным окном.
   Ян слонялся по цементному полу и сочинял грустные стихи:
В жизни Яну приходится туго:
Не размяться, не лечь и не сесть.
Не обнять сокровенного друга,
И не дать ему что-нибудь съесть

   Ты спросишь: почему же он не рассказал людям, что стащил бананы исключительно для своего большого и голодного друга? Люди пошли бы ему навстречу… А кто сказал, что Ян был говорящей обезьяной? Природа одарила его способность к стихосложению, а человеческой речью не одарила. Например, что-то объяснять, отвечать на вопросы и спрашивать он не умел. Что не умел, то не умел – врать не буду. Мог только вслух произнести свое стихотворение. Дело в том, что все поэты всегда стремятся ознакомить окружающих со своими текстами, и Ян не являлся исключением. Он хотел продекламировать свой последний стишок охраннику в синей одежде, который надел на него ремешок и повел на прогулку в парк, чтобы Ян сделал в парке свои дела и не пачкал камеру. Но у охранника было такое свирепое выражение лица, что желание поделиться с ним сокровенным тотчас пропало. Но и плестись на поводке, как комнатная собачка, тоже не было никакой охоты. Ян знал, что его неволя продлится до первого дерева, не дольше. И как только они дошли до первого дерева, Ян прыгнул на развесистую ветку, ухватился за нее руками, а ногой схватился за ремешок, потому что у него на ногах были такие же ладошки, как и на руках. Так вот, схватившись ногой за ремешок, Ян неожиданно для охранника дернул его со всей обезьяньей силы, вырвал ремешок из рук охранника и ускакал по веткам, прыгая с дерева на дерево.
   – Куда ты? – со всей дури закричал охранник, но ответа не дождался и побежал за сеткой, чтобы снова поймать Яна. Однако Ян был не глупец, чтобы сидеть и ждать, когда его поймают. Он задал стрекача из парка, и скоро оказался на городском пляже, у самого берега моря.
   Надо сказать, что в этот день с моря дул сильный ветер. Волны высотой в четыре обезьяньих роста так и ходили ходуном. Над вышкой спасателей развевался на мачте черный флаг – он запрещал всем абсолютно людям входить в воду. Людям, но не обезьянам! И Ян ринулся в бурлящее море. Не подумай, что он захотел искупаться. Нет! Он захотел утонуть, потому что жизнь для него потеряла всякий смысл. «Филя погибнет там, а я здесь!» – мелькнула мысль, и он захлебнулся и потерял сознание.
   С вышки спасателей раздался рассерженный голос:
   – Мальчик, сейчас же вернись на берег! Мальчик…
   Потом послышались слова, не несущие конкретной информации, а потом опять внятные:
   – Да это не мальчик! Это обезьяна!
   А потом:
   – Мужчина в зеленой майке! Мужчина! Вернитесь немедленно!
   Но мужчина не обращал внимания на грозный голос спасателя. Он шел наперекор волнам, поворачиваясь к ним боком, и волны не сбивали его с ног, они как бы обтекали смельчака, пустившегося спасать обезьянку.
   Здесь невольно приходит на память поговорка: ПЬЯНОМУ МОРЕ ПО КОЛЕНО.
   Потому что мужчина был скорее пьян, чем трезв. Он принадлежал к тем творческим натурам, которые никогда не доводят себя до состояния полной трезвости. Вот он ухватил обезьяну за безвольную руку, выдернул из воды, и прижал к худой груди, обтянутой мокрой зеленой майкой. Потом он взял Яна за ноги и стал трясти самым варварским способом. Голова обезьянки безвольно болталась и, казалось, вот-вот оторвется и покатится на съедение ненасытным волнам.
   – Что вы делаете, – говорили люди, которые наслаждались морским воздухом, не купаясь, – Ваша обезьяна уже умерла. А некоторые, наиболее черствые, даже употребляли слово «СДОХЛА».
   Но они ошибались. Ян не умер, а тем более – не сдох. В какой-то момент он встрепенулся, все его тельце напряглось, из открытого рта вырвалась струя соленой морской воды. Мужчина положил обезьянчика на песок и принялся делать ему искусственное дыхание. Еще две больших порции воды возвратил Ян бушующему морю, после чего схватил своего спасителя за руку и прижался к ней мокрой щекой.
   – И куда же мы пойдем, малыш? – спросил протрезвевший от приключения мужчина.
   Ян, молча, взял его за руку и повел в цирк.
   – Вот обезьяну привел, – оповестил мужчина сторожа. – Чуть в море не утонула, еле спас.
   Сторож порывисто обнял спасителя и поцеловал. По еле уловимому запаху и колючей щеке сторож распознал в нем родственную творческую душу и предложил отметить спасение обезьяны небольшой выпивкой. У сторожа была припрятана в сторожке початая бутылка водки, вот они ее и распили. В процессе этого маленького пира мужчина признался теперь уже другу сторожу, что он поэт, но что творческий процесс у него катастрофически застопорился. Например, он получил очень заманчивый и дорогой заказ написать рекламный стишок об электробритве фирмы «Нокия». Он с радостью схватился за эту работу, не подозревая о ступоре творческого процесса. И вместо приличных денег он вынужден довольствоваться экземпляром этой самой бритвы, который ему вручили для вдохновения и в качестве аванса.
   Неоднократно испытанные средства, такие, как пиво и сигареты не могли заставить мозги работать в нужном направлении. Кстати, о сигаретах: я возьму две: одну в рот, а одну – за ухо, на потом.
   Сторожу сигарет было не жалко. Ему жалко было забуксовавшего поэта. И он сходил в вольер и принес Яна.
   – Ян, – сказал сторож, – вот человек спас тебя по доброй воле. Помоги и ты ему. Сочини стишок про электробритву фирмы «Нокия». Вот она. Действуй.
   Что ваша обезьяна – поэт? – насторожился мужчина. Поэты всегда относятся настороженно к собратьям по перу. Любой более или менее признанный в редакциях и, скажем, в рекламных агентствах поэт уверен, что никто лучше него не умеет вгонять слова в стихотворные размеры. Но если на море случается катастрофа, тонущим не приходит в голову интересоваться, какого цвета глаза у капитана спасательного катера….
   Тем более что в данном случае поэт-то – обезьяна, и трудно поверить, что она самостоятельно двинется по редакциям и рекламным агентствам отбивать у человека хлеб.
   Ян почесал шерстяной затылок и изобразил гримасу недоумения. Никогда в жизни он не сочинял стихи по заказу. Стихи или сочинялись сами, или не сочинялись вообще. Но тут речь шла о товарищеской выручке, а Ян был хорошим товарищем. Он нахмурил маленький лобик, и стало буквально слышно, как скрипят, шевелясь его не такие уж большие мозги. Как они запоминают размер и рифму и ищут здравый смысл в вариантах строк.
   Наконец, он посмотрел в лицо своему спасателю и пропищал:
Небритого фигура одинокая
Имеет жалкий и несчастный вид.
И лишь электробритва фирмы «Нокия»
Побреет, пострижет, развеселит!

   «Одинокая – «Нокия» – подумал поэт. – Как же я сам не догадался! Он быстро записал стишок на обрывке афиши и высочил из пустого цирка.
   
Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать