Назад

Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Весна Гелликонии

   Перед вами – одно из лучших творений Олдисса. «Космическая сага», сравнимая по масштабу, увлекательности и эпизму лишь с «Дюной» Фрэнка Герберта.
   Сага о планете Гелликония, на которой каждый «великий год» – это время жизни сотен поколений. О планете, солнце которой снова и снова оборачивается вокруг более яркой звезды, неся с каждым оборотом коренные перемены климата и экологии.
   Это мир, прописанный до мельчайшей детали – от военного искусства до дипломатии, от науки – до философии.
   Добро пожаловать на Гелликонию!


Брайан Олдисс Весна Гелликонии

   Почему в памяти народов так мало великих свершений, почему так мало сохранилось памятников знаменательным деяниям? Дело, я думаю, в том, что этот мир создан совсем недавно; он просуществовал недолгий период времени и не имеет древней истории.
   Именно поэтому некоторые виды искусств все еще совершенствуются – процесс их развития пока не завершен. Да, не много времени прошло с тех пор, как человек начал изучать природу, и именно потому я оказываюсь первым, кто описывает такое состояние мироздания.
   Тит Лукреций Кар. О природе вещей
   55 г. до нашей эры

Прелюдия: Юлий

   Вот как Юлий, сын Алехо, пришел в страну под названием Олдорандо, где его потомки стали процветать в те более хорошие дни, которые вскоре наступили.

   Юлию сравнялось семь лет, и он уже был практически взрослый мужчина. Он сидел, согнувшись, под кожаным пологом вместе со своим отцом, устремив взор в пустынный простор земли, которая даже тогда называлась Кампаннлат. Юноша стряхнул с себя легкую дремоту, после того как отец ткнул его локтем в бок и хрипло произнес:
   – Буря затихает.
   Сильный ветер с запада дул уже три дня, неся с собой снег и льдинки с Перевала. Он заполнял весь мир воющим свистом, подобно громоподобному голосу, которого не мог понять человек, и превратил весь мир в серо-белый мрак. Выступ, под которым был устроен полог, плохо защищал от сильных порывов ветра. Отцу и сыну ничего не оставалось, как лежать, закутавшись в шкуры, дремать, изредка отправляя в рот куски копченой рыбы, и слушать, как над их головами неистовствует стихия.
   По мере того как ветер стихал, усиливался снегопад. Снег падал густыми хлопьями, извиваясь, подобно парящему перу, над безрадостной пустыней. Хотя Фреир стоял высоко в небе, – ведь охотники находились в пределах тропиков, – оно казалось застывшим. Над их головами переливалось сияние всеми красками позолоченной шали, концы которой, казалось, касались земли, тогда как ее складки поднимались все выше и выше, исчезая в свинцовом зените небосвода. Сияние давало мало света, не говоря уже о тепле.
   Отец и сын поднялись, повинуясь инстинкту, потянулись, топая ногами и энергично хлопая себя по крепким туловищам. Никто не проронил ни слова. Говорить было не о чем. Буря закончилась. Теперь оставалось только ждать. Они знали, что лойси скоро появятся. Им уже недолго предстояло нести эту вахту.
   Хотя местность была пересеченной, снег и лед придавали ей весьма невыразительный вид. Позади находилось возвышение, покрытое, как и все здесь, белым саваном. Только на севере проглядывала темно-серая мрачная полоса, где небо, все в кровоподтеках, сливалось с морем. Взоры мужчин были все время устремлены на восток. Когда они немного согрелись, то вновь уселись на шкуры, погрузившись в томительное ожидание.
   Алехо сел, положил свой локоть, облаченный в мех, на камень, и засунул большой палец глубоко в рот за левую щеку. Тем самым он поддерживал вес своего черепа, упираясь пальцем в скульную кость и защищая глаза согнутыми пальцами в перчатках.
   Сын его отличался меньшим терпением. Ему не лежалось на шкурах, сметанных на скорую руку. Ни он, ни его отец не были рождены для этого вида охоты. Охота на медведя – другое дело. На медведя охотились еще их отцы, там, на Перевале. Однако сильный морозный ветер, продувавший в затянувшийся период бурь все проходы на Перевале, выгнал их вместе с больной Онессой на эти равнины с их более мягким климатом. Вот почему Юлий был так неспокоен, так возбужден.
   Его больная мать и сестра находились всего в нескольких милях от них. Его дяди, вооруженные копьями из слоновой кости, отправились на санях к замерзшему морю. Юлию очень хотелось знать, как они пережили эту многодневную бурю. Может быть, как раз сейчас они пируют, собравшись вокруг бронзового котла, в котором варится рыба или куски тюленьего мяса. При мысли о мясе, таком шершавом на языке, во рту у него навернулась слюна. Сглотнув ее, он ощутил мясной привкус, а в животе, в голодном желудке, заурчало.
   – Смотри! – локоть отца коснулся его руки.
   Высокая, цвета железа, стена быстро поднималась к небу, отчего все покрылось тенью, превратившись в какое-то пятно без очертаний. Ниже под обрывом, где они расположились, лежала в тисках льда великая река Варк – Юлий слышал, что ее так называли. Лед, покрывающий ее, был настолько глубок, что вряд ли кто-нибудь догадался бы, что это река. Стоя по колени в сугробе, они услышали слабый звон под ногами. Алехо остановился, уперся концом копья в лед, а другой конец приложил к уху. Он долго прислушивался к темному потоку воды где-то у себя под ногами. Противоположный берег реки неясно вырисовывался своими холмами, кое-где помеченными темными пятнами деревьев, полузасыпанных снегом. А дальше тянулась безжизненная белая равнина, вплоть до линии коричневого цвета, которую можно было бы различить под мрачной шалью далекого неба на востоке.
   Юлий, не мигая, пристально вглядывался в эту линию. Конечно, отец был прав. Он знал все. Сердце Юлия наполнилось гордостью – ведь он был сыном Алехо. Шли лойси.
   Через несколько минут уже можно было различить первый ряд животных, движущихся плотным фронтом, поднимая снежную пыль своими точеными копытами. Они двигались, наклонив головы, а сзади бесконечным потоком шли им подобные. Юлию показалось, что животные их заметили и идуи прямо на них. Он с беспокойством взглянул на Алехо, который предостерегающе поднял палку.
   – Спокойно.
   По телу Юлия пробежала дрожь. Приближалась пища, которой хватит, чтобы накормить каждого во всех тех племенах, на которые снисходил свет Фреира и Беталикса и которым улыбался Вутра.
   Животные приближались со скоростью быстро идущего человека. Юлий пытался определить размеры этого огромного стада. Уже половина видимого пространства была заполнена движущимися животными, рыжевато-коричневые шкуры которых все появлялись и появлялись на восточном горизонте. Что таилось там? Какие тайны, какие ужасы? И все же страшнее, чем Перевал, там ничего не могло быть. Ничто не могло быть страшнее Перевала, с его обжигающим холодом и с тем огромным красным зевом, который Юлий однажды увидел через разорванные мчащиеся облака. Из этого зева на дымящиеся склоны холмов изрыгалась лава.
   Уже можно было увидеть, что живая масса животных состояла не только из лойсей, хотя те составляли большую часть. Среди движущегося стада возвышались, подобно валунам на равнине, более крупные особи. Они походили на лойсей своими удлиненными черепами, над которыми возвышались угрожающие точеные изогнутые рога, такими же косматыми гривами, лежащими поверх толстой свалявшейся шкуры, горбами, будто сдвинутыми назад. Но эти животные были в полтора раза крупнее лойсей, окружавших их со всех сторон. Это были гигантские двулойси – грозные животные, способные нести на своей спине одновременно двух мужчин… Так, по крайней мере, утверждали дяди Юлия.
   В стаде были и другие животные. Это гуннаду, шеи которых поднимались тут и там по краям стада. Масса лойсей тупо шла вперед, а гуннаду возбужденно сновали вдоль ее флангов, и их маленькие головки подпрыгивали на длинных шеях. Самой замечательной особенностью были гигантские уши, которые свободно поворачивались в разные стороны, чтобы уловить признаки неожиданной опасности. Это были первые двуногие животные, которых видел Юлий. Их длинное косматое тело держалось на двух мощных ногах. Гуннаду двигались вдвое быстрее, чем лойси и двулойси, они покрывали вдвое большее расстояние, чем эти гиганты, но все же каждое животное занимало в стаде именно то место, которое было обусловлено давно сложившимися взаимоотношениями.
   Тяжелый гул с приближением стада нарастал. С того места, где лежали Юлий с отцом, можно было различить три вида животных только потому, что охотники знали, что они там должны быть. В слабом свете все животные сливались в темную колеблющуюся массу с неясными очертаниями. Черное облако двигалось быстрее стада и теперь уже полностью заволокло весь Беталикс так, что смелые охотники много дней не смогут увидеть его. Колеблющийся ковер животных катился по равнине, индивидуальные перемещения в стаде были различимы не более, чем подводные течения в бурной реке.
   Туман сгустился над стадом, еще плотнее окутав его. От животных исходил запах пота, тепло, над ними роились тучи насекомых, способных существовать только вблизи теплых живых тел.
   У Юлия участилось дыхание. Он увидел, что первые ряды уже ступили на берега заснеженного Варка. Они были совсем рядом – и подходили еще ближе. Весь мир превратился в одно огромное, пышущее жаром животное. Он выжидательно взглянул на отца. Хотя Алехо заметил взгляд сына, он остался таким же – внимательно смотрящим вперед прищуренными от холода глазами под набрякшими от мороза веками. Зубы его хищно блестели.
   – Спокойно, – приказал он.
   Живая масса накатилась на скованные льдом берега реки, которая там, внизу, несла свои воды. Несколько животных, чем-то напоминающих фавнов, упали отдохнуть, зайдя за деревья, чтобы те закрыли их от непрерывного живого потока.
   Уже можно было разглядеть отдельных животных. Они шли с низко опущенными головами. Ярко блестели белки глаз. Из пасти стекали зеленые струйки слюны. Пар, вырывающийся из ноздрей, оседал кристалликами на шкурах. Многие животные были совершенно измучены. Шкуры их были покрыты грязью, экскрементами, свисала клочьями. У некоторых были кровавые раны – результаты ссор и драк со своими собратьями.
   Самыми первыми шли двулойси, окруженные своими меньшими собратьями. Могучие лопатки мерно двигались под серо-коричневой шкурой. Они косили глазами на тех, кто падал, поскользнувшись на льду. Казалось, что они ощущают впереди неизбежную опасность, угрожающую им, но понимают ее неотвратимость и идут к ней.
   Масса животных начала пересекать реку, утаптывая снег копытами. Они двигались с шумом, который создавали стук копыт, фырканье, мычание, кашель, скрежет рогов и хлопанье ушей, отгоняющих надоедливых мух и комаров.
   Три двулойся одновременно вступили на открытое пространство замерзшей. Раздался резкий звук, и глыбы ломающегося льда толщиной в метр вздыбились перед падающими животными. Лойсей охватила паника. Те, которые уже были на льду, бросились в разные стороны. Многие спотыкались, падали и были раздавлены идущими сзади. Лед продолжал трескаться. Серая вода с остервенением рванулась вверх, как бы радуясь своему освобождению. Животные медленно погружались в воду, разверзнув в жутком мычании пасти.
   Но уже ничто не могло остановить тех, кто напирал сзади. Они представляли собою природную силу, как и сама река. Под их непрерывным потоком исчезали их сородичи, заполняя трещины во льду, создавая мост из своих тел, по которому на другой берег выползали идущие следом.
   Юлий поднялся на колени, держа в руке копье. Глаза его горели. Но отец схватил его за руку и резко дернул назад.
   – Смотри, дурак, там фагоры, – сказал он, бросив на сына яростный презрительный взгляд, и ткнул копьем вперед, в направлении опасности.
   Дрожа всем телом, Юлий рухнул на землю, напуганный гневом отца не меньше, чем мыслью о фагорах.
   Стадо лойсей, качаясь, шло по обе стороны прикрывавшей охотников скалы, превращая в пыль ее подножие. Под их напором, казалось, закачался сам выступ. Туча мух и жалящих насекомых, круживших над их изгибающимися спинами, обволокла Юлия и Алехо. Юлий пытался рассмотреть фагоров через этот клубящийся туман, но безуспешно.
   Впереди ничего не было видно, кроме косматой лавины, движимой силой, неподвластной человеческому разуму. Она покрыла собой замерзшую реку, ее берега, она заполонила все пространство до далекого горизонта. Шло стадо в сотни тысяч животных, и клубящееся облако мошкары было его дыханием.
   Алехо движением косматых бровей указал сыну, куда надо глядеть. Два огромных двулойся топали по направлению к ним. Вот уже их массивные тела, покрытые шерстью, оказались почти вровень с выступом. Когда Юлий смог отогнать от своих глаз мошкару, его взору предстали четыре фагора, сидевшие по двое на каждом двулойсе.
   Он удивился, как умудрялся не замечать их раньше. Хотя они и слились в одно целое с гигантскими животными, тем не менее походили на тех, кто едет верхом, а не идет пешком. Они восседали на плечах двулойсей, обратив свои задумчивые бычьи морды в сторону возвышенности, куда сейчас двигалось стадо. Их глаза злобно мерцали из-под загнутых рогов. Неповоротливые головы вращались на толстых шеях, росших из мощного туловища, сплошь покрытого длинной белой шерстью. За исключением их розовато-алых глаз, они были совершенно белы и сидели на шагающих двулойсях так, как будто были их частью. Сзади раскачивались во все стороны сумки из сыромятной кожи, где находились дубинки и прочее оружие.
   Сейчас, когда он осознал опасность, Юлий заметил и других фагоров. Верхом ехали только привилегированные. Рядовые члены сообщества шли пешком, приноравливаясь к шагу животных. Юлий с напряженным вниманием следил за процессией, боясь даже отогнать от лица наседающую мошкару. Вот буквально в нескольких метрах от него прошли четыре фагора. Он без труда смог бы пронзить их вожака копьем, всадив его между лопаток, если бы приказал Алехо.
   Юлий с особым интересом рассматривал проплывающие перед его глазами рога. Хотя в тусклом свете они казались гладкими, тем не менее он знал, что внутренний и внешний края каждого рога были остры от основания до самого кончика.
   Он страстно хотел иметь один из таких рогов. Рога мертвых фагоров применялись в качестве грозного оружия в диких закоулках Перевала. И именно за эти рога ученые люди в далеких городах, укрытых от бурь и ветров в укромных местах, именовали фагоров анципиталами – то есть существами с двумя острыми выступами.
   Идущее впереди двурогое бесстрашно двигалось вперед. Походка у него выглядела неестественной из-за отсутствия обычного коленного сустава. Он шагал механически, как вероятно уже шагал многие мили. Расстояние не было для него препятствием.
   Его длинный череп резко выступал вперед типичным для фагора образом. На каждой руке висело по кожаному ремню, к которому были прикреплены рога, обращенные остриями наружу, причем концы их были обиты металлом. При их помощи фагор мог отогнать любое слишком наседающее на него животное. Другого оружия при нем не было, но к спине ближайшего лойся был привязан узел со скарбом, в котором также находились копье и охотничий гарпун.
   За вожаком следовали еще две особи мужского пола, а затем фагорша. Она была меньше ростом. На поясе у нее болталась сумка. Розоватые груди раскачивались, едва прикрытые длинными белыми волосами. На плече сидел малыш, неловко уцепившись за мех на шее матери и склонив свою голову на к ней. Самка шла автоматически, будто во сне. Трудно было даже предположить, какой путь они проделали за многие дни.
   По краям движущейся массы сновали другие фагоры. Животные не обращали на них никакого внимания. Они просто терпели, как терпели мух, потому что не было возможности избавиться от них.
   Топот копыт перемежался тяжелым дыханием, шумным фырканьем, звуками освобождающихся газов. Впрочем, возник еще один звук. Фагор, идущий во главе небольшой группы, издавал нечто вроде жужжания, вибрируя при этом своим языком. Возможно, он хотел подбодрить тех троих, что шли за ним. Этот звук вселил ужас в Юлия. Затем звук пропал, и вместе с ним исчез из виду фагор. Поток животных продолжался, и в этом потоке бесстрашно вышагивали другие фагоры.
   Юлий и его отец, затаившись, ждали того часа, когда настанет пора наносить удары, чтобы добыть мяса, в котором они отчаянно нуждались.
   Перед закатом солнца снова подул ветер, поднявшийся, как и прежде, с покрытых снегом вершин Перевала, прямо в морды движущимся животным. Фагоры шли, наклонив головы и прищурив глаза. С уголков рта стекала слюна, которая, мгновенно застыв, ложилась хлопьями на груди.
   Небо было свинцовым. Вутра, бог неба, убрал свои световые мантии, и его царство покрылось мраком. Пожалуй, он выиграл еще одну битву.
   Фреир показал свой лик сквозь темную завесу только тогда, когда коснулся горизонта. Ватные одеяла облаков сбились в кучу, и Фреир, который тлел в золоте золы, уверенно засверкал над пустыней – небольшой, но ярко светящийся. Хотя диск его был в три раза меньше, чем размер его звезды-спутника Беталикса, тем не менее свет, исходящий от Фреира, был сильнее, интенсивнее.
   Вскоре Фреир погрузился за край земли и исчез.
   Наступил сумеречный день, именно такой, какие преобладали зимой и летом. Именно такие дни отличали эти времена года от более жестоких сезонов. Небо было залито полусветом. Только в канун нового года Фреир и Беталикс вместе поднимались и вместе садились. А сейчас они вели одинокий образ жизни, часто скрываясь за облаками – этим клубящимся дымом войны, которую постоянно вел Вутра.
   То, как день переходил в сумерки, служило Юлию приметами, по которым он судил о погоде. Скоро порывистый ветер принесет на своем дыхании снег. Он вспомнил напев, который нередко звучал на старом алонецком. В нем пелось о волшебстве и прошедших делах, о красных развалинах и большом бедствии, о прекрасных женщинах и могучих великанах, о роскошной пище и вчерашнем дне, канувшем в небытие. Этот напев часто звучал под низкими сводами темных пещер на Перевале:
Вутра в большой тревоге
Уложит Фреир на дроги
И кинет нас ему в ноги.

   Как бы в ответ на изменившийся свет по всей массе лойсей пробежала дрожь, и они остановились. С ревом и мычанием они укладывались на вытоптанную землю, поджимая под себя ноги. Для огромных двулойсей подобная поза была недоступна, и они засыпали стоя, прикрыв глаза ушами. Фагоры стали собираться в группы, но некоторые просто бросались на землю и засыпали, положив голову на круп лежащего лойся.
   Все спало. Два человека на выступе натянули на головы шкуры и, уткнув лица в локти согнутых рук, погрузились в сновидения. Все спало, кроме ненасытного облака насекомых.
   Все, что могло видеть сны, продиралось сквозь тягучие кошмары, которые принес с собой сумеречный день.
   В целом вся картина, где не было четкой границы между светом и тенью и где, казалось, все вопило от боли, больше походила на первобытный хаос, чем на стройное мироздание.
   Всеобщая неподвижность едва нарушалась медленным развертыванием утренней зари. С моря появился одинокий чилдрим, который проплыл совсем низко над распростертой массой живых существ. С виду он казался лишь огромным крылом, светящимся подобно уголькам угасающего костра. Когда он проходил над лойсями, они вздрагивали во сне. Чилдрим медленно пролетел над скалой, на которой лежали две человеческие фигурки, и Юлий и отец также вздрагивали и подскакивали во сне, мучимые страшными сновидениями. Затем привидение исчезло, продолжая свой одинокий путь на юг, в страну гор, оставляя после себя шлейф красных искр, которые постепенно гасли одна за другой.
   Вскоре животные проснулись и стали подниматься на ноги. С их ушей, искусанных мошкарой, текла кровь. Все снова пришло в движение. Две человеческие фигурки проснулись и провожали взглядом движущееся скопление живых существ.
   На протяжении всего последующего дня великое перемещение продолжалось. Разгулявшаяся стихия покрыла шкуры зверей сплошной коркой снега. К вечеру, когда ветер погнал по небу разодранные облака, а холод стал невыносимым, Алехо увидел замыкающие ряды животных.
   Строй замыкающих рядов не был так плотен, как передние шеренги стада. Отставшие растянулись на несколько миль. Среди них многие хромали, жалобно чихали. Сзади и по краям сновали длинные пушистые существа, почти касаясь животом земли и выжидая момент, чтобы перекусить у животного жилу возле копыта, после чего жертва, рухнув на землю, оставалась неподвижной и беспомощной.
   Мимо выступа проходили последние фагоры. То ли из-за боязни хищников с отвисшими животами, то ли желая поскорее пройти это вытоптанное пространство, фагоры не обращали внимания на отставших животных.
   Наконец Алехо поднялся и знаком приказал сыну сделать то же самое. Они стояли, крепко держа в руках копья, а затем соскользнули на ровную землю.
   – Отлично, – сказал Алехо.
   Снег был усеян трупами, и особенно по берегам Варка. Полынья была забита огромными тушами. Многие из тех животных, что пытались остановиться и были затоптаны, примерзли теперь к земле и превратились в глыбы льда.
   Обрадованный возможностью двигаться, Юлий с криками бегал и прыгал по запорошенной снегом земле. Но когда он, перепрыгивая с опасностью для жизни с одной бесформенной глыбы на другую, бросился к замерзшей реке, отец властным окриком призвал его к порядку.
   Алехо указал сыну на то место, где подо льдом двигались едва заметные тени, оставляя за собой пузырьки воздуха. После них в мутной среде, в которой они плыли, оставался алый след. Пробуривая слои льда, они упорно шли к тому месту, где лежали застывшие животные, чтобы устроить себе кровавый пир.
   По воздуху уже прибывали другие хищники. С востока и угрюмого севера прилетели большие белые птицы, тяжело взмахивая крыльями и размахивая клювами, с помощью которых они долбили лед, чтобы достать замерзшее под ним мясо. Пожирая добычу, они посматривали на охотника и его сына глазами, полными птичьей расчетливости.
   Но Алехо не стал терять на них времени. Приказав Юлию следовать за собой, он пошел к тому месту, где стадо наткнулось на поваленные деревья, криками и копьем отпугивая хищников. Здесь можно было легко подступиться к мертвым животным. Хотя они были истоптаны копытами своих собратьев, одна часть тела оставалась в неприкосновенности. Череп. Лезвием ножа Алехо разомкнул мертвые челюсти и ловко отсек толстый язык. По его кистям потекла кровь.
   Тем временем Юлий ползал по стволам деревьев, собирая сухие ветки. Ему пришлось ногой отгрести снег от поваленного ствола, чтобы устроить защищенное место для небольшого костра. Обмотав тетиву вокруг заостренной палки, он принялся тянуть ее взад и вперед. Кучка щепок стала тлеть. Юлий осторожно подул. Маленький язычок пламени взметнулся вверх, как это часто бывало на его глазах под магическим дыханием Онессы. Когда костер разгорелся, Юлий поставил на него свой бронзовый котел, набил в него снега и добавил соли. Соль всегда была в кожаном мешочке при нем. Когда отец подошел, держа в руках семь слизистых языков, все было готово. Языки скользнули в котел.
   Четыре языка предназначались Алехо, три для Юлия. Они ели, удовлетворенно чавкая. Юлий все время пытался поймать взгляд отца и улыбкой дать ему понять, как он доволен, но Алехо хмурил брови, разжевывая пищу, и не поднимал глаз от вытоптанной земли.
   Впереди было много работы. Еще не закончив есть, Алехо поднялся на ноги и ногой разбросал тлеющие угли. Питающиеся падалью птицы тотчас взвились в воздух, а затем снова уселись продолжать свою трапезу. Юлий вылил остатки из горшка и привязал его к ремню.
   Они были на том самом месте, где большое стадо животных достигло западных пределов своей миграции. Здесь, на возвышенности, они обыкновенно искали лишайник под снегом и питались косматым зеленым мхом. Здесь же, на низком плато, некоторые животные завершали свой жизненный цикл, производя на свет потомство. Именно к этому плато в миле от них и устремились в сером полумраке отец с сыном. Вдали они увидели группы охотников, направлявшихся туда же. Каждая группа намеренно не обращала внимания на других. Но ни одна, как заметил Юлий, не состояла всего лишь из двух человек. Это было проклятие его семьи – ведь они были уроженцами не Равнины, а Перевала. Для них все доставалось с большим трудом.
   Они шли, согнувшись, вверх по склону. Их путь был усеян валунами – следами древнего моря, которое когда-то отступило перед лицом надвигающегося холода, но об этом они ничего не знали и не хотели знать. Для Алехо и его сына было важно только настоящее.
   Стоя на краю плато, они прикрывали глаза ладонью от обжигающего холодом ветра, вглядываясь вдаль. Большая часть стада исчезла. Все, что осталось, так это едкий запах и рои насекомых. Да еще остались те животные, которые должны были дать жизнь потомству.
   Среди этих обреченных животных были не только лойси, но и стройные гуннаду и массивные гигантские двулойси. Они лежали неподвижно, занимая огромную площадь, мертвые, или почти мертвые, изредка вздымая бока при вдохе. Охотники пробирались между тушами умирающих животных. Алехо указал рукой в направлении группы сосен, возле которых лежало несколько лойсей. Юлий стоял неподвижно и смотрел, как его отец приканчивал беспомощное животное, которое с трудом пробивало себе дорогу в серый мир вечности.
   Подобно своим громадным родственникам, двулойсям и гуннаду, лойсь был некрогеном: он давал жизнь потомству только через свою смерть. Животные были переменного пола – одна и та же особь могла быть и самцом, и самкой. Природа наградила их примитивными органами размножения, среди которых не нашлось места яичнику и матке, как у млекопитающих. После совокупления изверженная сперма развивалась в теплой внутренности в виде личинкообразных форм, которые развивались, пожирая желудок своей матери.
   Наступал момент, когда лойси-личинки достигали главной артерии, и тогда они распространялись, подобно семенам на ветру, по всему телу-хозяину, вызывая его смерть в течение короткого времени. Данное событие всегда имело место в то время, когда большие остатки стада достигали плато на западной границе своей миграции. Так это происходило в течение многих веков, которых никто не мог бы сосчитать.
   Как только Алехо и Юлий склонились над животным, его желудок сжался, как пустой мешок. Голова откинулась, и животное испустило дух. Алехо торжественно всадил в тело копье. Оба встали на колени и ножами вспороли брюхо животного.
   Внутри были личинки лойся – размером с ноготь. Их едва видно, но эти личинки чудесны на вкус и очень питательны. Они помогут Онессе избавиться от болезни. Под воздействием морозного воздуха личинки моментально погибали.
   Если бы их оставили в покое, личинки лойся жили бы в безопасности внутри шкур своих родителей. В границах своей маленькой темной вселенной они без всякого колебания пожирали бы друг друга. Много кровавых битв происходило бы в аорте и других артериях. Посредством последовательных метаморфоз они увеличивались бы в размере, уменьшаясь в количестве. И, наконец, из горла или из заднего прохода появились бы два или даже три уже активно передвигающихся лойся. Их появление в этом голодном мире совпадало с началом обратной миграции на северо-восток, в сторону Чалца, и они таким образом появлялись как раз вовремя, чтобы избежать смерти под копытами своих сородичей.
   Здесь и по всему плато, среди размножающихся и в то же время умирающих животных, стояли толстые каменные колонны. Они были установлены более древней расой людей. На каждом столбе был вырезан простой рисунок – круг или колесо с меньшим кругом внутри. От центрального круга к внешнему отходили две изогнутые спицы. Никто из находившихся на сотворенном морем плато, будь то человек или животное, не обращал на эти разрисованные столбы внимания.
   Все внимание Юлия было поглощено добычей. Он отрывал полосы шкуры, связывал их в грубое подобие мешка и соскребал туда умирающие личинки лойся. Тем временем его отец разделывал тушу. Каждый кусок мертвого тела мог пригодиться. Из самых длинных костей можно соорудить сани, перевязав их полосками кожи. Рога будут служить полозьями. Это значительно облегчит им путь домой, так как повозка будет загружена доверху крупными кусками мяса спинной и задней части и накрыта оставшейся частью шкуры.
   Они сосредоточенно работали, тяжело дыша от напряжения. Над их головами в струйках пара кишела мошкара.
   Вдруг Алехо громко вскрикнул, упал, затем вскочил и попытался бежать.
   Юлий в ужасе оглянулся. Три огромных фагора подкрались из своей засады среди сосен и сейчас стояли над ними. Двое бросились на Алехо и ударами дубинок свалили его в снег. Другой резко ударил Юлия. Он, вопя, покатился в сторону.
   Они совершенно забыли о той опасности, которую представляли фагоры, и поэтому пренебрегли осторожностью. Откатившись в сторону и вскочив на ноги, Юлий ловко уклонился от рассекшей воздух дубинки. Неподалеку над подыхающими лойсями спокойно трудились другие охотники, так же, как это только что делали он и его отец. Они были преисполнены такой решимости закончить работу, соорудить сани и исчезнуть – угроза голодной смерти надвигалась все ближе и ближе, – что не прерывали свою работу, а лишь изредка бросали взгляд на потасовку. Все было бы иначе, если бы они приходились родичами Алехо и Юлию. Но это были жители Равнины – приземистые, недружелюбные люди. Юлий напрасно звал их на помощь. Один из них швырнул окровавленную кость в фагоров, на этом его помощь и кончилась.
   Увернувшись от дубинки, Юлий бросился бежать, но поскользнулся и упал. К нему стремительно приближался фагор. Инстинктивно юноша принял оборонительную позу, опираясь на колено. Когда фагор кинулся на него, Юлий резким движением всадил ему кинжал в живот снизу вверх. С удивлением он почувствовал, как его рука глубоко ушла в жесткую шерсть противника, из которой тотчас же рванул густой золотистый поток крови. Но противник сумел ударить его, и Юлий снова покатился, на этот раз сознательно, стараясь убраться подальше от опасности. Укрывшись за спину мертвого лойся, он, тяжело дыша, взглянул на мир, который вдруг стал таким враждебным.
   Его противник упал, затем поднялся, прижав к золотому расплывшемуся пятну свои огромные ороговевшие лапы, и, пошатываясь, ничего не видя перед собой, закричал: «О-о! О-о! Ооооо!» – затем рухнул на землю и больше не двигался.
   Поверженный Алехо лежал, скорчившись, на земле. Фагоры подняли его, и один из них взвалил человека на плечи. Оба оглянулись на своего неподвижного собрата, взглянули друг на друга, что-то прокричали и двинулись прочь.
   Юлий встал. Ноги его в меховых штанах подрагивали. Он не знал, что ему делать. Отрешенно он обошел тело фагора, которого убил – будет о чем похвастаться перед матерью и братьями, – и бросился к месту схватки. Он поднял свое копье и затем, после минутного колебания, забрал также копье своего отца. После этого отправился вслед за фагорами.
   Они устало тащились впереди, и было видно, как им тяжело подниматься вверх по склону со своею ношей. Вскоре они заметили мальчика, следующего за ними, несколько раз оглянулись, пытаясь угрозами и криками отогнать его. По-видимому, они не сочли нужным тратить на него копье.
   Когда к Алехо вернулось сознание, оба фагора остановились, поставили его на ноги и, подбадривая ударами в спину, погнали впереди себя. Свистом Юлий подал знак, что он рядом, но каждый раз, когда отец пытался обернуться, он получал от одного из фагоров такой удар в спину, что едва удерживался на ногах.
   Фагоры вскоре поравнялись с компанией своих соплеменников. Это были самка и два самца. Один из самцов был стар и шагал, тяжело опираясь на палку. Он то и дело спотыкался о кучи навоза, оставленные лойсями.
   Наконец туши животных перестали попадаться, и запах исчез. Они шли по тропинке, ведущей вверх, по которой не проходило стадо. Ветер утих, и на склонах стали появляться нарядные деревца. Тут и там виднелись фигуры фагоров, карабкающихся вверх. Многие из них сгибались под тяжестью трупов лойсей. А за ними крался семилетний подросток, старавшийся не упустить из вида своего отца. Сердце его было полно страха.
   Воздух был густым и тяжелым, как будто пахло колдовскими зельями. Шаг стал медленным. Кругом были уже лиственницы, и фагоры при подъеме собирались в большие группы. Их грубое пение, издаваемое ороговевшими языками, звучало громко, напоминая жужжание, которое временами достигало оглушительного накала, а затем затихало. Юлий был объят ужасом и, стремительно перебегая от дерева к дереву, отставал все больше и больше.
   Он не мог понять, почему Алехо не пытается оторваться и убежать вниз по склону. Тогда он смог бы снова взять свое копье, и они вдвоем перебили бы всех этих косматых фагоров. Вместо этого он продолжал оставаться их пленником, и сейчас его более хрупкая фигура затерялась среди толпы рослых фагоров в спустившихся на деревья сумерках.
   Гудящая песня резко взметнулась вверх и снова замерла… Впереди мерцал дымчато-зеленый свет, предвещавший что-то новое.
   Юлий, крадучись, продвигался вперед, а затем, наклонившись, метнулся к следующему дереву. Впереди маячило подобие здания с приоткрытыми двойными воротами, за которыми был виден слабый свет огня. Фагоры что-то прокричали, и ворота распахнулись шире. Анципиталы толпой повалили внутрь. Стало видно, что свет исходил от головни, которую один из фагоров держал в руке.
   – Отец! Отец! – закричал Юлий. – Беги, отец! Я здесь!
   Ответа не было. В темноте, которая казалась еще более плотной из-за света факела, невозможно было рассмотреть, был ли Алехо уже за воротами или нет. Несколько фагоров обернулось на крик с равнодушным видом и беззлобно пугнули Юлия.
   – Иди, иди, проваливай отсюда! – крикнул один из них по-алонецки. Фагорам нужны были только взрослые мужчины в качестве рабов.
   Последняя рослая фигура вошла в здание, и ворота захлопнулись. Юлий с плачем подбежал к ним и стал барабанить по плохо обструганному дереву. За воротами раздался звук задвигаемого засова. Долгое время мальчик оставался неподвижным, упершись лбом в шершавое дерево, отказываясь примириться с тем, что произошло.
   Ворота были вделаны в фундамент из грубо обработанных глыб. Зазоры между глыбами плотно заделаны высохшим мхом. Данное строение представляло собою не более чем вход в одну из подземных пещер, в которых, как было известно Юлию, жили фагоры. Они были ленивыми существами и предпочитали, чтобы за них работали люди.
   Некоторое время Юлий топтался возле ворот, затем полез вверх по крутому склону и вскоре наткнулся на то, что искал: дымовую трубу. Она, имея внушительный диаметр, была раза в три выше него. Юлий стал легко карабкаться вверх, поскольку труба сужалась кверху, а плохо пригнанные грубые камни, из которых она была сложена, давали возможность упереться ногами. Камни были не так холодны, как можно было ожидать.
   Взобравшись наверх, он слишком поспешно высунулся вперед – и тут же отпрянул, потерял опору и упал правым плечом вперед, покатившись по снегу. Из трубы ему в лицо ударила струя горячего зловонного воздуха, смесь дыма от горящего дерева и крепкого духа тел немытых животных. Дымовая труба являлась вентиляционной системой для бесчисленных жилищ фагоров под землей. Юлий понял, что ему не проникнуть этим путем внутрь и что отец потерян для него безвозвратно.
   Удрученный, он сидел на снегу. Его ноги покрывали шкуры, до колен обмотанные шнурками. На нем были штаны и куртка из медвежьей шкуры, мехом внутрь, подогнанная его матерью. Кроме того, на нем была парка с капюшоном. Онесса, когда чувствовала себя хорошо, украсила парку белыми хвостами кроликов – по три хвоста на каждое плечо, и отделала воротник узором из красных и синих бус. Несмотря на это, Юлий представлял собой плачевное зрелище. Парка его была заляпана жиром, мех одежды свалялся в грязную массу. Лицо его, обычно светло-желтого или бежевого цвета, было измазано грязными полосами, а волосы маслянисто блестели на висках и воротнике. В его плоском носу защипало, а рот, широкий чувственный рот, стал непроизвольно кривиться, открывая осколок зуба в ряду других белоснежных зубов, и он заплакал, в бессильном отчаянии ударяя кулаком по земле.
   Затем он поднялся, бесцельно зашагал между одинокими лиственницами, таща за собой копье отца. Ему ничего не оставалось, как повернуть назад и попытаться найти обратную дорогу к матери, если только он вообще сможет ее найти среди бескрайнего снега.
   Он вдруг понял, что голоден.
   Придя в отчаяние от одиночества, он яростно забарабанил в закрытые ворота. В ответ не раздалось ни звука. Пошел снег, медленно, но непрестанно. Юноша стоял, подняв кулаки над головой. Затем плюнул, и плевок повис на воротах. Это отцу. Юлий возненавидел его за то, что тот оказался таким слабаком. Он вспомнил все побои, которые ему пришлось вынести от отца. Почему же отец не побил фагоров?
   Наконец он с отвращением отвернулся и зашагал сквозь снежную пелену вниз по склону.
   Копье отца он швырнул в кустарник.

   Голод оказался сильнее усталости и погнал Юлия вперед, пока он не добрался до берега Варка. Но его надежды были тут же разбиты. Все лойси были съедены. Хищники, хлынувшие со всех сторон, сожрали все без остатка. Возле реки были видны лишь скелеты и груды костей.
   Он завопил от отчаяния и ярости.
   Река вновь замерзла, и на твердом льду лежал снег. Он расшвырял его ногой. Во льду виднелись туши вмерзших животных. Голова одного свесилась вниз, в мутный поток. Большие рыбы клевали ее глаза.
   Орудуя копьем, Юлий просверлил отверстие во льду, расширил его и стал ждать, держа копье наготове. В воде мелькнули плавники. Он нанес удар. Когда он потянул копье на себя, на острие затрепетала рыба в голубых тонах, разинувшая рот от удивления. Она была размером в две его ладони. Поджаренная на маленьком огне, рыба оказалась удивительно вкусной. Он с удовлетворением отрыгнул, затем, оперевшись на бревна, проспал целый час. После этого он зашагал на юг по тропе, которую почти уничтожили мигрирующие животные.
   Фреир и Беталикс сменяли на небе друг друга, а он все шел – единственное движущееся существо в этой снежной пустыне.

   – Мать! – крикнул старый Хаселе своей жене, еще не дойдя до своей лачуги. – Мать, взгляни, что я нашел возле Трех Арлекинов.
   Его сморщенная от старости жена Лорел, хромая с детства, проковыляла к двери, высунула нос на улицу, где холодный воздух обжигал все живое, и проговорила:
   – Плевать на то, что ты нашел. К тебе по делу из Панновала приехали люди.
   – Из Панновала? Вот они удивятся, когда увидят, что я нашел у Трех Арлекинов. Иди, помоги мне. Не всю же жизнь тебе сидеть в этой хибаре.
   Дом был чрезвычайно примитивен. Он состоял из кругового нагромождения валунов, некоторые из которых были выше человеческого роста, с уложенными по верху досками и бревнами, а сверху все это сооружение покрывали шкуры, уже поросшие дерном. Отверстия между валунами были заделаны мхом и липкой грязью, так что все сооружение напоминало дохлого дикобраза. К основному строению были добавлены пристройки, выполненные в том же духе, что и основное жилище. В хмурое небо поднимались бронзовые трубы, мирно попыхивая дымком. В некоторых комнатах сушились меха и шкуры, в других они продавались. Хаселе был торговцем и ловцом животных, и зарабатывал достаточно, чтобы к концу жизни обзавестись женой и упряжкой в три собаки.
   Дом Хаселе примостился на откосе, который, изгибаясь, тянулся на несколько миль на восток. Откос был усеян валунами, которые служили укрытием для животных. Это было место промысла старого ловца животных, которого уже не тянуло, как в дни молодости, в глухие места. Некоторым из наиболее внушительных нагромождений из камней он присвоил названия, одним из которых было Три Арлекина. Возле Трех Арлекинов он добывал соль, необходимую для выделки шкур.
   Между валунами в огромном количестве лежали более мелкие камни, с восточной стороны каждого из которых образовался конус из снега, размером соответствующий величине камня, с острием, направленным точно в ту сторону, куда дул ветер с далекого Перевала. Все это раньше было морским берегом, берегом давно исчезнувшего моря, которое с севера омывало континент Кампаннлат в далекие благодатные времена.
   На восточной стороне Трех Арлекинов росла небольшая чаща колючего кустарника, выбрасывающего иногда под защитой каменной гряды зеленый лист. Старый Хаселе очень ценил эти зеленые листья, поскольку приправлял ими свое варево, и ставил возле кустарника ловушки для покушавшихся на его богатство животных. Юноша, которого он тут нашел, лежал без сознания, запутавшись в колючих ветках. С помощью жены Хаселе поволок его в дымное святилище своей лачуги.
   – Он не дикарь, – с восхищением сказала Лорел. – Посмотри, как украшена его парка красными и синими бусами. Прелесть, не правда ли?
   – Все это ерунда. Лучше дай ему глоток теплого супа.
   Старуха влила в рот юноши ложку супа, поглаживая его горло, пока он не проглотил живительную влагу. Юноша пошевелился, кашлянул, сел прямо и шепотом попросил еще. Кормя его, старуха сочувственно поджала губы при виде опухших щек, глаз и ушей, искусанных в кровь бесчисленными насекомыми. Она прижала юношу к себе, положила руку ему на плечо, покачивая его и вспоминая давно забытое счастье, которому она затруднилась бы дать название.
   Виновато оглянувшись, она увидела, что Хаселе уже ушел. Ему не терпелось узнать, по какому делу к нему прибыли люди – знатные люди из Панновала.
   Старая Лорел со вздохом опустила темную голову юноши и последовала за своим мужем. Он потягивал напитки с двумя здоровенными торговцами. От их одежды шел пар. Лорел потянула Хаселе за рукав.
   – Может быть, эти два господина возьмут больного юношу с собой в Панновал? Мы не сможем прокормить его здесь. Мы и так живем впроголодь, а Панновал богатый город, там много еды.
   – Оставь нас, мать, мы ведем переговоры, – сказал Хаселе повелительным тоном.
   Она хромая вышла через заднюю дверь и принялась наблюдать, как их пленник-фагор, позвякивая цепями на руках, привязывал собак к снежной конуре. Затем взгляд ее устремился в серое безрадостное пространство, сливающееся вдали с таким же серым безрадостным небом. Этот юноша пришел из той безмолвной пустыни. Раз или два в год из ледяного безмолвия приходили люди – поодиночке или парами – на последней стадии истощения. Лорел так никогда и не удавалось понять, откуда же они шли. Она знала лишь то, что за этой пустыней тянутся еще более холодные горы. Один путник бормотал что-то о замерзшем море, которое можно пересечь. Она осенила себя святым кругом над впалыми грудями.
   В молодости ее часто влекло в эту даль. Закутавшись, она подолгу стояла на краю откоса, устремив взгляд на север. Над нею, махая крыльями, проносились чилдримы, а она, упав на колени, рисовала в своем воображении святых, которые, налегая на весла, направляли этот плоский круг ее мира к тому месту, где не всегда шел снег и дул ветер. Плача, она шла домой, проклиная надежду, которую принесли ей чилдримы.
   Хотя Хаселе выпроводил жену тоном, не допускающим возражений, тем не менее он, как обычно, отметил про себя то, что она сказала. Когда его сделка с двумя господами была заключена и небольшая груда драгоценных трав, пряностей, шерстяных полотен, муки уравновесила шкуры, которые заберут оба торговца, Хаселе поднял вопрос о том, что они могли бы взять с собою в цивилизованный мир больного юношу. Он заметил, что на юноше была искусно украшенная парка, и поэтому – это только предположение, джентльмены, – он мог быть важным лицом или по крайней мере сыном важного лица.
   К его удивлению господа заявили, что они с радостью возьмут юношу с собой, но за это хотят получить дополнительную плату в виде шкуры лойся, чтобы возместить непредусмотренные расходы. Хаселе для порядка поломался, но затем согласился. Он не смог бы прокормить юношу, останься тот жив, а если бы несчастный умер, что ж – ему претила сама мысль скармливать человеческие останки собакам, а здешний обычай мумифицировать тело и предавать его земле не был ему мил.
   – Договорились, – согласился он и отправился выбирать самую худшую из имевшихся шкур.
   Юноша к этому времени совсем пришел в себя. Он с благодарностью принял от Лорел еще супа и разогретую ножку снежного кролика. Когда он услышал шаги, то откинулся на спину и закрыл глаза, сунув руки под парку.
   Торговцы лишь скользнули по нему взглядом и вернулись обратно. Они намеревались погрузить купленное на сани, провести несколько часов с Хаселе и его женой, поспать, а затем отправиться в свое опасное путешествие на юг – в Панновал.
   Вскоре в лачуге старого Хаселе стоял гвалт голосов, который затем сменился могучим храпом. Все это время Лорел ухаживала за Юлием: помыла ему лицо, расчесала волосы, беспрестанно прижимая его к своей впалой груди.
   На рассвете, когда Беталикс еще стоял низко над горизонтом, Юлий навсегда ушел от нее. Он сделал вид, что потерял сознание, когда важные господа грузили его на сани, щелкали кнутами и напускали на себя суровое выражение, стараясь сбросить с себя груз похмелья. А затем они отправились в путь.
   Оба господина, ведущие сложный образ жизни, грабили Хаселе и других ловцов животных до такой степени, до которой те позволяли себя грабить. Причем они знали, что и их тоже будут надувать и грабить, когда они будут менять полученные шкуры на другие товары. Надувательство, подобно привычке укутываться, чтобы защититься от холода, было одним из способов выживания. Их весьма простой план заключался в том, что как только ветхая хижина Хаселе скроется из виду, они перережут горло этому нежданно-негаданно свалившемуся на них больному, бросят тело в ближайший сугроб, захватив с собой только искусно разукрашенную парку вместе с курткой и штанами.
   Они остановили собак. Один из них вынул блестящий кинжал и повернулся к распростертому на санях телу.
   В этот момент юноша с воплем взметнулся, накинул покрывавшую его шкуру на голову того, кто хотел убить его, пнул его изо всех сил в живот и побежал зигзагами по снегу, чтобы не стать мишенью для копья.
   Когда он почувствовал, что убежал достаточно далеко, он, повернувшись, залег за серым камнем. Осторожно выглянув из-за него, он увидел, что сани уже скрылись из виду. В безмолвной пустыне свистал только ветер. До восхода Фреира оставалось несколько часов.
   Юлия охватил ужас. После того как фагоры увели его отца в подземную берлогу, он бродил неизвестно сколько дней по безжизненной пустыне, отупев от холода и недосыпания, измученный насекомыми. Он совершенно заблудился и был близок к смерти, когда, вконец обессилев, рухнул в кустарник.
   Немного отдыха и еды быстро восстановили его силы. Он позволил погрузить себя на сани не потому, что доверял этим двум господам из Панновала – напротив, они не внушали ему никакого доверия, – а по той простой причине, что ему надоела назойливость старухи с ее глупыми ласками и бормотанием.
   И вот, после непродолжительного перерыва, он вновь оказался в снежной пустыне, где ветер немилосердно щипал ему уши. Он снова вспомнил о своей матери, Онессе, и о ее болезни. Последний раз, когда он видел ее, она кашляла, и кровь с пеной выступала у нее изо рта. Взгляд, который она обратила на него, когда он уходил с Алехо, был страшен. Только сейчас Юлий понял, что означал этот страшный взгляд: она уже не надеялась его снова увидеть. Не имело смысла искать дорогу назад к матери, раз она к этому времени уже была мертва.
   Что же дальше?
   Если он хочет выжить, то остается одна надежда.
   Поднявшись, он ровной трусцой побежал по следу саней.

   Семь больших рогатых собак, известных под названием асокины, тянули сани. Вожаком была сука по кличке Грипси, и вся упряжка была известна как упряжка Грипси. Каждый час собаки отдыхали в течение десяти минут, во время которых собак иногда кормили тухловатой рыбой из мешка. Когда один из господ лежал на санях, другой тяжело шел рядом с ними.
   Юлий старался держаться подальше от саней. Когда сани скрывались из виду, он безошибочно определял их местонахождение по запаху людей и собак. Иногда он приближался, чтобы поизучать, как следует управлять собачьей упряжкой.
   После трех дней непрерывного движения, когда асокинам приходилось подолгу отдыхать, они добрались еще до одного охотничьего жилища. Здесь охотник соорудил себе целую крепость, украсив ее стены рогами убитых им животных. Господа надолго задержались в этом месте. Фреир успел зайти, уступив место бледному чахлому Беталиксу, и вновь взойти, а два господина то помирали от пьяного смеха в обществе охотника, то дрыхли, оглашая воздух могучим храпом. Юлий тем временем съел несколько галет, которые нашел в санях, и урывками поспал с подветренной стороны саней, завернувшись в шкуры.
   И снова они двинулись в путь.
   Еще два привала было сделано до конца этого путешествия, длившегося несколько дней. Упряжка Грипси все время держала курс на юг. Ветер постепенно ослаблял свою ярость.
   Наконец стало ясно, что они приближаются к Панновалу. Сквозь снежную дымку впереди стали проступать очертания каменных глыб.
   Еще далее над долиной возвышались горы, склоны которых были покрыты слоем глубокого снега. Немного погодя они уже прокладывали себе путь вдоль подножья гор. Обоим господам приходилось идти рядом с санями и даже толкать их. Затем пошли башни из камня, из которых часовые стали окликать торговцев, спрашивая, кто они. Они окликнули также и Юлия.
   – Я иду за своим отцом и дядей, – сказал он.
   – Ну, тогда не отставай, а то тебя унесет чилдрим.
   – Знаю, знаю. Но отец очень торопится домой, к маме. И я едва поспеваю.
   Взмахом руки ему велели идти дальше, улыбаясь его молодости.
   Наконец господа остановились на привал. Раздав собакам рыбу, они, закутавшись в меха и отхлебнув по глотку спиртного, завалились спать в углублении в склоне горы.
   Как только Юлий услышал их храп, он подкрался поближе.
   С обоими мужчинами требовалось расправиться сразу. Если дело дойдет до драки, то ему не справиться ни с одним из них. Он думал, что лучше: заколоть их кинжалом или разбить головы камнем? И в том, и в другом способе таились свои опасности.
   Он оглянулся: не наблюдает ли кто-нибудь за ним. Взяв ремень с саней, он бесшумно обвязал его вокруг правой ноги одного и левой ноги другого. Так что если кто-нибудь из них вздумает вскочить, то другой ему помешает. Господа продолжали храпеть.
   Отвязывая ремень от саней, он заметил копья. Видимо, они предназначались для продажи. Взяв одно из них, он подержал его в руке, но решил, что кидать его неудобно. Однако конец копья был удивительно остер.
   Вернувшись к тому месту, где спали оба господина, он толкнул ногой одного из них. Тот со стоном перевернулся на спину. Подняв копье, как будто собираясь пронзить рыбу, Юлий вонзил копье в грудную клетку распростертого перед ним человека, стараясь попасть в сердце. Тело конвульсивно содрогнулось. С жутким выражением на лице, с выкатившимися из орбит глазами господин приподнялся, судорожно ухватился за древко копья, подтянулся на нем, а затем медленно, со вздохом, перешедшим в хрип, откинулся назад. Из его рта потекла кровь со слюной. Его товарищ лишь шевельнулся, что-то пробормотав спросонок.
   Копье было всажено с такой силой, что не только пронзило тело, но и вошло в землю. Юлий прошел к саням за вторым копьем и проделал эту процедуру со вторым господином. Сани были его. И упряжка тоже.
   На виске у Юлия билась жилка. Он сожалел, что эти господа – не фагоры.
   Надев упряжь на рычащих и лающих асокинов, Юлий поехал прочь от этого места.
   Начинал брезжить рассвет, и склоны гор принимали четкие очертания. Асокины тянули сани по хорошо видимой тропе, которая постепенно расширялась, извиваясь вверх, пока не обогнула выступ скалы. У подножия гор, полукружием закрывая небольшую долину, возвышался грозный замок.
   Замок состоял частично из каменных построек, частично был выдолблен в скале. Крыши его строений были широкими и далеко выступали вперед, так что снег на них угрожающе нависал над дорогой, грозя обрушиться на нее лавиной. Проход в замок преграждала деревянная перекладина, охраняемая стражей из четырех человек.
   Юлия остановил стражник, меховая одежда которого была украшена начищенным до блеска большим медным значком.
   – Кто ты, парень?
   – Я с двумя друзьями выменивал шкуры. Мы торговцы – разве вы не видите? Они едут сзади, на других санях.
   – Что-то их не видно. – Говорил он с незнакомым акцентом, его алонецкий заметно отличался от того, к которому Юлий привык на Перевале.
   – Они вскоре появятся. Неужели вы не узнаете упряжку Грипси? – Юлий щелкнул кнутом.
   – Как не узнать. Упряжка известная. Эту суку недаром назвали Грипси. – Он посторонился, подняв свою сильную руку.
   – Эй, там, пропустите! – прокричал он.
   Перекладина была поднята, щелкнул кнут, Юлий прикрикнул на собак, и они двинулись. Лишь вступив в Панновал, юноша позволил себе глубоко вдохнуть.
   Впереди возвышался утес, настолько крутой, что на нем не задерживался даже снег. На склоне утеса было высечено огромное изображение Акхи Великого. Акха сидел на корточках в традиционной позе, обхватив руками колени, упиравшиеся в плечи, и сложив руки ладонями кверху, на которых находился священный Огонь Жизни. Его огромная голова была увенчана пучком волос. Его нечеловеческое лицо вселяло ужас в души смотрящих на него. Даже его щеки внушали благородный трепет. Тем не менее его большие миндалевидные глаза были исполнены кротости, а в линиях повернутого вверх рта и величественных бровях сквозили одновременно и спокойствие, и жестокость.
   Рядом с его левой ногой в скале было отверстие, казавшееся крошечным по сравнению с высеченным истуканом. Но когда сани приблизились к нему, Юлий увидел, что отверстие в три раза превышает рост человека. Внутри виднелись огни и стража в необычных одеяниях, со странно звучащей речью и странными мыслями в головах.
   Юлий распрямил свои юные плечи и смело шагнул вперед.
   Вот так Юлий пришел в Панновал.

   Никогда не забудет он свое вступление в подземный город Панновал, когда он оставил тот мир, над которым распростерлось небо. Словно в забытьи он проехал на санях мимо стражи, мимо рощи чахлых деревцев, и остановился, чтобы мысленным взором окинуть раскинувшееся перед ним пространство под крышей, где так много людей жило долгие дни. Туман вместе с темнотой создали мир без очертаний, в котором формы только угадывались. Была еще ночь. Люди, двигающиеся в полумраке, укутались в теплую одежду. За каждым из них тянулся шлейф тумана, который, как ореол, также увенчивал их головы. Это была стихия камня, из которого были высечены торговые лавки, дома, загоны для скота, марши лестниц, ибо эта таинственная пещера невообразимых размеров устремлялась, сужаясь, внутрь горы, которую выдалбливали в течение столетий, сооружая небольшие ровные площадки, отделенные друг от друга ступенями и стенами.
   Ввиду вынужденной экономии внутренность громадной пещеры освещалась отдельными факелами, чей неровный свет колыхался на вершинах маршей лестниц, а дым их еще более усугублял непроницаемость туманного воздуха.
   Под действием воды в течение тысячелетий в скале образовался ряд сообщающихся между собою пещер различного размера, расположенных на разных уровнях. Некоторые из них были оборудованы под жилье.
   Новоприбывший дикарь останавливался, будучи не в состоянии продвигаться дальше в этом царстве тьмы, пока не находил себе сопровождающего. Те немногие чужестранцы, которые, подобно Юлию, попадали в Панновал, сначала оказывались в одной из больших пещер, называемой местными жителями Рынком. Здесь проходила большая часть общественной и деловой жизни Панновала и здесь не требовался искусственный свет, так как глаза быстро приспосабливались к полумраку. Днем это место оглашалось голосами и нестройным стуком молотков. Здесь, на Рынке, Юлию удалось обменять асокинов и сами сани на те вещи, которые будут ему необходимы для новой жизни. Здесь ему придется остаться жить. Больше идти некуда. Постепенно он привык к мраку, дыму, щиплющему глаза, к покашливанию жителей. Все это он воспринял как должное, вместе с чувством безопасности, которое пришло к нему, когда он попал сюда.
   Ему посчастливилось познакомиться с одним славным торговцем по имени Киале, который вместе с женой держал лавку на одной из площадей Рынка. Киале был человек, исполненный печали, с уныло свисающими усами. Он стал оказывать поддержку Юлию по причинам тому неведомым, и оберегал его от мошенников. Он также взял на себя труд познакомить Юлия с новым для него миром.
   Шум, отдающийся эхом по всему Рынку, исходил от реки Вакк, которая протекала глубоко в расщелине в конце Рынка. Это был первый свободный поток, который Юлий видел в своей жизни, и поэтому он представлял для него одно из чудес города. Плещущаяся вода наполняла Юлия восторгом, и, будучи анимистом и одухотворяя природу, он рассматривал Вакк как живое существо.
   Через Вакк был переброшен мост, так что имелся доступ к отдаленной части Рынка, где крутизна местности заставляла выбивать в скале многочисленные ступени, которые завершались широким балконом, на котором располагалась огромная статуя Акхи, высеченная из скалы. Идол, плечи которого выступали из теней, был виден с самых отдаленных концов Рынка. Акха держал в ладонях настоящий огонь, который поддерживал священнослужитель, появляющийся из дверей в животе Акхи. Народ преклонял колени перед ликом бога. К нему стекались бесчисленные дары, которые принимались жрецами, бесшумно снующими в своих черно-белых одеяниях среди верующих. Молящиеся простирались ниц у ног божества, и только когда послушник проводил по земле метелочкой из перьев, они могли поднять глаза в немой надежде взглянуть в черные каменные очи, взирающие на них из паутины тени, а затем удалиться на менее священное место.
   Подобный ритуал казался Юлию таинственным. Объяснения Киале еще больше запутали юношу. Никто не в состоянии объяснить свою религию чужестранцу. Тем не менее у Юлия сложилось впечатление, даже твердое убеждение, что это древнее существо, высеченное из камня, противостояло силам, свирепствующим во внешнем мире, и в частности Вутре, повелителю небес и всех зол, которые исходят оттуда. Акха мало интересовался людьми. Они были слишком ничтожны, чтобы привлечь его внимание. Ему были нужны лишь регулярные приношения, которые придавали ему силу в его борьбе с Вутрой, а многочисленный рой жрецов бога существовал только для того, чтобы неукоснительно исполнять желания Акхи в этом отношении, иначе на людское сообщество обрушились бы ужасные беды.
   Священнослужители вместе с милицией осуществляли верховную власть в Панновале. Единого правителя не существовало, если не считать самого Акху, который, по всеобщему поверью, рыскал по горам с небесной дубинкой в руке в поисках Вутры или же его грязных приспешников.
   Все это вызывало удивление у Юлия. Он знал Вутру. Вутра был великим духом, к которому в минуту опасности обращались с молитвой его родители, Алехо и Онесса. Они представляли себе Вутру как благосклонное божество, несущее свет. И, насколько он помнил, они никогда не упоминали Акху.
   Различные переходы, столь же запутанные, как и законы, издаваемые священниками, вели к многочисленным комнатам, примыкающим к Рынку. В некоторые комнаты был открыт доступ простому люду, в некоторые вход был запрещен. Люди с неохотой говорили о запретных местах. Но он вскоре заметил, как туда по крутым ступеням волокли преступников с завязанными за спиной руками. Некоторых в святилище, других – в лагерь для наказаний, Твинк, расположенный за Рынком.
   Доводилось Юлию затем попадать и в пещеру внушительных размеров под названием Рек. Здесь тоже находилась огромная статуя Акхи, у которого с шеи на цепи свисало животное, что означало, что данная пещера была предназначена для проведения учебных боев, выставок, спортивных состязаний и боев гладиаторов. Ее стены были выкрашены в ярко-красный цвет. Обычно пещера пустовала, и лишь редкие голоса раздавались под ее куполом. Но иногда сюда заходили особо набожные жители, и тогда темнота сводов оглашалась завываниями фанатиков. А в праздничные дни состязаний здесь звучала музыка, и пещера была полна народа.
   С Рынка можно было попасть и в другие не менее важные пещеры. На восточной стороне целый ряд небольших площадок или полуэтажей вел между лестничными маршами, украшенными балюстрадой, к обширной жилой пещере, имевшей название Вакк, поскольку здесь на поверхность выходила река, с шумом извергавшая свои бурлящие воды из глубокой расселины. Входная арка была украшена искусной резьбой, где среди волн и звезд переплетались шаровидные тела. Но большая часть этого орнамента была разрушена в незапамятные времена, когда рухнула крыша.
   Вакк, наряду с Реком, был самой древней пещерой. Здесь располагались жилые сооружения, созданные сотни лет тому назад. Любому, вступающему на порог пещеры и обозревающему идущую вверх путаницу террас, погруженных в полутьму, Вакк в этом неровном свете казался каким-то кошмарным видением, где невозможно отличить реальность от тени. Поэтому сердце сына Перевала дрогнуло перед представшей его взору картиной. Только сила бога Акхи могла спасти того, чья нога ступала в этом жутком лабиринте теней, подземном некрополисе.
   Но Юлий быстро освоился – благодаря гибкости, присущей юности. Он вскоре стал считать Вакк богатым районом города. Попав в компанию таких же подмастерьев, учеников гильдий, он бродил со своими сверстниками по хаотично нагроможденным жилым помещениям, кучами лепившимся на каждом этаже и часто соединенным между собою. В каждой из этих каморок была мебель, высеченная, как пол и стены, из скальной породы. Право прохода через эти кроличьи норы было довольно запутанным, но всегда основывалось на системе гильдий, существовавшей в Вакке. И если кто-либо нарушал его, посягая на чью-то привилегию жить в уединении, то такой случай становился предметом разбирательства суда или священников.
   В одной из таких нор Туска, добросердечная жена Киале, отвела Юлию комнату. Она не имела крыши, и ее стены изгибались наружу, так что Юлию казалось, что его поместили внутрь какого-то гигантского каменного цветка.
   В Вакк тоже попадало немного естественного света, но здесь было темнее, чем на Рынке. Воздух был полон сажи от коптивших ламп, но тем не менее духовные лица взимали налог с каждой лампы, которые все имели свои индивидуальные номера, высеченные в глиняном основании. Поэтому лампы старались жечь поменьше. Таинственные туманы, клубившиеся на Рынке, были здесь почти незаметны.
   От Вакка прямо к Реку вела галерея. Ниже была расположена пещера с высокими сводами под названием Гройн, где воздух был чист и свеж, но обитатели Вакка смотрели на жителей Гройна как на варваров, в основном потому, что те были членами низших гильдий – мясников, дубильщиков кож, копателями сланца, глины, ископаемого дерева…
   В скале, соединяющей Гройн и Рек и напоминающей пчелиные соты, находилась еще одна пещера, полная жилищ и скота. Она называлась Прейн, и ее многие избегали. К моменту появления Юлия она начала энергично расширяться гильдией саперов. Прейн служил приемником для фекальных стоков, которые затем подавались на поля, засеянные культурами, прекрасно растущими в темноте и тепле, созданном гниющей фекальной массой. Фермеры в Прейне вывели новый сорт птиц под названием приты, у которых были светящиеся пятна на крыльях и вокруг глаз. Местные жители держали притов в клетках, как домашних животных, хотя они также облагались налогом в пользу бога Акхи.
   «В Гройне люди грубы, а в Прейне тверды», гласила местная пословица. Но Юлию весь этот народ казался лишенным жизни, за исключением моментов, когда его охватывал азарт игр. Редкими исключениями были те немногие торговцы и охотники, которые занимали на Рынке жилища, принадлежащие их гильдиям, и имели возможность регулярно выезжать по делам на волю, как те два господина, с которыми жизнь столкнула Юлия.
   От всех основных пещер и от более мелких к глухой скале вели многочисленные туннели и тропинки, которые поднимались и опускались. В Панновале ходили легенды о мифических зверях, которые приходили из первобытной тьмы скалы, о похищенных ими людях. Лучше уж сидеть, не рыпаясь, в Панновале, где Акха присматривал за своим народом недремлющим слепым оком. И, наконец, лучше уж Панновал и все эти налоги, чем холод неуютного внешнего мира.
   Все эти легенды хранила в своей памяти гильдия сказителей, члены которой стояли на каждой лестнице или околачивались на террасах, плетя свои фантастические сказания. В этом мире туманного мрака слова были подобны зажженным свечам.
   В одну из частей Панновала, о которой в народе говорили только шепотом, путь Юлию был закрыт. Это было Святилище. В эту святая святых можно было попасть по галерее и лестнице из Рынка, но они охранялись милицией. Молва об этом месте была дурная, так что добровольно туда никто не хотел даже приближаться. В Святилище жила милиция, охранявшая закон Панновала, и жрецы, охранявшие его душу.
   Все это общественное устройство выглядело настолько великолепным в глазах Юлия, что он долго не мог понять всю его мерзость.
   Юлию понадобилось совсем немного времени, чтобы убедиться, как жестко регламентируется жизнь этого народа. Местные жители не высказывали какого-либо удивления по поводу той системы, в которой они родились. Но Юлий, привыкший к просторам и естественному закону выживания, был чрезвычайно удивлен тем, что каждое их движение было ограничено рамками закона. И при этом все они считали, что находятся в особо привилегированном положении.
   Располагая на вполне законных основаниях запасом шкур, Юлий собирался открыть лавку рядом с лавкой Киале и начать торговлю. Он, однако, обнаружил, что существует много положений, которые запрещают ему это весьма простое дело. А торговать без лавки он не мог, потому что на это нужно было иметь особое разрешение, которое выдавалось только урожденному члену гильдии разносчиков. Ему нужны были справки о прохождении ученичества в подмастерьях и о членстве в гильдии. Все это могло выдать только духовенство. Кроме того, ему нужно было иметь удостоверение, выдаваемое милицией вместе с характеристикой, и документы о страховке. Точно так же он не мог стать полным владельцем комнаты, которую для него сняла Туска, пока милиция не выдаст ему соответствующие документы. Он не удовлетворял даже самому элементарному требованию: наличию веры в бога Акху и справки о регулярных приношениях богу.
   Капитан милиции, перед которым предстал Юлий, изрек:
   – Все очень просто, дикарь. Прежде всего тебе следует обратиться к святому лицу.
   Разговор происходил в небольшой каменной комнате с балконом, выходящим на одну из террас Рынка. С балкона можно было прекрасно наблюдать за всем происходящим.
   Поверх обычных шкур на капитане был накинут черно-белый плащ длиной до пола. На голове красовалась бронзовая каска со священным символом Акхи – колесом с двумя спицами. Кожаные сапоги доходили до середины икр. За ним стоял фагор с черно-белой лентой, повязанной вокруг волосатого белого лба.
   – Да ты на меня смотри и слушай внимательно! – прорычал капитан. Но глаза Юлия непроизвольно косились в сторону молчащего фагора, удивлявшего юношу самим фактом своего присутствия.
   Анципитал стоял молча, со спокойным видом, выражая своей позой полное безразличие. Его рога были затуплены: их острия отпилены, а режущие кромки стесаны. На шее у него был кожаный ошейник и ремень, полуприкрытый белым волосом – знак покорности власти человека. И все же он представлял опасность для жителей Панновала. Многие офицеры появлялись на людях в сопровождении послушного фагора. Те отличались способностью прекрасно видеть в темноте. Простой народ боялся этих животных с шаркающей походкой, которые говорили на упрощенном алонецком языке из восьмисот пятидесяти слов. Как можно, думал Юлий, общаться с такими зверями, зверями, которых люди снежных просторов ненавидели со дня своего рождения. И которые увели в неволю его отца.
   Разговор с капитаном не обещал ничего хорошего, но это были только цветочки. Юлий не имел даже права жить, если не подчинится правилам, число которых казалось бесконечным. Но Киале постарался внушить ему, что ему ничего не остается, как подчиниться. Чтобы стать гражданином Панновала, нужно было научиться думать и чувствовать как панновалец.
   Ему было дано указание приходить к священнику, который жил неподалеку от его комнаты. Последовали многочисленные многочасовые беседы, в ходе которых священник вдалбливал ему историю Панновала, возникшего из тени великого Акхи на вечных снежных просторах, и в течение которых он был вынужден заучивать наизусть многие отрывки из священного писания. Ему также приходилось делать то, о чем просил его священник Сатаал, включая и беготню по разным поручениям. Сатаал был ленив от природы. Для Юлия был маленьким утешением тот факт, что все дети Панновала, без исключения, проходили этот курс обучения.
   Сатаал был человеком крепкого сложения, с бледным лицом, с небольшими ушами, но тяжелый на руку. В случае, когда ученик нуждался в хорошем внушении, Сатаал забывал даже свою лень. Голова его была обрита, посеребренная борода заплетена в косички, как это делали многие священники его ордена. Одет он был в черно-белую сутану, свисающую до колен. Лицо его было изрыто оспой. Юлий не сразу понял, что, несмотря на седые волосы, Сатаал не достиг еще и среднего возраста. Вероятно, ему не было даже двенадцати лет. Тем не менее ходил он согбенной походкой, свидетельствующей о солидном возрасте и большой набожности.
   Когда Сатаал обращался к Юлию, голос его всегда звучал доброжелательно, но как бы издалека, тем самым подчеркивая пропасть между ними. Юлия успокаивало отношение к нему этого человека, которое, казалось, говорило: «Это твоя работа, но также и моя. И я не стану усложнять жизнь и тебе и себе, докапываясь до твоих подлинных чувств». Поэтому Юлий помалкивал, прилежно зубря напыщенные вирши.
   – Но что же это означает? – как-то спросил Юлий, не поняв какого-то места в священном писании.
   Сатаал медленно поднялся, заслонив плечами свет, падавший ему на затылок, нагнулся к Юлию и сказал нравоучительно:
   – Сперва выучи, а потом пытайся понять. После того как ты выучишь, мне легче будет растолковать тебе то, что ты выучил. Ты должен учить сердцем, а не головой. Акха никогда не требовал понимания от своего народа. Только послушание.
   – Но ты сказал, что Акхе нет никакого дела до Панновала.
   – Главное – что Панновалу есть дело до Акхи. Ну, давай еще раз:
Кто жаждет палящих лучей Фреира,
Тот к нему попадет на крючок:
И потом уже будет поздно сетовать,
Что слабая плоть не способна выдержать жара.

   – Но что все это значит? Как я могу учить то, что не понимаю? – спросил Юлий.
   – Повторяй за мной, сын мой, – сурово сказал Сатаал. – Кто жаждет…

   Юлий чувствовал себя придавленным этим темным городом. Его густые тени обступали со всех сторон, стискивая душу. Во сне он часто видел мать, и кровь струилась у нее изо рта. Вздрагивая, он просыпался и лежал в постели, устремив взгляд вверх, в далекий потолок, крышу Вакка. Временами, когда воздух был относительно чист, он мог увидеть прилепившихся к потолку летучих мышей и свисающие сталактиты. И тогда им овладевало страстное желание вырваться из этой ловушки, в которую он сам себя загнал. Но идти было некуда.
   Однажды, охваченный среди ночи отчаянием, он пополз за утешением в дом Киале. Тот рассердился, когда Юлий нарушил его сон, но Туска нежно заговорила с ним, как с сыном, поглаживая ему руку.
   Затем она тихо заплакала и сказала, что у нее тоже был сын, примерно одного возраста с Юлием, по имени Усилк. Он был хорошим парнем, но милиция его забрала за преступление, которого – это она знала точно – Усилк никогда не совершал. Каждую ночь она думала о нем. Его бросили в одно из самых страшных мест в Святилище – под надзор фагоров, и она уже не надеялась увидеть его вновь.
   – Милиция и священники очень несправедливы, – почти шепотом сказал ей Юлий. – Мой народ иногда живет впроголодь, но все мы равны, и стойко переносим все тяготы жизни.
   Помолчав, Туска ответила:
   – В Панновале есть люди, которые не изучают писание, а мечтают о свержении правителей. Но без правителей Акха уничтожит нас.
   Юлий пристально вглядывался в ее лицо.
   – Ты думаешь, что Усилка забрали потому… потому что он хотел свергнуть нынешнюю власть?
   Едва слышным голосом она прошептала, крепко держа его за руку.
   – Ты не должен задавать таких вопросов, а то попадешь в беду. В Усилке всегда жил бунтарь, может, он связался с дурными людьми…
   – Ну, хватит болтать, – крикнул Киале. – Женщина, быстро в постель. А ты иди к себе, Юлий.
   Обо всем этом Юлий думал во время своих занятий с Сатаалом. Внешне он держался с подчеркнутым почтением.
   – Ты совсем не дурак, хотя и дикарь, – сказал Сатаал. – Но мы это быстро исправим. Скоро ты перейдешь на другую стадию обучения. Ибо Акха является богом земли и подземелья. И ты поймешь, как живет земля и мы все в ее венах. Эти вены называются октавы земли, и ни один человек не будет ни здоров, ни счастлив, если он не живет в своей собственной земной октаве. Шаг за шагом к тебе придет откровение. Не исключено, если ты будешь прилежно учиться, то тоже сможешь стать священником и служить Акхе.
   Юлий помалкивал. Он не хотел, чтобы Акха оказывал ему особое внимание. И без того вся жизнь в Панновале была для него откровением.
   Мирные дни шли своей чередой. Юлию все больше нравилось невозмутимое спокойствие и терпение Сатаала. Обучение уже не вызывало в нем неприязнь. Даже покинув священника, он продолжал думать о его учении. Все было необычно и отличалось волнующей новизной. Сатаал сказал ему, что некоторые священники, которые постились, могли общаться с мертвыми и даже историческими лицами. Юлий никогда не слышал ничего подобного, но почему-то не решался назвать все это чепухой.
   Он стал бродить один по окраинам города, и вскоре густые тени стали для него привычными. Он прислушивался к людям, которые часто говорили о религии, внимал на углах речам сказителей, которые часто привносили в свои рассказы элементы религии.
   Религия была романтическим порождением тьмы, также как страх был тем чувством, которое преследовало всех, живущих на Перевале, где часто слышался гром барабанов и звон бубнов, отгоняющих злых духов. Постепенно Юлий увидел в религии не вакуум, а ядро истины – нужно было объяснить, почему и как люди живут и умирают. Только дикарям не нужно никаких объяснений. Самопознание было похоже на поиск следа зверя на снегу.
   Однажды он попал в дурно пахнущую часть Прейна, где по длинным каналам на поля подавался человеческий кал. Здесь люди были твердой породы, как говорилось в пословице. Какой-то мужчина с коротко остриженными волосами – а значит, не священник и не сказитель – прыгнул на тележку, развозившую навоз.
   – Друзья! – крикнул он. – Послушайте меня минуту. Бросьте работу и выслушайте, что я хочу сказать. Я говорю не от себя лично, а от имени Великого Акхи, чей дух движет мною. Я должен говорить за него, хотя и рискую жизнью. Священники искажают слова Акхи ради своих выгод.
   Люди останавливались, чтобы послушать. Двое пытались поднять молодого человека на смех, но остальные проявили молчаливый интерес, включая и Юлия.
   – Друзья, священники утверждают, что мы должны жертвовать для Акхи, и больше ничего, а он будет охранять нас в великом сердце его горы. Это ложь. Жрецы довольны, и им наплевать на то, что мы, простые люди, страдаем. Акха говорит моими устами, что мы должны стать лучше, чем мы есть. Наша жизнь слишком легка: как только мы уплатили налоги, совершили жертвоприношения, нас уже больше ничто не заботит! Мы просто балдеем, да развлекаемся, да смотрим спортивные состязания. Вы часто слышали, что Акхе нет до вас никакого дела, что он весь поглощен своим единоборством с Вутрой. Но мы должны сделать так, чтобы ему было до нас дело, мы должны стать достойными его внимания. Мы должны перевоспитаться, да, перевоспитаться! И священники, живущие в свое удовольствие, тоже должны перевоспитаться.
   Кто-то крикнул, что появилась милиция.
   Молодой человек запнулся.
   – Мое имя Нааб. Запомните, что я вам скажу. Мы не должны оставаться безучастными зрителями в великой битве между Небом и Землей. Я вернусь, и снова буду разносить эти слова по всему Панновалу. Встряхивайтесь, перевоспитывайтесь, пока не поздно!
   Как только он спрыгнул с повозки, по толпе прошло волнение. Огромный фагор на поводке, который держал солдат, ринулся вперед. Он схватил Нааба за руку своими мощными, покрытыми роговицей пальцами. Тот вскрикнул от боли, но волосатая рука обхватила его за шею и потащила в сторону Рынка, к Святилищу.
   – Не стоило ему говорить подобные вещи, – пробормотал стоящий рядом с Юлием седой мужчина, когда толпа начала расходиться. Сам не зная почему, Юлий пошел за мужчиной, догнал его, схватил за руку.
   – Но ведь Нааб не говорил ничего против Акхи, почему же его забрала милиция?
   Мужчина украдкой посмотрел по сторонам.
   – Я вижу, что ты дикарь, иначе бы не задавал глупых вопросов.
   В ответ Юлий поднял свой кулак.
   – Я не глуп, иначе не задал бы тебе такого вопроса.
   – Если бы ты не был глуп, ты бы помалкивал. Как ты думаешь, кому принадлежит власть? Священникам, и только им! И если ты будешь выступать против них…
   – Но ведь эта власть – власть Акхи…
   Седой человек скользнул во тьму. Там, в этой все время настороженной тьме, ощущалось присутствие чего-то жуткого, таинственного, внушающего ужас. Акхи?

   Однажды в Реке должно было состояться большое спортивное состязание. Именно в этот день мысли и чувства Юлия обрели четкую конкретную форму. Он вместе с Киале и Туской спешил к месту соревнований. В нишах горели лампы, ярким светом указывая дорогу из Вакка в Рек, и толпы людей карабкались по каменным узким проходам, с трудом поднимаясь по истертым ступеням, окликая друг друга, и заполняли амфитеатр.
   Увлекаемый толпой, Юлий вдруг увидел огромное помещение, стены которого были изогнуты и освещались колеблющимся светом. По правде говоря, он увидел только часть прохода, по которому должна была пройти чернь. И в тот момент, когда по этому проходу двинулся Юлий, в обрамленном далеком пространстве появился сам Акха – высоко над головами людского сборища.
   Юлий уже не слышал, что говорил ему Киале. Взор Акхи был устремлен на него, чудовищный дух тьмы внезапно обрел зримые черты.
   Гремела музыка – пронзительная, подстегивающая нервы. Она играла для Акхи, который стоял, огромный и недоступный, с гневом во взоре. Его невидящие каменные глаза видели все. С губ его стекало презрение.
   Ничего подобного Юлий не видел в своей безмолвной пустыне. Колени его задрожали и могучий голос внутри него, голос, совершенно непохожий на его собственный, воскликнул:
   – О Акха, наконец я верю в тебя! Ты – властелин мира! Прости меня, позволь мне быть твоим слугой!
   И все же вместе с этим голосом, который молил, чтобы его поработили, звучал другой, более трезвый. Он говорил: «Народ Панновала должен понять великую истину, которой следует проникнуться, поклоняясь Акхе».
   Он удивился противоречивым чувствам, обуревавшим его, причем острота противоречия не уменьшилась, когда они вошли в помещение и высеченный из камня бог стал виден лучше. Нааб говорил: «Мы не должны оставаться безучастными зрителями в великой битве между Небом и Землей». Сейчас он почувствовал, как эта борьба идет внутри его самого.
   Игры были захватывающими. За состязаниями в беге и метании копья последовали выступления борцов, в которых принимали участие люди и фагоры. Причем у последних рога были отпилены. А затем началась стрельба по летучим мышам, и Юлий, отбросив на время свои благочестивые мысли, стал с интересом наблюдать. Он боялся летучих мышей. Высоко над головой потолок Река был унизан пушистыми тварями, которые размахивали своими крыльями в перепонках. Лучники выходили на арену и по очереди выпускали в летучих мышей стрелы, к которым были прикреплены шелковые нити. Пораженные стрелами мыши падали вниз и служили трофеями счастливцам.
   Победителем оказалась девушка. На ней было прекрасное одеяние, плотно охватывающее шею и ниспадающее свободными складками. Натягивая лук, она тщательно прицеливалась и сбивала одну мышь за другой. Волосы у нее были длинные и темные. Звали ее Искадор. Толпа бурно ее приветствовала, но, казалось, никто больше не радовался ее победе, чем Юлий.
   Затем были бои гладиаторов – мужчины против мужчин, мужчины против фагоров. Кровь и смерть заполнили арену. И все это время, даже когда Искадор натягивала свой лук, изгибая прелестный стан, – даже тогда Юлия не покидало ощущение радости от обретения чудесной веры. Он как должное принял наполнившую его сумятицу чувств, которая должна была уступить место спокойной вере, приходящей вместе с умудренностью жизни.
   Он вспомнил легенды, которые слышал, сидя у отцовского костра. Старшие рассказывали о двух часовых в небе и о том, как люди однажды оскорбили бога небес, имя которому было Вутра. И поэтому Вутра перестал обогревать землю своим теплом. Сейчас часовые ждали того момента, когда Вутра вернется, чтобы снова с любовью посмотреть на землю: может, люди стали вести себя лучше. И если бы он убедился, что дело обстоит именно так, он положил бы конец этим холодам.
   Что же, Юлий должен был признать правоту слов Сатаала: его народ дикари. Если бы это было не так, разве позволил бы его отец утащить себя фагорам? Да, в сказаниях должно быть зерно истины. Поскольку здесь, в Панновале, существовал более аргументированный вариант сказания, Вутра оказался просто мелким божком. Но он был мстителен, и в небесах ему жилось свободно. И именно из небес исходила опасность. Акха был великим земным богом, правившим в подземелье, где человек чувствовал себя в безопасности. Двое часовых не были благосклонны к людям; поскольку они находились на небе, то принадлежали Вутре и могли напасть на человечество.
   Заученные стихи стали приобретать смысл. От них исходил свет истины. И Юлий с удовольствием стал повторять про себя то, что раньше заучивал так неохотно, устремив при этом свой взгляд на Акху.
Небеса вселяют напрасные надежды,
Небеса не знают границ.
От всех их напастей и бед
Вас защищает земля Акхи над нашими головами.

   На следующий день он со смиренным видом предстал перед Сатаалом и сказал, что обратился в новую веру.
   Барабаня пальцами по коленям, Сатаал обратил к нему свое бледное обрюзгшее лицо.
   – Как ты обратился в новую веру? В эти дни ложь наводнила Панновал.
   – Я взглянул на Акхи. Впервые я увидел его так отчетливо. Сейчас мое сердце открыто.
   – Еще один лже-пророк арестован на днях.
   Юлий ударил себя кулаком в грудь.
   – То, что я чувствую внутри себя, не ложь, отец.
   – Это не так просто, – заметил священник.
   – Нет, это очень просто, и сейчас все станет очень легко! – Он упал к ногам священника, рыдая от охватившей его безумной радости.
   – Ничто не может быть просто.
   – Владыка, я всем обязан тебе. Помоги мне. Я хочу быть священником, как и ты.

   В течение следующих нескольких дней Юлий бродил по темному лабиринту переходов. Он уже не чувствовал себя подобно заключенному, брошенному во мрак подземелья. Он находился в благословенном месте, защищенном от всех жестоких стихий, которые сделали его дикарем. Он понял, какое это блаженство – жить в теплом полумраке, без восходов и закатов, без дней и ночей, без свежего дыхания ветра…
   Он понял, как прекрасен Панновал со всей его подземной архитектурой. В течение столетий пещеры украшались росписями художников, резьбой по камню, причем многие фрагменты повествовали о жизни Акхи и тех битвах, в которых он принимал участие, а также о будущих сражениях, которые он будет устраивать, когда люди поверят в его силу. Там, где картины стерлись, поверх них были написаны новые. Художники постоянно были за работой, часто с опасностью для жизни взбираясь на леса, которые, подобно скелету какого-то мифического длинношеего животного, поднимались вверх, к самой кровле.
   – Что с тобой, Юлий? Ты ничего не замечаешь вокруг, – сказал Киале.
   – Я хочу стать священником. Я так решил.
   – Но они не позволят стать священником тебе, человеку со стороны.
   – Мой учитель обратился по этому поводу к властям.
   Киале задумчиво потрогал себя за нос, затем потер уголок рта, как будто слова Юлия озадачили его. Но глаза юноши настолько привыкли к вечному полумраку, что он мог замечать любое изменение лица своего друга. Когда Киале, не говоря ни слова, шагнул вглубь своей лавки, Юлий последовал за ним.
   Киале положил руку на плечо юноши.
   – Ты хороший парень. Ты напоминаешь мне Усилка. Но мы не будем говорить об этом… Послушай меня: Панновал уже не тот, каким он был, когда я был мальчишкой и босиком бегал по его базарам. Я не знаю, что случилось, но мира уже нет. Все эти разговоры о грядущих переменах, на мой взгляд, ерунда. Даже священники принялись за это дело, с пеной у рта доказывая необходимость перевоспитания и самоусовершенствования. По-моему, от добра добра не ищут. Понял, что я хочу сказать?
   – Да, понял.
   – Ну что же. Ты, вероятно, думаешь, что жрецом быть легко. Но я бы не советовал тебе становиться им именно сейчас. Священники начинают проявлять строптивость. Я слышал, что сейчас в Святилище казнят еретиков-священников. Лучше тебе оставаться у меня учеником и заниматься своим делом. Понял? Я желаю тебе только добра.
   Юлий не поднимал глаз от пола.
   – Я не могу объяснить, что я чувствую, Киале. В меня вселилась какая-то надежда. Я думаю, что положение должно измениться. Я тоже хочу стать другим, но пока не знаю – как.
   Вздохнув, Киале убрал руку с плеча Юлия.
   – Ну что же, парень. Потом не говори, что я тебя не предупреждал.
   Несмотря на его ворчливый тон, Юлий был тронут его заботой. А Киале сообщил о намерениях Юлия своей жене. И когда вечером Юлий вернулся в свою комнату, на пороге появилась Туска.
   – Священники могут ходить везде, куда им вздумается. Когда ты будешь посвящен в сан священника, то для тебя не будет существовать никаких запретов. Ты сможешь запросто бывать и в Святилище.
   – Думаю, что это так.
   – В таком случае, ты сможешь узнать, что случилось с Усилком. Попробуй, ради меня. Скажи ему, что я все еще вспоминаю его. И приди и скажи мне, если узнаешь хоть что-нибудь о нем.
   Она умоляюще дотронулась до его руки. Юлий смущенно улыбнулся.
   – Ты очень добра, Туска. Но неужели бунтари, которые желают свергнуть правителей Панновала, ничего не знают о твоем сыне?
   Туску вдруг охватил страх.
   – Юлий, ты станешь совсем другим, когда примешь сан. Поэтому я больше ничего не скажу. Я боюсь повредить остальным членам семьи.
   Юлий потупил взор.
   – Да покарай меня Акха, если я когда-нибудь причиню вам зло.

   В следующий раз, когда он появился у священника, рядом с Сатаалом стоял солдат, держа на привязи фагора. Священник спросил Юлия, готов ли он пожертвовать всем, что имеет, ради служения Акхе. Юлий ответил, что да, готов.
   – Да исполнится сие. – Священник хлопнул в ладоши, и солдат удалился. Юлий понял, что лишился всего, чем обладал, кроме одежды, которая была на нем, да ножа, который украсила резьбой его мать. Не говоря ни слова, Сатаал, поманив его пальцем, направился в сторону задней части Рынка. С бьющимся сердцем Юлий последовал за ним.
   Когда они подошли к деревянному мосту, переброшенному через ущелье, в котором бушевал Вакк, Юлий бросил взгляд назад. Его взгляд скользнул мимо шумной толпы, оживленно что-то меняющей, чем-то торгующей, о чем-то спорящей, и устремился туда, где через раскрытые ворота был виден ослепительный снег.
   Не зная почему, он вспомнил об Искадор, девушке с темными развевающимися волосами. Затем поспешил за священником.
   Они взбирались вверх, по террасам мест паломничества, где люди, толкаясь, спешили положить свои приношения к ногам идола. Сзади была перегородка с замысловатым рисунком. Сатаал быстро прошел мимо нее и направился к узкому проходу по небольшим ступенькам. Когда они повернули за угол, свет быстро померк. Звякнул колокольчик. Охваченный беспокойством Юлий споткнулся. Он попал в Святилище быстрее, чем ожидал.
   Впервые за время пребывания в перенаселенном Панновале вокруг него не было ни души. Их шаги отдавались гулким эхом. Юлий ничего не мог разглядеть. Священник впереди него казался бестелесным призраком, ничем, темнотой в темноте. Юлий не осмеливался ни остановиться, ни заговорить. От него сейчас требовалось одно: слепо идти за своим наставником, и все, что бы ни произошло, он должен воспринимать как испытание своей веры. Если Акха любит хтоническую тьму, то также должен любить ее и он. Тем не менее пустота, которая, казалось, шелестела в ушах, тяготила его.
   Они уже целую вечность продолжали спускаться во чрево земли.
   Мягко, внезапно, возник свет. Колонна света пронизывала озеро стоячего мрака, образуя на дне его яркий круг, к которому направлялись двое погруженных во тьму людей. Грузная фигура священника была четко видна на фоне света. К Юлию начало возвращаться осознание того, где он находится.
   Стен не было.
   И это обстоятельство вызывало еще больший страх, чем полная тьма. Юлий уже привык к замкнутому пространству, к тому, что вокруг него были каменные перегородки, и он постоянно натыкался на кого-нибудь – спину незнакомого мужчины, плечо женщины… И теперь его охватил острый приступ агорафобии. Он не удержался на ногах и упал, издав придушенный стон.
   Священник не обернулся. Он достиг того места, где колонна света упиралась в пол, и продолжал идти дальше, постукивая каблуками, так что его фигура почти мгновенно скрылась за туманом столба света.
   Придя в ужас от мысли, что может остаться один, юноша стремительно вскочил и побежал вперед. Когда его пронзил столб света, он взглянул вверх. Там, над собою, он увидел отверстие, через которое падал обыкновенный дневной свет. Там, наверху, был знакомый ему с детства мир, от которого он отрекался ради бога тьмы.
   Он увидел зубчатую скалу. И он понял, что находится в пещере, своими размерами превышающей весь Панновал. По какому-то сигналу, возможно звону колокольчика, раздавшемуся вдалеке, кто-то наверху приоткрыл дверь во внешний мир. Предупреждение? Соблазн? Или просто для драматического эффекта?
   Возможно, все вместе, подумал он. Ведь жрецы намного умнее его. И он поспешил за исчезающей фигурой священника. Через секунду он скорее почувствовал, чем увидел, что свет позади него померк. Дверь в высоте закрылась. Он снова очутился в полной темноте.
   Наконец они достигли дальнего конца гигантской пещеры. Юлий услышал, как замедлились шаги священника. Не колеблясь ни секунды, Сатаал подошел к двери и постучал. Через несколько мгновений дверь медленно отворилась. В воздухе над головой пожилой женщины висела лампа. Женщина, непрерывно шмыгая носом, пропустила их в каменный коридор, а затем закрыла за ними дверь.
   Пол в коридоре был устлан циновками. Вдоль стен на уровне пояса проходила лента с искусной резьбой. Юлию хотелось рассмотреть ее поближе, но он не осмелился. Остальное пространство стен было без украшений. Шмыгающая носом женщина постучала в одну из дверей. Когда послышался ответный стук, Сатаал распахнул дверь и подал знак Юлию входить. Нагнувшись, он прошел под протянутой рукой своего наставника в комнату. Дверь закрылась за ним. Он видел Сатаала в последний раз.
   Комната была обставлена переносной каменной мебелью, покрытой цветными накидками. Она освещалась двойной лампой на железной подставке. Два человека, сидящие за столом, подняли головы, оторвавшись от чтения каких-то документов. Один из них был капитаном милиции. Его каска с эмблемой в виде колеса лежала рядом с ним на столе. Другой был худой и седой священник с приветливым лицом, который постоянно мигал, как будто один вид Юлия ослепил его.
   – Юлий из внешнего мира? Поскольку ты здесь, ты сделал еще один шаг на пути служения богу Акхе, – проговорил священник пронзительным голосом. – Я – отец Сифанс, и прежде всего я должен спросить тебя, не отягощают ли твою душу какие-либо грехи и не хочешь ли ты в них исповедоваться?
   Юлий был сбит с толку тем, что Сатаал так внезапно покинул его, не шепнув на прощание ни слова. Но он подумал, что уже сейчас должен отказаться от таких мирских понятий, как любовь и дружба.
   – Мне не в чем исповедоваться, – угрюмо сказал он, не смотря в глаза священнику.
   Священник откашлялся. Заговорил капитан.
   – Юноша, взгляни на меня. Я капитан стражи северного прохода Эброн. Ты прибыл в Панновал на санях, запряженных упряжкой Грипси. Она была украдена у двух известных торговцев этого города, Атримба и Праста, которые жили в Вакке. Их тела были найдены в нескольких милях отсюда, пронзенные копьями. Судя по всему, их убили во сне. Что ты скажешь относительно этого преступления?
   Юлий смотрел в пол.
   – Я ничего об этом не знаю…
   – Мы думаем, что ты знаешь все. Если бы преступление было совершено на территории Панновала, ты заплатил бы смертью. Что ты на это скажешь?
   Юлий почувствовал, что его бьет озноб. Он совсем не ожидал такого поворота событий.
   – Мне нечего сказать.
   – Очень хорошо. Ты не сможешь быть священником, пока эта вина лежит на твоей совести. Ты должен сознаться в своем преступлении. Ты будешь брошен в одиночную камеру, пока не заговоришь.
   Капитан Эброн хлопнул в ладоши. Вошли два солдата и грубо схватили Юлия. Он несколько мгновений сопротивлялся, оценивая их силу, но когда ему резко заломили руки назад, он позволил увести себя.
   «Да, – подумал он. – Святилище полно священников и солдат. Ловко они меня провели. Какой я дурак, что попал им в лапы».
   Он вовсе забыл о тех двух господах. Двойное убийство тяжелым камнем лежало у него на сердце, хотя он пытался оправдаться перед собой, напоминая, что они тоже пытались убить его. Не одну ночь он, лежа в своей постели в Вакке и устремив взор в потолок, видел перед собой того господина, который старался подняться и вырвать копье из своих внутренностей.
   Камера была маленькая, сырая, темная.
   Когда он немного пришел в себя, то стал осторожно обшаривать все вокруг. Но в камере, кроме зловонной сточной канавы и низкой скамьи для спанья, ничего не было. Юлий уселся на скамью и закрыл лицо руками.

   Ему дали достаточно времени, чтобы подумать. Его мысли в этой непроницаемой тьме жили собственной жизнью, как будто были порождением бредового состояния. Люди, которых он знал и которых не знал, сновали вокруг, занимаясь своими таинственными делами.
   – Мама! – закричал он.
   Онесса стояла перед ним такой, какой была до болезни – стройная и сильная, со строгим вытянутым лицом, которое с готовностью расплывалось в улыбке с едва приоткрывшимися губами. На ее плече была огромная вязанка хвороста. Перед нею трусил выводок черных рогатых поросят. Небо было ослепительно голубое, ярко светили Беталикс и Фреир. Онесса и Юлий шли по тропинке из темного леса и были ослеплены ярким светом. Казалось, что никогда они не видели такой пронзительной голубизны. Казалось, она заполнила весь мир.
   Перед ними было разрушенное здание, к которому примыкала лестница из таких же полуразрушенных камней. Онесса бросила на землю вязанку хвороста и почти бегом поднялась по лестнице. Она подняла вверх руку в перчатке. В морозном воздухе прозвучала ее песня.
   Редко видел Юлий свою мать в таком хорошем настроении. Почему он так редко видел ее такой? Не смея задать вопрос прямо, но страстно желая услышать ответ, или хотя бы слово, он спросил:
   – Кто построил этот дом, мать?
   – Он всегда стоял здесь. Он стар, как эти холмы.
   – Но кто построил его?
   – Не знаю. Может, отец моего отца, давным-давно. Наши предки были великими людьми, и у них были большие запасы зерна.
   Эта легенда о величии его предков по материнской линии была давно известна Юлию. Как и эта подробность о больших запасах зерна. Он поднялся вверх по разрушенным ступеням и с трудом открыл неподдающуюся дверь. Когда он вошел, придерживая плечом дверь, с пола поднялось облако снега. Там было полно золотистого зерна, которого им всем хватит надолго. И оно вдруг поползло к нему, огромные кучи стали перескакивать со ступеньки на ступеньку. Из-под зерна показались два трупа, два мертвеца, которые, широко раскрыв слепые глаза, потянулись к свету.
   Он с криком вскочил на ноги и шагнул к дверям камеры. Он не мог понять, откуда пришли эти страшные видения. Ведь не он же породил их.
   Он подумал: Тебе ли говорить о снах? Ты только сейчас вспомнил о своей матери. Ты ведь ни разу не сказал ей ласкового слова. И, похоже, ты действительно ненавидел своего отца. Ведь ты даже был рад, когда фагоры увели его.
   Нет, просто тебя ожесточила жизнь. Ты стал жестоким, хитрым. Ты убил двух торговцев. Что из тебя получится? Тебе лучше сознаться в убийстве и положиться на волю Божию.
   Ты так мало знаешь жизнь, ты хочешь постичь весь мир. Акха должен знать все. Его глаза видят все. А ты настолько ничтожен, что твоя жизнь – не более, чем то странное ощущение, которое возникает, когда у тебя над головой пролетает чилдрим.

   Юлий удивился собственным мыслям. Наконец он стал бить кулаком в дверь. Когда его вывели из камеры, он узнал, что пробыл в заточении всего три дня.

   В течение одного года и одного дня Юлий служил послушником в Святилище. Ему не разрешали покидать его пределы, и он жил все это время в келье. Он не знал, вместе или порознь плыли по небу Беталикс и Фреир. Желание вновь увидеть белое безмолвие постепенно покидало его, вытесняемое величественным полумраком Святилища.
   Он сознался в убийстве. Наказания не последовало.
   Худой седой священник с постоянно мигающими глазами, отец Сифанс, был главным наставником Юлия и других послушников. Он сложил руки на груди и сказал Юлию:
   – Тот печальный случай с убийством канул в прошлое. И тем не менее ты не должен забывать о нем, ибо, забыв, станешь думать, что его никогда не было. Все в этой жизни взаимосвязано, как связаны между собою пещеры Панновала. Твой грех и твое желание служить Акхе составляют одно целое. Ты думаешь, что только святость побуждает людей на службу Акхи? Не совсем так. Грех, чувство вины тоже толкают людей на служение богу. Возлюби тьму – и через свой грех ты примиришься с собственной ничтожностью.
   Грех. Это слово все время не сходило с уст отца Сифанса. Юлий как завороженный ловил это слово, слетавшее с уст учителя, стараясь при этом шевелить губами так, как это делал он. И, оставаясь один, он повторял заданное, воспроизводя те же движения, которые наблюдал у своего наставника.
   У отца Сифанса были собственные покои, куда он удалялся после занятий. Юлий же спал в общежитии вместе с другими послушниками. В отличие от духовных отцов, им были запрещены любые развлечения: вино, песни, женщины – все было под строгим запретом. А пища была попросту скудной. Она выделялась из приношений богу Акхе.
   – Я не могу сосредоточиться, я голоден, – сказал однажды Юлий своему наставнику.
   – Голод – это всеобщее чувство. Нельзя требовать от Акхи накормить досыта всех. Он защищает нас от враждебных сил.
   – Что важнее, выживание или личность?
   – Личность обладает значимостью лишь в своих собственных глазах. А грядущим поколениям принадлежит будущее.
   Юлий постепенно постигал софистическую манеру рассуждать.
   – Но поколения состоят из личностей.
   – Поколения не являются суммой личностей. Они вбирают в себя надежды, планы, историю, законы – и прежде всего преемственность. Они вбирают в себя как прошлое, так и будущее. Акха не хочет иметь дела с индивидуумами, поэтому личность должна быть приведена к полной покорности, и если понадобится – уничтожена.
   Довольно искусно духовный отец заставлял Юлия во всем с ним соглашаться. С одной стороны, он должен обладать слепой верой, а с другой – ему необходим трезвый разум. Ибо в своем многовековом существовании под землей обществу были необходимы все виды защиты, и оно требовало как молитв, так и рационалистического мышления. В священных песнопениях говорилось, что в будущем Акха может потерпеть поражение в своем единоборстве с Вутрой, и тогда мир будет объят небесным пламенем. Поэтому, чтобы избежать горения, индивидуальность должна быть погашена.
   Юлий шел по подземным залам, галереям, а новые мысли роем теснились в его голове. Они полностью опрокидывали его прежнее понимание мира – и в этом как раз и заключалась их прелесть, поскольку каждое новое проникновение в суть вещей подчеркивало, насколько далеко ушел он от прежнего невежества.
   Среди всех своих лишений он вдруг обрел существенное наслаждение, которое успокаивало его взбудораженную душу. Священники находили себе дорогу в темном лабиринте ощупью, как бы читая стены. Как это делалось, являлось великой тайной, в которую должны были со временем посвятить Юлия. Но в подземных лабиринтах можно было ориентироваться по музыке, услаждающей слух. Юлий по наивности думал, что слышит голос духов над головой. Ему и в голову не приходило, что это была мелодия, издаваемая однострунной врахой. И это не удивительно – ведь он никогда не видел враху. А если это не духи, то, вероятно, завывание ветра в расщелинах.
   Свое наслаждение мелодией он хранил в такой тайне, что ни у кого не спрашивал о слышимых им звуках, даже у своих товарищей-послушников, пока однажды не оказался с Сифансом на церковной службе. Хор занимал важное место в богослужении, и особенно монодия, когда один голос ввинчивался в пустоту мрака. Но что больше всего полюбилось Юлию, так это звуки инструментов Панновала.
   Ничего подобного он не слышал на Перевале. Единственная музыка, которую знали дикие племена – это рокот барабанов, постукивание костяшек, хлопание в ладони. Именно под влиянием этой волшебной музыки Юлий убедился в реальности своей пробуждающейся духовной жизни. Одна мелодия в особенности захватила его. Это была партия одного инструмента, который звучал громче всех других, затем резко обрывался на одной высокой ноте и затихал.
   Музыка почти заменила Юлию свет. Когда он говорил об этом со своими товарищами-послушниками, то обнаружил, что они совсем не разделяли его восторженность. Однако он понял, что в жизни послушников Акха занимал больше места, чем в его собственной. Большинство послушников или любили, или ненавидели Акху со дня своего рождения. Акха для них был составной частью мироздания.
   Когда Юлий в часы, отведенные для сна, старался разобраться во всех этих загадках, он ощущал вину за то, что не был таким, как другие послушники. Он любил музыку Акхи. Она была для него новым языком. Но ведь музыка – это творение гения человека, а не?..
   Когда он отметал одно сомнение, возникало другое. А как насчет языка религии? Разве это не творение людей, подобных отцу Сифансу?
   – Вера – это не спокойствие души, а томление духа, вечное томление. Только Великая Битва является успокоением.
   Что же, по крайней мере часть вероучения была несомненной правдой.
   Но вообще-то Юлий большей частью помалкивал и поддерживал лишь поверхностное знакомство со своими товарищами.
   Обучение послушники проходили в низком сыром туманном зале под названием Расселина. Иногда они пробирались туда в кромешной тьме, иногда при свете чадящих фитилей, почти не дающих света, которые несли духовные лица. Каждое занятие кончалось тем, что священник клал руку на лоб послушника, мял его, а затем делал характерный жест у виска, над чем послушники смеялись в своей спальне. Пальцы у священников были грубые оттого, что они постоянно скользили по стенам, читая их при стремительном передвижении по лабиринтам Святилища в кромешной тьме.
   Послушники сидели лицом к учителю на скамьях причудливой формы, сделанных из глиняных кирпичей. В каждой скамье был вырезан свой собственный рисунок, который позволял легко отыскать ее в темноте. Учитель сидел верхом на глиняном седле, слегка возвышаясь над учениками.
   По прошествии нескольких недель отец Сифанс впервые заговорил о ереси. Он говорил низким голосом, постоянно покашливая. Верить неправильно – это хуже, чем не верить вовсе. Юлий наклонился вперед. Он и Сифанс сидели без света, но в соседнем помещении трепетало пламя, которое освещало Сифанса сзади, образуя вокруг его головы туманно-желтый нимб, но лицо учителя оставалось в тени. Черно-белое одеяние скрадывало очертания тела, так что священник, казалось, слился с темнотой помещения. Вокруг них клубился туман, который струился за каждым, медленно проходящим мимо. Низкую пещеру наполняли кашель и бормотание. Методично и безостановочно, подобно маленьким колокольчикам, падали капли воды.
   – Приношение в жертву человека, отец? Ты сказал «приношение в жертву человека»?
   – Тело драгоценно, а дух преходящ. Тот говорит против священника, кто говорит, что нужно быть более умеренным в приношениях Акхе… Ты уже достаточно искушен в учении, и поэтому можешь присутствовать при казни… Обычай, оставшийся нам в наследство от варварских времен…
   Беспокойные глаза, как две крошечные горящие точки, мерцали в темноте, как сигналы из глубины пространства.

   Когда настал день казни, Юлий вместе с другими послушниками отправился по мрачным лабиринтам в самую большую пещеру Святилища. Света не было. Шепот заполнял темноту по мере того, как собиралось духовенство. Юлий тайком ухватился за оборку одеяния отца Сифанса, чтобы не потерять его в темноте. Затем раздался голос священника, который поведал о нескончаемой битве между Акхой и Вутрой. Ночь принадлежала Акхе, и священники были готовы защищать свою паству в течение долгой битвы. Те, кто выступал против своих хранителей, должны умереть.
   – Приведите заключенного!
   В Святилище много говорили о заключенных, но этот был особого рода.
   Раздался топот тяжелых сандалий милиции, послышалось шарканье ног.
   Вдруг тьму пронзил столб света.
   Послушники раскрыли рты от изумления. Юлий понял, что они находятся в том же громадном зале, через который когда-то его провел Сатаал. Источник слепящего света, как и раньше, находился высоко над головами.
   Столб света своим основанием упирался в распятую на деревянной раме человеческую фигуру. Как только осужденный издал крик, Юлий вспомнил квадратное, обрамленное короткими волосами лицо, пылающее страстью. Это был Нааб, молодой человек, выступление которого он слышал в Прейне.
   Юлий сразу узнал его голос, его пламенную речь.
   – Священники, я не враг вам, хотя вы и относитесь ко мне, как к врагу. Поколение за поколением вы погрязаете в бездействии, ваши ряды редеют, Панновал гибнет! Мы не должны быть пассивными служителями великого Акхи. Нет! Мы должны сражаться вместе с ним. Мы также должны страдать. Мы должны внести свой вклад в великую битву Неба и Земли! Мы должны очиститься, переделать себя.
   Позади привязанного к раме Нааба стояли милиционеры в сверкающих шлемах. Прибывали и новые, неся в руках дымящиеся головешки. Вместе с ними шагали на кожаных поводках фагоры. Все остановились и повернулись к осужденному. Головни взметнулись над головами. Дым ленивыми струями поднимался вверх. Несгибающееся тело великого кардинала со скрипом нагнулось вперед, согбенное под тяжестью одеяния и митры. Он три раза ударил жезлом в землю и пронзительно закричал на церковно-алонецком языке:
   – О великий Акха, наш воинственный бог! Предстань перед нами!
   Зазвенел колокол.
   Тьму пронзил еще один ослепительно-белый столб света, отчего темнота не рассеялась, а стала еще гуще, плотнее. Позади осужденного, позади фагоров и солдат вверх взметнулась фигура Акхи. Толпа заволновалась в томительном ожидании. Происходящее производило впечатление величественного действия: нечеловеческая голова бога, казалось, нависла над толпой, и рот ее был раскрыт, глаза же, как всегда, оставались незрячими.
   – Возьми эту презренную жизнь, о Великий Акха, и используй ее по своему усмотрению!
   Совершающие этот обряд быстро двинулись вперед. Один из них начал вращать ручку сбоку рамы. Рама со скрипом стала сгибаться. Заключенный негромко вскрикнул, когда его тело стало клониться назад. По мере того как на раме обнажались петли, тело выгибалось, делая его совершенно беспомощным.
   Два капитана шагнули вперед, ведя между собой фагора. Он остановился перед осужденным в типичной для анципиталов неуклюжей позе, нагнув вперед морду. Затупленные рога, расположенные примерно на уровне глаз приведших его солдат, были украшены наконечниками из серебра.
   Снова зазвучала музыка, звуки барабана, гонг, враха. Они заглушили крик Нааба. Вверх взвилась пронзительная трель флуччеля, затем звук оборвался.
   Согнутое почти вдвое тело с запрокинутой головой и загнутыми ногами, шея и грудь, беспомощно светящиеся в столбе света.
   – Возьми, о Великий Акха! Возьми то, что уже твое! Расправься с ним!
   Вопль священника послужил сигналом. Фагор шагнул вперед, наклонился. Его пасть раскрылась, и два ряда тупых зубов стиснули беззащитное тело. Челюсти сомкнулись. Фагор поднял голову, и из пасти у него торчал кусок плоти. Он шагнул назад, стал между двумя солдатами и с безразличным видом сглотнул. По его белой волосатой груди потекла струйка крови. Задняя колонна света погасла. Акха исчез во тьме. Многие послушники упали в обморок.

   Когда они, проталкиваясь через толпу, выходили из зала, Юлий спросил:
   – Но зачем нужны эти дьявольские фагоры? Они враги рода человеческого. Их всех нужно истребить.
   – Они – создания Вутры. Это видно по их цвету. Мы держим их, чтобы они постоянно напоминали нам о нашем общем враге, – сказал Сифанс.
   – А что станет с телом Нааба?
   – Не бойся, ничего не пропадет бесцельно, всему найдется применение. Бóльшая часть, возможно, пойдет горшечникам – им ведь всегда не хватает топлива. Но, по правде говоря, точно не знаю. Я предпочитаю держаться подальше от распоряжений администрации.
   Юлий не осмелился больше задавать вопросы отцу Сифансу, услышав в его голосе недовольство. Но про себя он все время повторял: «Грязные животные! Грязные животные! Акха не должен иметь с ними ничего общего». Но в Святилище было много фагоров, терпеливо вышагивающих рядом с милиционерами, а их светящиеся в темноте глаза пристально и недобро смотрели по сторонам из-под косматых бровей.

   Однажды Юлий рассказал своему наставнику, как его отца поймали фагоры.
   – Но ты не знаешь, убили ли они его. Фагоры не всегда такие злые. Иногда Акха усмиряет их дух.
   – Я уверен, что его уже нет в живых. Хотя – кто знает?
   Духовный отец почмокал губами, как бы в нерешительности, а потом наклонился в темноте к Юлию.
   – Конечно же, есть возможность точно узнать это, сын мой.
   – Но для этого понадобилось бы собрать большую экспедицию на север.
   – Нет, существуют другие способы. Менее обременительные. Со временем ты лучше поймешь сложности Панновала. А может, и нет. Есть особые группы духовных лиц, воинственные мистики, о которых ты ничего не знаешь. Но, наверное, об этом лучше ни слова…
   Юлий стал упрашивать священника. Его голос совсем понизился и был едва слышим сквозь плеск падающей рядом воды.
   – Да, воинственные мистики, которые отказываются от наслаждений плоти, но взамен приобретают таинственную силу…
   – Но это же проповедовал и Нааб, а его за это убили.
   – Его казнили по приговору суда. Лица, принадлежащие к высшему духовному сану, предпочитают, чтобы административные духовные лица оставались такими, какие они есть сейчас. Эти воинствующие мистики могут вступать в контакт с мертвыми. Если бы ты был одним из них, то мог бы поговорить с отцом после смерти.
   Юлий издал изумленный возглас и затих.
   – Мой сын, многие человеческие способности могут быть развиты до такой степени, что становятся почти божественными. Я сам, когда умер отец, с горя начал поститься, а после многих дней поста отчетливо увидел его висящим в земле, как будто в другой стихии. А уши у него были закрыты руками, как будто он слышал звуки, которые ему не нравились. Смерть – это не конец, а наше продолжение в Акхе – вспомни, что мы с тобой учили, сын мой.
   – Я все еще сержусь на своего отца. Возможно, из-за этого у меня были трудности. Он оказался слабым, а я хочу быть сильным. Где они, эти воинствующие мистики, о которых ты говоришь?
   – Если ты не веришь моим словам, а я это чувствую, то бессмысленно углубляться в эту тему. – В голосе священника слышалось раздражение.
   – Прости, отец. Я дикарь, как ты неоднократно говорил мне. Но ты считаешь, что священники должны переродиться, как об этом говорил Нааб, не так ли?
   – Я придерживаюсь середины. – Сифанс сидел, наклонившись вперед, и в напряженной тишине Юлий слышал шорох его сутаны. – Многие ереси приносят раскол в Святилище, и ты узнаешь это, когда примешь духовный сан. Когда я был молодым, было гораздо легче. Иногда мне кажется…
   Вдали раздался кашель и плеск воды.
   – Что тебе кажется?
   – Хватит с тебя и тех еретических мыслей, что у тебя уже есть. Никак не пойму, почему я вообще говорю с тобой об этом? Ну ладно, на сегодня все.

   В разговорах со своими товарищами Юлий постепенно узнал кое-что о пирамиде власти, которая цементировала Панновал в одно целое. Управление всеми делами находилось в руках священников, которые опирались на милицию и, в свою очередь, оказывали ей поддержку своим авторитетом. Не было верховного судьи, не было верховного вождя, подобного вождям племен, живущих в безмолвной пустыне. За спиной каждой группы священников стояла другая группа, за ней третья – и так далее. Ранги священников образовывали бесконечную иерархическую пирамиду, уходящую в метафизический мрак, и не было той последней инстанции, которая повелевала бы всеми остальными.
   Ходил слух, что некоторые ордена священнослужителей жили в пещерах, в далеких горах. В Святилище не было устоявшихся норм. Священники могли служить солдатами, и наоборот. Под покровом молитв и учений царила настоящая неразбериха. Акха был где-то там. Там, где была более крепкая вера.
   Где-то в этой иерархической цепочке и находились воинствующие мистики, которые могли общаться с мертвыми и творить другие чудеса, думал Юлий. Ходили слухи, к которым следовало прислушиваться в такой же мере, как к звуку падающей в колодец воды, что высоко над обитателями Святилища располагался орден священников, которые назывались, если их осмеливались называть, Хранителями.
   Хранители, по слухам, составляли секту, доступ в которую открывался только избранным. Эта секта сочетала в себе двойную роль – солдат и священников. Они хранили знание. Они знали то, чего не знали даже в Святилище, и это знание давало им силу. Храня прошлое, они претендовали на будущее.
   – Кто такие Хранители? Видели вы их? – спросил Юлий в беседе с отцом Сифансом. Тайна возбуждала его. Им овладело страстное желание стать членом таинственной секты.
   Приближался конец обучения. С течением времени Юлий возмужал. Он уже не оплакивал судьбу своих родителей. Да и дел в Святилище у него было достаточно. Он обнаружил в последнее время у своего отца-наставника ненасытную жажду сплетен. Обычно глаза его начинали мигать чаще, губы дрожали, и обрывки разных сведений срывались с его губ. Каждый день, когда двое мужчин работали в молитвенном зале своего ордена, отец Сифанс позволял себе небольшую долю откровения.
   – Хранители могут жить среди нас. Мы не знаем, кто они. По виду они ничем не отличаются от нас. Может быть, и я – Хранитель. Почем тебе знать?
   На следующий день, после молитвы, отец Сифанс поманил его рукой в перчатке и сказал:
   – Пошли, я покажу тебе кое-что. Все равно срок твоего послушничества скоро кончается. Ты помнишь, о чем говорили мы с тобой вчера?
   – Конечно.
   Отец Сифанс поджал губы, прищурил глаза, поднял свой острый нос к потолку и раз десять резко кивнул головой. Затем он засеменил прочь. Юлий последовал за ним. В этой части Святилища огни были редкостью, а в некоторых местах запрещены вовсе. Двое мужчин уверенно двигались в кромешной тьме. Юлий скользил пальцами правой руки по высеченному вдоль стены галереи рисунку. Через некоторое время они миновали Варрбороу. Юлий уже хорошо читал стены.
   Впереди должны быть ступеньки. Два прита со светящимися глазами трепыхались в ивовой клетке, указывая место, где соединялась главная галерея и боковая и начинались ступени. Юлий со своим духовным наставником медленно, клак, клак, клак, поднимался вверх. Мимо них по бесконечным проходам двигались в непроглядной тьме другие люди. Юлий без труда избегал столкновений с ними.
   Наконец они оказались в Тангвилде. Об этом сообщил рисунок на стене, который прочли пальцы Юлия. В никогда не повторяющемся, для каждого места своем, рисунке как бы из переплетенных ветвей пальцы Юлия то здесь, то там нащупывали фигурки зверей, которые, как думал Юлий, были плодом воображения давно умерших художников – эти животные прыгали и ползали, плавали и карабкались. По неизвестной причине Юлий представлял их себе в ярких красках. Лента высеченного рисунка шла вдоль стен во всех направлениях, и везде она была шириной в ладонь. Это составляло одну из тайн Святилища: всякий, кто запомнил различные узоры, характеризующие те или иные сектора, и зашифрованные знаки, указывающие на поворот, ступени, комнаты, могли с уверенностью ориентироваться в лабиринте коридоров.
   Они повернули в низкую галерею. Здесь рисунок на стене изображал каких-то мужчин, сидящих на корточках, с вытянутыми руками перед хижинами. «Мы, должно быть, перед входом куда-то», – подумал Юлий, с любопытством изучая рисунок ладонью.
   Сифанс остановился, и Юлий наткнулся на него, пробормотав извинения. Старый отец-наставник отдыхал, упершись в стену.
   – Помолчи и дай мне собраться с духом, – сказал он.
   Через минуту, как бы пожалев о том, что голос его прозвучал сурово, он добавил.
   – Я уже старею. Мне скоро будет двадцать пять лет. Но смерть одного человека ничего не значит для Акхи.
   Юлию стало страшно за него.
   Отец-наставник пошарил рукой по стене. Из каменной породы сочилась влага.
   – Да, здесь…
   Отец Сифанс открыл небольшой ставень. Во тьму ворвался луч яркого света. Юлий на секунду прикрыл глаза рукой; затем он встал рядом со священником и взглянул.
   У него вырвался возглас изумления. Внизу под ним лежал небольшой город, выстроенный на холме. Его во всех направлениях пересекали извилистые улицы, вдоль которых возвышались великолепные дома. Немного в стороне, в расселине, протекала бурная река. Некоторые дома, казалось, чудом держались на ее берегах. Люди, маленькие как муравьи, сновали по улицам, толкались внутри комнат без крыш. Шум дорожного движения едва доносился до того места, где стояли Юлий и Сифанс.
   – Где мы?
   – Это Вакк. Ты уже забыл его?
   И отец-наставник смешно сморщил нос. Видимо, удивление Юлия забавляло его.
   «Какой я еще наивный, – подумал Юлий. Я и сам мог догадаться об этом».
   Он увидел сводчатый проход, ведущий к Реку. Вглядываясь, он сумел разглядеть знакомые здания и тот проулок, где была его комната рядом с домом Киале и Туски. Он вспомнил их, вспомнил прекрасную черноволосую Искадор – и у него защемило в груди, хотя чувства его были притуплены, ибо не было никакого смысла тосковать по прошедшему. Киале и Туска наверняка забыли о нем, как и он забыл о них. Что больше всего его поразило, так это то, каким ярким и светлым показался ему Вакк. В его сознании он представлялся ему местом, погруженным в тень, где отсутствовали какие-либо цвета.
   Разница в восприятии указывала на то, насколько улучшилось его зрение за время пребывания в Святилище.
   – Помнишь, ты спросил меня, кто такие Хранители? Ты спросил, видел ли я их. Вот мой ответ.
   Он протянул руку в сторону города, находящегося под ними.
   – Люди там внизу не видят нас, и даже если посмотрят наверх, они нас не заметят. Мы – высшие существа по отношению к ним. Так же и Хранители являются высшими существами по отношению к простым членам ордена священников. Внутри нашей крепости есть другая крепость, тайная крепость.
   – Отец Сифанс, помоги мне. Эта таинственная крепость настроена дружественно к нам? Ведь то, что тайно, не всегда бывает дружественно.
   Отец-наставник быстро заморгал.
   – Вопрос скорее должен звучать так: необходима ли эта тайная крепость для нашего выживания? И ответ на это следующий: да, чего бы это ни стоило. Ты можешь подумать: что за странный ответ, тем более что он исходит от меня. Во всем я придерживаюсь середины, но только не в этом. Против крайностей нашей жизни, против того, от чего нас стремится защитить Акху, нужны крайние меры.
   Хранители хранят Правду. Согласно писанию, наш мир был изъят из огня Вутры. Много поколений назад люди Панновала осмелились бросить вызов Великому Акхе и ушли жить за пределы нашей священной горы. Города, подобные Вакку, были построены под открытым небом. Но потом мы были наказаны огнем, который Вутра со своими приспешниками обрушил на землю. Лишь немногие вернулись сюда, в наш дом.
   И это не просто писание, Юлий. Это история нашей жизни, жизни нашего народа. Хранители хранят в своей тайной крепости эту историю, а также многое из того, что осталось от жизни под открытым небом. Я думаю, что они ясно видят то, что для нас пока скрыто туманом.
   – А почему нам в Святилище не положено знать таких вещей?
   – Достаточно того, что мы знаем их в виде притч из Священного Писания. Лично я думаю, что неприкрашенная правда хранится в тайне от нас, во-первых, потому что люди, облеченные властью, предпочитают накапливать знания, ибо знания – это сила, а во-вторых, потому что они полагают, что если мы вооружимся знаниями, то снова попытаемся вернуться во внешний мир под открытое небо, когда Великий Акха изгонит снега.
   У Юлия гулко забилось сердце. Откровенность отца Сифанса удивила его. Если сила таится в знании, то где же место для веры? Ему вдруг пришло в голову, что его подвергают испытанию, и он почувствовал, с каким нетерпением священник ожидает его ответа. Стараясь не рисковать, он снова обратился к имени Акхи.
   – Ну конечно, если Акха изгонит снега, это будет как бы знак с его стороны, чтобы мы вернулись в мир под открытым небом. Противоестественно, когда мужчины и женщины рождаются и умирают в темноте.
   Отец Сифанс вздохнул.
   – Вот каков твой ответ. Ты ведь родился под открытым небом…
   – Я надеюсь и умереть там же, – сказал Юлий с жаром, удивившим его самого. Он боялся, что его непродуманный ответ может вызвать гнев отца-наставника. Но вместо этого старик положил ему на плечо руку в перчатке.
   – У всех нас противоречивые желания… – Было видно, что он боролся с собой: продолжать или промолчать, затем спокойно сказал: – Ну пошли, пора возвращаться. Ты пойдешь вперед. Ты уже отлично читаешь стены.
   Он закрыл ставень. В нахлынувшей на них тьме они какое-то время старались разглядеть друг друга. Затем по темным галереям вернулись назад.

   Посвящение Юлия в сан было знаменательным событием. Он постился в течение целых четырех дней, и у него немного кружилась голова, когда он предстал перед кардиналом в Латхорне. Вместе с ним было еще трое юношей одного с ним возраста, которые должны были принять духовный сан. В течение двух часов, облачившись в грубую одежду, они пели религиозные гимны.
   Их голоса пронзительно звенели в пустоте темного храма:
Тьма облекает нас как одежда,
А грешника жжет в наказание.
Судьба священника тяжела,
Но в то же время – великая честь.
Наградой нам служит лицезрение Акхи,
Доспехами – древность нашего права.

   Одинокая свеча стояла между ними и фигурой сидевшего кардинала, остававшегося неподвижным на протяжении всей церемонии. Возможно, он спал. В отдалении стояли три духовных отца-наставника, которые подготовили молодых людей к званию священника. Юлий смутно различал лицо Сифанса с его сморщенным от удовольствия носом, кивающего в такт песнопению головой… Милиции не было. Не было и фагоров.
   В конце обряда посвящения сухая спартанская фигура, одетая в черно-белое, с золотой цепью на шее, воздела руки над головой и гнусавым речитативом затянула молитву для вновь посвященных:
   – И, наконец, сделай так, о древний Акха, чтобы мы смогли еще глубже проникнуть в пещеры твоей мысли, пока не обнаружим тайны того безграничного океана без начала и без конца, который в миру называют жизнью, но который мы, посвященные, считаем всем тем, что находится за пределами Жизни и Смерти.
   Заиграли флуччели, и музыка наполнила Латхорн и сердце Юлия.
   На следующий день он получил первое задание: посетить заключенных Панновала и выслушать их жалобы.

* * *
   Для вновь посвященных в духовный сан существовал установленный ритуал. Сперва они проходили службу в Зоне наказания, затем их переводили на какое-то время в Силы безопасности, и только потом им разрешалось работать среди простых людей. В процессе подобного закаливания они все больше и больше отдалялись от народа.
   Зона наказания была полна шума среди горящих головешек. Здесь были надзиратели, набираемые из милиции, и фагоры. Она была расположена в особо сырой пещере, где всегда моросил мелкий дождь. Взглянув вверх, можно было увидеть крупные капли воды, свисающие со сталактитов и готовые сорваться вниз при малейшем движении воздуха.
   Надзиратели носили обувь с толстыми подошвами. Сопровождавшие их фагоры не имели одежды, но белая шерсть хорошо защищала их от холода и сырости.
   Брат Юлий нес дежурство с одним из трех караульных в чине лейтенанта, упитанным человеком с грубыми манерами по имени Дравог, который шагал так, как будто давил жуков, и говорил так, как будто жевал их. Он постоянно постукивал палкой о свои краги, и этот барабанный звук действовал раздражающе. В отношении заключенных действовала суровая палочная дисциплина. Все движения были подчинены сигналу гонга, и на любого замешкавшегося тотчас обрушивался град ударов. От всего этого стоял несмолкаемый шум. Заключенные были угрюмы. Юлию приходилось выискивать законные основания для любого акта насилия по отношению к заключенным, и он часто сочувствовал своим жертвам.
   Ему вскоре опротивела бессмысленная жестокость Дравога, но в то же время непрекращающаяся враждебность заключенных истощала его нервную систему. Дни, проведенные с отцом Сифансом, казались ему самыми счастливыми, хотя в то время он не отдавал себе в этом отчета. В новой суровой обстановке он тосковал по глубокой темноте, наполненной молчанием и благочестием, даже по отцу Сифансу, с его осторожным дружелюбием. Дружба была не той чертой характера, которую уважал и признавал Дравог.
   Одним из секторов зоны была пещера под названием Твинк. В Твинке группы заключенных были заняты тем, что разрушали заднюю стену, чтобы увеличить рабочее пространство. Этот тяжелый труд был бесконечным.
   – Это рабы, а чтобы они шевелились, их нужно бить, – говорил Дравог.
   Замечание надзирателя приоткрыло для Юлия завесу над прошлым Панновала: вероятно, он весь был создан именно таким образом.
   Груды горной породы увозили на грубо сколоченных тележках, волочить которые было по силам только мужчинам. Тележки откатывали в глубину Святилища, где Вакк нес свои воды намного ниже уровня земли. Здесь находилась глубокая пропасть, куда скидывали породу.
   В Твинке была и ферма, где работали заключенные. Здесь выращивался ячмень, из которого приготовляли хлеб, а в пруду, питающемуся от источника в скале, разводили рыбу. Каждый день вылавливали определенное количество рыбы. Больную рыбу закапывали вдоль берегов, где росли огромные съедобные грибы. Их едкий запах ударял в нос любому, вступающему в Твинк.
   Поблизости располагались и другие фермы и шахты, где добывался кремнистый сланец. Но свобода передвижения Юлия была так же ограничена, как и у заключенных. Он не мог выходить за пределы Твинка. Он удивился, услышав из разговора Дравога с другим надзирателем, что один из боковых проходов ведет на Рынок. Рынок! Одно это слово вызвало в его воображении полный толкотни мир, который он оставил в той, другой жизни. Он с тоской подумал о Киале и о его жене.
   «Из тебя никогда не получится настоящего священника», – подумал он про себя.
   Раздались звуки гонга и крики надзирателей. Заключенные напрягли мускулы. Всюду сновали фагоры, иногда перекидываясь друг с другом словом. Юлий ненавидел их. Он наблюдал, как четверо заключенных вылавливали рыбу под недремлющим оком одного из надзирателей. Им пришлось по пояс зайти в ледяную воду. Когда сеть была полна, им позволили выйти на берег и вытянуть свою добычу.
   Мимо катилась тележка, груженная булыжником. Ее толкали двое заключенных. Неожиданно колесо тележки наехало на камень. Заключенный, который налегал на левую ручку тележки, споткнулся и упал в воду. Падая, он сбил с ног одного из рыбаков, тянущего сеть. Рыбак от толчка упал головой вниз.
   Надзиратель заорал и стал размахивать палкой. Его фагор ринулся вперед, схватил оступившегося заключенного и поднял высоко в воздух. Подбежавшие Дравог и еще один надзиратель принялись избивать молодого парня, стараясь попасть палкой по голове.
   Юлий схватил за руку Дравога.
   – Оставь его в покое. Это произошло случайно. Помоги ему выбраться.
   – Заключенным запрещается находиться в воде без разрешения, – злобно бросил Дравог, оттолкнул Юлия и продолжал избиение.
   Заключенный, с ног до головы мокрый, да еще и весь в крови, с трудом выбрался на берег. Примчался еще один надзиратель с шипящей, оттого что воздух здесь был пропитан водными брызгами, головней. За ним, поблескивая в темноте розоватыми глазами, бежал фагор, завывая от досады, что пропустил такое развлечение. Все они пинками погнали полумертвого заключенного в его камеру в соседней пещере.
   Когда суматоха улеглась и толпа разошлась, Юлий осторожно приблизился к камере. В этот момент из соседней камеры донеслось:
   – Усилк, как ты себя чувствуешь?
   Юлий пошел в контору Дравога и забрал ключи. Он открыл дверь в камеру, взял лампу из ниши в стене и вошел.
   Заключенный лежал, растянувшись на полу в луже воды. Его голова и щека кровоточили.
   Он угрюмо взглянул на вошедшего, затем, не меняя выражения лица, снова опустил голову.
   Юлий с состраданием смотрел на разбитую голову, покрытую кровью. Присев на корточки рядом с юношей, он поставил лампу на пол, покрытый нечистотами.
   – Пошел вон, монах, – прорычал юноша.
   – Я помогу тебе, если смогу.
   – Ну да, как же. Лучше оставь меня в покое.
   Они некоторое время оставались в том же положении, не двигаясь и не говоря ни слова. Кровь медленно капала с головы заключенного в лужу.
   – Тебя зовут Усилк, не так ли?
   Ответа не было. Исхудавшее лицо было обращено к полу.
   – Твоего отца зовут Киале. Он живет в Вакке.
   – Оставь меня в покое.
   – Я хорошо его знал. И твою мать тоже. Она присматривала за мной.
   – Я тебе что сказал… – с неожиданной прытью юноша бросился на Юлия. Удары его были довольно слабы. Юлий покатился по полу, стряхнул с себя юношу и вскочил, как асокин. Он хотел дать отпор, но усилием воли сдержал себя. Не говоря ни слова, он забрал лампу и вышел.
   – Это опасный тип, – сказал ему Дравог, ухмыляясь при виде взъерошенного Юлия. Юлий удалился в часовню и принялся молиться Акхе, равнодушно взирающему невидящими глазами.

   Как-то на рынке Юлий услышал легенду, впрочем известную всем священникам Святилища, о неком черве.
   Червь был послан на землю Вутрой, злым богом небес. Вутра поместил червя в лабиринт в священной горе Акхи. Червь был очень длинным. В обхвате он равнялся галерее. Он был покрыт слизью и легко скользил по темным проходам. Слышно было только его дыхание, выходящее из дряблого рта. Он пожирал людей. Происходило это всегда неожиданно: только что все было спокойно, затем человек слышал дыхание – а через секунду уже бывал проглочен.
   Что-то вроде червя Вутры копошилось сейчас в голове Юлия. Он не мог не видеть ту пропасть, которая разделяла то, что они проповедовали, и то, что делали люди во имя Акхи. Дело было не в том, что проповеди были слишком благочестивы, наоборот, их отличала голая практичность, где подчеркивались долг и служение в широком смысле. Да и жизнь была не так уж плоха. Юлия беспокоило только то обстоятельство, что жизнь находилась в противоречии с проповедуемыми взглядами.
   Ему вспомнилось то, о чем говорил отец Сифанс:
   – Не только добродетель и святость побуждают людей служить Акхе. Очень часто это заставляет делать грех, который лежит на душе.
   Это означало, что многие священнослужители были убийцами и преступниками – они были ничем не лучше заключенных. И все же они были поставлены над заключенными. Они имели власть.
   Юлий с мрачным видом исполнял свои обязанности. Он стал меньше улыбаться. Он не чувствовал себя счастливым в роли священнослужителя. Ночи он проводил в молитве, а днем был погружен в свои мысли. И при каждой возможности пытался установить контакт с Усилком.
   Но тот избегал его.
   Наконец срок службы Юлия в Зоне наказания был закончен. Перед тем, как перейти на работу в Силы безопасности, он должен был провести определенное время в размышлениях. Силы безопасности, которые были составной частью милиции, привлекли его внимание, когда он работал в камерах. В его душе зародилась опасная мысль.
   Пробыв лишь несколько дней в Силах безопасности, Юлий почувствовал, как червь Вутры зашевелился в лабиринте его мозга с небывалой силой. Он становился мрачнее день ото дня. Ему было поручено присутствовать при допросах и пытках, благословлять умирающих. Наконец начальники предоставили ему возможность самостоятельно вести дела.
   Допросы были до смешного просты, поскольку существовало лишь несколько категорий преступлений. Люди занимались мошенничеством или воровством, или были уличены в ереси. Или их ловили в тех местах, куда было запрещено ходить. Или же они замышляли революцию. Именно в последнем преступлении обвинялся Усилк. А некоторые даже пытались убежать в царство Вутры, во внешний мир. Именно сейчас Юлий понял, что темный мир был подвержен своего рода болезни: всем, находившимся у власти, мерещилась революция. Эта болезнь была порождена тьмой, и именно она была причиной того, что жизнь в Панновале была подчинена многочисленным мелким законам. Население Панновала насчитывало почти семь тысяч человек, и каждый, включая и священнослужителей, был вынужден вступать в какую-либо гильдию или орден. Каждое общежитие было наводнено соглядатаями, которым так же не доверяли и среди которых были свои шпики. Темнота порождала недоверие, и некоторые жертвы этого недоверия с виноватым видом представали перед братом Юлием.
   Юлий отлично справлялся со своей работой, хотя и ненавидел себя за это. У него было достаточно личного обаяния, чтобы усыпить бдительность жертвы, и достаточно ярости, чтобы вырвать у нее признание. Вопреки самому себе, он почувствовал профессиональный вкус к работе. И он вызывал Усилка к себе только тогда, когда стал чувствовать себя увереннее.

   В конце каждого рабочего дня в пещере Латхорн шло богослужение. Для священнослужителей присутствие было обязательным. Сотрудники милиции могли присутствовать по желанию. Акустика в Латхорне была превосходной. Хор и музыка заполняли собой все пространство под сводами. Юлий в последнее время увлекся игрой на флуччеле и вскоре стал довольно искусно играть на этом инструменте. Флуччель был размером с его ладонь, но он превращал его дыхание в высокую музыкальную ноту, которая взмывала вверх, под своды Латхорна, и парила там подобно чилдриму. Вместе с нею – под звуки любимой «Олдорандо», «В его тени» и «Покрытых чепраком» – взмывала вверх и парила там и душа Юлия.
   Однажды после богослужения Юлий покинул Латхорн с новым своим знакомым, сморщенным жрецом по имени Бервин. Они шли по склепоподобным переходам Святилища, изучая пальцами новый рисунок на стене, сделанный недавно братом Килиндаром. Вышло так, что они наткнулись на отца Сифанса, распевающего гнусавым голосом псалмы. Бервин вежливо откланялся, и Юлий остался с отцом Сифансом.
   – У меня тяжело на душе после рабочего дня, отец. Я отдыхаю только на богослужении.
   По своей привычке Сифанс ответил уклончиво.
   – Отзывы о твоей работе превосходны, сын мой. Тебе следует продвигаться вперед по служебной лестнице. Я помогу тебе в этом, насколько могу.
   – Ты очень добр ко мне, отец. Я помню, что ты говорил мне, – он понизил голос, – о Хранителях. Это организация, в которую можно вступить добровольно?
   – Нет, я же говорил, что туда тебя могут лишь выбрать.
   – А как я могу выдвинуть туда свою кандидатуру?
   – Акха поможет тебе, когда в этом возникнет необходимость. Сейчас, когда ты стал одним из нас, я вот о чем думаю. Слышал ли ты об ордене, который стоит даже выше Хранителей?
   – Нет, отец, я не обращаю внимания на слухи.
   – Но иногда все же полезно прислушиваться к ним. Слухи – это зрение слепого. Но если ты такой недоверчивый, добродетельный, тогда я ничего не скажу тебе о Берущих.
   – Берущие? А кто они такие?
   – Ну уж нет, я не скажу тебе ни слова. Зачем тебе забивать себе голову всякими тайными организациями или россказнями о скрытых озерах, свободных ото льда? Самые, казалось бы, бесспорные вещи могут оказаться ложью. Мифом. Как сказание о черве Вутры.
   Юлий рассмеялся.
   – Хорошо, отец. Ты уже достаточно заинтриговал меня. Прошу тебя, расскажи мне все.
   Сифанс прищелкнул языком, замедлил шаг и скользнул в ближайшую нишу.
   – Ну, если ты настаиваешь. Ты, вероятно, помнишь, как живет чернь в Вакке. Дома громоздятся друг на друга без всякой системы. А что, если предположить, что горный хребет, в котором находится Панновал, подобен Вакку – или, другими словами, он представляет собой тело с различными взаимосвязанными частями – селезенкой, легкими, печенью, сердцем. А что, если предположить, что над нами и под нами расположены такие же огромные пещеры, как наша? Ты думаешь, это невозможно?
   – Да.
   – Но я говорю, что это возможно. Это гипотеза. Давай предположим, что где-то за Твинком существует водопад, который падает из пещеры, расположенной над нашей. И что водопад падает до уровня ниже уровня нашей пещеры. Вода течет туда, куда ей заблагорассудится. Предположим, что она впадает в озеро, воды которого настолько теплые, что на них не может образоваться лед. И давай представим себе, что в этом благословенном месте живут Берущие, самые могущественные существа. Они берут самое лучшее, что есть в этом мире. Им принадлежат и знания, и сила. Они хранят их в ожидании победы Акхи.
   – Они таят их от нас?
   – Что ты сказал? Я не расслышал. Надеюсь, тебе понравилась эта забавная история?
   – А что, в Берущие тоже выбирают?
   Отец Сифанс прищелкнул языком.
   – Да разве можно проникнуть в такое избранное общество? Нет, мой мальчик, там нужно родиться. Оно состоит из нескольких могущественных родов, где прекрасные женщины поддерживают тепло домашнего очага. Наверное, они по своему желанию могут покидать царство Акхи и так же легко возвращаться. Да, для того, чтобы приблизиться к этому избранному обществу, потребовалась бы революция.
   Отец Сифанс хихикнул.
   – Отец, ты смеешься надо мной.
   Старый священник с задумчивым видом склонил голову.
   – Ты беден, друг мой. И, наверное, таким и будешь. Но ты не прост, и поэтому из тебя никогда не выйдет настоящего священника. Однако именно потому я так люблю тебя.
   Они расстались. Слова священника повергли душу Юлия в смятение. Да, он не настоящий священник, как сказал Сифанс. Любитель музыки, и больше ничего.
   Он плеснул ледяную воду на разгоряченный лоб. Вся иерархическая лестница священнослужителей вела лишь к одному – к власти. Она не вела к Акхе. Вера не давала четкого объяснения того, как религиозное рвение могло бы сдвинуть с места каменное изображение. Слова веры вели лишь к туманной неясности под названием святость. Осознание этого было таким же грубым, как прикосновение полотенца к лицу.
   Юлий лежал в спальне, и сон не шел к нему. Перед его глазами стоял отец Сифанс, у которого была отнята жизнь, которого лишили настоящей любви и который сейчас жил среди призраков неосуществленных желаний. Но ему, наверное, уже было безразлично, верят ли во что-либо люди, находящиеся на общественной лестнице ниже его. Его полунамеки и уклончивые ответы свидетельствовали о его глубоком недовольстве собственной жизнью.
   Охваченный неожиданным страхом, Юлий подумал, что лучше умереть мужчиной в дикой пустыне, чем сдохнуть как мышь здесь, в безопасной мгле Панновала. Даже если для этого пришлось бы расстаться с флуччелем и сладостными звуками «Олдорандо».
   Страх заставил его сесть в постели. В его голове шумело. Юлия била дрожь.
   В порыве ликования, подобного тому, который охватил его, когда он входил в Рек, он громко прошептал:
   – Я не верю. Ведь на самом деле я ни во что не верю!
   Он верил во власть над себе подобными. Он видел это каждый день. Но это находилось в области чисто человеческого. Вероятно, он действительно перестал верить во все, кроме угнетения человека человеком. Это произошло во время обряда казни, когда люди позволили ненавистному фагору перегрызть горло молодого Нааба, лишив его навсегда речи. Может быть, слова Нааба еще сбудутся, священнослужители переродятся, жизнь их наполнится смыслом. Слова, священники – это действительность, реальность, а Акха – ничто…
   В шелестящей тьме он прошептал слова:
   – Акха, ты ничто.
   И не умер на месте. Его не поразил божественный гнев. Лишь ветерок продолжал шелестеть в его волосах.
   Юлий вскочил и побежал. Пальцы стремительно читали рисунок на стенах. Он бежал, пока хватило сил и пока не заныли кончики стертых пальцев. Затем, тяжело дыша, он повернул назад. Он жаждал власти, а не подчинения себе подобным.
   Буря, бушевавшая в его мозгу, утихла. Он вернулся к своей постели. Завтра он будет действовать. Хватит с него священников.
   Задремав, он вдруг вздрогнул. Он снова очутился на покрытом льдом склоне холма. Отец покинул его, уведенный фагорами, и Юлий с презрением зашвырнул копье отца в кусты. Он вспомнил движение своей руки, свист летящего копья, которое воткнулось в землю среди голых ветвей, ощутил острый, как нож, воздух в своих легких.
   Почему он вдруг вспомнил все это? Почему ему пришло это на ум?
   Поскольку он не обладал способностью к самоанализу, этот вопрос остался без ответа, и ему оставалось только забыться во сне.

* * *
   Следующий день был последним днем допросов Усилка. Допросы разрешалось вести только в течение шести дней, после чего жертве предоставлялся отдых. Правила в этом отношении были строгие, и милиция бдительно следила за их соблюдением.
   Усилк ничего существенного не сказал. Он не реагировал ни на побои, ни на уговоры.
   Он стоял перед Юлием, который восседал в инквизиторском кресле, искусно вырезанном из цельного куска дерева. Это подчеркивало разницу в их положении. Юлий внешне был спокоен. Усилк, оборванный, с согбенными плечами и ввалившимися от голода щеками, стоял с ничего не выражающим лицом.
   – Мы знаем, что у тебя были сношения с людьми, которые угрожали безопасности Панновала. Все, что нам надо – это их имена, а потом ты можешь отправляться куда тебе угодно, даже в Вакк.
   – Я не знал таких людей. Это просто сплетни.
   И вопрос и ответ стали уже традиционными.
   Юлий поднялся с кресла и стал расхаживать вокруг заключенного, ничем не проявляя своего волнения.
   – Послушай, Усилк. Я ничего против тебя не имею. Как я уже говорил тебе, я уважаю твоих родителей. Это наша последняя беседа. Мы уже больше не встретимся с тобой. И ты умрешь в этом дрянном месте ни за что ни про что.
   – Нет, я знаю, за что я умру, монах.
   Юлий был удивлен. Он не ожидал ответа. Он понизил голос.
   – Это хорошо, что тебе есть за что умереть. Я вверяю свою жизнь в твои руки. Я не способен быть священником. Я родился в белой пустыне под открытым небом далеко на севере. И в тот мир я хочу вернуться. Я возьму тебя с собой, я помогу тебе бежать. Поверь, я говорю правду.
   Усилк взглянул в глаза Юлия.
   – Отвали, монах. Такой фокус со мной не пройдет.
   – Поверь мне, я не обманываю тебя. Как мне доказать это? Хочешь, я буду поносить богов, служить которым я дал обет? Ты думаешь, мне легко говорить такие вещи? Панновал сделал меня таким, какой я есть. И все же во мне есть что-то, что заставляет меня восставать против Панновала и его законов. Они обеспечивают защиту и сносные условия жизни простому люду, но не мне, даже в моей привилегированной роли священнослужителя. Почему это так, я не могу сказать, я не знаю. Но я могу сказать, что таков мой характер.
   Юлий прервал поток своих слов.
   – Ладно, хватит говорильни. Я достану для тебя монашескую сутану. Когда мы покинем эту камеру, я проведу тебя в Святилище, и мы убежим вместе.
   – Давай, ври дальше.
   Юлия охватила ярость. Он едва не набросился на этого человека с кулаками. С бешенством хлестнув плетью по стулу, он схватил лампу, которая стояла на столе, и сунул под нос Усилку. Юлий ударил себя кулаком в грудь.
   – Ну зачем мне лгать тебе? Зачем ставить себя под удар? Что ты знаешь, в конце концов? Ничего, ничего стоящего. Твоя жизнь не стоит ничего. Тебя будут пытать, а затем просто убьют. Такова твоя участь. Ну что же, иди, сгнивай в вонючей пещере. Это цена, которую ты платишь за свою кретинскую гордость. Делай что хочешь, подыхай хоть тысячу раз, мне плевать. С меня довольно. Подумай о моих словах, когда будешь лежать в своем дерьме в камере – а я буду там, на свободе, под открытым небом, неподвластный Акхе.
   Он прокричал эти слова, даже не думая, что его могут услышать. Лицо Усилка покрылось мертвенной бледностью.
   – Отвали, монах… – все та же фраза, которую он произносил всю неделю.
   Отступив назад, Юлий поднял плеть и ударил Усилка кнутовищем по рассеченной щеке. В этот удар он вложил всю свою силу и ярость. Он отчетливо увидел то место на щеке, куда пришелся удар. Он стоял, приподняв кнут над головой, и смотрел, как руки Усилка медленно поднимаются вверх, как он старается отвратить то, что должно произойти. Но колени Усилка подогнулись, он пошатнулся и упал на пол.
   Все еще сжимая плеть в руке, Юлий перешагнул тело и вышел из камеры.
   В сумятице своих чувств он не замечал суматохи, царившей вокруг. Надзиратели и милиция лихорадочно сновали взад и вперед, что было им совсем не свойственно, так как обыкновенно они передвигались по темным закоулкам Святилища похоронным шагом.
   К Юлию быстрым шагом подошел капитан, держа в руке пылающий факел и отдавая во все стороны резкие приказы.
   – Ты священник, допрашивающий заключенных? – спросил он Юлия.
   – Я. И что?
   – Я хочу, чтобы все эти камеры были очищены от заключенных. Отправь их обратно по своим камерам. Здесь мы разместим пострадавших. Живее.
   – Пострадавших? Каких пострадавших?
   Капитан со злобой прорычал:
   – Ты что, глухой? Или слепой? Ты не видишь, что творится вокруг? Новые штольни в Твинке обрушились и заживо похоронили много хороших людей. Там черт знает что творится. Давай шевелись. Живо отправь своего подопечного в его камеру. Чтобы через две минуты этот коридор был свободен.
   И он зашагал дальше, изрыгая проклятия. По-видимому, происходящее доставляло ему удовольствие.
   Юлий повернул назад. Усилк все еще лежал на полу камеры. Юлий нагнулся, подхватил его, поставил в вертикальное положение. Усилк застонал. Видимо, он был в полубессознательном состоянии. Перекинув его руку через плечо, Юлий заставил его кое-как передвигаться. В коридоре, где капитан развил бурную деятельность, другие священники гнали перед собой свои жертвы. Никто не выражал недовольства внезапным перерывом в их повседневной работе.
   Они направились в темноту, как тени. Именно сейчас, в этой суматохе, для него появилась возможность легко скрыться. А может, и для Усилка?
   Ярость Юлия затихла, и вместе с тем появилось чувство вины. Им овладело желание доказать Усилку, что он был искренен, предлагая ему помощь.
   Решение было принято. Вместо тюремных камер Юлий направился к своему жилищу. В его голове созрел план. Сначала нужно привести Усилка в чувство. Нечего и думать привести Усилка в спальню монахов. Там его быстро обнаружат. Есть более надежное место.
   Читая стену, он повернул, не доходя до спален, толкая Усилка впереди себя вверх по извивающейся лестнице, которая вела в комнаты отцов-наставников. Высеченный рисунок, по которому скользили пальцы, сообщал ему, где он находится. Он постучал в дверь отца Сифанса.
   Как он и рассчитывал, на его стук никто не ответил. В это время отец Сифанс был обычно занят в другом месте. Юлий вошел, затащив за собой Усилка. Он много раз стоял перед этой дверью, но никогда не входил внутрь. Усадив заключенного возле стены, он стал шарить по комнате, ища лампу.
   Постоянно натыкаясь на мебель, он наконец нашел ее. Поворотом кремниевого колесика он высек искру, и язычок пламени взметнулся вверх. Подняв лампу, Юлий огляделся. В одном углу стояла статуя Акхи. В другом углу было оборудовано место для омовений. На полке лежало несколько предметов, и среди них – музыкальный инструмент. На полу расстелен коврик. И больше ничего. Ни стола, ни стульев. В тени располагалась ниша. Даже не заглянув в нее, Юлий догадался, что там находится кровать, на которой спит старый священник.
   Юлий принялся за дело. Он обмыл лицо Усилка водой из каменного кувшина и стал приводить его в чувство. Тот выпил воды, но его тут же вырвало. На полке лежала твердая лепешка из ячменной муки. Юлий отложил часть для Усилка, а сам съел остальное.
   Затем он осторожно тряхнул Усилка за плечо.
   – Прости меня за то, что я не сдержался. Но ты и сам виноват. А я, в сущности, дикарь. Какой из меня священник? Сейчас ты видишь, что я говорил правду. Мы сбежим отсюда. В Твинке обвал, и нас вряд ли хватятся.
   Усилк лишь простонал в ответ.
   – Что ты сказал? Как ты себя чувствуешь? Тебе ведь придется двигаться самому.
   – Тебе не удастся обмануть меня, монах. – Усилк взглянул на Юлия через щелки прищуренных глаз.
   Юлий присел перед ним на корточки.
   Усилк отпрянул.
   – Слушай, у нас нет пути назад. Попытайся меня понять. Мне ничего от тебя не надо. Я просто хочу помочь тебе выбраться отсюда. Мы сможем улизнуть через северные ворота, если оба будем одеты монахами. Я знаю жену одного охотника, Лорел, которая может приютить нас на время, пока мы будем привыкать к холоду.
   – Я никуда не собираюсь идти.
   – Ты должен идти. Сейчас мы находимся в комнате отца-наставника. Мы не можем оставаться здесь. Он не такой уж плохой старикан, но он обязательно донесет на нас, если застанет здесь.
   – Ты не то говоришь, Юлий. Твой не такой уж плохой старикан умеет хранить тайны.
   Резко поднявшись, Юлий оглянулся и оказался лицом к лицу с отцом Сифансом, который бесшумно появился из ниши.
   – Отец…
   – Я отдыхал здесь и все слышал. Я был в Твинке, когда обрушилась кровля. Что там творилось! К счастью, я особенно не пострадал. Обломок камня лишь немного повредил мне ногу. Могу дать тебе совет: не пытайтесь уйти через северные ворота – стража закрыла их и объявила о чрезвычайном положении, так, на всякий случай, если достопочтенные граждане вздумают совершить какую-нибудь глупость.
   – Ты собираешься донести на нас, отец? – От прежних времен, от дней отрочества, у него сохранился костяной нож, который украсила искусной резьбой его мать, будучи еще в хорошем здравии. Когда он задал этот вопрос Сифансу, его ладонь нащупала под сутаной рукоять ножа.
   Сифанс хмыкнул.
   – Как и ты, я собираюсь совершить одну глупость. Я посоветую тебе, какой лучше избрать путь, чтобы покинуть нашу страну. Я также советую тебе не брать с собой этого человека. Оставь его здесь, я позабочусь о нем. Все равно он скоро умрет.
   – Нет, отец, это человек крепкого закала. Он непременно поправится, если мысль о свободе дойдет до его сознания. Он много пережил. Не так ли, Усилк?
   Заключенный пристально посмотрел на них. Его раздувшаяся почерневшая щека закрыла один глаз.
   – Но он твой враг, Юлий, и останется им. Берегись его. Оставь его мне.
   – То, что он мой враг, – это моя вина. Я постараюсь загладить ее, и он простит меня, когда мы будем в безопасности.
   Отец Сифанс вымолвил:
   – Некоторые не прощают.
   Пока они стояли неподвижно друг против друга, Усилк старался подняться на ноги. Наконец ему это удалось, и он встал, тяжело дыша, возле стены.
   – Отец, вряд ли я могу об этом просить. Почем знать, может, ты являешься одним из Хранителей. Хочешь ли ты вместе с нами уйти во внешний мир?
   Священника заморгал.
   – До моего посвящения в духовный сан я чувствовал, что не могу служить Акхе. Однажды я пытался покинуть Панновал. Но меня поймали, потому что я был растяпой, а не дикарем, как ты.
   – Вы никогда не забываете моего происхождения.
   – Я всегда завидовал дикарям. И сейчас завидую. Но я потерпел поражение. Меня подвела моя природа. Меня поймали и стали обрабатывать, ну насчет того, как меня обрабатывали, я только скажу, что я тоже человек, но человек, который не может простить. Это было давно. С тех пор я пошел на повышение.
   – Пойдем с нами.
   – Я останусь здесь, мне нужно лечить раненую ногу. У меня ведь на все и всегда есть отговорка, Юлий.
   Взяв с полки мелок, Сифанс набросал на стене схему побега…
   – Это долгий путь. Вы должны пройти под горою Кзинт. В конце концов вы окажетесь не на севере, а на благодатном юге. Если вы попадете туда, то там заживете на славу.
   Плюнув на ладонь, он стер со стены знаки и бросил камешек в угол.
   Не находя слов, Юлий обнял старого священника и прижал его к себе.
   – Мы отправляемся тотчас. Прощай.
   С трудом заговорил Усилк.
   – Ты должен убить этого человека. Убей его сейчас. Как только мы уйдем, он сейчас же поднимет тревогу.
   – Я знаю его и верю ему.
   – Это всего лишь хитрость.
   – Какая к черту хитрость? Не смей так говорить об отце Сифансе. – Эти слова были произнесены с некоторым волнением, потому что Усилк шагнул вперед, а Юлий, протянув руку, преградил ему путь. Усилк ударил его по руке, и они некоторое время боролись. Наконец Юлий осторожно оттолкнул Усилка.
   – Ну, пошли. Если ты можешь еще бороться, значит можешь и идти.
   – Подожди. Я вижу, что мне придется довериться тебе, монах. Докажи, что ты говоришь правду. Освободи моего товарища. Его имя Скоро. Он работал со мной в пруду. Он заключен в камере шестьдесят пять. Кроме того, приведи моего друга из Вакка.
   Поглаживая себя по подбородку, Юлий сказал:
   – У тебя не то положение, чтобы сейчас что-либо требовать.
   Всякое промедление было чревато опасностью, но все же он чувствовал, что должен что-то сделать, чтобы успокоить Усилка, если хочет как-то договориться с ним. Из слов Сифанса стало ясно, что их ожидает трудный и опасный путь.
   – Ну что же, Скоро, так Скоро. Я помню этого человека. Он был твоим связным?
   – Ты все еще допрашиваешь меня?
   – Ладно. Отец, позволь Усилку остаться здесь, пока я не найду этого Скоро. Хорошо? Кто этот человек в Вакке?
   По лицу Усилка скользнула улыбка.
   – Это женщина. Моя женщина, монах. Ее зовут Искадор. Она – королева стрельбы из лука. Она живет в Боу, Боттом Эли…
   – Искадор… Да, я знаю ее. Видел ее один раз.
   – Приведи ее. И ей и Скоро мужества не занимать. Ну а на что способен ты, увидим позже.
   Сифанс потянул Юлия за рукав и тихо сказал на ухо:
   – Извини меня, но я передумал. Я не хочу оставаться один на один с этим угрюмым и тупым типом. Бери его с собой. Уверяю тебя, я не покину эту комнату.
   Юлий хлопнул в ладоши.
   – Ну что ж, Усилк, мы уходим вместе. Я покажу, где ты можешь достать монашескую рясу. Наденешь ее, и иди за своим Скоро. Я пойду в Вакк и найду твою девушку Искадор. Встретимся на углу Твинка, там, откуда ведут два прохода, так что в случае чего можно будет убежать. Если ты и Скоро не придете, я уйду без вас. Для меня это будет означать, что вас поймали. Ясно?
   Усилк невнятно проворчал.
   – Тебе все понятно?
   – Да, пошли.
   Они покинули тесную комнату отца Сифанса и погрузились в темноту коридора. Скользя пальцами по стене, Юлий шел впереди. В суматохе и волнении он даже не попрощался со своим наставником.

   Люди Панновала в то время были практичными. Их не одолевали великие мысли. Главной их заботой было набить желудок. Но они все же проявляли интерес к рассказываемым иногда любопытным историям или притчам.
   В просторном помещении, где располагалась стража и через которое проходили все приходящие в Панновал перед тем как попасть на Рынок, возле караульных постов росли деревья. Их было немного и они были невысокие, но тем не менее это были настоящие деревья. В Панновале их ценили за редкость и за то, что они иногда плодоносили и давали урожай сморщенных орехов. Ни одно из деревьев не плодоносило каждый год, но каждый год то с одного, то другого дерева свисали орехи. Во многих из них были личинки. Матроны и дети Вакка, Гройна и Прейна съедали мякоть ореха вместе с личинками.
   Иногда личинки сдыхали, когда раскалывали орех. Согласно поверью, личинки умирали от шока. Они думали, что внутренность ореха была целым миром, а сморщенная скорлупа, в которой находился орех, была небосводом. И вот однажды их мир раскалывался. Они с ужасом обнаруживали, что за пределами их мира находился другой, гигантский мир, яркий и интересный. Этого личинки не могли вынести, и они испускали дух.
   Мысль о личинках пришла в голову Юлия, когда он покинул тени и тьму Святилища. Он уже больше года не видел этого ослепительного мира, полного людей. Сначала шум, и свет, и беготня людей вызвали у него подобие шока. И в центре этого великолепного мира, полного соблазнов, была Искадор. Прекрасная Искадор. Ее облик был свеж в памяти, как будто он видел ее только вчера. Оказавшись с нею лицом к лицу, он понял, что она еще более прекрасна, чем он думал. Под ее взглядом Юлий стал заикаться.
   Жилище ее отца состояло из нескольких отделений. Оно было частью небольшой фабрики по изготовлению луков. Он был великим мастером в своей гильдии.
   С довольно надменным видом Искадор разрешила священнику войти. Он сел на пол, выпил чашку воды и, запинаясь, поведал ей о том, что привело его сюда.
   Искадор была атлетически сложенной девушкой, и весь ее вид говорил о том, что с нею шутки плохи. Тело ее отливало молочной белизной, резко выделяясь на фоне черных волос и карих глаз. Широкое лицо с высокими скулами и большим чувственным ртом было бледно. Все ее движения были полны энергией. Сложив руки на груди, она с деловым видом выслушала Юлия.
   – А почему Усилк не пришел сам и не рассказал мне весь этот вздор? – спросила она.
   – Он ищет своего друга. К тому же ему небезопасно появляться в Вакке, так как его лицо покрыто синяками. Это может привлечь внимание.
   Темные волосы волнами спадали на плечи. Тряхнув головой, Искадор проговорила:
   – Как бы там ни было, через шесть дней состоятся состязания по стрельбе из лука. Я хочу выиграть их. Я не хочу уезжать из Панновала. Я счастлива здесь. Это Усилк всегда был недоволен. Кроме того, я не видела его целую вечность. У меня сейчас уже другой парень.
   Юлий встал, слегка покраснев.
   – Ну что же, раз ты так настроена… Но я прошу тебя, чтобы ты помалкивала о нашем разговоре. Я ухожу и все передам Усилку. – Юлий говорил более грубо, чем ему хотелось бы, и причиной этому была робость перед Искадор.
   – Послушай, – сказала она, делая шаг вперед и протянув к нему красивую руку. – Я не сказала, что ты можешь идти, монах. То, что ты мне рассказал, очень интересно, и ведь ты же должен от имени Усилка уговорить меня пойти с тобой.
   – Минуту, Искадор. Во-первых, мое имя Юлий, а не монах. Во-вторых, с какой стати я должен уговаривать тебя от имени Усилка? Он не друг мне, а кроме того…
   Он замолк. Щеки его покрылись багровым румянцем. Он сердито взглянул на нее.
   – Что «кроме того»?.. – в ее вопросе ему почудилась насмешка.
   – О, Искадор! Ты так прекрасна! Я сам восхищаюсь тобой.
   В настроении Искадор сразу же произошла перемена.
   – Ну что же, Юлий, это «кроме того» совсем меняет дело. Да и ты, как я вижу, далеко не урод. Как тебя угораздило стать священником?
   Чувствуя, что лед тронулся, Юлий, немного поколебавшись, решительно сказал:
   – Я убил двух мужчин.
   Она долго всматривалась в него из-под густых ресниц.
   – Подожди здесь, пока я уложу самое необходимое и захвачу лук.

   Когда кровля рухнула, тревожное возбуждение овладело всем Панновалом. Произошло самое страшное, что могло произойти. Чувства людей были довольно противоречивы. Ужас сменился облегчением, что заживо похороненными оказались только заключенные, надзиратели и несколько фагоров. Их, вероятно, постигла заслуженная кара бога Акхи.
   Задняя часть Рынка была оцеплена милицией. На месте катастрофы суетились спасательные отряды и люди, относящиеся к гильдии врачей. Толпы людей, движимых любопытством, напирали на ряды милиции. Юлий проталкивался через толпу, ведя за собою девушку. Люди по давнему обычаю уступали дорогу священнику.
   Твинк было трудно узнать после катастрофы. Всех посторонних удалили. Вокруг места происшествия были установлены яркие факелы, при свете которых работали спасатели.
   Суета была довольно мрачной. В то время как одни заключенные разрывали гору обломков, другие стояли сзади, ожидая своей очереди. Фагоров заставили откатывать тележки с породой. То и дело раздавались крики, и тогда люди начинали лихорадочно копать, пока из-под земли не появлялось тело, которое тут же передавали врачам.
   Размеры бедствия были внушительны. Когда обрушилась новая штольня, то кровля главной пещеры также обвалилась. Фермы по выращиванию рыбы и грибов были почти полностью разрушены. Причиной обвала был подземный ручей, подтачивавший горную породу в течение веков. Вырвавшись из каменного плена, вода еще больше усугубила трудность положения.
   В результате обвала многие проходы были завалены. Юлию и Искадор приходилось карабкаться по грудам обломков. По счастью, именно из-за этого их передвижение было незаметно для любопытных глаз. Они не останавливались ни на минуту. Усилк и его товарищ Скоро ожидали их в темноте.
   – Черно-белое тебе к лицу, – ядовито заметил Юлий, увидев одеяние, в которое облачились оба заключенных. Усилк ринулся навстречу Искадор, намереваясь заключить ее в объятия, но та отстранилась, возможно испугавшись его побитого лица.
   Даже в сутане Скоро имел вид типичнейшего заключенного. Высокий и худой, он сильно сутулился, как человек, который долгие годы провел в камере с низким потолком. Его большие руки были в ссадинах. Он все время смотрел куда-то в сторону, избегая встретиться взглядом с Юлием. Но стоило Юлию отвести взор, как Скоро сразу начинал исподтишка рассматривать его, наблюдая за ним. Когда Юлий спросил, готов ли он к дороге, тот лишь кивнул и что-то пробормотал, а затем движением плеч поправил мешок на спине.
   Начало их предприятия не сулило ничего хорошего. Юлий уже сожалел о своем минутном порыве. Он рисковал слишком многим, связав свою судьбу с такими личностями, как Усилк и Скоро. Он решил, что ему следует сразу утвердить свою власть, а то ничего, кроме беды, из их затеи не выйдет.
   По-видимому, Усилк думал о том же.
   Он шагнул вперед, поправляя мешок за спиной.
   – Ты слишком задержался, монах. Мы думали, ты пошел на попятный. Решили, что это еще одна из твоих хитростей.
   – Ты и твой друг готовы к трудному пути? У вас обоих неважный вид.
   – Лучше давай отправляться. Нечего тратить время на пустые разговоры, – проговорил Усилк и шагнул вперед между Юлием и Искадор.
   – Я буду указывать, куда идти. А вы следуйте за мной. Понятно?
   – А с чего ты взял, что будешь нами командовать, монах? – спросил Усилк, насмешливо подмигнув другу. Его лицо с прищуренным заплывшим глазом казалось одновременно и хитрым, и угрожающим. Сейчас, когда появилась надежда на спасение, он был полон боевого задора.
   – А вот с чего, – бросил Юлий и, коротко размахнувшись, ударил Усилка кулаком в живот.
   – Ах ты, сволочь, – едва смог тот проговорить.
   – Выпрямись, Усилк, и пошли.
   Его аргументы оказались достаточно весомыми. Все покорно двинулись за Юлием, который, скользя рукой по стене, повел их в безмолвие горных недр. Другие не обладали его умением читать стены и ориентировались только при свете. Но слабые огни Твинка уже давно скрылись вдали, и все стали просить Юлия идти помедленнее или зажечь лампу. Но Юлий не пожелал сделать ни того, ни другого. Улучив момент, он взял за руку Искадор, которая с радостью дала ее. Юлий зашагал, испытывая наслаждение от прикосновения ее тела. Остальным двоим ничего не оставалось, как тащиться сзади, ухватившись за одежду девушки.
   Наконец рисунки на стене закончились: значит, они достигли границ Панновала. Юлий объявил небольшой привал. Пока другие разговаривали, он мысленно просматривал в голове план, который набросал ему отец Сифанс. И снова пожалел, что не попрощался со старым отцом-наставником.
   Отец, не сомневаюсь, что все эти дни ты, в своей странной манере, прекрасно понимал меня. Я знаю, каким болваном я был. Ты знал, что я всегда стремился только к добру, но не мог пересилить свою природу. Но ты не предал меня. Мне тебя не в чем упрекнуть. «Ты должен пытаться стать лучше, Юлий – ты же все-таки священник». Но так ли это? Что ж, когда мы выберемся – если мы выберемся… Вместе с этой замечательной девушкой… Нет, отец, я не священник, и никогда не буду священником, но я пытался стать им, с твоей помощью. Прощай навсегда…

   – Подъем, – прокричал Юлий, поднимаясь на ноги. Он помог встать Искадор. Девушка молча переносила все тяготы пути, в то время как Усилк и Скоро уже начали ныть.
   Наконец, выбившись из сил, они заснули, сбившись в кучу на склоне, покрытом гравием. Девушка лежала между Усилком и Юлием. Их начали мучить ночные страхи. В темноте им чудилось зловонное дыхание червя Вутры, скользившего к ним с раскрытой пастью, из которой тянулась мерзкая слизь.
   – Нужно зажечь свет, – наконец решил Юлий. Было холодно, и он тесно прижался к девушке, уткнув лицо в ее одежду.
   Когда они проснулись, то поели из скудных запасов, которые захватили с собой. Дорога становилась все более трудной. Иногда им приходилось по несколько часов ползти на животе. Отбросив всякое чувство стыда, они постоянно окликали друг друга, боясь потеряться в этом всепоглощающем мраке земли. Иногда по щели, через которую они ползли, дул холодный пронизывающий ветер, от которого к голове примерзали волосы.
   – Давайте вернемся, – заныл Скоро, когда они наконец встали во весь рост. – Лучше уж жить в неволе, чем переносить такое.
   Никто ему не ответил, а он не осмелился снова заговорить об этом. Дороги назад для них уже не было. Они молча двигались вперед, подавленные окружающим их безмолвием.
   Юлий вдруг осознал, что заблудился. Наверное, он взял не то направление, когда им пришлось ползти на животе. Он уже точно не помнил карту, которую начертил старый священник. Не имея под рукой наскального рисунка, он был так же беспомощен, как и его спутники. Перед его расширенными глазами мелькали полосы неподдающегося описанию цвета. От усталости ему казалось, что он продирается через скальную породу, слыша лишь свое прерывистое дыхание. По общему согласию они решили отдохнуть.

   Дорога уже в течение нескольких часов вела вниз. Путники, пошатываясь, шли вперед. Одной рукой Юлий держался за стену, а другую поднял над головой, чтобы не удариться о потолок, что уже неоднократно с ним случалось. Искадор держалась за его одежду. В том состоянии усталости, в котором пребывал Юлий, ее прикосновение лишь раздражало его.
   Хотя мысли у него стали путаться, он сообразил, что, контролируя дыхание, он сможет избавиться от болезненных видений, стоящих у него перед глазами. И все же слабый свет продолжал мелькать перед глазами. Он ринулся вперед, все время вниз по склону. Крепко зажмурив глаза, он открыл их. И на него обрушилась слепота.
   А потом он увидел слабо-молочный свет.
   Повернувшись, он увидел лицо Искадор как в каком-то сне или, вернее, в каком-то кошмаре. Ее глаза, казалось, выступали из орбит, нижняя челюсть отвисла, а лицо было бледно, как у жуткого привидения.
   Под его взглядом Искадор встряхнулась. Она остановилась, ухватившись за Юлия, чтобы не упасть. Усилк и Скоро наткнулись на них.
   – Впереди свет… – только и смог вымолвить Юлий.
   – Свет! Я вижу свет! – Усилк схватил Юлия за плечи. – Черт возьми, ты все-таки вывел нас! Мы спасены! Мы свободны!
   Он захохотал и бросился вперед, вытянув руки, как бы собираясь обнять источник света. Другие радостно последовали за ним, спотыкаясь о неровности почвы.
   Дорога вскоре выровнялась. Потолок поднялся кверху. У их ног появились лужи воды. Дорога снова пошла круто вверх и им пришлось перейти на шаг. Свет не усиливался, но послышался какой-то шум.
   И вдруг они очутились на краю расщелины. Здесь было совсем светло, а шум почти оглушил их.
   – Глаза Акхи! – выдохнул Скоро и стиснул кулак зубами.
   Расщелина была подобна горлу, ведущему вглубь земли. Через край горловины с шумом перекатывалась река, устремляясь вниз. Как раз под ними вода с грохотом обрушивалась на выступ скалы, и этот неумолчный шум слышали они издалека. Затем вода каскадом низвергалась вниз, исчезая из поля зрения. Вода имела белый цвет даже в тех местах, где она не пенилась, отливая зелено-голубым оттенком. От водяных брызг исходили лучи мутного света, но скалы по ту сторону потока были темными.
   Люди промокли от мельчайших брызг, стоящих в воздухе. Они с ужасом смотрели на открывшуюся им картину. Самим себе они казались привидениями.
   – Но здесь нет выхода, – проговорила Искадор. – Это тупик. Куда же теперь, Юлий?
   Он спокойно указал на каменный выступ.
   – Мы пойдем по тому мосту.
   И они осторожно направились туда. Земля, покрытая водорослями, была скользкой. Серый замшелый мост был сооружен из каменных глыб, высеченных из скалы. Он круто шел вверх, затем обрывался. В молочном свете на другом конце пропасти виднелся другой осколок моста. Дороги через пропасть не было… Некоторое время они стояли, устремив взоры в разверзшуюся перед ними бездну и не глядя друг на друга. Первой шевельнулась Искадор. Она вынула из мешка свой лук. Привязав нитку к стреле, она, не говоря ни слова, подошла к краю пропасти и подняла лук. Сильно натянув его, выпустила стрелу.
   Просвистев в воздухе, наполненном мельчайшими брызгами, стрела стукнулась о скалу на другом берегу и отскочила от нее к ногам Искадор. Нить при этом обогнула выступ, возвышающийся на той стороне пропасти.
   Усилк хлопнул ее по плечу.
   – Великолепно! А что дальше?
   Вместо ответа Искадор привязала к нити толстый шнур и стала сматывать нить. Скоро конец шнура показался из-за выступа, и она взяла его в руки. После этого она таким же способом перекинула через пропасть веревку.
   – Не хочешь ли ты рискнуть первым? – спросила она у Юлия, передавая ему конец веревки. – Ты ведь наш вожак.
   Он взглянул в ее глубоко посаженные глаза, удивляясь ее хитрости. Своим вопросом она не только дала понять, что не Усилк здесь вожак. Она подталкивала его к тому, чтобы он доказал, что он, Юлий, настоящий вожак.
   Юлий немного подумал, затем взялся за веревку.
   На его взгляд, особой опасности в переправе не было. Держась за конец веревки, он перемахнет через ущелье, а затем, шагая по вертикальной стене и перебирая в руках веревку, достигнет выступа, через который падает вода. Насколько он мог видеть, там было место, где можно взобраться и не оказаться смытым водой. А дальше будет видно. В любом случае он не хотел показаться трусом в глазах этих двоих, а тем более в глазах Искадор. Но вдруг поскользнулся на зеленой слизи. Его несколько раз ударило о стену, затем он завис над пропастью, и веревка выскользнула у него из рук. В следующую секунду он полетел вниз, в пропасть.
   Среди грохота воды раздался крик, вырвавшийся одновременно из трех глоток.
   Юлий упал на валун, выступавший из скалы, и вцепился в него изо всех сил, всем существом. Он поджал под себя колени, уперся пальцами ног, сжался в комок.
   Он пролетел всего два метра и теперь его тело била дрожь. Нервная дрожь. Скорчившись в неудобной позе, он тяжело дышал, боясь шевельнуться.
   Где-то внизу в поле его зрения лежал голубой камень. Он впился в него взглядом. Неужели он умрет? Он уже чувствовал, как острый угол камня впивается в его тело. Ему казалось, что стоит ему протянуть руку – и он достанет этот камень. Вдруг его восприятие мира приняло правильные формы. Он смотрел не на камень, лежащий неподалеку, а на какой-то голубой предмет, далеко внизу.
   Привыкший к равнинам, он не смог противиться тошнотворной боязни высоты. Закрыв глаза, он приник к валуну. Крики Усилка, доносившиеся до него издалека, заставили его вновь открыть глаза.
   Далеко внизу лежал иной мир. Он освещался каким-то странным образом. То, что он принял за камень, оказалось озером. А может, это было море. Он видел только кусок водного пространства и не мог судить о его размерах. На берегу озера было несколько песчинок, которые Юлию показались зданиями необычной формы. Юлий лежал в полубессознательном состоянии, устремив взгляд вниз.
   Что-то дотронулось до него. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Кто-то говорил с ним, схватил его за руки. Безвольно подчинившись, он принял сидячее положение, упершись спиной в скалу, а руки сцепил за плечами спасителя. Перед ним было покрытое кровоподтеками лицо с разбитым носом и порезанной щекой. Новая волна тошноты подкатила к горлу Юлия, и все поплыло у него перед глазами.
   – Держись, мы поднимаемся!
   Юлий вдруг обнаружил, что висит, обнимая Усилка, и вцепился в него крепче. Тот медленно поднимался вверх по склону и наконец перевалился через край выступа вместе с повисшим на нем Юлием. Затем Усилк рухнул без сил, тяжело, со стонами, дыша. На другой стороне ущелья Юлий увидел Искадор и Скоро, которые смотрели на него. Юлий посмотрел в пропасть, но тот мир, который он, как в подзорную трубу, увидел между стен ущелья, был скрыт брызгами воды. Его ноги дрожали, но он нашел в себе силы, чтобы помочь перебраться на эту сторону Искадор и Скоро.
   Все молча обнялись.
   В молчании они осторожно пробирались среди нагромождения острых камней.
   Юлий ни словом не обмолвился о том мире, который нечаянно увидел. Он снова вспомнил о старом отце Сифансе: неужели среди дикого нагромождения скал ему открылся таинственный мир Берущих? Но, как бы там ни было, он предпочел об этом умолчать.

   Запутанный лабиринт проходов в горе казался бесконечным. Четверо двигались вперед осторожно, боясь в любую минуту провалиться в какую-нибудь расщелину. Когда им показалось, что наступила ночь, они ощупью нашли укромный уголок и улеглись спать, прижавшись друг к другу.
   Однажды, после того как они карабкались в течение нескольких часов вдоль естественного прохода, усеянного валунами, оставленными давно исчезнувшим потоком, они наткнулись на нишу в стене высотой в полтора метра. В эту щель они забрались все, чтобы укрыться от пронизывающего ветра, дувшего им в лицо целый день.
   Юлий тотчас заснул. Его разбудила Искадор. Двое мужчин сидели, тревожно перешептываясь.
   – Ты слышишь? – спросила она.
   – Ты слышишь? – спросили Усилк и Скоро.
   Он прислушался к ветру, свистящему в каменном проходе, к шуму водопада… И затем он услышал то, что так встревожило их. Непрерывный скрежещущий звук, как если бы что-то двигалось по проходу и терлось о стены боками.
   – Это червь Вутры! – прошептала Искадор.
   Он крепко схватил ее за руку.
   – Все это сказки. – Однако он внутренне похолодел и схватился за свой кинжал.
   – Здесь, в нише, мы в безопасности, – прошептал Скоро. – Только тихо.
   Им оставалось только надеяться, что Скоро прав. Без сомнения, что-то приближалось. Они прижались к полу, с ужасом вглядываясь во тьму ущелья. Скоро и Усилк взяли наизготовку дубинки, которые они украли у надзирателей, Искадор приготовила лук.
   Шум усилился. Акустика была обманчива, но они полагали, что шум доносится с той стороны, откуда дует ветер. Скрежещущий звук усилился, сопровождаемый грохотом откатывающихся в стороны валунов. Ветер затих. Вероятно, что-то плотно заткнуло проход. В нос ударил тошнотворный запах.
   Он представлял собой зловонное сочетание запахов гниющей рыбы, экскрементов и гнилого сыра. Проход заволокло зеленоватым туманом. Согласно легенде, червь Вутры двигался бесшумно, но то, что приближалось, двигалось со страшным грохотом.
   Движимый больше страхом, чем отвагой, Юлий выглянул из своей берлоги. Оно стремительно приближалось. Его облик было трудно рассмотреть из-за зеленого свечения, которое двигалось впереди Его. Были видны лишь две пары глаз, усы и гигантские клыки. Юлий в ужасе отпрянул. Оно неумолимо приближалось.
   В следующую секунду все четверо увидели Его голову в профиль. Оно бесшумно пронеслось мимо с горящими глазами. Жесткие усы коснулись их меховых одеяний. Мимо повергнутых в ужас людей заскользили голубоватые чешуйки тела страшилища, осыпая их пылью. Все четверо чуть не задохнулись от зловония, наполнившего нишу.
   Чешуйчатое тело было длиной в несколько миль! Наконец последние Его кольца промчались мимо. Держась друг за друга, они выглянули из убежища. Где-то в начале прохода была пещера, через которую они недавно прошли. Эта пещера заметно уменьшалась в размерах. Там происходило какое-то сотрясение. Продолжало струиться все еще видимое зеленое свечение.
   Червь учуял их! Он поворачивал и возвращался назад! Назад, к ним! В этом не было никакого сомнения. Искадор едва подавила крик ужаса, когда осознала, что происходит.
   – Камни! Быстро! – скомандовал Юлий. Вокруг лежали обломки горной породы. Юлий вступил вглубь ниши. Его рука нащупала что-то пушистое. Он отпрянул назад, чиркнул колесиком зажигалки. В свете вспыхнувшей на мгновение искры он увидел останки человека, от которого остались только кости да покрывавшая их одежда из меха. Рядом лежало какое-то оружие.
   Юлий выбил вторую искру.
   – Это мертвый косматый! – воскликнул Усилк, имея в виду фагора, ибо так называли фагоров заключенные на своем жаргоне.
   Усилк был прав. Длинный череп и рога не оставляли никаких сомнений. Рядом с телом лежало древко с острым наконечником и искривленным лезвием. Акха пришел на помощь тем, кому угрожал Вутра. Усилк и Юлий одновременно схватились за древко.
   – Отдай! Я умею пользоваться этим! – проговорил Юлий, вырывая оружие. Воспоминания из прежней жизни нахлынули на него. Он вспомнил, как с копьем в руке шел на разъяренного лойся там, в пустынном безмолвии.
   Червь Вутры возвращался. Опять послышался скрежещущий звук. Зеленоватый свет усилился. Юлий и Усилк осторожно выглянули. Но чудовище не двигалось. Они видели, как светится его морда. Она была повернута в их сторону, но оставалась неподвижной.
   Чудовище ждало.
   С той стороны, откуда пришел червь, стремительно приближался второй. Два червя… в воображении Юлия все подземные проходы вдруг стали кишеть червями.
   В ужасе они прильнули друг к другу. Свет и шум усиливались. Но чудовища, казалось, были заняты только друг другом.
   За волной зловония мимо них промелькнула голова чудовища, устремившая все свои четыре глаза вперед. Упершись концом копья в стену ниши, Юлий другой конец высунул наружу.
   Лезвие полоснуло по мелькавшему боку червя. Из длинной разверстой раны на его теле хлынуло желеподобное вещество, которое через мгновение затопило все его тело. Чудовище замедлило свое движение еще до того, как мимо ниши промелькнул его хвост.
   Собирались ли два червя драться или совокупляться – навеки осталось тайной. Второй червь так и не достиг своей цели. Его движение выдохлось. Предсмертная судорога потрясла его тело, и оно затихло.
   Медленно погасло зеленое свечение. Все было тихо, только шелестел ветер.
   Люди боялись пошевельнуться. Первый червь все еще ждал где-то в темноте. О его присутствии свидетельствовал только слабый зеленый свет, едва различимый над телом издохшей твари. Уже потом четверо людей признались друг другу, что это был самый жуткий момент в их жизни, в их хождении по мукам. Каждый думал про себя, что первый червь знает о них, знает, где они скрываются, и теперь только ждет момента, чтобы отомстить за гибель своего друга или подруги.
   Наконец первый червь зашевелился. Они услышали скрежещущий звук медленно скользнувшего вдоль стены тела. Он медленно двигался вперед, как бы опасаясь ловушки. Наконец его голова показалась над туловищем погибшего собрата, и червь стал его жадно пожирать.
   Четверо людей уже не могли больше оставаться в нише. Звуки были слишком красноречивы. Стараясь не ступать в желеобразную массу, они выскочили из ниши и бросились бежать по темному проходу.
   Их путешествие через мрак горных лабиринтов продолжалось. Но теперь они поминутно останавливались и прислушивались к звукам тьмы. А если им нужно было что-то сказать, говорили они дрожащим шепотом.
   Иногда они находили воду для питья. Но запасы пищи у них иссякли. Искадор подстрелила несколько летучих мышей, но они никак не могли заставить себя есть этих тварей. Они блуждали по каменным лабиринтам, с каждым днем теряя силы. Время шло. Никто уже не вспоминал о Панновале с его защитой от всяких невзгод. Все, что у них осталось от жизни, – это бесконечная тьма, через которую им было нужно пройти.
   Они стали натыкаться на кости животных. Однажды, высекши искру, они увидели два человеческих скелета, распластанных на полу ниши. Один обнимал другого. Время лишило эту позу какой-либо нежности, и сейчас лишь кости терлись о другие кости, а страшный оскал черепа ухмылялся в ответ на другой оскал.
   Затем в одном из мест, где воздух был более холодным, они обнаружили двух пушистых зверьков, которых они тут же убили. Неподалеку находился детеныш, издававший жалобные звуки и тыкавшийся тупым носом в их руки. Они разорвали детеныша на куски и стали пожирать его, пока мясо было еще теплым. Запах крови разбудил в них зверский аппетит, и они сожрали также и его родителей.
   На стенах росли светящиеся организмы. Они даже обнаруживали иногда признаки человеческого обитания. Остатки того, что когда-то было лодкой. Полуразрушенный навес, под которым росли грибы. А рядом печь, труба которой уходила в кровлю пещеры. Печь облюбовала для житья семейка притов. Искадор подстрелила нескольких птиц, и они сварили их в горшке, добавив туда грибов и щепотку соли. В эту ночь их мучили кошмары. Они решили, что причиной тому съеденные грибы. Когда на следующее утро они двинулись в путь, то через два часа наткнулись на низкую и широкую пещеру, в которую проникал зеленый свет.
   В одном углу пещеры тлел огонь. Рядом был грубо сколоченный загон, внутри которого находились три козы с ярко светящимися в темноте глазами. На шкурах, сваленных неподалеку в кучу, сидели три женщины: одна старуха и две совсем молодые. Две последние с криком убежали, когда в пещере появились Юлий, Усилк, Скоро и Искадор.
   Скоро, не мешкая, вошел в загон с козами, схватил ведро и начал доить коз, не обращая внимания на нечленораздельные вопли старухи. Но молока от коз было мало. Быстро выпив его, все тотчас двинулись дальше, не дожидаясь, когда появятся мужчины племени.
   Они свернули в проход, который оказался забаррикадированным. За наваленными глыбами виднелся выход из пещеры, а дальше – открытая местность, склон горы и долина, и яркий свет царства, где правил Вутра, Бог Небес.
   Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и чувствовали, что сейчас их связывают узы дружбы. Оторвавшись от прекрасного видения, они посмотрели друг на друга. Их лица были полны радости и надежды. Они смеялись, кричали, тискали друг друга. Когда их глаза привыкли к яркому свету, они, прикрыв глаза ладонями, взглянули вверх, на Беталикс, который плыл среди облаков.
   Поскольку Беталикс стоял высоко в небе, а Фреир клонился к востоку, Юлий заключил, что время года близилось к весеннему равноденствию, а время дня было около полудня. Фреир стал в несколько раз ярче. Он разливал свой свет по покрытым снегом холмам. Бледный Беталикс двигался быстрее по небосводу и скоро будет садиться, в то время как Фреир все еще будет в зените.
   Как прекрасен был этот вид часовых неба! Их непрерывное движение по небосводу, знакомое Юлию с детства, всегда заставляло трепетать его сердце. Он оперся на копье, которым сразил чудовище, и подставил свое тело лучам небесных светил.
   Но Усилк положил руку на плечо Скоро и, видимо, не собирался выходить из пещеры. Он с опаской поглядывал на этот бескрайний мир. Он сказал Юлию:
   – А может, нам лучше остаться здесь, в пещере? Как мы будем жить там, под этим небом?
   Не отрывая глаз от расстилающегося перед ним пространства, Юлий почувствовал нерешительность Искадор. Она тоже боялась выйти из пещеры, как и двое мужчин.
   – Ты знаешь притчу о личинках в орехе? Те думают, что их гнилой тесный орех – это весь мир, и когда орех раскалывался, личинки погибали от шока. Ты тоже хочешь быть такой же личинкой, Усилк?
   На это Усилк ничего не ответил. Ответила Искадор. Она подошла к Юлию и взяла его за руку. Он улыбнулся. Его сердце запело. Однако он все равно с жадностью смотрел вперед.
   Он увидел, что горы, из которых они вышли, будут прикрытием от ветра и дальше к югу. Повсюду росли низкорослые деревья, поднимая свои стволы прямо вверх. Это говорило о том, что холодный западный ветер с Перевала здесь уже не властен. Юлий все еще сохранил прежние навыки, которым давным-давно научил его Алехо. Среди холмов должна водиться дичь, и поэтому они спокойно смогут жить под небом, как это было угодно богам.
   Его душу наполняла радость. От избытка чувств он широко раскинул руки, как бы собираясь обнять весь этот необъятный мир.
   – Мы будем жить в этом защищенном месте, – сказал Юлий. – Что бы ни случилось, мы должны держаться вместе. – Вдали среди холмов поднимался вверх дым. – Там живут люди. Мы заставим их признать нашу власть над ними. Мы будем жить по своим законам, а не по законам других людей.
   Распрямив плечи, он направился вниз по склону между чахлыми деревцами. Остальные последовали за ним. Сперва Искадор, своей гордой походкой, а затем остальные двое.

   Некоторые планы Юлия осуществились, а другие нет.
   После многих приключений они были приняты в небольшой поселок, укрывшийся под складкой горы. Люди здесь вели примитивный образ жизни, и, благодаря превосходству в знаниях, Юлию и его друзьям удалось подчинить их, править ими и устанавливать законы.
   И все же они никогда не смогли слиться с этим народом. У них были другие черты лица, а язык, на котором говорили пришельцы, отличался от языка местных жителей. Вскоре они обнаружили, что ввиду выгодного положения поселок нередко подвергается набегам со стороны соседей, которые жили где-то на берегу замерзшего озера. Эти набеги причиняли много страданий и отнимали много жизней.
   Юлий и Усилк в ходе этой затяжной войны проявили много военной хитрости. Они обнесли поселение защитными сооружениями, так что набеги из Дорзина совсем прекратились, а Искадор научила всех молодых женщин поселка стрелять из лука. Когда с юга вторглись воинственные соседи, многие из них пали от стрел, пущенных умелыми руками девушек, и больше с той стороны с войной никто не приходил.
   Суровый климат, постоянные снежные обвалы с гор, холодные ветры были тяжким испытанием для людей. Выращивать съедобные растения и разводить скот они могли только в пещерах. Ввиду ограниченного запаса пищи они были всегда голодны и страдали от многих болезней. Все свои напасти они приписывали злобным богам (об Акхе Юлий запретил упоминать).
   Он взял себе в жены прекрасную Искадор, и был влюблен в нее, и не мог налюбоваться ее красотой. У них родился мальчик, которому дали имя Сиф, в честь старого священника из Панновала. Усилк и Скоро также женились. Усилк взял себе в жены маленькую смуглую женщину с именем Исик, которое чем-то напоминало его собственное имя. Исик, несмотря на свой рост, могла бегать как олень, была умна и добра. Скоро взял в жены девушку по имени Фитти. Она была довольно капризного нрава, и хотя великолепно пела, превратила жизнь Скоро в настоящий ад. Она родила ему девочку и спустя год умерла.
   Между Юлием и Усилком никогда не было согласия. Правда, перед лицом общей опасности они были всегда едины, но в остальное время Усилк всегда относился враждебно к Юлию и его планам, обманывал его, если мог. Как сказал старый священник Сифанс, есть люди, которые никогда не прощают.
   Из поселка, жители которого прежде совершали нападения, пришла делегация. Прослышав о Юлии, они пришли просить его править ими, занять место умершего вождя. На что Юлий и согласился, чтобы избавиться от постоянных распрей с Усилком. Вместе со своей женой и ребенком он поселился у замерзшего озера Дорзин (по которому и был назван поселок), где в изобилии водилась дичь. Юлий твердой рукой правил новыми подданными.
   Но даже в этом крупном поселении люди не знали, что такое искусство, которое могло бы украсить, внести разнообразие в их монотонную жизнь. Хотя народ и танцевал в праздничные дни, музыкальных инструментов, кроме хлопушек и колокольчиков, у них не было. Религии как таковой не существовало. Был лишь страх перед злыми духами и стоическое смирение перед лицом холода, болезней, смерти. Так что Юлий в конце концов стал настоящим священником. Он пытался внушить людям, что в жизни есть и духовное начало. Многие отвергали его учение, потому что он все-таки был чужаком. А другие были слишком неразвиты, чтобы воспринять его доктрины. Он учил людей любить небо во всех его проявлениях.
   И все же Юлий и Искадор никогда не теряли надежды, что настанут лучшие времена. Видение, представшее перед взором Юлия в пропасти, навсегда врезалось в его память. Он был уверен, что существует иная жизнь, где нет места тревогам, унынию, чего так много в их теперешней жизни.
   Тем не менее Юлий и прекрасная Искадор старели и с течением времени все острее чувствовали холод окружающего мира.
   И все же они любили то место, где они жили. И в память о прошлом, и в ожидании будущего, они назвали его Олдорандо.

   Вот и вся история о том, как пришел Юлий, сын Алехо и Онессы.
   Рассказ о его потомках и о том, что случилось с ними, займет гораздо больше времени. Никто из них не подозревал, что Фреир все время приближается к их холодному миру, ибо в туманных писаниях, которые отверг Юлий, была захоронена истина. Истина о том, что в положенное время ледяное небо превратится в небо огненное. Только спустя пятьдесят гелликонских лет после рождения их сына настоящая весна началась в том суровом мире, который знали и в котором жили Юлий и Искадор.
   Новому миру предстояло вот-вот родиться.

Эмбруддок

   И Шей Тал сказала:
   – Вы думаете, что мы живем в центре Вселенной. Я говорю вам, что мы живем на заднем дворе. Мы живем в такой темноте, что вы не можете даже вообразить этого.
   Я расскажу вам все. В прошлом, очень далеком прошлом, произошла какая-то катастрофа. Это было так давно, что никто не может сказать о ней ничего – ни какова она, ни откуда пришла. Мы знаем только то, что она на длительное время принесла тьму и холод.
   Вы пытаетесь жить как можно лучше. Это хорошо. Живите дружно, любите друг друга, будьте ласковы. Но не делайте вид, что катастрофа не подействовала на вас. Пусть она случилась очень давно, но она отравила каждый день вашей жизни. Она старит нас, отнимает красоту, отрывает наших детей от нас. Она делает нас не только невежественными, но принуждает любить невежество. Мы заражены невежеством.
   Я хочу предложить вам охоту за сокровищем, поход, если хотите. Поход, к которому может присоединиться каждый из вас. Я хочу, чтобы в вас проснулось осознание собственного падения и чтобы вы постоянно помнили о нем. Мы должны собрать все, что еще осталось на этом холодном заднем дворе, и постараться сделать все, чтобы катастрофа больше не обрушилась ни на нас, ни на наших детей.
   Вот такое сокровище я предлагаю вам. Знание. Истину. Я знаю, вы боитесь ее. Но вы должны стремиться к ней. Вы должны повзрослеть и полюбить ее.

Глава 1
Смерть патриарха

   Небо было черным, и люди с факелами вышли из южных ворот. Они были закутаны в меховые одежды и шли, высоко поднимая ноги, так как в долине лежал глубокий снег. Святой человек пришел! Святой человек пришел!
   Юный Лейнтал Эй спрятался у крыльца разрушенного замка. Его лицо светилось возбуждением. Он смотрел на процессию, двигающуюся между старых каменных башен, восточные стены которых были облеплены снегом, выпавшим днем. Он заметил, что единственный цвет, который можно различить, – это цвет горящих факелов, цвет кончика носа святого отца и цвет высунутых языков собак упряжки, которая привезла святого отца. И это был красный цвет. Тяжелое свинцовое небо, в котором был погребен Беталикс, стерло все остальные цвета.
   Отец Бондорлонганон из далекого Борлиена был толстым, а меха, в которые он был укутан, делали его еще толще. Таких мехов в Олдорандо еще никто не носил. В Олдорандо он приехал один. Те, кто его сопровождал, были местные охотники. Они были все знакомы Лейнталу Эй. И все свое внимание мальчик сосредоточил на лице святого отца. В селение редко приезжали гости. Он был совсем маленьким в дни последнего посещения священника.
   Овальное лицо святого отца было изрезано глубокими морщинами, в которых скрывались острые глаза. Казалось, что морщины превратили его рот в длинную горизонтальную щель. Он сидел в санях и подозрительно осматривался вокруг. Ничто в его облике не говорило о том, что он с удовольствием вернулся в Олдорандо. Жрец смотрел на полуразрушенный замок. Он знал, что несколько поколений назад здесь отвергли его. Его беспокойный взгляд скользнул по мальчику, стоящему между двумя колоннами.
   Лейнтал Эй тоже смотрел на него. Ему показалось, что взгляд жреца был жестоким и расчетливым, но вряд ли он мог думать хорошо о том, кто приехал провести похоронный ритуал над его умирающим дедом.
   Он почувствовал запах псины, когда упряжка проезжала мимо, и запах горящих факелов. Процессия повернула и направилась к главной улице, удаляясь от замка. Лейнтал Эй колебался, идти ли ему за нею вслед. Он видел, что люди выходят из своих домов к прибывшей упряжке, несмотря на холод.
   Возле Большой башни, где жила семья Лейнтала Эй, процессия остановилась. Рабы занялись собаками – распрягать их и отводить в конюшню внизу башни, – а святой отец соскочил с саней и поспешил в дом.
   В это время от южных ворот к замку подъехал охотник. Это был чернобородый человек по имени Аоз Рун, независимостью которого мальчик всегда восхищался.
   За ним шел на поводке старый раб – фагор Мик.
   – Привет, Лейнтал, я вижу, что из Борлиена приехал святой отец. Разве ты не хочешь приветствовать его?
   – Нет.
   – Почему? Разве ты не помнишь его?
   – Если бы он не приехал, мой дед не умирал бы.
   Аоз Рун хлопнул его по плечу.
   – Ты хороший парень. Когда-нибудь ты будешь править Эмбруддоком. – Он использовал старое название для Олдорандо, название, которое было еще до прихода сюда Юлия, за два поколения до теперешнего Юлия, лежащего сейчас на смертном одре в ожидании последнего ритуала.
   – Я бы предпочел, чтобы дед остался жить, чем править этой страной.
   Аоз Рун покачал головой.
   – Не говори так. Никогда не следует упускать возможности стать правителем. Я бы не упустил.
   – Ты был бы хорошим правителем, Аоз Рун. Когда я вырасту, я буду таким, как ты: самым сильным и самым умным.
   Аоз Рун расхохотался. Лейнтал Эй подумал, какое прекрасное зрелище представляет собой этот мужественный человек со сверкающими в улыбке белыми зубами. Он видел в Аозе именно мужество, а не вкрадчивое коварство священников. Аоз Рун действительно был настоящим мужчиной. У него была дочь по имени Ойра примерно одного возраста с Лейнталом. Аоз Рун был одет в шубу из меха, какого не было ни у кого. Это была шкура гигантского горного медведя, которого он убил ножом.
   Аоз Рун небрежно сказал:
   – Идем. Твоя мать захочет, чтобы ты присутствовал при встрече. Садись на Мика, и он отвезет тебя.
   Огромный белый фагор подставил свои руки и позволил мальчику взобраться на его плечи. Мик служил в Эмбруддоке очень давно – фагоры жили гораздо дольше, чем люди. Он сказал хриплым низким голосом:
   – Ну держись, мальчик.
   Лейнтал Эй ухватился за подпиленные рога, чтобы не упасть при езде. Рога фагора были подпилены в знак того, что фагор находится в рабстве у людей и служит им.
   Эти три живых существа двигались по улице, направляясь в тепло дома, а вокруг них смыкался мрак бесчисленных ночей зимы, которая уже много столетий правила на этом тропическом континенте. Ветер сдувал снег с крыш и швырял им в лицо.
   
Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать