Назад

 o "1-6" h z  "" Предисловие  h 5
 "" ВВЕДЕНИЕ  h 9
 "" Смысл цвета  h 9
 "" Сущность цвета  h 13
 "" Цвета культуры  h 15
 "" ЧАСТЬ ПЕРВАЯ  h 18
 "" ХРОМАТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ РЕЛИГИОЗНОСТИ  h 18
 "" Глава 1. Индивидуальность  h 19
 "" 1.1. Смысл цвета в культуре  h 19
 "" 1.2. Модель личности  h 22
 "" 1.3. Дух, душа и тело  h 31
 "" 1.4. Цвета «женской логики»  h 41
 "" 1.5. Цвет и архетип  h 46
 "" 1.6. Пол и гендер  h 49
 "" 1.7. Нормальные и экстремальные условия  h 53
 "" 1.8. Мужчина, женщина и эмоции  h 56
 "" Глава 2. Религиозность  h 61
 "" 2.1. Религиозность женщины  h 61
 "" 2.2. Религиозность цвета  h 63
 "" 2.2.1. Цвета молитвы  h 68
 "" 2.3. Иудаизм  h 71
 "" 2.4. Буддизм  h 75
 "" 2.5. Христианство  h 76
 "" 2.5.1. Византия и православие  h 78
 "" 2.5.2. Иконография  h 85
 "" 2.5.3. Католицизм  h 88
 "" 2.6. Ислам  h 89
 "" 2.7. Протестантизм и т. п.  h 90
 "" Глава 3. Социальность  h 96
 "" 3.1. Государственная символика  h 96
 "" 3.1.1. Цветовая символика России  h 100
 "" 3.1.2. Цветовая символика Украины  h 101
 "" 3.2. Политическая символика  h 101
 "" 3.3. Этническая символика  h 110
 "" 3.3.1. Символика славянского этноса  h 112
 "" 3.3.2. Русская этносимволика  h 113
 "" 3.3.3. Украинская этносимволика  h 117
 "" 3.3.4. Польская этносимволика  h 118
 "" 3.3.5. Словацкая символика  h 120
 "" 3.4. Цвет и мода  h 121
 "" 3.5. Политика и мода  h 123
 "" 3.5.1. Социализация цвета  h 126
 "" ЧАСТЬ ВТОРАЯ  h 130
 "" СМЫСЛ И ЗНАЧЕНИЕ ЦВЕТА  h 130
 "" Глава 4. Ахромные цвета  h 131
 "" 4.1. Белое сознание прошлого  h 131
 "" 4.1.1. Историосемантика белого цвета  h 131
 "" Стань Магдалиною смиренной из Венеры  h 136
 "" 4.1.2. Природа белизны  h 138
 "" 4.1.3. Белые функции социальности  h 144
 "" 4.2. Серость перемены времен  h 146
 "" 4.2.1. Историосемантика серого цвета  h 147
 "" 4.2.2. Представление «серости»  h 151
 "" 4.2.3. Духовность серого цвета  h 154
 "" 4.3. Природа черного цвета  h 162
 "" 4.3.1. Историосемантика черного цвета  h 162
 "" 4.3.2. Свойства черноты  h 169
 "" На черных крыльях похоти хмельной…  h 172
 "" 4.3.3. Психология черного цвета  h 173
 "" Глава 5. Материальность теплых цветов  h 176
 "" 5.1. Красное либидо «мужчины»  h 176
 "" 5.2. Телесная близость оранжевого  h 188
 "" 5.2.1. Коричневая приземленность  h 192
 "" 5.3. «Желтое тело» женщины  h 196
 "" 5.3.1. Цвет золота  h 208
 "" 5.3.2. Оттенки желтого  h 214
 "" Глава 6. Зеленые тона самосознания  h 219
 "" 6.1. Цивилизация хаки  h 219
 "" 6.2. Зелень Осириса  h 222
 "" 6.3. Цвет синевато-зеленый (затемненный)  h 230
 "" Глава 7. Идеализация холодных цветов  h 236
 "" 7.1. Голубая мечта женщины  h 237
 "" Марина Цветаева  h 237
 "" 7.2. Синяя птица идей  h 248
 "" Глава 8. Пурпурные цвета творчества  h 259
 "" 8.1. Лиловые вечера  h 260
 "" 8.2. Сиреневый (разбеленно-лиловый)  h 267
 "" Глава 9. Значения пурпура  h 268
 "" Но скоро бог Посейдон заставит рисовать  h 270
 "" 9.1. Пурпур Софии  h 273
 "" 9.2. Розовый цвет — разбеленный пурпур  h 277
 "" Глава 10. «Мужские и женские цвета»  h 282
 "" 10.1. Моделирование интеллекта  h 282
 "" 10.2. Семантика цветовых канонов  h 285
 "" ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ  h 289
 "" ВРЕМЕНА И НРАВЫ  h 289
 "" Глава 11. Цветовая модель времени  h 290
 "" 11.1. С чем сравнимы времена  h 290
 "" 11.2. Ось времени  h 292
 "" 11.3. Времена и гендер  h 294
 "" Глава 12. Семантика взросления  h 299
 "" 12.1. Детство  h 304
 "" 12.1 1. Младенчество  h 304
 "" От 1-го до 2-х лет  h 306
 "" 2–3 года  h 308
 "" 12.1.2. Раннее детство  h 310
 "" От 3-х до 5-ти  h 310
 "" 5–7 лет  h 312
 "" 12.1.3. Детство  h 315
 "" 7–9 лет  h 315
 "" 10–12 лет  h 318
 "" 12.2. Юность  h 322
 "" 12.2.1. Подростковость  h 322
 "" 12–14 лет  h 322
 "" 14–15 лет  h 324
 "" 12.2.2. Юность  h 328
 "" 15–17 лет  h 328
 "" 17–20 лет  h 330
 "" 12.2.3. Взрослость  h 330
 "" За 20  h 330
 "" За 30  h 332
 "" 12.3. Зрелость  h 333
 "" 12.3.1. Зрелость  h 333
 "" За 40  h 333
 "" За 50  h 336
 "" 12.3.2. Старость  h 337
 "" За 60  h 337
 "" За 70  h 338
 "" 11.3.3. Увядание  h 340
 "" За 80  h 340
 "" Глава 13. Хроматическая интерпретация ЭЭГ  h 345
 "" 13.1. Соотношения ритмов  h 345
 "" 13.2. Становление доминант  h 348
 "" 13.3. Обсуждение результатов  h 352
 "" Глава 14. Социальность и сексуальность  h 355
 "" 14.1. Социальность, эмоциональность и сексуальность  h 357
 "" 14.2.Зрелость детей для секса  h 359
 "" 14.2.1. Любовь и влюбленность  h 364
 "" 14.2.2. Модель полового акта  h 367
 "" 14.3. Факторы брачной совместимости  h 369
 "" 14.3.1. Гармония брачной устойчивости  h 372
 "" 14.3.2. Трансактный хром-анализ  h 379
 "" 14.3.3. Бьет — значит, любит?  h 383
 "" Глава 15. Любовь и брак  h 384
 "" 15.1. Образование семьи  h 387
 "" 15.1.1. Функционирование семьи  h 388
 "" 15.1.2. Беременность  h 389
 "" 15.2. Семья и дети  h 391
 "" 15.2.1. Семейные права  h 394
 "" 15.2.2.Бабушки и дедушки  h 395
 "" 15.3. Развод и дети  h 396
 "" ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ  h 398
 "" ГАРМОНИЯ ЦВЕТА  h 398
 "" Глава 16. Семантика гармонии  h 399
 "" 16.1. К теории цветовой гармонии  h 399
 "" 16.2. Цветовое воздействие среды  h 404
 "" 16.3. Информация цвета  h 411
 "" Глава 17. Энергетика гармонии  h 414
 "" 17.1. Родство и цвет  h 414
 "" 17.2. Лечение цветом и гармония  h 418
 "" 17.2.1. Психоаналитика цвета  h 420
 "" 17.3. Резонансная семантика цвета  h 424
 "" Глава 18. Символика цвета  h 427
 "" 18.1. Что такое символика  h 427
 "" 18.2. Противоречия символики  h 429
 "" 18.3. Условия «символики жизни»  h 432
 "" Глава 19. Цвет в искусстве  h 438
 "" 19.1. Цвета алхимии  h 438
 "" 19.2. Геральдические цвета  h 445
 "" 19.3. Искусство цвета  h 448
 "" 19.3.1. Цвет в литературе  h 457
 "" 19.3.2. Прикладное значение цвета  h 460
 "" 19.3.3.. Цвета Санкт-Петербурга  h 462
 "" Глава 20. Цвет в моде  h 463
 "" 20.1. Культура цвета в моде  h 464
 "" 20.2. Цвет в истории моды  h 467
 "" 20.3. Цикличность модных цветов  h 472
 "" 20.3.1. Смысл цветов в моде  h 475
 "" ЧАСТЬ ПЯТАЯ  h 479
 "" УНИВЕРСАЛИИ ХРОМАТИЗМА  h 479
 "" ГЛАВА 21. Цвет и его определения  h 480
 "" 21.1. Разночтения смысла цвета  h 480
 "" 21.1.1. Психологические определения цвета  h 485
 "" 21.2. Методология хроматизма  h 487
 "" 21.2.1. Методология и терминология  h 493
 "" 21.3. Интеллект — динамическая модель личности  h 498
 "" 21.3.1. Обобщения по цвету  h 503
 "" Таблица 2. Цветовые коды интеллекта  h 505
 "" ГЛАВА 22. Оппонентная теория цветовосприятия  h 507
 "" 22.1. Построение кривых видности  h 507
 "" 22.1.1. Хроматическое определение информации  h 512
 "" 22.2. Семантика цветообозначений и цветовых канонов  h 517
 "" 22.3. Психологическая семантика ахромных цветов  h 518
 "" 22.3.1. Ахромные параметры информации  h 521
 "" ГЛАВА 23. Оценка функций интеллекта  h 526
 "" 23.1. Семантика цветового круга и оппонентность цветов  h 526
 "" 23.2. Оппонентность цветов и вегетативная нервная система  h 527
 "" 23.3. Оценка функций интеллекта по предпочтительным цветам  h 531
 "" 23.3.1. Последовательность обработки результатов теста.  h 533
 "" Ахромная шкала.  h 533
 "" Цветовой круг.  h 534
 "" Заключение  h 537
 "" Краткое содержание книги  h 537
 "" Апология хроматизма  h 562
 "" Auaiau  h 573
 "" Примечания  h 575
 "" Приложения 1  h 576
 "" Ключевые термины 1  h 576
 "" Хром-тест 4  h 577
 "" Литература 5  h 578
 Предисловие


Как сожалеют герои Ингмара Бергмана, мы — неграмотные люди: нас учили всему, кроме знания своей души. Ее-то мы и не знаем...
В самом деле, мы знаем состав пищи и содержание воды, которую пьем. Знаем состав воздуха, которым дышим. Но кто из нас хотя бы раз задумывался о содержании цвета, которым живет наша душа? Не знаем, как и зачем эти цвета действуют на нас, и не вредим ли ими своим ближним ... Не вредим ли себе...
Не знаем и доверяемся чувствам. Разве можно отказывать себе в приятном? В том, что нравится? Все-таки подбирая платье или галстук, мало кто задумывается, о значении цветов, которые наша душа выбирает в одежде, в интерьере и т. п.
Но всегда ли чувства говорят нам истину? Как узнать, не вредит ли настоящей любви красный цвет, если его оттенок чуть-чуть изменился? Какой цвет должен преобладать в детской, чтобы ребенок был здоров и умен? Не слишком ли «спокойный» цвет выбран для гостиной или «активный» для спальни? И так далее, и тому подобное.
Что такое цвет и каково его значение для человечества? Уже в детстве мы понимаем, что зима все скрывает белым и черным цветом, весна — будет казаться голубым и салатовым, лето — зеленым и красным, осень – золотой и малиновой. Знание оттенков неба и облаков тысячелетиями предсказывает нам погоду. Цвет ягод и фруктов говорит об их зрелости, грибов — о съедобности. Окраска зверей, рыб и насекомых предупреждает о возможных опасностях.
И как показано в этой книге, даже смена цветов в религии, в искусстве, в моде способствует самовыражению человечества. Таким образом, цвет практически всегда, везде и во всем является выражением. Однако выражением не количества, и не формы, а качества. Того самого качества, что без цвета невозможно ни представить, ни выразить, ни измерить — качества нашего интеллекта.
В процессе работы над этой книгой первоначально я ее называл «Цвета культуры». Но когда она была дописана, то меня вдруг осенило, что все эти цвета — и, главное, их смысл, — таит в себе человек. И книга получила название «Цвет культуры». Что же такое «цвет культуры»? В чем его смысл? Культура создает человека, который и создал культуру. Поэтому эту книгу можно было бы озаглавить и как «Цвет человека», если бы не одно «но».
Все мы сталкивались с такими выражениями, к примеру, как «цвет нации», «цвет общества» или «цвет науки». Здесь все понятно — лучшая часть нации, общества или науки. А что же такое «цвет культуры», если собственно культура создана человеком? Вот, мы и ответили на собственный вопрос. Цвет культуры — человек. Интеллигентный человек, которому и посвящена эта книга. Человек в цветовом окружении культуры, природы и общества. Тогда что же такое всё-таки «цвет»?
Если цвет в самом деле является качеством нашего интеллекта, то нельзя ли предположить, что частично он может служить разрешению «вечной» проблемы, возникающей при периодизации взросления человека? В этой книге, наконец, будет приведена пока еще рабочая, но уже цветовая (то есть экспериментально подтверждаемая) модель этой периодизации.
В последние годы тематика книг о цвете все более расширяется. Ибо современный человек уже не представляет себя вне цвета. И в то же время во всех этих книгах отсутствует какая-либо система, теория или модель, на которых бы основывалось изложение. В хроматизме как новой научной дисциплине цвет явился основой методологии, которая в свою очередь дала возможность раскрыть его смысл и значение в мировой культуре. Поэтому ниже приведены итоговые результаты, основанные на хроматической модели человека. Модель же, как известно, — последняя ступень к созданию теории.
Междисциплинарный характер хроматизма позволил привести и обобщенные представления о сущности той или иной религии на уровне архетипов, воспринимаемых чувственно-образной логикой подсознания. Информация же подсознания из-за ее частично интуитивного характера может быть осознана, то есть понята на формально-логическом уровне сознания лишь после ее овладения творцами.
Казалось бы, это давало основания и для представления здесь «абсолютно-мистического знания», которое рождало творческое подсознание, к примеру, Е. П. Блаватской или Д. Андреева. Однако при анализе этого знания у меня нередко возникали сомнении в его адекватности. Говоря иными словами, нередко оказывалось, что идеи их индивидуального подсознания были настолько индивидуальными и субъективными, что противоречили архетипическим устоям мировой культуры.
В связи с этим следует оговорить тот факт, что теория хроматизма основана на принципе научной идеализации. Согласно этому принципу любая научная схема или формула является лишь неким приближением к реальной действительности. Так, например, «точка» в математике, «вакуум» в физике или «идеальный газ» в химии на самом деле таковыми не являются. Вместе с тем именно учет характеристической информации в пренебрежении несущественными деталями позволил стать этим дисциплинам научными. Полагаю, что искусствоведение, психология и этнология прошли тот этап развития, на котором «из-за деревьев и леса не видно», и вполне могут использовать данный принцип, для чего, в частности, и предназначена настоящая книга.
В первом издании хроматизма критиками были отмечены определенные несоответствия и «туманные места», вызванные, как мне кажется, именно моим интуитивным представлением темы при невозможности ее одновременной формализации на том этапе исследования. Тем не менее приношу глубочайшие извинения читателям. За суровую критику, благодаря которой в последующих изданиях появилась некоторая ясность изложения, я признателен Елене Михайловне Фроловой, Светлане Тевельевне Махлиной, Елене Владимировне Деменок и Елене Юрьевне Шинявской. За всестороннюю помощь и плодотворные дискуссии благодарен Надежде Александровне Серовой и Наталье Михайловне Платоновой, а также Борису Васильевичу Антипову.
Написать эту книгу на простом и доступном языке и, главное, без формул, меня просил Леонид Вацлавович Янковский, которого с удовольствием благодарю за доверие. Во-первых, сразу же отмечу, что все недоступное было выделено петитом или помещено в примечаниях и предназначено для специалистов. И во-вторых, надо признать, мне все же удалось убедить рецензентов и Л. В. Янковского в необходимости публикации нескольких формул для дальнейшей верификации работоспособными психологами. Поскольку уже практически все издания по хроматизму вошли в списки рекомендуемой литературы различных факультетов столичных университетов, то не могу не выразить искреннюю признательность и всем авторам, и составителям этих списков.
Также благодарю Максима Боронина за предоставление компьютера COMPAQ для окончания книги, и сотрудников фирмы «ОПОРА-ПРО» (oporapro.ru), которые помогли извлечь все ранее созданное из «черного чрева» прежнего компьютера; и, наконец, Ирину Юрьевну Авидон (издательство «Речь») за моральную поддержку и человеческое понимание того, что «и на солнце бывают пятна», а, в частности, за устранение моих недочетов в корректуре этой книги.
Н. Серов

ВВЕДЕНИЕ
…радуга и жизнь — одно и то же.
Гете

Смысл цвета
Что такое свет, нам популярно объяснили в школе. Свет это нечто двойственное, дуалистическое. Поэтому рассмотрим еще более очевидный вопрос. Что же такое «цвет»? Можно ли дать его строгое определение? Любой из нас ответит: «Что тут спрашивать? Цвет — это…»
И здесь начинается самое занятное. Приведу лишь малую толику студенческих ответов. Цвет — это платоновская идея, и аристотелевское затемнение света, и демокритовские цветовые формы. И ньютоновская длина волны, и шиллеровское чувство прекрасного, и гетевское цветовосприятие. И кантовская оппозиция, и вундтовская окраска эмоций, и шпенглеровские образы культур. И краска на картине, и краска стыда. И символика флагов, и цветовая эмблематика. Тут же и цветомузыка и хроматизм природы. И геральдика средневековья, и цвета алхимии или масонов. И желтый цвет как знак власти в Китае, и цвет (но уже пурпурный) как знак власти в Древнем Риме. И отражение света, и цвет индийских божеств и т. д. и т. п.
Так можно ли свести все это к единому представлению и пониманию? Можно ли логично, то есть без каких-либо противоречий, описать цвет? Попытаемся. И для этого обратимся к многовековой мировой культуре. Культуре, которую наши прародители зачем-то сохраняли. Зачем? Далее мы увидим, что эти вопросы тесно взаимосвязаны.
Цвет сам по себе — явление обычное. И как любое обычное явление содержит в себе «две стороны медали». С одной стороны, с цветом мы можем соотнести нечто объективное, измеримое, например, энергию электромагнитного поля. С другой стороны, цвет представляет собой весьма субъективное «преломление» этой энергии человеком. Здесь и биологическое, телесное, и психологическое, личностное поле деятельности по переработке этой энергии.
И человек сам по себе — явление тоже обычное. В нем также можно найти две составляющие: объективную — тело с рецепторами кожи и сетчатки глаза, которые и ощущают энергию цвета, и субъективную — душу человека. Да, цвет воспринимает именно душа. Но ведь Для того чтобы воспринять что-то, надо иметь в себе нечто подобное — нечто такое, что может содержать в себе цвет. Не получается ли так, что цвет изначально заложен в человеке? Заложен с генами матери. С генами отца. С архетипами, как говорил Карл Густав Юнг.
С младенчества мы познаем. И не только мир. Но и себя в этом мире. Благодаря Вере познаем. Вере в родителей. Вере в родственников. Вере в целесообразность этого мира. И сразу, без обучения чувствуем истину. Животворящую истину единства, объемлющего нас в этом огромном мире. Чувствуем и познаем. А сознаем не всегда.
И наука (правда, после нашего продолжительного обучения) дает осознание этого мира. Но мира, разъятого ею на мертвые части. «По областям знания», разъятого научным со-знанием. То есть совместным знанием, которое всегда можно проверить. Можно осмыслить… «Cogito, ergo sum (Мыслю, следовательно существую)», — уверяет Рене Декарт до сих пор.
А мысль и чувства — вещи разные. Чувства мы не всегда можем выразить словами. Мысль же можно объяснить, можно опровергнуть, можно доказать. То есть мыслью мы охватываем этот мир или, точнее, мир мысли охватывает нас. Мир человеческой мысли. Наше познание этого мира. Осознание знаний.
И живая Вера нашего детства замещается этими знаниями. Вытесняется в глубины неосознаваемого. В сферу подсознания. Ибо в сознании не уместиться сразу и чувствам и мыслям. Чувства противоречивы и не всегда логичны как сама жизнь. Мысли же всегда последовательны и логичны, наверное, как смерть. Чувствами мы не поймем мир мысли. И нас не поймут в этом логичном мире.
Однако мы приходим в Эрмитаж или в Русский музей и все меняется. Можно ли осмыслить «Композицию №....» Кандинского или Клее?… Есть ли тут последовательность мысли? Логика? А в филармонии… Какая мысль заложена в «Симфонии №…» Бетховена или Скрябина?… Понимаем ли мы этот мир противоречивых чувств и алогичных образов искусства? Нет, не понимаем. Но чувствуем… И тратим миллионы долларов за вангоговский кусочек холста с красками...
Нет! Не холст с красками мы покупаем. Мы приобретаем образы нашего детства. Образы веры в целесообразность… Когда мы еще не знали логики этого взрослого мира. Когда все понимали без слов. Когда наши чувства создавали вечные образы жизни. Жизни реальной. Жизни, не разъятой на части.
Так нужны ли нам, взрослым, эти чувства и образы? Ведь с детства нас учили отказываться от них. Выражать все и вся строго логично и непротиворечиво. Что же заставляет нас, таких последовательных и деловых, терять время и деньги на мир искусства? На мир чувств и образов? На тот мир, который противоречит нашей логике? Нашему ученому сознанию?
Не подсознание ли? Подсознание нашего детства. Подсознание, где лежала, да и сейчас лежит вера. Та самая вера, о которой теперь уже и не вспоминаем. Мы — взрослые и логичные. Вспомним же наше детство — как мы верили в разумность родителей... Вспомним юность — мы совсем уже взрослые, пишем дневники и стихи, волнуемся, влюбляемся, переживаем. И чувствуем что-то огромное, всеобъемлющее… И убеждаемся, что родители со своей узкой логикой ничего не понимают ни в нас, ни в нашей жизни... И былая вера (в их незыблемое всезнание) уходит… Казалось бы, исчезает…
Но нет! Вера не исчезает никогда. Она лишь снова вытесняется нашим знанием. Но знанием уже внутреннего, а не внешнего мира. Знанием собственного «Я» — самосознанием. Нам же надо все знать… И лишь потом, когда смерть родителей все и вся обернет своей логикой, поймем мы, наконец: «Нельзя объять необъятное»… Нельзя!
И, как мне кажется, здесь-то и проходит человечество свой «пубертат». Наступил ХХI век — черед веры в прародителей. Веры во все то, что завещали нам предки. Завещала наша культура. Ибо без веры — к примеру, в смысл существования предков — мы обессмыслимся и в собственном существовании.
Поэтому-то и появляется вера. Вера в переселение душ. Вера в детей и внуков. Родственников и знакомых… Во что-то такое, что словами не выразить. В самом деле, как выразить божественную целесообразность этого мира? Внешнего мира. И мира внутреннего…Словами? Нет таких слов, чтобы описать чувство этого изменчивого мира, — мира постоянства…. Нет таких слов, чтобы осознать этот многогранный мир в его целостности… Нет таких слов…
Бесчувственны термины науки. И так же далеки от жизни, как сама наука. Это говорят сами ученые. А философия? Быть может, любящие мудрость философы объяснят магнетизм этих образов и чувств? Нет, философам — не до нас. У них весьма абстрактное представление даже о цвете… А чувства они вообще относят к неосознанному сознанию. То есть к немасляному маслу, как это ни прискорбно звучит. Остается психология.
Действительно, психологи профессионально изучают человеческую душу. Быть может, они объяснят нам смысл и значение цветовых образов? Ответят на жизненно важные вопросы?.. И опять ответ «нет». Психология — дочь философии. И как вполне созревшая девушка идет по стопам матери: терминология должна оставаться классической (то есть философской).
И для своего научного становления психология начинает работать с факторами (совсем не классическими), производные от которых уже зачастую не имеют никакого, даже психологического смысла. Но, раз уж психологии как науки не существует, то и проповедует она «искусство психологической диагностики». Иначе говоря, «все возвращается на круги своя».
Если хочешь познать объективное — цвет, нужно попытаться держаться внутри самого мира цвета. Нужно пытаться не выходить из мира цвета. Тогда можно надеяться проникнуть в то, что является собственным существом цвета. Так полагал Рудольф Штайнер.
Для того чтобы прийти к объективному ощущению цвета, недостаточно освободить его от связи с заданной формой — ведь это легко сделать. Гораздо более трудным представляется второе требование: когда мы подходим к цвету, мы должны освободить самих себя от всех представлений, симпатий и антипатий, от нашей собственной воли к построению образов и форм. Мы должны в равной мере воздержаться как от всякого произвола, так и от всего смутного и неконтролируемого в нас самих.
Окинем теперь беглым взором значение изобразительного искусства для воспитания человека и человечества. Чем дальше мы углубляемся в историческое прошлое, тем в большей степени находим изобразительное искусство связанным с религиозной жизнью. Оно полностью служило ее потребностям и изображало то, что ощущалось как божественное в природе и человеке.
Как велики были обязательства художника перед Верой? В каком соответствии с нею рассматривались деяния художника? Ответом на эти вопросы является, по крайней мере, тот факт, что в Древнем Египте тот, кто допускал ошибку в письме, приговаривался к смерти. Ибо искусство имело свой первоисточник в тайнах религии и привносило в жизнь человека истинные образы сверхчувственного мира.
Именно искусство вело наших предков от созерцания мифологических картин, через изображение религиозных событий (в иконописи), к рассмотрению и самих себя (в портрете), и окружающей природы (в пейзаже). Высвобождение цвета от природных форм в импрессионизме привело ко все более независимому выражению душевных переживаний в абстракционизме. И цвет уже становится средством эксперимента, а искусство — отражением восприятия нашего жизни, нашей веры, нашей культуры.
Следуя за Р. Штайнером, можно спросить: нет ли у каждого из нас собственного, особенного отношения к цвету? Разумеется, это так и будет до тех пор, пока мы будем связывать с цветом субъективное содержание своей душевной жизни, свои симпатии и антипатии. А не будем ли мы в этом по-своему правы? Несомненно, коль скоро нашим единственным желанием является выражение собственной индивидуальности. Так будет продолжаться до тех пор, пока перед нами не откроется то, что цвет обладает индивидуальностью в той мере, в какой им обладают наши архетипы.

Сущность цвета
И тогда мы поймем, что цвет оказывает на нас свое волевое давление с целью выразить свою собственную сущность. И если нам так удастся погрузиться в цвет, что мы в нем узреем себя, то обнаружим вдруг некую целительную силу уже не его, а собственного значения. И чем больше мы в этом преуспеем, тем больше раскроемся в мире познания чувственных образов цвета. То есть тех образов, которые тысячелетиями хранили наши предки. Тех образов, которые канонизировали мировые культуры. Тех образов, которые Юнг называл архетипами.
Как же войти в этот мир цвета? Как уразуметь эту множественность его смыслов? Как почувствовать смысл каждого цвета? Иоханнес Иттен говорил, что цвет — это олицетворение жизни, так как мир без красок представляется нам мертвым. Тогда цвета являются изначальными понятиями, то есть детьми первородного бесцветного света и его противоположности — бесцветной тьмы. Как пламя порождает свет, так свет порождает цвет. Цвет — это дитя света, и его мать. Свет, как первый шаг в создании мира, открывает нам через цвет его живую душу. В это искренне верил Рудольф Штайнер. В это искренне верим мы.
Ничто так не поражает наш разум, как появление в небесах гигантского цветового венца. Гром и молния пугают нас, но цвета радуги и северного сияния успокаивают и возвышают. Радуга считается заветом Бога на земле. Радуга — символ нашего детства. Радуга — символ мира. Но почему же радуга — одна, свет — один на всех (днем — солнце, ночью — луна), а богов много? Может, и в религиозности человечества за каждым днем следует ночь? Может, «вавилонское смешение» языков и богов отвечает природе человека? Может нам не только свет, но и тьма нужна? …..
Для ответа на эти вопросы следовало бы обратить свой взор на то, как в нашей многовековой культуре сменялись монотеистические религии. Поэтому кратко рассмотрим определенные свойства культурных и, в частности, религиозных ритуалов, символов и канонов. Посмотрим, нет ли тут какой-либо закономерности, которая поможет ответить на поставленные выше вопросы.
Возьмем, к примеру, представленные в Эрмитаже или в Лувре работы мастеров Флорентийской школы или других живописцев Средневековья. И без какого-либо знания цветовой семантики мы чувствуем, что в их полотнах сохранены цвета одежд Девы Марии, канонизированные церковью тысячу лет назад. И даже индивидуализм Возрождения — с его ироническим скепсисом к символике цвета — не сможет полностью отказаться от этих канонов, как это явственно проступает, например, в работах Лоренцо Креди или Леонардо да Винчи.
История человечества состоит в периодическом осознании неосознаваемого. И в постоянном забывании того, что окончательно не может быть осознано никогда. Все-таки “сознание есть страдание”, считает Кьеркегор. Страдание осознания. Поэтому и цвет нельзя осознать до конца. Как Бога. В Него можно верить. Или не верить. Его можно чувствовать, но нельзя понять. Поэтому и цветовой язык со временем уходит в коллективное бессознательное — в неосознаваемую долговременную память человечества. В память вероисповедания.
В последнее время появляются упоминания о соответствии ячеек этой памяти — архетипов — конкретным мировым религиям. Ниже дается их цветовое соотнесение. Поскольку каждое вероисповедание лечит страждущих, то приведены и значения соответствующих цветов в различных религиях.
Итак, о6ъективная ценность цвета ведет нас к объективизации весьма субъективных душевных чувств и ощущений. Смысл культуры цвета, и причинность его многовекового существования стали вопросом совести нашей Веры. Вопросом чести нашей науки. Вопросом XXI века.

Цвета культуры
Вообще говоря, все это и приводит к ответу на вопрос, поставленный в начале введения. Если личность человека может быть представлена триадой «природное — культурное — социальное», то собственно культура — также триадой, но уже более поддающейся изучению: «религия — искусство — наука». И как будет показано ниже, каждый из компонентов этих триад имеет определенные цветовые характеристики. Ибо, как полагал Людвиг Витгенштейн, культура — своего рода орденский устав, во всяком случае, она предполагает некие правила.
Мы познаем не только мир, но и себя в нем. И благодаря искусству сразу, без обучения чувствуем истину. Животворящую истину целого, — единства, объемлющего нас в этом мире. Чувствуем, хотя и не всегда сознаем.
Наука (после нашего обучения) дает осознание этого мира. Однако мира, зачем-то разъятого на части. На мертвые куски разъятого «по областям знания». Разъятого сознанием. Рационально разъятого.
Ибо сознание ничего иного не может. Даже сложить эти мертвые куски обратно не может. Поскольку наша жизнь не так уж рациональна, как этого бы хотелось нашему сознанию. Нашей науке.
Где наука бессильна, там живут искусство и религия. Мы слушаем музыку или хор, и появляются некие образы. И оформляют наши смутные ощущения во что-то приемлемое и доступное.
Читаем роман или вникаем в проповедь и малейший штрих (всего лишь цветовой оттенок) заставляет нас верить происходящему. Ввериться в действо.
Видим картину, икону или цветовой образ и сразу же «узнаем» то, что вроде бы испытывали раньше. Но не могли выразить. Не умели. Это искусство.
Нас не учили его воспринимать. И в реальной повседневной жизни мы его не замечаем. А ведь складывалось искусство тысячелетиями. Так, аборигены Австралии сразу, без запинки, без обучения автоматически воспринимают цветовые образы. То есть чувствуют и ощущают их своим естеством. Не сознавая того, чувствуют.
Нам же их надо знать, эти образы, «дешифровывать», поскольку наше сознание вытеснило их в глубины неосознаваемого.
Так, многие исследователи цветовой семантики с сожалением констатируют, что сегодня мы ее практически не знаем. И наши познания в основном исчерпываются весьма скудными сведениями о том, например, что белый цвет — невестин, черный — траурный, а красный — революционный. В то время как наши предки воспринимали цвета и их оттенки гораздо тоньше… Но чем ближе к нашим временам, тем восприятие цвета грубее, утрачивая свою философичность и многозначительность. Так, не пора ли вернуться к знаниям предков? Не пора ли восстановить знания, утраченные нашим сознанием? Не пора ли восстановить знания нашего бессознания — смысл архетипов коллективного бессознательного, как говорил Юнг.
Но эти архетипы, по Юнгу, всю жизнь действуют на нас. Заставляют чувствовать «нечто невыразимое». Волноваться, не понимая причины волнений. И даже беспричинно страдать. Страдать от незнания.
Ибо главное в нашем интеллекте — сознание. Этому нас учит семья и школа. Этому нас учит социум («Законы прежде всего!»). Этому находит свое подтверждение и наука («Левое полушарие головного мозга — доминантное», — утверждают физиологи). И сознание наше строго научно проанализирует нечто живое. И превратит его в мертвые числа, которые, что называется, «ни уму, ни сердцу». Ведь из этих мертвых чисел сознание уже не создаст то живое, что было в начале.
В самом деле, ни аналоговые, ни цифровые технологии не дают нам пока тех животворных образов, что рождает искусство и религия. И не потому, что не хотят, а потому что не могут, так как основаны они на двоичной логике «железного компьютера». На формальной логике сознания. Поскольку отрицают триадную логику жизни. Две тысячи лет отрицают все, что имеет отношение к жизни. Со времен Аристотеля отрицают.
Выходит, что не наука, а искусство и религия дают нам самосознание? К сожалению, так получается не всегда, ибо в искусстве появляются «бессвязные куски» знания. «Знания истины». Но не истина знания. И в искусстве же бывает модным нечто искусственное, идущее от сознания (как, например, тупики постмодернизма). Нечто однодневное, чему история не верит. Так как нет законов в искусстве, в отличие от науки. Искусство индивидуально и не воспроизводимо.
В науке существуют законы, а в религии — каноны. Тысячелетиями этим канонам поклонялись верующие. Тысячелетиями хранило их человечество, поскольку в этих канонах существовало нечто умиротворяющее душу человека. Нечто божественное. Нечто вечное.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ХРОМАТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ РЕЛИГИОЗНОСТИ

Глава 1. Индивидуальность

1.1. Смысл цвета в культуре
Наши эмоциональные переживания, вызываемые восприятием цвета, весьма субъективны и неоднозначны. Кто-то обладает чрезвычайно обостренным цветовосприятием. Другие, наоборот, равноценно воспринимают и картину природы, и черно-белую ее фотографию. Именно поэтому, чтобы понять смысл цвета, нам сначала придется понять себя.
Как рассуждал по аналогичному поводу Людвиг Витгенштейн, «цвета побуждают нас философствовать. Этим, может быть, и объясняется приверженность Гете к учению о цвете. Кажется, что цвета задают нам загадку, — загадку, которая нас побуждает — не возбуждает».
Не будем говорить о механизмах цветового зрения. Психофизиками этот вопрос хорошо изучен. Цвет же воздействует на нас, нередко минуя зрение. Воздействует так, что порой мы и не догадываемся об этом. Но постоянно испытываем действие цвета, так как живем в цветном мире.
У кого нет любимых и нелюбимых цветов? Несложно объяснить, почему одни цвета нам нравятся больше, другие — меньше. Но кто объяснит, почему мы носим третьи? Есть ли в этом что-либо духовное?
Вспомним, что еще первобытные племена связывали с духом предков прежде всего мужчин. Да и античные легенды говорят об этом же. И библейские заветы гласят, что духовностью обладают преимущественно мужчины. Так, может, они объяснят принципы предпочтения цветов? Почему наши душевные женщины любят цветные одежды, а «духовные» мужчины — «бесцветные» черно-белые (серые).
Быть может, эти симпатии и антипатии представляют собой наиболее глубинные (неосознаваемые) проявления нашей духовной индивидуальности? Проявления, которые своими цветами ведут нас по жизни и незаметно увлекают за собой, умиротворяя дух, душу и тело. Душевностью испокон веков наделялась женщина. Быть может поэтому женщины лучше запоминают и различают цвета, чем бездушные мужчины, которые чаще пренебрегают и разнообразием цвета в одежде?
За последнее время вышло большое число книг по цвету. Символика, антропология, психология, терапия, эмоциональность цвета и т. п. И нигде ни слова о единстве цвета и человека. Вернее, слов много. Но, как уже говорилось, нет теории, объединившей метафизику души и тела, духа и души, тела и цвета. Теории, которая позволила бы человеку познать себя в этом многоцветном мире культуры.
А можем ли мы познать себя? Ведь обычно видна ничтожнейшая часть души нашей, которую, пожалуй, можно сравнить с надводной частью огромного айсберга. Изучением ее занята наука. Наука, где ученые сознательно говорят на разных языках и не понимают друг друга — узкая специализация нашего рационального сознания.
Небольшая подводная часть этого айсберга представлена искусством, и, в частности, модой, дизайном и рекламой. Но здесь никто и не задумывался о теории самопознания. Здесь — практика приспособления себя к среде и среды к себе. Здесь — творчество эстетствующего подсознания.
Нерелигиозный человек происходит от homo reigiosus, и хочет он того или нет, он — его творение. Поэтому вслед за М. Элиаде я полагаю, что религия охватила самую глубоководную, самую неосвещенную часть нашего айсберга. Нашего тщательно скрытого (философской водой) естества — животворного бессознания.
Так можно ли осветить и понять эти потаенные части нашей души?.. История мировой культуры свидетельствует, что для этого есть все основания. И как показано ниже, можно будет буквально плениться ее яркими живыми красками, ибо они несут удивительные послания тысячелетий. Открывают смысл божественной и земной жизни. Смысл жизни нашей. Суть нашей души. Нашего духа. И расцвести им божественными цветами или остаться беспробудно темными — теперь это зависит только от нас.
Уже первобытные люди пытались отыскать живописные формы, способные кратко описать действие смутно ощущаемых сил бессознания и Космоса. Так появился круг, квадрат, треугольник, крест и т. п. Так оформлялись тревожащие душу ощущения в понятные всем представления. Так появились круг Зодиака и мандала.
Как утверждает Элиаде, мандала — это не столько проекция ума на внешний мир, сколько объективный символ образа мира в себе. Вероятно поэтому храмы практически всех мировых религий построены прямо по проекции мандалы. Ибо цветовая наглядность их противопоставлений вполне удовлетворяла человека, удовлетворяла его душу. Душу, которая вечно пытается жить в согласии с противоречивой сущностью Вселенной. Так появляется смысл самосознания — осознание себя в Космосе и Вселенной в себе.
В самом деле, бессмысленность не дает полноты жизни, ибо отсутствие смысла жизни ведет к болезни, и тем самым — к сокращению самой жизни. Смысл же, если не все, то многое делает приемлемым. Осознать себя в Космосе как гармонию осознанного Космоса в себе — значит стать человеком на фундаменте человечества. Пережить мифы тысячелетий. Почтить память предков. Слиться с Космосом.
И потребность в этом осмыслении, в этом претворении эзотерических таинств в себе имеет, по Юнгу, жизненно важное значение, поскольку общая тайна — лучшее средство для объединения индивидов. Объединения не первобытного, не объединения тел. Нет. Объединения духа и тела. Объединения душ.
Уже грудной младенец совершенно различным образом реагирует на различные цвета спектра. При этом наблюдается и различие цветопредпочтений по полу. Девочкам нравятся одни цвета, мальчикам — другие. Мы же, взрослые, даже не представляем что такое цвет. Иначе говоря, не знаем, что такое "хорошо", и что такое "плохо" в этих самых цветах. Цветах, которые всю жизнь (даже в сновидениях) скрашивают наше существование.
Что же такое цвет? Почему человек никогда не купит вещь, если ему не нравится всего лишь ее цвет? На этот вопрос отвечают примерно так: "Не нравится и все тут!". А нужно ли нам узнавать смысл цвета? Осознавать неосознаваемое? Не проще ли довериться чувствам, даже если они нас обманывают?
Так, ниже мы убедимся в том, что женщины выбирают белый и черный цвета одежды много чаще, чем серый. Почему? Казалось бы, серый — самый немаркий, то есть самый практичный цвет. Законы цветоведения гласят, что на сером фоне «потеряется» почти любое пятно. На белом же или на черном фоне из-за контраста оно может выглядеть почти вызывающим.
В чем же дело? Почему эстетические вкусы современных женщин так полярны (черное и белое) и так непрактичны? Связано ли это с так называемой «женской логикой», противоречивость которой общеизвестна? Связано ли это с обычным женским недомоганием — мигренью? Или здесь обычное свойство женщин выглядеть как можно заметнее — «серый — какой-то невзрачный»…
И, с другой стороны, почему «непрактичные» мужчины серые цвета одежды выбирают чаще, чем белые и черные? Ведь знают же чисто русские нарицания «сплошная серость», «серый» и т. п. И все равно выбирают серые костюмы, плащи, куртки. Иначе говоря, существует ли какая-либо психологическая причина столь различного цветового выбора по полу и / или по гендеру?
Чтобы ответить на эти вопросы, обратимся к истокам нашей культуры. Согласно античной традиции, эстетика вещи предполагает ее двустороннее рассмотрение. Во-первых, субъективное, то есть с позиций человека, который ощущает, чувствует вещь. И, во-вторых, объективное — пусть это будет звучать непривычно — с позиций самой вещи, которая влияет на человека.
В первом случае речь идет о чувственных взаимоотношениях с окружающим миром, наиболее наглядным примером которых служит цвет. Именно цвет представляет собой то необходимое условие существования вещи, при котором она начинает реально ощущаться.
Второй случай связан с тем, что бесцветных же вещей пока еще не существует. Ибо и белое, и черное, и даже прозрачное — это тоже цвета, которые всегда содержат определенное количество энергии и информации. И то, что мы этого не замечаем, вовсе не значит, что цвета эти не воздействуют на нас своим объективным содержанием.

1.2. Модель личности
Как отмечает Грэйс Крэйг, «каждый теоретик обладает неповторимой научной биографией и интересами, которые, хочет он того или нет, влияют на его исследования. Эти личные данные затем неявно включаются в основные предпосылки теорий. Таким образом, теории служат отражением личностей, мыслей и ценностей тех, кто их разработал. Многие специалисты по развитию придерживаются эклектической ориентации». Поэтому и мы вслед за Крэйг выбираем те конкретные аспекты многочисленных теорий, которые могут привести к созданию цельной картины интеллекта.
Однако в психологии используются весьма разнообразные и достаточно противоречивые определения понятия «интеллект». Как, например, подчеркивает Грэйс Крэйг, основной характеристикой человека как вида является интеллект, ибо он позволяет нам изменять окружающую среду, приспосабливая ее к нашим потребностям, а также меняться самим в ходе этого процесса. То есть «интеллект» здесь интерпретируется как некая динамическая система когнитивных смыслов. Клапаред и Штерн также понимают под «интеллектом» психическую адаптацию к новым условиям, но уже (в концепции Клапареда) и с прямым противопоставлением интеллекту инстинктов и навыков. Нередко у американских прагматиков это выливается в парадоксальные высказывания: «Я обнаружил, — пишет, к примеру, Карл Роджерс, — что, доверяясь некоторым внутренним неинтеллектуальным ощущениям, я впоследствии признаю мудрость своего поступка» .
Г. Айзенк подчеркивал, что корреляционный и факторный подходы традиционной тестологии явно недостаточны для объяснения механизмов интеллекта; путь доказательства существования интеллекта — это доказательство его нейрофизиологической детерминации. В итоге он писал: «Мы приходим к удивительному заключению, что лучшие тесты интеллектуальных различий — это тесты, не-когнитивные по своей природе».
Жан Пиаже понимает под интеллектом определенную форму равновесия, к которой тяготеют все структуры, образующиеся на базе восприятия, навыка и элементарных сенсо-моторных механизмов… Эти структуры, расположенные последовательно одна над другой, следует рассматривать как ряд, строящийся по законам эволюции таким образом, что каждая структура обеспечивает более устойчивое и более широко распространяющееся равновесие тех процессов, которые возникли еще в недрах предшествующей структуры. При этом и инстинкты, и навыки являются неотъемлемыми составляющими интеллекта. «Таким образом, — по заключению Пиаже, — в развитии интеллекта имеет место следующая последовательность основных структур <…>: ритмы, регуляции, группировки».
Психологическое же объяснение интеллекта, согласно теории Пиаже, состоит в том, чтобы очертить путь его развития и показать пути достижения им указанного равновесия. В связи с тем, что теория Пиаже весьма близка к хроматическому представлению интеллекта, приведу цитату, которая позволит психологам лучше использовать и закономерности, открытые в настоящей работе. “С этой точки зрения труд психолога можно сравнить с трудом эмбриолога: сначала это — описание, сводящееся к анализу фаз и периодов морфогенеза вплоть до конечного равновесия, образованного морфологией взрослого; но как только факторы, обеспечивающие переход от одной стадии к следующей, выявлены, исследование сразу же становится “каузальным”.
Наша задача, следовательно вполне ясна: необходимо реконструировать генезис или фазы формирования интеллекта… И поскольку высшее нельзя свести к низшему (если только не искажать высшее или не обогащать низшее за счет высшего), постольку генетическое объяснение может состоять только в том, чтобы показать, каким образом на каждой новой ступени механизм уже имеющихся факторов, приводя к еще неполному равновесию, подводит само уравновешивание этих факторов к следующему уровню”.
Вообще говоря, многие другие определения «интеллекта» просто противоречат и определению Пиаже, и его классическому представлению в науке, которое почти два тысячелетия включало в себя все стадии перехода «от ощущения к мысли». И лишь в ХХ веке американские «ученые» сузили значение интеллекта до вполне доступной для них идеи когнитивных способностей, определяемых баллами IQ. Как мне кажется, компьютер практически полностью подпадает под определение интеллекта, которое дает Д. Векслер.
В связи с этим напомню, что, когда Бине и Симон начали работу по разработке тестов умственных способностей, их целью было выявление умственно отсталых детей, которые в начале ХХ века могли не соответствовать существовавшей во Франции системе образования. Об этом писал еще Пиаже (см. с. 208 в цитируемой книге Ж. Пиаже). Но впоследствии на эти тесты (IQ) американские прагматики экстраполировали возможность измерения умственных способностей человека, неправомерно названных ими интеллектуальными, — как заключают ученые после детального анализа интеллектуальных функций человека.
Так, американские психометристы (даже весьма близкие по духу к Пиаже) включают в «интеллект» уже глобальную способность индивида действовать целесообразно, мыслить рационально и вести себя в соответствии с окружением. То есть «интеллект» понимается как способность исключительно когнитивного предварения определенного результата деятельности. Наши же ученые по тестам усредненного IQ смогли сделать вывод даже о равномерном распределении интеллектуального потенциала у представителей обоих полов. 
Как отмечает М. А. Холодная, в западной психологии, несмотря на огромное количество работ, посвященных интеллекту, нарастает волна критики этого понятия со ссылкой на отсутствие у него каких-либо объяснительных возможностей. В отчественной же психологии, напротив, публикации по проблеме интеллекта исчисляются единицами (при этом интеллект нередко отождествляется с личностью) Детальный анализ смысла данных фактов приводит М. А. Холодную к заключению, что психология как наука, изучающая человека, может вернуть проблему интеллекта на законное место.
Вряд ли кто будет спорить с тем, что для разрешения этой проблемы, прежде всего, следовало бы найти законное место для понятия «интеллект», которое тысячелетиями (вопреки ХХ веку) включало в себя семантику как когнитивной, так и аффективной сфер. Да и психологи вслед за Терстоуном все чаще констатируют тот факт, что без учета последней когнитивистская концепция не выдерживает критики — «интеллект исчезает»... Именно это заставляет исследователей включать в интеллект и формирование метакогнитивных механизмов интеллектуальной деятельности, и субсознательный уровень процессов переработки информации и т. п.
В связи с научной традицией представления семантики “структурного анализа” необходимо подчеркнуть, что понятие “структура” представляет собой взаиморасположение и связь составных частей какого-либо материального объекта. Функциональное же подразделение интеллекта Жаном Пиаже на структуры, как справедливо замечают исследователи, по сути дела представляет собой лишь самые первые звенья в реализации соответствующих методических подходов. Можно ли представлять себе материальными интеллектуальные структуры Пиаже, или какие-либо системы динамических смыслов Выготского, Анохина или Платонова? Как мне кажется, на это в науке никогда не было, да и не будет достаточных оснований, о чем, свидетельствуют, к примеру, достаточно определенные выводы А. С. Батуева.
Так как интеллект оперирует исключительно информацией, но не ее материальными носителями, то все его функции — идеальны. (Структурировать же идеальное можно лишь с помощью идеальных компонентов, например, цвета. Не зря же еще Платону пришлось “расцвечивать” даже части души). Иное дело — результаты этих функций, сводящиеся к реакции, поведению, деятельности и т. п., которые, как мне кажется, действительно, можно структурировать, но лишь относительно их более идеальных коррелятов. (Разумеется, в психологии существуют и промежуточные объекты исследования, которыми пока можно пренебречь для понимания основ хроматизма). Аналогично обстоит дело, к примеру, в морфологии, где вполне обоснованно существуют именно структурно-функциональные отношения между определенными частями мозга, ЦНС или ВНС как компонентами физиологического субстрата интеллекта (При этом материальные и идеальные функции образуют коррелирующие друг с другом, но принципиально разнородные системы). Поскольку же интеллектуальные функции являются идеальными, то они подлежат никак не структурно-функциональному, а именно системно-функциональному анализу, что и осуществляется в хроматизме.
Отсутствие общепризнанной модели интеллекта, по-видимому, связано не только с индивидуальным (не воспроизводимым) характером каждого человека, но и с терминологией исследователей. Как уже говорилось, каждый теоретик стремится внести в психологию свое понимание и, соответственно, терминологию. Так, по теории Эриксона, одной из главных задач человека, начиная с подросткового возраста, является поддержание относительно постоянной идеи идентичности. Под идентичностью понимается набор своеобразно объединенных и приемлемо согласующихся между собой представлений человека о своих физических, психологических и социальных качествах.
Однако практически этот же набор со времен античности объективно определялся как интеллект, который — на уровне его субъективного преломления индивидом — многими современными учеными включается в понятие Я-концепции. Так, Сьюзен Уитбурн (Whitbourne, 1987) находит достаточное число оснований для прямого соотнесения процесса адаптации в понимании Пиаже, то есть интеллекта с процессом сохранения идентичности. Иначе говоря, поддержание относительного постоянства идентичности предполагает ассимиляцию событий и изменяющихся обстоятельств в Я-концепцию человека с изменением последней в случае каких-либо важных событий и / или обстоятельств.
Контекстуальное неразличение субъективных и объективных описаний интеллекта нередко является следствием и терминологической путаницы. Так, к области «сознания» в психологии нередко относят частично и / или полностью неосознаваемые явления, которые нельзя строго определить, а следовательно, и формализовать в научном плане (по причине необоснованного расширения значений этого понятия и выхода за пределы его логической доказуемости в психологии). Это связано с тем, что психология нередко использует терминологию философии, где «сознание» (как гносеологическая категория) — предикат человеческого духа. Перенос же этого термина в онтологию, вообще говоря, настолько запутывает психологов, что нередко можно встретить рассуждения типа «сознание включает в себя бессознательные реакции» или «не все осознается сознанием» и т. п.
Если психология является не разделом философии, а отделившейся от нее самостоятельной областью науки, то, очевидно, было бы разумнее называть черное черным, а белое белым. Вместе с тем, для обозначения различных сфер «сознания» принято использовать такие прилагательные, как «бессознательное» и «подсознательное», по-видимому, метафорически полагая, что их можно считать характеристиками (как прилагательные) собственно «сознания». Поэтому в хроматизме данные характеристики были субстантивированы, и, соответственно, понятие «сознание» как психическая функция, стала, наконец, адекватным собственной семантике, то есть определяться прежде всего результатами осознавания, вербализации, формально-логически выводимых функций и т. п.
Возвращаясь с этих позиций к семантике понятий «интеллект», «интеллектуальный», «интеллектуализация», вспомним, и тот факт, что с 50-х годов ХХ века вслед за позитивистами в кибернетике эти термины начали обозначать определенными функциями «искусственного интеллекта» с элементами пропозициональной логики. Психологи же, в свою очередь, снова связывали эти обозначения с областью рассудочных действий и / или когнитивного стиля человеческой деятельности, элиминируя тем самым преобладающую часть семантического поля этого термина. Так, например, при описании цветовой семантики П. В. Яньшин в понятие «психический цвет» включает «весь спектр физиологических, эмоциональных и интеллектуальных «реакций» на цвет».
Вообще говоря, в этом определении наиболее отчетливо представлена гуманитарная полисемантичность психологического тезауруса. Так, если в «психический цвет» здесь включены физиологические, эмоциональные и интеллектуальные «реакции» на цвет, то собственно «психическое» будет включать в себя физиологическое, эмоциональное и интеллектуальное опосредование цвета. А это уже нонсенс даже для психологии, так как, к примеру, градации между сознательными и интеллектуальными «реакциями» определяются тем же автором по признакам осознанности и вербальной опосредованности. Осмысленность такой классификации далеко не очевидна.
По-видимому, для устранения этих противоречий необходим совершенно новый подход к представлению человека. Такой подход позволил бы сочетать разные языки разных областей науки, а, кроме того, искусства и религии для воссоздания человека. В конце ХХ века появились основные принципы такого подхода — теория и методология хроматизма.
Хроматизм — междисциплинарное исследование реального (то есть наделенного и женственными и мужественными чертами) человека в реальном (светоцветовом) окружении внешней среды. Название этого учения происходит от древнегреческого понятия «хрома» ((((((), в которое античные авторы, вообще говоря, вкладывали следующие значения:
цвет как психическое, распредмеченное, идеальное,
краска как физическое, опредмеченное, материальное,
окраска тела человека как физиологическое, синтоническое, и
эмоции как их информационно-энергетическое отношение.
Объективно эти отношения проявляются в таких идиомах как «багроветь от гнева», «чернеть от горя», «белеть от страха», «краснеть от стыда», «желтеть от зависти», «зеленеть от тоски» и т. д. и т. п. Эти обороты, действительно, раскрывают нам смысл эмоциональных отношений между психическим (цветом) и физиологическим (окраской кожного покрова) как между идеальным и материальным.
Это доказывает и известное положение: эмоции связывают «дух и тело». Как замечают разработчики когнитивной структуры эмоций, структура вербального словаря эмоций не изоморфна структуре самих эмоций. Вслед за ними поэтому мы также считаем принципиальным, чтобы теория интеллекта, и в частности, эмоций формулировалась на основе того, что обозначается с помощью слов, а не на основе самих слов, смысл которых нередко далек от данных хроматических отношений.
Ниже собраны и систематизированы наблюдения философов, писателей, поэтов, художников, психологов, физиологов и врачей. К их выводам можно, конечно, прислушиваться, но не стоит быть рабами их умозаключений, ведь человек весьма многообразен, а потому следует всегда учитывать его индивидуальные особенности.
В разных областях науки ученые по-разному называют цвет, но везде выделяют физиологическую и психологическую составляющие воздействия цвета. Эти две составляющие имеют близость к эмоциям — телесным проявлениям нашей души, то есть нашего интеллекта.
Таким образом, еще античные ученые заметили связь между цветом, краской и эмоциями. Да и сегодня хорошо известно отношение цвета к краске в устойчивых словесных оборотах типа «определенной окрашенности эмоций», «эмоциональной окраски переживаний» и т. п.
Все это приводит нас к определению цвета, которое будет служить основой для его дальнейшего использования. Итак, цвет — это идеальное (психическое), связанное с материальным (физическим и / или физиологическим) через эмоции (чувства) как их информационно-энергетическое (хроматическое) отношение.
Не зря же девушка, к примеру, «розовеет от смущения». Это и есть отношение. Отношение души ее (цвета) к собственному телу (краске). Идеального к материальному. Как же нам понять это отношение? Понять, чтобы использовать…
В силу сложности этого отношения первой ступенью для создания теории хроматизма выступала системно-функциональная модель человека, которая в первую очередь была основана на фактах мировой культуры, и только после этого — на мнениях специалистов в различных областях науки.
Прежде, чем мы коснемся основ такой теории, введем определенные обозначения. Выше мы уже видели определенное соответствие между душой и сознанием, духом и подсознанием, телом и бессознанием, смысл которых в психологии объединяется понятием «личность». Насколько мне известно, в психологии личности до настоящего времени не существует ответа на весьма серьезный вопрос, поставленный еще в прошлом веке: Имеем ли мы право говорить о личности новорожденного, если определяем лишь его индивидуальную реакцию на различные раздражители, ситуации без тех черт внутренней интегрированности и осознания самого себя, которые являются ядром личности? Вспомним, что личность, — как ее определяли С. Л. Рубинштейн и А. Н. Леонтьев — это система психических процессов, состояний и свойств, которые возникают как вследствие социализации, так и результатов преобразования врожденных свойств индивида.
С позиций Эрика Фромма личность также является продуктом динамического взаимодействия между врожденными потребностями и социокультурными влияниями. Иначе говоря, бессознание противопоставляется суммарному влиянию сознания и подсознания. Нерасчлененность последней пары была показательна и для советской психологии, в которой вслед за философами разрабатывалась “проблема соотношения между биологическим и социальным в человеке”. О культурном компоненте личности практически не говорилось.
Дискуссионность ответов на поставленный вопрос и привела к необходимости использовать понятие «интеллект» вместо «личности». Строго говоря, под интеллектом я понимаю системно-функциональную модель личности. Разумеется, вслед за В. М. Аллахвердовым было бы естественным предположить, что как только удастся разложить содержание личности на неделимые составляющие элементы, то можно будет единообразно описать функции любого личностного проявления. Это разложение далее и будет представлено на уровне компонентов интеллекта, моделирующих неделимые составляющие элементы личности… Можно допустить, что со временем эти неделимые окажутся подразделенными на более глубинные составляющие, чем в первом приближении, однако, на данном этапе этим фактором можно пренебречь.
Как будет показано ниже, личность человека образуется с появлением определенной (Ид-) составляющнй альфа-ритма ЭЭГ. Поэтому строго говоря, до этого периода взросления к младенцу нельзя отнести ни понятие «личность», ни тем более «сознание» во всех смыслах этого слова. И, тем не менее, до сих пор как в обыденных представлениях, так и в психологической науке личность зачастую соотносится (или даже отождествляется) с сознанием (как философской категорией).
Поскольку понятие личности весьма многогранно, то в хроматизме за основу была принята динамическая системно-функциональная модель личности, которая для краткости названа «интеллектом» (от лат. «inteectus» — ощущение, восприятие, понимание). Поскольку понятие «интеллект» по определению включает стадию ощущения, то интеллектом младенец обладает изначально, хотя личностью еще и не является.
Что дает возврат к классическому понятию интеллект, например, для психологии? Сравним представление интеллекта со стадиями его развития, по Пиаже: все — весьма четко выделенные Пиаже — стадии характеризуются свойствами каких-то нечетко определяемых структур интеллекта, весьма далеких от каких-либо неделимых составляющих элементов, о которых говорит В. М. Аллахвердов. Аналогично этому во многих областях психологии практически все интерпретации сводятся к констатации потребностей, активности, деятельности и других функций и свойств психики без четкой привязки к каким-либо неделимым составляющим элементам. Хроматическая модель интеллекта дала реальную возможность соотнести преобладающее число этих функций и свойств с определенными неделимыми составляющими элементами, которые мной были названы компонентами интеллекта. С позиций информатики интеллект является открытой информационно-энергетической системой для внешней среды.
В хроматизме интеллект подразделяется на определенные компоненты согласно его основным функциям: биологическое (бессознание), психологическое (подсознание) и социальное (сознание). Показательно, что динамическую локализацию этих функций с позиций функциональных систем, вообще говоря, принято сводить к трем физиологическим факторам: бессознательное обычно связывают со стволовыми отделами мозга, подсознательное — с подкорковыми и / или правым полушарием и сознательное — с корой и / или левым полушарием головного мозга. Каждый из этих компонентов интеллекта характеризуется следующими функциями:
Сознание — произвольно-осознаваемые функции социальной обусловленности и формально-логических операций при рациональном «понимании» (в науке, философии и т. п.).
Подсознание — частично осознаваемые функции культурной обусловленности и воображения как образно-логических операций при эстетическом «восприятии» (в искусстве, творчестве и т. п.).
Бессознание — неосознаваемые функции природно-генетического кодирования информации и непроизвольно-биологической обусловленности «ощущений» (цветовые феномены ВНС, аффектов и т. п.).
Все это приводит нас к определению интеллекта, которое может служить основой для его дальнейшего понимания. Итак, короче говоря, интеллект — взаимообусловленная система таких функций как социальность сознания, эстетика подсознания и природа бессознания.

1.3. Дух, душа и тело
У каждого из нас есть любимые и нелюбимые цвета. Несложно объяснить, почему одни цвета нам нравятся больше, другие — меньше. Но кто объяснит, почему мы носим третьи? Есть ли в этом что-либо духовное?
Быть может, эти симпатии и антипатии представляют собой наиболее глубинные (неосознаваемые) проявления нашей духовной индивидуальности? Проявления, которые своими цветами ведут нас по жизни и незаметно увлекают за собой, умиротворяя дух, душу и тело. Душевностью испокон веков наделялась женщина. Быть может, поэтому женщины лучше запоминают и различают цвета, чем мужчины, которые чаще пренебрегают разнообразием цвета в одежде?
Вспомним, что еще первобытные племена связывали с духовностью вождей, с «духом предков» прежде всего мужчин. Да и античные легенды говорят об этом же. И библейские заветы гласят, что духовностью обладают преимущественно мужчины. Так, может, они объяснят принципы предпочтения цветов? Почему наши душевные женщины любят цветные одежды, а «духовные» мужчины — «бесцветные» черно-белые (серые).
Следует отметить, что нередкие разночтения в соотношении доминант мужского и женского интеллектов (или так называемых мужского и женского начал) обусловлены различным представлением о роли социального влияния на их онтогенез. Как замечает В. С. Агеев, “речь постоянно идет о воспринимаемых, а не о действительно существующих различиях между полами. <...> Подлинно научное исследование полоролевой стереотипизации требует интеграции, по крайней мере, трех уровней объяснения — биологического, психологического и социального”.
Вместе с тем, во многих работах по диморфизму человека акцентируется аппаратно-дискурсивное мышление мужчин и чувственно-эмоциональное женщин. При этом, как отмечал В. Н. Дружинин, резюмируя работы многих исследователей, «полоролевая социализация мальчиков более сложна, чем социализация девочек».
Однако исследования последних лет показали, что эмоциональная жизнь мальчиков с раннего детства жестко регламентируется различного рода патриархальными установками типа "какой же ты мужчина, если ничего не можешь сделать (придумать и т. п.)", "не реви, ты же мужчина", "что ты рот раскрыл как девочка" и т. д. и т. п. Так, согласно данным Грэйс Крэйг, модели поведения, предлагаемые для мальчиков, более жестки, ограничены и значительно отличаются от моделей поведения, предоставляемых на выбор девочкам. «Хотя представители обоих полов одинаково разбираются в чувствах других людей, — пишет Г. Крэйг, — женщины более склонны к сопереживанию, так как эта роль предписана им нашей культурой».
В то же время женщины получают более низкие оценки в тестах Колберга на разрешение моральных дилемм, чем мужчины. Кэрол Гиллиган (1982) объясняет это тем, что девочек и мальчиков с раннего детства учат ценить разные человеческие качества. Мальчиков приучают стремиться к независимости и ценить абстрактное мышление. Девочек, наоборот, учат быть заботливыми и внимательныи к нуждам других людей и ценить хорошие отношения с ними. К. Гиллиган считает, что существует два разных типа морального рассуждения: один, мужской базируется на понятии абстрактной справедливости, а другой, женский — на человеческих отношениях и заботе о ближнем.
По данным Грэйс Крэйг, подобные представления преобладают почти во всех культурах. «В Соединенных Штатах, к примеру, родители могут побуждать своего ребенка, в зависимости от его пола, быть или «настоящим мальчиком» — сдержанным, волевым, уверенным в себе, жестким, практичным и напористым, или «настоящей девочкой» — нежной, зависимой, чувствительной, разговорчивой, кокетливой и непрактичной». С чем же это может быть связано в природе гендера?
Как указывает Г. С. Васильченко, здоровому мужчине свойственен некоторый исходный уровень сексуальной напряженности, который впервые возникает в период полового созревания и сохраняется на протяжении всей жизни, вплоть до угасания половой активности. Этот исходный уровень, как правило, даже не осознается, так как в условиях повседневной жизни не имеет специфического сексуального оттенка и субъективно воспринимается как состояние физиологического комфорта. Г. С. Васильченко называет это состоянием предварительной нейрогуморальной готовности.
С этим состоянием, по-видимому, может быть связан и максимальный градиент функциональных различий между мужчинами и женщинами. Так, по данным А. В. Завьялова, у мужчин он равнялся 131(4,6%, а у женщин 100(7,7%. Комментируя эти результаты, А. В. Завьялов отмечает, что статистически значимое превышение этого показателя у мужчин обусловлено тем, что уровень исходной мобилизации их функциональных систем в состоянии спокойного бодрствования заметно выше, чем у женщин.
Как отмечает Г. С. Васильченко, у большинства мужчин зрелого возраста после эякуляции наступает период абсолютной половой невозбудимости. Показательно, что энергетический уровень этого периода оказывается много меньшим, чем обычное мужское состояние нейрогуморальной готовности. Это состояние Г. С. Васильченко связывает с лимбико-ретикулярным комплексом и гипоталамо-гипофизарным отделом подкорки, с которым в хроматизме коррелируют функции подсознания.
Если эти состояния не сводить исключительно к сексуальности, то уже отсюда следует, что обычное природное состояние мужчины резко отличается от обычно спокойного состояния женщины, и сравнивается с последним лишь в рефрактерной стадии после койтуса. По-видимому, с этим состоянием можно связать и повышение либидо у женщин, которое, как мы увидим ниже, сближается с мужским состоянием нейрогуморальной готовности, лишь перед месячными, в койтусе и в менопаузе. По данным исследователей, существует много доказательств того, что электрическая стимуляция гипоталамуса вызывает скорее состояние мотивации и эмоций, чем какие-то стереотипные поведенческие акты
Указывая на проблему усвоения половых ролей, Г. Крэйг подчеркивает, что мальчиков с первых лет жизни общество подталкивает к принятию маскулинных стереотипов физической активности и отваги. Согласно ее данным, роль отца в усвоении ребенком половой роли может быть особо значимой, ибо именно отцы в большей степени, чем матери, приучают детей к соответствующим половым ролям.
Именно по этому поводу Фромм писал, что в отличие от природно-социальной любви матери, природа отцовской любви такова, что отец выдвигает требования, устанавливает принципы и законы, и его любовь к сыну зависит от выполнения сыном этих требований… и вместо определенности, даваемой чувством, что ты любим матерью, парадоксальной чертой любви становится напряженное сомнение, надежда на безусловную любовь отца. И сегодня мы все чаще убеждаемся в том, что эта система воспитания приводит к социальной деградации мужского пола — практически на всех уровнях нашей «патриархальной» власти во всех странах мира наблюдается эгоистический прагматизм, властолюбие, воинственность, коррупция и ложь маккиавелизма.
Возможно, в целях увеличения социальной коммуникативности интеллект мужчины при таком воспитании и становится подобным женскому интеллекту (функциональные свойства которого преимущественно задаются природой сохранения себя, ребенка, семьи, общества). Но тот цинизм «правителей» по отношению к женственной искренности общества, который мы наблюдаем сегодня, как мне кажется, далее продолжаться не сможет благодаря пониманию причин его возникновения. Каким же путем можно отделить это искусственное насаждение «социальности» мальчикам от естественных доминант в их интеллекте?
Далее я постоянно использую такие слова как «женский цвет, женское сознание, подсознание и т. п.» или «мужской цвет», «женственный» или «мужественный» исключительно в относительном (точнее, в гендерном — психологическом, но никак не физиологическом) смысле. Однако обсуждение моих книг показало, что значение этих терминов все же нередко абсолютизируется. И если у меня, к примеру, написано «мужской», то читатели несколько раз возмущались — женщинам нравились эти цвета, а оказалось, что они — мужские. Значит, все это неправильно….
Поэтому еще раз обращаю внимание на абсолютную относительность этих понятий. Каждый из нас содержит в себе и женщину, и мужчину. Каждый из нас может любить все цвета спектра потому что содержит их в себе — в большей или меньшей степени содержит. Все зависит от условий, от возраста и от гендера. И разумеется, все зависит от периода жизни.
Спрашивается тогда: зачем же говорить об этих «женских» и «мужских» цветах, если они имеются и у мужчин, и у женщин? Да только Для того чтобы лучше понять себя. Понять, кто мы такие и кем кому приходимся. Понять не по паспорту или полу, а понять по духу. По духу собственного естества.
Прежде всего, что же такое «дух человеческий»? На первый взгляд, «дух» и «душа» кому-то могут показаться синонимами… Однако в памятниках мировой культуры эти понятия резко различны. Древние народы полагали, что женщина становится беременной при вселении в ее тело духа. В натурфилософии Древнего Китая встречается весьма убедительное подразделение человеческого духа на «земной» и «небесный». При этом земной дух характеризуется женственным принципом Инь, тогда как небесный — мужественным Ян. В западной культуре первый нередко определялся как «душа», а второй — «дух».
Прямое подтверждение этому дают библейские тексты. Так, в сцене Благовещения ангел вещает Марии: «Дух Святый найдет на тебя и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим» (Лука: 1, 35). Об этом же говорит Матфей (1, 20): «…родившееся в ней есть от духа Святого».
Опускаясь, если можно так сказать, на грешную землю грамматики, заметим, что «дух» в отличие от «души» принадлежит к мужскому роду. Да и каждый взрослый, наверное, не раз убеждался и в непреклонности «мужского духа», и в «принципиально женской душевности». А кто не сталкивался рыболовами и охотниками, которые днями и ночами готовы замерзать на льду или в лесу ради какой-то там рыбешки для кошки или птички для собачки? Кто не видел драк между болельщиками-фанатами? Кто не наблюдал чисто мужскую страсть к коллекционированию всего, что придется? Кто не замечал, что на вопрос «Ваше хобби?» всегда с большей легкостью отвечают мужчины, чем женщины? По-видимому, все это и характеризует понятие какого-то совершенно не земного духа. И лишь гендер определяет, кому принадлежит этот дух — мужчине или женщине.
В любом случае, дух может характеризоваться прежде всего образной логикой подсознания. В самом деле, никакая формальная логика не в состоянии постичь любое из представленных выше действий духа. Зачем, например, взрослые собирают фантики или картинки? Зачем мальчишки разбирают ручные гранаты, или лезут на заборы, или затевают драки, если все это чревато травматизмом? «Девочки так обычно не делают», — констатирует формальная логика и заходит в тупик при попытке ответить на эти вопросы. Вопросы, которые ставит нам человеческий дух, моделируемый в хроматизме подсознанием.
Вместе с тем, как констатирует И. Л. Ботнева, «женщинам вообще свойственны бульшая, по сравнению с мужчинами, эстетичность, художественность (по И. П. Павлову), способность к образному мышлению, фантазированию». Это мнение нередко поддерживается учеными, считающими, что мышление мужчин абстрактно, а женщин — образно. В связи с этим следует взглянуть на характер, а затем и субстрат тех функций, которые называются «фантазированием, образностью и т. п.». Как отмечают В. М. Маслов, И. Л. Ботнева и Г. С. Васильченко (с. 395), выраженная эмоциональная лабильность, яркое фантазирование, высокий уровень притязаний обуславливают формирование оторванных от реальности тенденций в первой фазе (выработка установки) всех этапов становления сексуальности при истероидных психопатиях. Показательно, что «истерические личности стремятся всегда казаться окружающим более значительными личностями, чем они являются на самом деле. При этом они сами убеждены в наличии у них разнообразных несуществующих достоинств и постоянно стремятся привлечь к себе внимание. Им свойственны позерство, склонность к фантазиям и лжи, капризность и изменчивость настроения... Упрямство и несговорчивость сочетаются у них с повышенной внушаемостью» (Краткая медицинская энциклопедия // Под ред. В. И. Покровского. М., МЭ, Крон-пресс, 1994, т. II, с. 235). Отмечается также, что фантазирование этих лиц направлено на приукрашивание своей личности. (Там же. С. 427).
«Женщине присуща изменчивость настроения, непредсказуемость, нерешительность. Мужчины всегда изумляются ее беспричинной чувствительности, потоку слез, вспышкам гнева из-за сущих пустяков или даже без всякой причины. Женщины тоже удивляются перепадам своего настроения и объясняют самим себе это тем, что они женщины, таков их характер». Такие наблюдения публикует гинеколог Элизабет Паркер Барш, объективно, тем не менее, отмечая при этом установленную учеными взаимосвязь между психологическим состоянием женщины и менструальным циклом.
Еще со времен античных мыслителей и вплоть до XIX века (появления феминисток) истерия считалась присущей лишь женщинам (др. греч. hystera — матка), если я не ошибаюсь, то этого же мнения придерживался и В. Н. Мясищев. Поэтому для хроматизма чрезвычайно важно установить объективное соотношение между компонентами интеллекта женщины в этом состоянии (“фантазирования и т п.). Согласно данным И. В. Голубевой (см. Васильченко Г. С., с. 326), синхронизация овариального цикла (развитие фолликула, овуляция, формирование желтого тела) и гипоталамической гонадотропной регуляции уже в пубертате завершается установлением присущего женскому организму циклического типа регуляции. У мужчин гонадотропная функция постоянна. (разрядка моя — Н.С.). Поскольку с этой функцией связаны определенные подкорковые ядра функционально отвечающие доминанте подсознания, то у женщины таковая должна наблюдаться в параменструальных состояниях, которые даже по временнуму критерию относятся к экстремальным. В интеллекте же мужчины доминанта подсознания постоянна в обычном (не экстремальном) состоянии. И еще раз напомню, что в хроматизме речь идет о гендере, поэтому около 15% женщин может являться относительным исключением из этого правила. Как констатирует А. П. Журавель, “у женщин дисфункции гипоталамуса встречаются примерно в три раза чаще, чем у мужчин. Это связано с цикличностью его работы у женщин и выраженными физиологическими сдвигами в организме во время беременности, родов, менструаций, приема гормональных контрацептивов и т. д.”
Именно подсознание с его образно-логическими представлениями, воображением и творческими открытиями занимает жизнь поэтов, художников, музыкантов. Нас же, зрителей, — на выставках, в театре, в филармонии. Воображение уводит в некий виртуальный мир и при чтении книг, в кино или в Интернете. Уводит в мир образов. И в частности, образов цвета — внутренний мир цветового пространства.
А душа разве бесцветна? Обозначим ее функции понятием «сознание». Какими же свойствами и качествами наделено наше сознание? Весьма противоречивыми, если не учитывать гендер человека. Так, в сознании заключены и социализирующие функции матери, и абсолютизирующие свой дух функции отца. Сознание, прежде всего, опирается на формальную логику тех ученых, которых судил еще Мефистофель: «Наука ваша суха и мертва». Нам эту науку преподают в школе. Преподают и будут преподавать, несмотря на то, что она часто противоречит жизни. Преподают, так как считается, что другой науки у нас нет. Кто-нибудь слышал, чтобы в средней школе преподавали теорию любви, а не сексологию, теорию цветов Гете—Кандинского, а не Ньютона—Юнга?
Сознание в хроматизме подразделяется на сверхсознание женщины и самосознание мужчины. К понятию «сверхсознание» может относиться прежде всего правосознание, тогда как к «самосознанию» — самопознание, самооценка, самоконтроль и т. п. Статистика утверждает, что правосознанием в большей мере характеризуются женщины, поскольку репрезентативно они более законопослушны и в большей мере социализированы.
Так, согласно А. П. Корнилову, «при сравнении данных женской и мужской выборок обнаружилось, что среди женщин чаще встречались менее склонные к риску. В то же время у них более высок средний показатель “рациональности”». При этом повышенной самооценкой в психологии личности характеризуются мужчины, имеющие ярко выраженную «Я-концепцию». Аналогичный вывод вытекает из анализа внутреннего времени обоих полов: в красном цвете («мужском») время течет более быстро, чем в голубом («женском»).
Раз уж душа неразрывно связана с женственностью, то приведу наиболее характерные свойства женского сверхсознания. Здесь и Материнство, и миролюбие, и рассудочность, и восприимчивость к воспитанию и обучению, и традиционно социальная уравновешенность, и меньшая криминогенность, и эмоциональная теплота, и инстинктивная готовность к контактам и многое другое. Все то, что обычно и понимается под душевностью. Множество данных указывает на то, что женщины превосходят мужчин и в вербальных функциях. Например, женщины имеют более высокий показатель по такому фактору, как «беглость речи». Самосознание же мужчины определяется прежде всего Я-концепцией. В самом деле, мужчина чаще всего компетентен, властен, агрессивен, самоуверен и социально не ограничен вплоть до криминогенности.
При нормальных условиях жизни, как показал анализ памятников мировой культуры, в женском интеллекте доминирует сознание, а в мужском — подсознание, при этом каждый из компонентов характеризуется конкретным цветом, который связан с определенными функциями интеллекта и гендера (психосоциального пола) человека. Так, почти во всех мифологиях женщина (Великая Мать-богиня) являлась подательницей благ, высшей мудростью, охранительницей традиций. Но одновременно “женское начало” в этих же мифах символизировало нечто иррациональное. Непознаваемое. Тайну времен.
В связи с этим остается представить лишь функции тела. И оно далеко не бесцветно и не бесчувственно. Каждый из нас ежедневно внимает удивительным цветам овощей и фруктов, питающих тело энергией. Каждый из нас ощущал сладость женской груди, даже не зная груди материнской. И кто же из нас не испытывал учащенного сердцебиения под ласками любимого или любимой? Или любимый не наблюдал, как все более и более розовеет тело возлюбленной под его ласками? Или к телу не имеют отношения цвета оргазма, так красочно описанные Умберто Эко?... Оставим риторику. Каждый из нас все это прекрасно знает.
Без какой-либо абсолютизации функций полового поведения отмечу, что такой центр цветовосприятия как гипоталамус, по Г. С. Васильченко (с. 211, 374) является также ведущим и в организации нервных механизмов, необходимых для осуществления как отдельных сексуальных реакций, так и поведения в целом. Это позволяет предполагать взаимосвязанный характер цветовых перцептов с сексуальными функциями, в чем мы убедимся далее в соответствующих разделах. Однако, если нейрогуморальная составляющая выполняет роль силовой установки, питающей весь организм, то психическая составляющая представляет своеобразный распределительный пульт, определяющий когда, куда и в какой форме будет направлена эта энергия.
Влияние эмоций на восприятие цвета осуществляется через вегетативную нервную систему, которая, в свою очередь, изменяет ход деятельности эндокринной и нервно-гуморальной систем и за счет обратной связи с гипофизом включает отработку информации гипоталамическими структурами, связанными с хранением архетипической семантики цвета. На мой взгляд, только такая схема позволяет логично объяснить причины того, почему, к примеру, оптимист или просто обрадованный человек воспринимает окружающий мир сквозь розовые очки, а пессимист — все в черном цвете.
В истории изобразительного искусства отмечается любопытная закономерность. Среди изображений обнаженных тел практически во все времена доминировало женское. И сегодня именно женское тело привлекает намного большее внимание публики обоих полов, чем мужское. И это тоже понятно. Материнское тело — наша родина. Наша кормилица. Именно женскому телу приходится вынашивать и кормить ребенка. Мужское тело бы с этим явно не справилось. Слишком уж интеллект мужчины одухотворен, чтобы думать о собственном теле. Не зря же мужчины меньше живут. Здесь нужна именно женская душа («бессознание», по терминологии хроматизма).
Да, и как констатирует Э. П. Барш, женщина лучше, чем мужчина осознает физические аспекты вследствие специфических женских функций своего организма — менструации и деторождения. Иначе говоря, влияние бессознания на интеллект женщины должно быть много более существенным, чем у мужчины. То есть для воссоздания человека необходимы и сознательное терпение женщины, и способности ее бессознания ждать, надеяться и верить...
Что же у нас получилось в итоге? Во-первых, оказалось достаточно плодотворным хроматическое соответствие между душой и сознанием, духом и подсознанием, телом и бессознанием, смысл которых был объединен нами понятием «интеллект» (от лат. «inteectus» — ощущение, восприятие, понимание). И во-вторых, женственный интеллект характеризовался доминантами сверхсознания и бессознания, тогда как мужественный — подсознания и самосознания.
Итак, и у мужчины, и у женщины доминирует сознание. Но функции их сознаний совершенно отличны друг от друга. Сверхсознание женщины по существу можно приравнять к правосознанию, тогда как самосознание мужчины — лишь к его подсознанию, как это показывает практика чисто мужских войн, фанатических драк, рыбалок и т. п. И, по-видимому, религия была призвана для уравновешивания этих крайностей человеческого бытия. Для восстановления равновесия между столь различными доминантами интеллекта мужчины и женщины. Для сохранения человечества. Для его воспроизводства.

1.4. Цвета «женской логики»
Давно уже замечена много большая восприимчивость к цветам женщин, чем мужчин. И не только из-за большей эмоциональности первых. Душа женщины раскрывается в цвете, поскольку слова ее предназначены для общества. А оно может и осудить ее душу. И даже оскорбить с позиций своей общественной морали… Нет, уж лучше действовать цветом, чем «что-то не то» сказать…
При этом ни в эмоциях, ни в цвете женщина порой не может отдать себе отчет в том, почему она это делает. Она лишь чувствует, что как смех или улыбка ее, так и цвет воздействует на ее настроение, вызывает положительные эмоции, мобилизует защитные механизмы для лучшего взаимодействия с окружающим миром. Многие ученые полагают, что у большинства женщин эмоциональное начало преобладает над логическим.
Согласно данным Л. Н. Собчик, «по своим психологическим особенностям мужчина в большей степени человек действия, а женщина — человек чувств, поэтому доказательством своей любви мужчина считает в основном свои поступки, в то время как женщине постоянно требуется словесное подтверждение любви.». Ибо, как отмечает Л. Н. Собчик, у женщин значимо чаще преобладает вербальный интеллект.
Поэтому, как мне кажется, женщина больше понимает не сами чувства, а их вербальное выражение. Если бы это было не так, миллионы женщин не оставались бы брошенными словообильными любовниками. Ибо сами же женщины-матери приучали и до сих пор приучают своих младенцев-мальчиков «быть мужчинами», «не плакать, не смеяться как девочки» и т. п., то есть, по существу, скрывать свои эмоции.
С другой стороны, сопоставим известную склонность женщин (с доминантой бессознания) к истерии с тем фактом, что «суждения женщины как существа более эмоционального, в большей степени аффективно окрашены». С аффектами как характеристикой женского бессознания мы уже встречались. И соответственно этому вполне можем установить связь между этой эмоционально-аффективной окрашенностью и фемининным бессознанием.
Отсюда следует, что женщинам более свойственно воспринимать чувства в вербализованной форме своим сознанием, тогда как для их бессознания более характерно восприятие этих же чувств в виде ощущений. Собственно же чувства остаются в ее подсознании нереализованными, ибо в мужском подсознании они скрыты от женщины такой же женщиной, некогда воспитавшей собственного сына в традициях общества.
Именно это позволяет понять характеристику, которую дает Л. Н. Собчик женщине: Женщина — существо более слабое и поэтому (в силу защитных механизмов) изворотливое и лукавое… И это же позволяет вполне рационально интерпретировать так называемую «женскую логику». Как отмечает Л. Н. Собчик, «мужчины не понимают женщин, выделяя женскую логику как особое, совершенно иррациональное понятие».
Как мне кажется, скорее женщины не понимают собственной логики, когда вместо выражения чувств хотят получить слова, а на действительное выражение эмоций мужа смотрят как на игры больших детей. Для многих женщин, — как пишет Л. Н. Собчик, — муж — это еще один ребенок, большой и упрямый. Поэтому-то психология должна стать наукой, а не искусством психологической диагностики — для того чтобы чувства и эмоции человека являлись другому в их истинной, а не вербальной форме.
В самом деле, благодаря эмоциям организм человека быстро оценивает ситуацию, ибо руководствуется самым древним и универсальным принципом всего живого — стремлением выжить. Любопытно, что при отрицательных эмоциях у человека иногда появляется стремление одевать более яркие и насыщенные цвета, чем при эмоциях положительных. В последнем же случае можно носить черные, белые и даже серые тона и даже не замечать этого.
Если принять во внимание, что женщины значительно реже мужчин бывают левшами, то есть степень правшества у них выше, то функционально доминанта их деятельности латерализована преимущественно в левом полушарии (Annet, 1980), которое коррелирует с вербальными функциями интеллекта. В левом полушарии головного мозга, которое большей частью определяет логику женского поведения, чаще возникают отрицательные эмоции. Положительные же эмоции нередко связываются с правым полушарием и мужским поведением. Это коррелирует с тем, что правое полушарие принято считать ответственным за образно-логическое (чувственно-образное) мышление, а левое — за формально-логическое.
Внешний мир является асимметричным относительно внутреннего, ибо то, что во внешнем мире находится слева (в левом полуполе зрения), в интеллекте располагается справа (в правом полушарии головного мозга). С учетом того, что мужчины во внешнем мире намного чаще женщин нарушают правопорядок, который установлен, соответственно левым (женским) полушарием, им можно приписать доминирующую роль правого полушария и, разумеется, левого направления во внешнем мире. Не зря же мифологические и фольклорные традиции в преобладающем большинстве культур воплощают отрицательные черты человека в образе мужского пола (дьявол, черт, дух, джин и т. п.). И в этих же традициях наблюдается сохранение суеверий, что этот дьявол всегда стоит за левым плечом человека (то есть в левом полуполе зрения), куда и следует кинуть щепотку соли, если ее она случайно рассыпалась. Дьявол тогда получит свою долю и успокоится, не чиня каких-либо козней.
Показательно, что эти традиции нашли свои достоверные экспериментальные обоснования. Так, руководствуясь анализом данных о половых различиях в асимметрии мозга, исследователи делают следующие выводы. Во-первых, мужчины чаще, чем женщины, опираются на правополушарные функции при обработке информации. Во-вторых, функции полушарий у женщин более диффузны, чем у мужчин, и границы между функциональными системами более размыты (Levy, 1980). В-третьих, возможно, что у женщин в норме оба полушария выполняют левополушарные функции. Например, по мнению А. Брэдшо (Bradshaw, 1980), у женщин в правом полушарии представлены вторичные речевые зоны, которые начинают функционировать лишь при обработке нового или трудного материала.
В отличие от цвета, определение формы имеет вполне однозначное толкование и связывается с преимущественным восприятием левым полушарием головного мозга, которое в хроматической модели интеллекта коррелирует с функциями сознания. Операции с цветом, поэтому можно соотнести преимущественно с правым полушарием (подсознанием). Поскольку это подтверждается экспериментально, то в соответствии с теорией творчества (рождение новых идей происходит на неосознаваемом уровне) приобретает более глубокий смысл и постоянно высказываемая творцами мысль, наиболее лаконично высказанная Сезанном: "Цвета рождают форму предмета".
Действительно, аналогично тому, как родившаяся в подсознании идея для ее воплощения должна пройти стадии осознания, логического контроля и т. д., так и цвет переходит в форму. Иначе говоря, если идея через чувства переходит в понятие, то было бы логичным соотнести цвет с идеей, а форму с вербализованным понятием и / или опредмеченным цветом, например, в одежде. Так, по данным А. В. Суховой, мужчины больше внимания обращают на контуры, а женщины на цвет.
Отсюда можно заключить, что женщины яркими цветами одежд стремятся скрыть (от себя, от окружающих), то есть компенсировать отрицательные эмоции. И довести их до положительных благодаря цвету. Мужчины же, по природе своей, вполне комфортно могут себя ощущать и без ярких одежд?
Хорошо известно, что поведение живых существ и в частности человека, направлено на уменьшение воздействий, способных вызывать отрицательные эмоции, и в тоже время — на увеличение положительных эмоциональных состояний. Это связано с тем, что при длительном воздействии даже не очень сильных отрицательных эмоций нарушаются компенсаторные механизмы, что может привести человека к неврозам, гипертонии, атеросклерозу и т. п. И женщина именно цветом поддерживает и регулирует эти механизмы. Именно цветом она увеличивает положительные эмоции, тогда как мужчина пренебрегает этим «женским делом». Он лишь уменьшает воздействие отрицательных эмоций, заболевает и умирает. Как показывает статистика, мужчины умирают намного раньше женщин.
Объясняется это просто. Мужчины могут уменьшать воздействие отрицательных эмоций лишь до какого-то предела, до нуля, который еще Вундт соотносил с серым цветом. Действительно, серый — предпочтительно мужской цвет. Женщины же цветом увеличивают положительные эмоции. Причем какой-либо предел для этого увеличения практически не существует, поскольку не существует предела для бесконечного сочетания цветовых оттенков. Как не существует какого-либо предела и для эмоционального выражения своего состояния.
С этих позиций и рассмотрим доминантность каждого из компонентов интеллекта по гендеру, условно обозначая его полом в кавычках. Для наглядности каждую из доминант мы будем сопоставлять с определенным цветом.
Вряд ли кто будет спорить с тем, что у «женщины» доминирует бессознание. Действительно, много большая (чем у мужчины) средняя продолжительность жизни, ярко выраженный в динамике гомеостаз (периодическое возобновление крови, вынашивание, помимо себя, и плода, кормление младенца и т. п.) говорят сами за себя. Очевидно, непознаваемость всего этого можно сопоставить только с непознаваемостью черного цвета.
И здесь же, у «женщины», обнаруживается доминанта сознания, которая тоже находит свое подтверждение в истории культуры: женщина всегда была хранительницей традиций, дома и очага, обладала лучшей социальной адаптацией и много меньшей (чем мужчина) криминогенностью. Психологам хорошо известны и прекрасные способности женщин к вербализации, обучаемости и т. п. Все эти качества понятны и доступны любому социализированному человеку в той же степени, что и белый цвет.
Строго говоря, сочетание именно этих (достаточно противоречивых) доминант женского интеллекта (как и «черно-белого» цвета) и могут объяснить смысл и многовековую устойчивость такого известного во всех языках оборота, как «женская логика». И, как мне кажется, наилучшим хроматическим образом это выразила Марина Цветаева:

Ты — Господь и Господин, а я —
Чернозем — и белая бумага!

В тоже время у репрезентативного «мужчины» перечисленные характеристики «женщин» оказываются много меньшими, чем творческая (креативная) способность, то есть потребность в овладении новым, неизвестным ранее в культуре и обществе, — тем, что принято называть духовным и / или идеальным, и / или не опредмеченным, то есть теми свойствами интеллекта, которые мы соотносим с подсознанием. Подсознание мужчины характеризует и азарт игры (охоты, рыбалки и т. п.), и фанатизм болельщиков и т. п. и т. д. Это наглядно демонстрирует любое казино или стадион. Если же у «мужчины» существует доминанта подсознания, то оно оказывается промежуточной сферой интеллекта между сознанием и бессознанием в той же степени, что и серый цвет между белым и черным цветами.
Итак, и гендер, и цвета связаны с представлением о мире. В обоих случаях невозможно все осознать, все понять… В обоих случаях логические посылки отсутствуют. И новые цвета появляются в тех случаях, когда появляется некое «что же делать». Как и эмоции, так и цвета часто непредсказуемы, всегда непринужденны и непосредственны. Неизвестно, какой цвет завтра понравится женщине, но она уверена, что никто не заставит ее надеть платье нелюбимого цвета или обдумать реальные причины выбора любимого.

1.5. Цвет и архетип
В повседневном опыте человек редко имеет дело с беспредметными цветами. Ибо чаще всего цвет рассказывает о предметах и явлениях. Он позволяет судить о ясном небе, о здоровье детей, о зрелости яблок. И то, что человек представляет себе, чувствует, ощущает — все это синтезируется интеллектом в единую картину мира по формальным и / или цветовым обобщениям.
Методика «цветописи» была разработана и использовалась А. Н. Лутошкиным для оценки эмоционального потенциала коллективов. Автор этой методики основывался на ассоциативных значениях цвета («красный — цвет крови, огня; желтый — цвет солнца; зеленый — цвет травы, листьев; голубой — цвет моря, неба и т. д.».
На выборке в 480 человек (подростки и юноши) А. Н. Лутошкин получил следующие данные для эмоциональной оценки цветов: красный — настроение восторженное, активное; оранжевый — радостное, теплое; желтый — светлое, приятное; зеленый — спокойное, ровное; синий — грустное, печальное; фиолетовый — тревожное, тоскливое; черный — состояние крайней неудовлетворенности. Поскольку коэффициент корреляции между традиционной и реальной оценками цветовых стимулов составлял 0,92, то возникает вопрос: почему цвет крови или огня вызывал у испытуемых восторженное настроение, а синий цвет неба — грустное и печальное? Вряд ли кто-нибудь может дать разумный ответ без привлечения архетипической модели интеллекта, знакомство с которой нам предстоит в этой книге.
Впервые обобщение по цвету и форме были выявлены античными авторами, которые показали возможность распространения хроматических обобщений на функции интеллекта. Леонардо да Винчи (§§ 334, 543) перенес эти обобщения на окружающее пространство и перспективу; Гете (§ 881) показал возможность обобщений по принадлежности цветов к определенной области цветового круга; Кандинский, пытаясь объединить обобщения по цвету и форме, создал предпосылки для создания теории абстрактной живописи, в которой предметность цвета настолько отделена от предмета, что является чисто хроматическим обобщением (сублиматом), неподвластным формальной логике осознания.
В хроматизме обобщение по цвету было принято соотносить с понятием “цветового кодирования”. Представим три основных цветовых кода, каждый из которых связан с определенным компонентом интеллекта, определяющим информационное наполнение архетипов, которые по Юнгу выражаются во всеобщих, априорных, психических и поведенческих программах коллективного бессознательного.
Во-первых, упомянутый выше принцип метамеризации светоцветовой информации позволяет сделать вывод о начальной стадии кодирования цвета уже на уровне бессознания и, в частности, сетчатки глаза. В психофизиологии до сих пор это свойство бессознания считается лишь незначительным ущербом для разрешающей способности глаза.
В хроматизме же это свойство выделено как стадия не только первичной обработки, но и систематизации, обобщения и хранения цветовой информации внешней среды. В связи с этим вспоминаются замечательные слова Р. Штайнера: “Большая часть сущего, того, что мы видим, творчески родилась именно из мира цвета”.
Бессознание и обеспечивает такое кодирование информации внешней среды, которое, по-видимому, оказывается адекватным пропускной способности интеллекта и, в частности, конечному числу архетипов, на которое указывал Юнг. В связи с этим можно предположить, что число метамеров, в которых кодируется информация внешней среды, должно быть сравнимо с числом архетипов.
Последние характеризуют коллективное бессознательное данной культуры, то есть по Юнгу особую форму общественного существования бессознательного как накопителя, хранителя и носителя генетически наследуемого опыта филогенетического развития человечества. Соответственно, бессознание типических индивидов этой культуры проявляется как форма и способ связи наследуемых бессознательных первичных человеческих первообразов (Юнг).
Во-вторых, принцип творческого мышления предполагает уход интеллекта от рациональности, от сознательного вида мышления, поскольку общепринято положение, согласно которому в инсайте чувственно-образный уровень обобщения не обязательно согласуется с формально-логическим. Это связано с тем, в частности, что в теории творчества деятельность сознания (как компонента интеллекта) считается исключительно конечным этапом творения. Началом же принято считать неосознаваемые процессы (“сновидное состояние”, озарение и т. п.) логика которых, как правило, не вписывается в рамки формальной логики научного мышления.
Иначе говоря, информация внешней среды, закодированная в виде метамеров, передается из бессознания в подсознание. Этот процесс осуществляется практически так же, как и процесс сублимации, то есть путем преобразования энергии-информации метамеров бессознания в более социализированное подсознание. В результате этого процесса образуется сублимат, то есть неосознаваемый образ в виде беспредметного (строго говоря, апертурного) цвета.
Как оказалось, в различнейших семьях языков зрительные образы определенного числа апертурных цветов подобны зрительным образам, хранящимся в памяти. Очевидно, это свидетельствует о более легкой активизации последних в ответ на воспринимаемые характеристики стимулов и о меньшей подверженности искажениям, которые могут быть вызваны вербализацией «ответных цветов».
Эти апертурные цвета в психолингвистике были названы «фокусными» в силу того, что запоминаются лучше и точнее других даже теми испытуемыми, в языке которых отсутствуют данные цветообозначения. Практически во всех культурах число фокусных полихромных цветов оказалось равным 7(2, что вполне согласуется с количеством архетипов, о которых говорил К. Г. Юнг. Поскольку в процессе узнавания фокусных цветов зрительный перебор участвует отдельно от вербального, то это также свидетельствует об ограниченном числе архетипов как неосознаваемых и, в частности, невербализованных образов коллективного бессознательного.
Таким образом, сублимация как процесс преобразования бессознательной энергии-информации в подсознательную или перевод метамерных цветов в апертурные заканчивается образованием сублиматов, то есть хроматической характеристикой архетипа, которая позволяет выявить его смысл и значение в коллективном бессознательном по семантике цветовых канонов.
И, наконец, в-третьих, абстракция цветообозначения как процесс отвлечения от “конкретного” цвета относится прежде всего к научному мышлению, то есть определяется его формально-логической выводимостью чистым сознанием (рацио) исключительно на понятийном уровне.
Абстракт же, как результат указанного вида мышления, ограничен характерным отрывом опосредующих связей ее компонентов от конкретного, от историчности, что обуславливает “умерщвляющую все живое” схематичность и / или “схоластическую абсолютизацию” формально-логических связей, не имеющих реального представительства в окружающем мире.
Показательно как один из ведущих психотерапевтов Карл Роджерс характеризует точность словесного обозначения чувств своим клиентом: «клиент приходит к важности точности выражения. Он хочет описывать свои чувства только точными словами, и приближенные значения здесь не подходят. Все это, конечно, делается для более ясной коммуникации с собой», — отмечает ученый.
И в этом смысле апертурные цвета в большей мере передают семантическое наполнение архетипов, чем их вербальные обозначения. Вместе с тем, последние в Западной культуре — на уровне обожествления Слова (Иоанн 1:1) — могут обеспечивать понимание мира, внутреннее единство, взаимосвязь человеческой культуры и взаимопонимание людей, о которых размышлял К. Г. Юнг.

1.6. Пол и гендер
Еще в начале ХХ века В. В. Розанов писал: «Не ясно ли, что душа есть только функция пола, что пол есть ноумен души, как своего феномена. Точнее, пол — невидимый, бесцветный, неосязаемый — есть сотворяющий душу и тело с его формами». Прошедший век заменил слово «пол» на «гендер», разделяя душу и тело. Слово «бесцветный» теперь мы тоже можем заменить на «цветной», так как и душа и тело имеют свои цвета и окраски. А в том, что пол — вещь вполне осязаемая, может убедиться даже ребенок.
И единственное, что сегодня остается справедливым в определении В. В. Розанова с позиций хроматизма — это невидимый характер пола, а точнее, гендера. Для понимания различий между этими определениями, то есть понятиями духовного и телесного диморфизма приведем определения того и другого.
Пол — физиологическое и юридическое (паспортное) понятие, связанное с объективированной половой ролью и первичными половыми признаками, то есть с публичным выражением половой идентичности.
Гендер — психологическое понятие, лишь репрезентативно связанное с половой идентичностью, то есть с субъективным переживанием половой роли.
По моей оценке, количественное соответствие пола гендеру составляет не менее 80 ( 15 % индивидов каждого пола. Иначе говоря, около 15 % женщин и мужчин могут обладать, соответственно, маскулинными и фемининными чертами характера. Все определяется соотношением доминант интеллекта, так как личность человека является результатом периодически сменяющихся стадий психосексуального развития.
Как женский интеллект в определенных стадиях развития может проходить через этапы доминирования «мужских» компонентов (цветов), так и мужской — «женских». И об этом говорит не только чередование гормональных сдвигов в организме и / или известные сдвиги в функционировании вегетативной нервной системы, но и весь последующий материал. Называем же мы цвета «женскими» и «мужскими» исключительно Для того чтобы нагляднее и понятнее представить как гендер, так и хроматическую модель интеллекта реального человека в реальном мире.
Далее мы говорим о «мужчине» и «женщине» с позиций исключительно репрезентативной (85-процентной) связи пола и гендера. В любой культуре встречаются и «мужественные» женщины, которым больше нравятся "мужские" цвета. Встречаются и «женственные» мужчины, которые предпочитают цвета «женские». Так что здесь нет ничего случайного и неопределенного.
Из этих определений следует, что пол соотносится с системой нормативных предписаний культуры, а гендер — с системой личности (интеллекта). Поэтому мы и употребляем понятие «мужчина» и «женщина» даже в тех случаях, когда правильнее было бы сказать не «мужчина», а «маскулинная женщина», или не «женщина», а «фемининный мужчина». Как уже неоднократно говорилось, репрезентативно пол связан с гендером, поэтому исключения лишь подтверждают правило.
Данные по опросу студентов об уровне своих знаний показывают статистически значимые гендерные различия. Мужчины и маскулинные женщины завышают оценку своих знаний, женщины же и фемининные мужчины — занижают. Отсюда феминистками нередко делаются «далеко идущие» выводы о пониженном самоуважении и чувстве неуверенности в своих способностях у всех женщин из-за мужчин. И тут же они вполне обоснованно ставят вопрос о необходимости изучения не столько гендерных различий, сколько сходства.
По этому поводу замечательно высказывается Эрик Фромм: «Утверждение философии Просвещения ’ame n’est pas de sexe — душа не имеет пола — стала общей практикой. Полярная противоположность полов исчезает... Мужчина и женщина стали похожими, а не равными как противоположные полюса. Современное общество проповедует идеал неиндивидуализированной любви, потому что нуждается в похожих друг на друга человеческих атомах, чтобы сделать их функцией в массовом агрегате…».
Как показали наши исследования, решение этих вопросов может быть достигнуто только с помощью методологии хроматизма. К примеру, феминистки изучают проблемы стресса, избиения и насилия, оставляя в стороне исследования психики участвующих в этих актах мужчин. В хроматизме же любая сложная система может быть изучена лишь с позиций конверсных отношений, то есть с обеих сторон взаимодействия активной и пассивной стороны. Так как эти стороны достоверно моделируются активными и пассивными цветами, то любая гендерная проблема может быть легко решена при соответствующем моделировании компонентов интеллекта у обоих членов данной системы.
Так, например, нередко можно встретить разночтения в соотношении доминант мужского и женского интеллектов (или так называемых мужского и женского начал). Выше уже было показано, что эти разночтения чаще всего обусловлены различным представлением о роли социального влияния на их онтогенез. Поэтому еще раз обращаю внимание на абсолютную относительность этих понятий. Каждый человек психологически содержит в себе и женщину, и мужчину. Каждый может любить все цвета спектра. Потому что содержит в себе эти цвета на уровне архетипов. «Полярность между мужским и женским началом существует также внутри каждого мужчины и каждой женщины. Как физиологически каждые мужчина и женщина имеют противоположные половые гормоны, также двуполы они и в психологическом отношении», — констатирует Эрик Фромм.
Архетипическое воплощение женского начала в мужском бессознательном (Анима) и мужского в женском (Анимус), по К. Г. Юнгу, является наиболее ярким выражением психологической бисексуальности человека. Так, Анимус проецируется на все творческое, высокоинтеллектуальное, героическое и проявляется в непроизвольных представлениях женщины об идеальном мужчине, которые сказываются на эмоциональной стороне ее жизни. Анима же определяет мужской стиль представлений женственно-телесной бессознательности, интеллектуальной противоречивости и беспомощности.
Именно поэтому Юнг полагал, что осознавание мужчиной Анимы, то есть своей психологической женственности, и женщиной — мужественности (Анимуса) должно приводить к наиболее полному развитию истинной сущности самосознания. В хроматической модели интеллекта эти архетипы наиболее ярко характеризуют Ид-план мужчины (Анимус) и Син-план женщины (Анима). И это еще раз подтверждает тот факт, что коллективное бессознательное Юнга в хроматизме достаточно обоснованно подразделяется на бессознание, доминирующее в женственном интеллекте, и подсознание (по Юнгу личностное бессознательное, обретаемое в онтогенезе), доминирующее в интеллекте “идеального” мужчины.
Сознание в хроматизме подразделяется на сверхсознание женщины и самосознание мужчины. К понятию «сверхсознание» может относиться прежде всего правосознание, тогда как к «самосознанию» — самопознание, самооценка, самоконтроль и т. п. Статистика утверждает, что правосознанием в большей мере характеризуются женщины, поскольку репрезентативно они более законопослушны и в большей мере социализированы. Так, почти во всех мифологиях женщина (Великая Мать-богиня) являлась подательницей благ, высшей мудростью, охранительницей традиций. К характерным свойства женского сверхсознания могут быть отнесены материнство, миролюбие, рассудочность, восприимчивость к воспитанию и обучению, меньшая криминогенность, лучшие вербальные способности, эмоциональная теплота, инстинктивная готовность к контактам и многое другое.
Бессознание, моделируемое черным цветом, который непосредственно связан с непознаваемостью будущего, по-видимому, и есть основной источник предвидения будущего, то есть антиципации. Обычно к бессознанию принято причислять интуицию, которая, как известно, большей частью характеризует женщин, в интеллекте которых, как правило, доминирует бессознание, — пифии, сивиллы, жрицы, предсказательницы, гадалки,…
Рассмотрим с этих позиций подсознательную сферу интеллекта. Так, роль творческого подсознания (доминирующего обычно в интеллекте мужчин-творцов), моделируется серым цветом, соответствующим незаметности настоящего, и сводится к умению опредметить, выразить вовне, в произведениях искусства те архетипические характеристики бессознания и подсознания, которые активизируются в процессе творческой сублимации либидо у мужчин.
Самосознание же мужчины определяется прежде всего Я-концепцией. В самом деле, повышенной самооценкой в психологии личности достоверно характеризуются мужчины, имеющие ярко выраженную «Я-концепцию». Кроме того, мужчина чаще женщин компетентен, властен, агрессивен, самоуверен и социально не ограничен вплоть до криминогенности.
При нормальных условиях жизни, как показал анализ памятников мировой культуры, в женском интеллекте главенствует сверхсознание и бессознание, а в мужском — самосознание и подсознание, при этом каждый из компонентов характеризуется конкретным цветом, который связан с определенными функциями интеллекта и гендера (психосоциального пола) человека.

1.7. Нормальные и экстремальные условия
В западной культуре с раннего детства человека приучают огранияивать свои эмоции — как отрицательные, так и положительные. И если двухлетние дети еще могут громко плакать или капризничать, кричать или подпрыгивать от радости, хлопать в ладоши или прыгать в объятия взрослого, то уже к 6–7 годам человечеству удается приучить детей подавлять такую непосредственную экспрессивность в нормальных условиях жизни.
В итоге стихийная радость и громкое восхищение начинают смущать самих детей — из-за того, что подобные проявления чувств считаются «детскими», большинство детей старается их сдерживать. Вместе с тем в каждой культуре существуют особые обстоятельства жизни, когда непосредственность эмоций не только не подавляется обществом (и собственным сознанием индивида), но активно приветствуется, — хотя в повседневной жизни она была совершенно неуместной.
Это и праздники — когда даже на улице можно прыгать от восторга и кричать под залпы салюта, громко петь песни и даже и смеяться. Это и домашние праздники, к примеру, день рождения, когда, по словам американцев, даже «требуется» такого рода эмоциональная экспрессия. Это, конечно же, и футбольные матчи, где, конечно же, рев болельщиков помогает любимой команде и т. д. и т. п. Все эти и многие другие состояния и условия существования человека обозначаются в хроматизме как экстремальные условия или состояния жизни. И как мы увидим далее, цвет является вполне надежным референтом обоих (нормального или экстремального) состояний.
Удобство использования цвета в качестве такого референта было замечено практически во всех культурах и широко использовалось в самых различных жизненных ситуациях. Так, например, по данным Аллы Черновой, замечания Шекспира (на эскизах художников к придворным спектаклям и в ремарках к маскам) показывают, что один и тот же цвет мог означать и противоборствующие вещи. Современники же Шекспира обладали способностью воспринимать огромное количество цветовых различий, создавать новые варианты цвета, соотносить их названия с языком цветовых символов и подчас доводить сами символы до обозначения различнейших состояний и условий жизни.
В. Г. Кульпина также отмечает важность учета условий, при которых анализируется семантика цвета. При этом цветообозначение внешности человека, согласно выводам В. Г. Кульпиной, — это гендерно обусловленное явление: целый ряд цветовых характеристик касается только женщин или только мужчин в зависимости от условий наблюдения.
Однако сегодня можно встретить любопытное мнение, которое совершенно не считается с различными условиями существования человека. Так, например, говорят, что ввиду различных условий существования и развития одни и те же цвета в различных культурах символизируют различные, а бывает, и противоположные явления. И поэтому нельзя свести воедино исторически сложившиеся у многих народов системы цветовой символики. Обычно для подтверждения этого мнения приводятся цвета траура: белый на Востоке и черный на Западе.
В. Ф. Петренко в связи с этим подчеркивает, что национально-специфичным здесь скорее является отношение к содержанию, кодируемому цветом, но никак не собственно содержание. «Например, когда в качестве доказательства того, что цветовая символика национально-специфична, а не универсальна, приводят обычно пример того, что в европейской культуре цвет траура — черный, а у японцев — белый, то забывают, что символика белого цвета (чистой белой доски), означает девственное начало, рождение нового и одновременно растворение, исчезновение старого. В рамках буддистской традиции, где жизнь мыслится как цепь взаимопереходов бытия и небытия, начало и конец не столь антонимичные полюса, как для европейского мироощущения, и образы жизни и смерти, символика черного и белого мыслятся в диалектическом единстве. Налицо не различие цветовой символики, а различие в переживании и трактовке бытия».
Для хроматического разрешения этого различия обратимся к семантике гендера и ахромных цветов. Как показано выше, мужчина практически всегда существует в сером. Поэтому речь здесь идет о траурных одеждах женщин. Как уже говорилось, на Западе женщины обычно носят белые одежды («Женщина в белом» и т. п.), тогда как на Востоке — черные (черные мандилы у хевсурок, черные покрывала (буибуи) у кениек и т. п.). В трауре же, как и в любых других экстремальных условиях жизни, женщины одевают черное на Западе и белое на Востоке. Итак, во всех случаях женщина оказывается правой — и белый и черный цвета являются женскими — цветами женственной ИНЬ. Иначе говоря, во всех случаях женщина одевает одежды свойственных ей цветов — и белый и черный цвета являются женскими, и в тоже время оппонентными друг другу в различных условиях жизни.. И женщина лишь выбирает цвет экстремального состояния ее интеллекта, который всегда был, есть и будет дополнительным к цвету ее обычных условий существования.
С этих позиций становятся более понятными и высказывания феминисток о том, что известные всем женские качества эмоциональности и интуиции противостоят сугубо рациональному мышлению «мужчин-роботов». Очевидно, все зависит от личности, но легко видеть и явную относительность этих представлений. Так, по сравнению с мужским подсознанием женское бессознание всегда было более эмоционально. В то же время материнское сознание более мудро, реалистично и рационально, чем мужское «инфантильное» подсознание в нормальных условиях существования человека.
Соответствующие доминанты интеллекта в хроматизме определяются по предпочтительному выбору цветов испытуемым данного пола и возраста при строго заданных условиях, где условия подразделяются на нормальные — N, то есть обыденные, обыкновенные, привычные и экстремальные — E, то есть непривычные, трансовые, измененное состояние интеллекта.
Следовательно, передаваемый цветовыми канонами, если можно так сказать, “внетелесный” характер цвета соотносится с некоторой его “идеальностью” по отношению к телу и, в силу вышесказанного, можно предположить непосредственную связь цвета с архетипом или с идеями Платона. Таким образом методами культурологии, психолингвистики, хроматизма, структурной и психологической антропологии к настоящему времени в основном выявлена семантика и полоролевое отнесение как ахромных, так и основных цветов спектра.
Сейчас, после хроматического анализа памятников мировой культуры, я вполне уверен в том, что все до единого цвета имеют равноценное значение для интеллекта. Для понимания же символов этого семантического влияния каждого конкретного цвета необходимо учитывать пол, гендер, возраст и условия (нормальные или экстремальные) жизни человека. Вместе с тем еще совсем в недавние времена об этом свойстве «противоречивости цветовой символики» шли не совсем плодотворные дискуссии.
Для примера обратимся к семантике красного цвета, которая без учета N-E условий окажется и мужской и женской одновременно, как это следует, к примеру, из работ В. Тернера. В самом деле, если мы не будем учитывать N-E условия, то красный — это женский цвет («Кр(сна д(вица», к примеру).
Однако этнография и психологическая антропология в один голос утверждают, что красным характеризуется экстремальное состояние женского интеллекта при месячных и родах. Не зря же в древних и пережиточных обществах красным цветом наделяли шаманок в Е условиях, то есть в их экстремальных службах племени. И красным же цветом экстремумов смущения или стыда наделяется женщина, но не мужчина, который, как мы уже видели, и так красный (ни стыда, ни совести, как про него говорят женщины).
Таким образом, красный цвет действительно может характеризовать женское бессознание, но тогда и только тогда, когда ее интеллект оказывается в экстремальном состоянии (условиях). Отсюда вытекает любопытное следствие: русская «кр(сна д(вица» всю жизнь существует в Е условиях. Так ли это на самом деле?
Казалось бы, это подтверждают климатические условия. Но дело не в этом. За тысячи лет адаптация к климату давно уже должна была завершиться… Остаются социальные условия, которые в России чаще всего действительно экстремальны.

1.8. Мужчина, женщина и эмоции
Еще в XIX веке ученые знали, что эмоции вызывают изменения пульса, дыхания, скорости реакции, силы и др. И эти же изменения вызывает у нас действие различных цветов. Все это говорит о прямом действии цвета на все сферы интеллекта.
Например, в красном цвете наш интеллект переоценивает реальное время, а в синем — недооценивает. И когда мы узнаем далее, что красный — «мужской», а голубой — «женский», то, может быть, и осознаем, что «мужчина» всегда приходит вовремя, а «женщина» всегда опаздывает, по природе своей, по природе цвета. Половые и гендерные различия существуют почти во всем. Здесь и средняя величина сжатия мускулов кисти руки: у взрослого мужчины она составляет 60–70 кг, а у женщин 40–50 кг. Точно также в «мужском» красном цвете мы становимся значительно сильнее, чем в «женском» синем.
Понятие гендерного диморфизма, согласно работам специалистов, включает меняющиеся в онтогенезе (взросление, старение), различия между женственным (фемининным — f) и мужественным (маскулинным — m) типом характера, которые объективно выражаются в выборе предпочтительных цветов (одежды, интерьера и т. п.), в репрезентативном доминировании левого у (m) и правого у (f) полуполей зрения, которые связаны с типом мышления и т. д. и т. п.
Давно уже замечена много большая восприимчивость к цветам женщин, чем мужчин. И не только из-за большей эмоциональности первых. Душа женщины раскрывается в цвете, поскольку слова ее предназначены для общества. А оно может и осудить ее душу. И даже оскорбить с позиций своей общественной морали… Нет, уж лучше действовать цветом, чем «что-то не то» сказать…
При этом ни в эмоциях, ни в цвете женщина порой не может отдать себе отчет в том, почему она это делает. Она лишь чувствует, что как смех или улыбка ее, так и цвет воздействует на ее настроение, вызывает положительные эмоции, мобилизует защитные механизмы для лучшего взаимодействия с окружающим миром.
В самом деле, благодаря эмоциям наш организм быстро оценивает ситуацию, ибо руководствуется самым древним и универсальным принципом всего живого — стремлением выжить. Любопытно, что при отрицательных эмоциях у человека иногда появляется стремление одевать более яркие и насыщенные цвета, чем при эмоциях положительных. В последнем же случае можно носить черные, белые и даже серые тона и даже не замечать этого.
Отрицательные эмоции чаще возникают в левом полушарии головного мозга, которое большей частью определяет логику «женского» поведения. Положительные эмоции нередко связываются с правым полушарием и «мужским» поведением. У женщин усиление активности правого полушария регистрируется в менструальную фазу. Получается, что женщины яркими цветами одежд стремятся скрыть (от себя, от окружающих), то есть компенсировать отрицательные эмоции и довести их до положительных благодаря цвету. Мужчины же, по природе своей, вполне комфортно могут себя ощущать и без ярких одежд?
Возвращаясь к хроматическому определению цвета через окраску и эмоции, вспомним, что у мужчин эмоции с детства элиминируются «мужской» социокультурной ролью. Возможно, в силу этого у мужчин и теряется эмоциональная связь между «душой и телом», что может являться причиной функциональных заболеваний и меньшей продолжительности жизни. При этом интеллект мужчины, действительно, становится более социализированным и коммуникативным, несмотря на параллельное возникновение властолюбия, воинственности, коррупции и макиавелизма, отмечаемых, к примеру, в верхах «патриархальной» власти.
Хорошо известно, что поведение живых существ и в частности человека, направлено на уменьшение воздействий, способных вызывать отрицательные эмоции, и в тоже время — на увеличение положительных эмоциональных состояний. Это связано с тем, что при длительном воздействии даже не очень сильных отрицательных эмоций нарушаются компенсаторные механизмы, что может привести человека к неврозам, гипертонии, атеросклерозу и т. п. И женщина именно цветом поддерживает и регулирует эти механизмы. Именно цветом она увеличивает положительные эмоции, тогда как мужчина пренебрегает этим «женским делом». Он лишь уменьшает воздействие отрицательных эмоций, заболевает и умирает. Как показывает статистика, мужчины умирают намного раньше женщин.
Объясняется это просто. Мужчины могут уменьшать воздействие отрицательных эмоций лишь до какого-то предела, до нуля, который еще Вундт соотносил с серым цветом. Действительно, серый — предпочтительно мужской цвет. Женщины же цветом увеличивают положительные эмоции. Причем какой-либо предел для этого увеличения практически не существует, поскольку не существует предела для бесконечного сочетания цветовых оттенков. Как не существует какого-либо предела и для эмоционального выражения своего состояния.
Итак, и эмоции, и цвета связаны с нашим представлением о мире. В обоих случаях невозможно все осознать, все понять… В обоих случаях логические посылки отсутствуют. И новые эмоции, и новые цвета появляются в тех случаях, когда мы теряемся в догадках «что же делать».
Как и эмоции, так и цвета часто непредсказуемы, всегда непринужденны и непосредственны. Неизвестно, какой цвет завтра понравится женщине, но она уверена, что никто не заставит ее надеть платье нелюбимого цвета или обдумать реальные причины выбора любимого. «Он мне идет» — и все тут.
В чем же заключается собственно социокультурная специфика гендерных различий интеллекта? В хроматизме сознание (как компонент интеллекта, моделируемое белым цветом) подразделяется на правосознание и самосознание. Как уже говорилось, первым при нормальных условиях жизни в большей мере характеризуются женщины, поскольку репрезентативно они более законопослушны и социализированы. Так, характерными чертами женского правосознания являются врожденное материнство, миролюбие, рассудочность, лучшая восприимчивость к воспитанию и обучению, меньшая криминогенность, лучшие вербальные способности и многое другое. Самосознание же определяется приобретенной от социума «Я-концепцией», достоверно характеризующей мужчин, имеющих ярко выраженные черты повышенной самооценки, самоконтроля, самопознания и т. п. Кроме того, мужчина достоверно чаще женщин компетентен, властен, агрессивен, самоуверен и социально не ограничен вплоть до криминогенности.
К бессознанию относятся все телесные функции, которые у женщины (в отличие от мужчины) обеспечивают не только себя, но и воспроизводство человека. Так, Грэйс Крэйг отмечает, что организм женщины имеет ряд врожденных преимуществ (большую эластичность кровеносных сосудов, способность более эффективно вырабатывать жировые вещества и т. п.). В то же время мужчины гораздо больше, чем женщины рискуют стать жертвами множества заболеваний, чаще подвержены сердечным приступам, чаще погибают, кончают жизнь самоубийством, становятся наркоманами и т. п. и т. д.
Помимо этого бессознание (моделируемое в хроматизме черным цветом, который непосредственно связан с непознаваемостью будущего), по-видимому, является основным источником антиципации, то есть предвидения будущего. К бессознанию принято причислять интуицию, которая, как известно, большей частью характеризует женщин. По данным различных исследователей, женщины имеют явное преимущество (по сравнению с мужчинами) в сфере проявления эмпатии. При этом по мнению Грэйс Крэйг, многие из отличий между мужчинами и женщинами генетически обусловлены.
С этих позиций у мужчины, прежде всего, выделяется доминанта подсознательной сферы интеллекта (хобби, охота, рыбалка, спортивные фанаты и т. п.). При нормальных условиях, как показал наш анализ ахромных памятников мировой культуры, в женском интеллекте доминирует «природно-белое» сознание и «непознаваемо-черное» бессознание, а в мужском — «социализированно-белое» сознание и «незаметно-серое» подсознание. Итак, репрезентативно все компоненты оказались связанными с хроматическими функциями интеллекта зависимостью от гендерных доминант.
При описании культурных стереотипов этнологи неоднократно указывали, что даже внутри этноса бытовые различия (включая сюда и цвета одежд) существовали только между половыми и возрастными группами. Это позволяет перейти от личностного смысла гендера к его биосоциокультурному значению для общества. По данным Р. М. Фрумкиной, статус цветообозначений в науке сопоставим лишь со статусом терминов родства, что позволило нам предположить системно-функциональную взаимосвязь родства (продолжения рода) и концептов цвета, которые равнозначно канонизировались всеми традиционными культурами.
Многотысячелетняя воспроизводимость гендерной семантики цветовых канонов по существу являлась объективацией субъективных проявлений интеллекта. С одной стороны, это показывало, что канонизировались личностно-ценностные архетипические (глубинно значимые, связанные с выживанием вида) гендерные параметры оптимизации выбора брачных партнеров. С другой стороны, эти же каноны воспроизводились традиционными культурами в целях оптимизации репродуктивной функции, важнейшим условием выполнения которой являлось физическое и психическое здоровье будущих детей с последующей возможностью их обучения и социализации.
Очевидно, эти условия полностью могли выполняться только при адекватном выборе друг другом потенциальных партнеров, что предполагало их «любовь» как хроматическую взаимосвязь всех компонентов обоих интеллектов друг с другом. Так, например, фемининный мужчина, согласно цветовым канонам, выбирал маскулинную женщину, которая выбирала его, поскольку этим создавалась гомеостатически-устойчивая динамическая система взаимодействия всех компонентов их интеллектов, как это моделируется на цветовом теле по закону гармонии Гете—Оствальда. Аналогично фемининная женщина выбирала мужчину и т. д. и т. п.
Положим, этот выбор был детерминирован гендерными характеристиками партнеров и создавал оптимальную систему. Тогда возникала и культурная потребность в канонизации качественных свойств гендера в цветовых (не ограниченно-вербальных, а идеально-психологических) концептах. На этом выборе эмпатически могли сказываться и предметные цвета (раскрасок, одежд, предпочтений и т. п.) как маркеры гендерного концепта цвета каждого из партнеров.
Отсюда легко видеть, что эти маркеры могли моделировать партнерам основные компоненты интеллектов друг друга в целях создания прочных связей, то есть взаимообусловленного выживания индивидов (оптимальная рекреация обоих партнеров) и воспроизводства вида (всесторонне здорового потомства). Иначе так и останется дискуссионным вопрос этнографов о том, почему и зачем задолго до появления одежды архаичные люди раскрашивали свое тело в различные цвета. Очевидно, разница в цвете могла соотноситься как с гендером, так и с полом человека. Далее мы в этом убедимся уже при рассмотрении красного и желтого цветов.
Итак, методы культурологии, хроматизма, этнологии, психолингвистики, аналитической психологии и психофизиологии позволили сформулировать необходимость выявления семантики и полоролевого соотнесения фокусных цветов с основными архетипическим представлениями коллективного бессознательного.

Глава 2. Религиозность

«Мудрость сера».
А жизнь и религия полны красок.
Людвиг Витгенштейн

2.1. Религиозность женщины
Еще Уильямс Джеймс задавался вопросом: «К какому психологическому роду чувств следует отнести религиозные чувства?» Обратим внимание, что эти чувства вызывают в нас радостное, динамогенное возбуждение, которое как мощное тоническое средство, освежает наши жизненные силы. В лекциях Джеймса постоянно встречаются примеры того, как «эти чувства побеждают меланхолию, дают переживающему их лицу душевное равновесие и помогают найти в жизни новую прелесть, смысл и очарование».
Отмечу, что слова прелесть, смысл и очарование характеризуют, прежде всего, женственное отношение к жизни и в то же время — мужественное отношение к женщине. И первичным здесь, конечно же, будет женщина с ее ипостатической верой в Бога ли, в своего избранника или в будущее ребенка. Как пишет Джеймс, «это состояние столь же биологическое, сколько психологическое; и Толстой вполне прав, причисляя веру к тем силам, которыми люди живы. Полное отсутствие этих состояний веры, полная ангедония означает уже распад душевной жизни и гибель».
С рассмотренных позиций и вернемся к нашей женщине. В книге «Женщина и спасение мира» Павел Евдокимов, ученик отца Сергия Булгакова, пишет, что ответом на гнет, которой подвергалась женщина «христианством», является агрессивная и чисто атеистическая реакция феминизма. И как мы видим сегодня, эта реакция уже ведет к новому отчуждению, в котором воинствующий феминизм (к примеру, в американском сексизме) не только смешивает равенство и тождество полов, сколько отрицает их гендерные различия и взаимодополнительность. Кратко остановимся на этих различиях и дополнительности.
Согласно концепции Евдокимова, ключ к загадке женщины — до сих пор не разгаданной современной психологией — находится в ипостаси Святого Духа, чье ипостасное материнство, продолжаясь в девственном материнстве Богородицы, предвосхищает в вечности призвание всякой женщины к духовному материнству. Иначе говоря, Святой Дух предстает здесь в сущностно значимом материнстве Марии из Назарета как божественный архетип женственности, как ее божественно-земная персонификация.
Развивая мысли Николая Бердяева и Павла Евдокимова о женщине как истоке жизни, Элизабет Бер-Сижель пишет, что особенность женщины заключается одновременно в передаче и сохранении жизни в ее связи с другим, с другими конкретными людьми в их инаковости. В противоположность маскулинному солипсизму быть женщиной означает стремление завершить самое себя, принимая другого и давая миру другую жизнь.
Вместе с тем русская софиология различала в сфере божественного ту биполярную взаимодополнительность, которая передает нам всю напряженность единения мужского и женского в человечестве. Так, у Сергия Булгакова София являет не только воплощение мудрости, но и прообраз божественной Мудрости женского существа способного воплотиться в ипостаси по воле Бога.
Поэтому говоря о доминанте сознания в интеллекте женщины, я не могу не привести великолепные слова Элизабет Бер-Сижель: Церковь возвещает о Женщине, от которой Бог воспринял плоть, и дает Марии титул Богородицы. Бог не прибегал к Пресвятой Деве как к какому-то орудию. Он явил божественную смелость связать осуществление своего исполненного любви замысла с ее «да будет», (Лк 1: 38) с ее свободным согласием, основанным на вере в Него… Мария стала причастна делу спасения мира не только телом; но и телом она участвовала в нем по причине своей веры и своего личного послушания, которые полностью как супругу открыли ее Духу святому и силе Всевышнего, который осенил ее.
Итак, слова Марии «да будет» означают согласие всего человечества на преображение мира воплощенным ею Богом на земле от Святого Духа. И в личности женщины — жертвующей свое тело ради этого воплощения — можно узреть участие смиренной рабы как по Божьей воле, так и по воле человеческой. Завершить самое себя — это именно дать согласие божественному Святому Духу на ипостатическую женственность этого завершения.
И, вероятно, именно поэтому Дева Мария, изображенная сидящей на троне как Царица небесная, обыкновенно одета в красную мантию, а там, где является в виде Богоматери, изображается в синей мантии. Так писал ярый приверженец гетевской цветовой теории Георг Вильгельм Фридрих Гегель.

2.2. Религиозность цвета
В переводе с латинского слово «религия» означает не только совестливость, добросовестность, благоговение или святость. Под «религией» античные умы понимали и сомнение, недоумение, неуверенность, а также моральное стеснение, преступление против совести, прегрешение и вину.
Удивительные сочетания! «Совестливость и преступление против совести». «Святость и прегрешение». И между ними «сомнения и неуверенность». Может ли определить хоть одно такое сочетание наука с ее формальной логикой? Нет. Искусство же позволяет. Но не определяет. Тем и ценна религия, что содержит в себе это совершенно неземное триединство. Триединство человеческого интеллекта. Разума человека в его извечных противоречиях.
И раз уж ни одна наука не видит смысла этих сочетаний в одном, то человек идет за ответом к Богу. Обращается к вере. Или, как говорят атеисты и ученые, становится религиозным. И становится не только по этой причине.
Во-первых, религия позволяет выражать в общепринятой форме все те глубинные душевные волнения, которые самостоятельно никто не может облечь ни во что. То есть вера заполняет нашу потребность в определенном запечатлении неясных, неопределенных волнений, ощущений и переживаний. Иначе говоря, если мы в чем-то не уверены, то есть, не знаем и не можем осознать результата наших действий, мы обращаемся к вере. Апостол Павел говорит об этом так: «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр: 11, 1).
И как душа наша физически не может существовать без тела, так и наша культура не может существовать без ее психофизиологического субстрата, то есть без человека и человечества. Маленький пример: предъявим компьютеру изображения египетских пирамид или индийских храмов тантристов и получим лишь логико-математические выводы о симметрии пространства или неправильных изображениях тел людей. Поэтому, в отличие от постмодернистских тупиков тартусско-московской школы семиотики, я считаю культуру именно надстроенной над физиологией человека, к примеру, в виде архетипов, и, в частности, сублиматов, смысл которых пока еще не может быть представлен компьютеру.
Отсюда легко показать, что определение веры Павлом может быть распространено прежде всего на период беременности. Ибо кто как не женщина является истинно верующей в осуществлении ожидаемого. Кто как не женщина уверена в невидимом. Кто как не женщина благодаря этой вере может создать из ничего человека... Именно в этом смысле В. Рейнольдс и Р. Таннер рассматривают фундаментальное назначение религии как воздействие на генетическую систему человека в целях сохранения репродуктивной стратегии этноконфессиональной общности.
Во-вторых, важнейшими функциями религии считается регулирование поведения человека на всех этапах его жизненного пути. При этом религиозные нормы снова оказываются связанными с воспроизводством общности. Сюда включаются и хронологические (детство, юность, взрослость, старость), и брачные (выбор супругов), и семейные (главенство в семье), и социальные (воспитание детей) нормы. Иначе говоря, религия всесторонне воздействует на репродуктивное поведение человека именно ради воспроизводства такой общности, в которой рождаются здоровые дети, способные в дальнейшем к социализации и обучению.
Как будет показано ниже, в канонизированных религией цветах (цветовых концептах) заключены характеристики человека, связанные прежде всего с выживанием вида и продолжением рода, поскольку построение системы родства как первичных социальных связей основано на репродуктивной функции, одно из важнейших условий выполнения которой — физическое и психическое здоровье будущих детей. Исходной же основой благоприятного психологического климата семьи является супружеская совместимость.
Очевидно, это условие выполняется только при адекватном взаимном выборе будущих родителей. На этом выборе, возможно, эмпатически сказываются и цвета предпочитаемых ими одежд и т. п. Ибо эти цвета (как архетипически фиксируемые концепты) могут неосознанно предъявлять им основные компоненты интеллектов друг друга в целях создания прочных связей, то есть взаимообусловленного выживания индивидов (рекреация и т. п.) и воспроизводства вида (здорового потомства).
И, наконец, в-третьих, религия связывает разобщенных жизнью людей единством выражения их переживаний и волнений. И единство прихожан вряд ли кто может сравнить, к примеру с единством посетителей дискотеки, поскольку в храме есть идея единого для всех душевного самовыражения. Там же — самовыражения телесного. Здесь общение с божественным. Там — с земным. Здесь — единство душ. Там — тел.
Согласно Фредерику Порталю, «языки цвета» подразделяются на три ступени познания. Божественному языку отвечает одинаковая и абсолютно неосознаваемая реакция для всех людей на земле. Освященному языку соответствуют смыслы цветовых канонов и одеяний священников. Низшая ступень познания цвета — мирской язык, опредмеченный в науке и одеждах прихожан.
В хроматизме первым языком характеризуется бессознание с его биологически целесообразной логикой, одинаковой для Вселенной. Второй ступенью познания владеет подсознание с его образной логикой и обобщениями по цвету. И, наконец, с низшей ступенью познания цвета согласуется формальная логика сознания с его вербализацией и запоминанием имен цвета.
Если это действительно так, то легко видеть, что религия является своеобразным «переводчиком» смысла неосознаваемых образов на уровень их осознания. Или говоря словами Порталя, — «переводом» освященного языка с божественного мира чувств на мирской. И, соответственно вера уже предстает как божественное оформление наших неясных, гнетущих (тревожащих сердце) волнений. Оформление их во что-то общепринятое. В символ веры ли. В архетип… Это оформление объединяет нас. В отличие от науки, где и наш внутренний мир разъят на части и третьего не дано. Что уж говорить о мире внешнем.
Да, суха и мертва наука наша. И не объединяет нас, а разъединяет. Логикой сознания разъединяет. Дифференцирует. Как и специалистов в ней. Не вавилонское ли это смешение? Когда даже два ближайших специалиста “по человеку” — психолог и физиолог — не понимают друг друга. Наверное, вавилонское.
Искусство могло бы объединять нас. Однако каждый художник подсознательно придумывает что-то новое. И ведь это “что-то” может нас и разъединить. Ибо еще не проверено временем, к сожалению, единственным принципом отбора истинных произведений искусства.
В религии установлены каноны. Понадобились тысячелетия доисторических религий, чтобы мы лицезрели объединяющие нас образы. Чтобы наши волнения находили в них успокоение. Чтобы наши архетипы соответствовали этим образам. Чтобы наше индивидуальное бессознание воплощалось в коллективном бессознательном Юнга. Как человек в обществе, воплощалось.
Религия не заставляет нас быть сознательным узким специалистом. Наоборот, знание священных писаний объединяет верующих. Религиозные каноны в живописи, архитектуре и музыке отобрали для нашего подсознательного объединения все те чувства, ощущения и переживания, что до сих пор мы не можем выразить в словах. Мы выражаем их в цветовом образе мозаики, витража, иконы. И благодарны религии за этот бессознательный принцип нашего самовыражения. За оформление глубинных волнений наших, поскольку не умеем выразить в словах и тысячной доли всего того, что ощущаем. Любовь, радость, гнев, печаль… Еще десятка два назовем. И все.
Цвет неотъемлем от религии. И цветов беспредметных мы вспомним десяток-два. Не больше. А различаем глазом миллионы оттенков. Но, как и чувства, не можем выразить словами. Религия дает нам шанс. Не пытаться разъять нашу душу на части. Как это делает наука. И не искать соответствий в искусстве, которое вполне может индивидуальное наше бессознание свести к чувству одиночества.
Религиозная терапия дает нам самопознание себя в обществе. Своего Я в коллективном бессознательном. Раскрыть содержание архетипа через резонанс сублиматов. Звуковых (хор, орган, молитва), цветовых, кинестетических и многих других. Растворить свое Я в веках, в архетипах. Осмыслить свои архетипы. Выразить себя.
Как считал Андрей Белый, религия всегда находится впереди искусства и тем более науки. Ибо в истинной вере только намечаются пути к запечатлению переживаний. Именно к запечатлению. Но не к их выражению средствами искусства. И тем более не к их умерщвляющему определению в науке. Это все будет потом. Вначале же всегда будет религия. Вера была вначале всего и вся. Никакой поэт не напишет ни строчки без веры во что бы то ни было. Никакой ученый не предпримет исследования, если не будет верить в результаты предшественников. В гармонию мира.
Именно архетипическое содержание веры позволяет органически связывать общество в религиозные группы, поскольку процесс моления един для нас. Ибо самое невыразимое в себе мы выражаем все как один. Как один приход. Или народ. Одна наука. Или конфессия. В общем, — единство. И человек должен понимать, что цвет, архетипически заложенный в его интеллекте, обязательно скажется на качестве жизни. Именно поэтому далее я привожу сублимированные значения цветовых архетипов определенных религий — для учета цветового фона, на основе которого существует интеллект верующего.
И цвет выступает здесь уже как классическое религиозное, и в тоже время — как психоаналитическое средство, которое “позволяет высказать невысказанное”. Вместе с тем цвет дает еще и хроматическое соотнесение индивидуально неосознаваемых сублиматов пациента. Все это приводит к индивидуальной норме динамическую уравновешенность в чувствах и эмоциях путем цветовой сублимации вытесненных переживаний.
Цель — оптимальная адаптация внутренней и внешней среды пациента друг к другу. Развитие воли или внимания. Памяти или воображения. Ритма жизни или выносливости… В общем, того, к чему стремится интеллект пациента. Например, для конкретного рода деятельности требуется подобрать специфическую гамму тонов. Что для этого необходимо?

2.2.1. Цвета молитвы
Вряд ли готовиться к встрече или писать письмо возлюбленному имеет смысл в зеленых тонах его самосознания. И наоборот, одевая красное платье, вы не всегда достигнете необходимого эффекта. В сущности, надо лишь вжиться и прочувствовать те ощущения, что вызывает в вашей душе образ этого человека.
И как в храме, узреть в себе те цветовые эффекты, что звучат в унисон с этим образом. Развить эти эффекты до их ясного представления в себе. И направить уже вполне оформленный (воображаемый) цвет-вопрос в затылочно-теменную область головы (область мозга, близкая к гипоталамусу).
Это аналогично тому, как практически во всех религиях при молении вы взываете к Богу: голова наклонена к земле в знак смирения, а молитвенная просьба ваша направляется к небу, вверх, к Богу. Возможно, наш гипоталамус — представляет собой мощный резонатор с семантическим полем ноосферы… Возможно, мы сами в себе носим Бога… А возможно, оба эти варианта (нашего поклонения иррациональности бытия) существуют одновременно…
Что-либо определенное сказать об этом пока невозможно — экспериментальные данные практически отсутствуют. Однако косвенно об этом говорят наблюдения этнологов, психологов и антропологов за поведением людей в ритуальных, зачастую трансовых состояниях.
Возвратимся же к нашему внутреннему образу-цвету (вопросу-просьбе к Богу). Верующие всех религий так склоняют тело и голову в молитвах, что, как пишет Даниил Андреев, «это дает душе возможность восходящего движения, способствует втечению в жизнь сил духовности». Уильямс Джеймс отмечал, что самораскрытие и самопознание, иначе именуемое молитвой, является вполне определенным и реальным процессом.
Так, по его предположению, «чем бы ни было в потустороннем то «нечто», общение с которым мы переживаем в религиозном опыте, — по эту сторону оно является подсознательным продолжением нашей сознательной жизни. Исходя таким образом от признанного психологией факта как от основания, мы не порываем нити, связующей нас с «наукой», — нити, которую обыкновенно выпускает из рук теология. Наряду с этим, однако, оправдывается утверждение теологии, что религиозный человек вдохновляем и руководим внешней силой, так как одним из свойств подсознательной жизни, вторгающейся в область сознательного, является ее способность казаться чем-то объективным и внушать человеку представление о себе как о внешней силе».
По заключению Джеймса, «для религиозного опыта совершенно достаточно веры в то, что в личности каждого человека существует некая высшая сила, благоволящая к нему и его идеалам. Причем сила эта отлична от нашего сознательного «Я» и шире его. Бесконечность для нее не так уж необходима. Можно себе представить, что это — лишь более широкая и богоподобная часть нашего «Я», искаженным выражением которой является наше обыденное «Я».
Напомню, что на первых стадиях развития культуры цвет мифологизировался и обожествлялся. И если сказители называли цвета “божествами” и обоготворяли цвет, то художники видели за цветом краску и считали ее “материальными состояниями души”. Так, еще задолго до появления одежды люди раскрашивали свое тело. Материализовали свои души, как сказали бы об этом философы, Если бы, конечно, понимали, что такое цвет.
И все-таки, что же такое религия? Осознание себя — своей иррациональности — в этом земном мире? Или божественности в себе? Осознание знания или познание чувств?
Суть всякой религии составляет вера в Бога, которая рационально никогда не может быть обоснована в силу ее сверхъестественного происхождения. Для того чтобы человек стал глубоко религиозным, он должен уверовать в истинность религиозных мифов, идей и канонов. Коллективное повторение молитв усиливает в молящихся яркость религиозных образов, оформляя глубокие религиозные переживания в коллективном бессознательном (Юнг). Не случайно православные теологи указывают на преимущества коллективной молитвы перед молитвой одиночной. Ибо первая не позволяет молящемуся отвлекаться, мобилизует его духовную энергию, его чувства и волю в одном направлении — религиозном.
Несмотря на различие в содержании переживаний, свойственных отдельным верующим, динамика их коллективных эмоций обнаруживает некоторые общие черты. При этом указанная общность протекания религиозных эмоций не нарушается конфессиональными различиями. В самых различных религиозных общинах психологи отмечают сходные динамические эмоциональные процессы. Разница обнаруживается лишь в интенсивности этих процессов
Так, например, многие психологи отмечали, как в процессе религиозного культа, в ходе молитвы происходит преодоление и вытеснение отрицательных эмоций положительными. «Вера и любовь,— писал Поль Джонсон,— изгоняют страх и отчаяние, превращая разрушительные эмоции в духовную энергию гармонии, доверия и мира». Отмечая определенную общность религиозных эмоций, Уильям Джеймс также постоянно подчеркивал, что общая психологическая особенность всех религий — переход от «душевного страдания» к постепенному «освобождению» от него.
Согласно взглядам, выработанным в теософии и психологии религии, динамика религиозных эмоций подчиняется определенной закономерности, которая выявляется на основе выделения трех основных фаз развития коллективных религиозных чувств в любой группе верующих практически всех конфессий.
Первая фаза характеризуется с точки зрения интенсивности процессов постоянным нарастанием эмоционального напряжения. В этот период в сознании молящихся преобладают отрицательные эмоции. Проповедник призывает присутствующих покаяться, осознать свои грехи перед Богом, что нередко вызывает бурный приступ религиозного раскаяния присутствующих. При этом эмоциональное возбуждение молящихся реализуется в различных непроизвольных движениях, которые, в свою очередь, необычайно усиливают эмоциональный накал присутствующих. Итак, первая фаза — это нарастание эмоционального возбуждения молящихся.
Вторая фаза — момент кульминации и одновременно разрядки эмоционального возбуждения. В более спокойных формах, у православных, например, этот кульминационный момент богослужения проявляется в слезах, в переходе от отрицательных эмоций к положительным, от страха и чувства греховности — к радости, просветлению и т. п.
Наконец — третья фаза, заключительная особенность которой состоит во все увеличивающемся преобладании спокойных положительных эмоций. По словам многих истинно верующих, в результате молитвы «наступает душевное просветление», «душевное освобождение» делается «легко, радостно, светло» и т. п.
Таким образом, динамика религиозных эмоций, при всем многообразии и специфике их отдельных проявлений, обнаруживает некоторые общие черты. Происходит как бы снятие эмоционального напряжения, превращение отрицательных эмоций в положительные. Этот процесс можно сопоставить с динамикой развития эстетических эмоций, или, по Аристотелю, с «катарсисом» (очищением).
Иначе говоря, религия снимает отрицательные эмоции, смягчает их тяжесть, а нередко и позволяет преодолевать внутренние конфликты и даже лечить неврозы. Каким же образом религии удается то, чем тысячелетиями безуспешно занимается медицина и, в частности, психиатрия?
Вопрос этот весьма непрост. И, как будет показано далее, поможет здесь только цвет, поскольку только цвет может быть сопоставлен с чувствами и эмоциями человека, — ибо сколько существует чувств, столько же существует и цветов. Иное дело, что словами мы можем выразить ничтожнейшую долю и тех, и других. Чувствуем, а назвать не можем. А раз нет слов, то и осознать не можем.
Практически об этом с сожалением говорят и психоаналитики. По существу они используют древний принцип религиозной исповеди, то есть вербализации вытесненных чувств, и в тоже время нечто более возвышенное, чем существующая наука.
В самом деле, наука изучает то, что имеет название. Определение — основа науки. Обозначить, назвать, определить. А еще лучше — измерить. Все это — наша наука.
А можно ли измерить розовые мечты юной девушки? Или голубизну небесных исканий художника или поэта? Можно ли обозначить животворное взаимовлияние гармоничной пары возлюбленных? Можно ли определить всю сложность взаимоотношений супругов?
Нет, нет и нет! Ни обозначить, ни определить, ни тем более измерить эти «вещи» наука не способна. Даже любовь и ненависть разъять не способна в нашем интеллекте. Что уж тут говорить о розово-голубом. О цвете.
Для наглядного представления смысла цвета и человека в различных конфессиях далее я лишь схематично описал некоторые хроматические (то есть не затрагивающие ни теологию, ни теософию, ни символ веры) черты наиболее распространенных верований человека.

2.3. Иудаизм
Как первая монотеистическая религия, иудаизм сыграл важнейшую роль в становлении современной культуры. Так, где-то около трех тысяч лет назад отдельные племена поклонялись разным культовым божествам. Часто под предлогом главенства того или иного божества они воевали между собой за лучшие места поселения, новых рабов и наложниц.
Сейчас, кстати, идут почти те же войны между разными конфессиями, где (как и три тысячи лет назад) отдельные племена — теперь уже народы — поклоняются разным божествам. С тем лишь различием, что завоевываются как места поселения (области, монастыри и др.), так и налоговые льготы (например, на продажу водки, сигарет и др.). С тем лишь различием, что в плен берутся не рабы и наложницы, а прихожане и прихожанки.
Но суть та же — многобожество. Политеизм. То есть политические предлоги для войн. Предлоги для порабощения наших душ разными богами. Совершенно разными. Но никак не Единым. И в Палестине почти три тысячи лет назад евреи начали устранять эти предлоги для войн. Был создан культ Яхве. Постепенно создавалась Тора — Пятикнижие Моисеево, то есть первые пять книг Ветхого Завета, в которые закладывалась вся философия, вся история, вся мудрость прошлых веков.
По данным В. А. Федорова и С. Т. Махлиной, изучение знаний предков играло в Израиле ту же роль, что философия у греков. Здесь также главным было не естествознание, а отыскание секрета счастливой жизни. Так, хакамы (от др. евр. хокма — мудрость) считали, что мудрость (а соответственно и прекрасное, красота) извлекаются прежде всего из самой жизни, из ее конкретных обстоятельств и проявлений. Поэтому и стиль их писаний ничем не напоминает стиль научных трактатов. Иудейские поэты и философы предпочитали язык поэзии, наполненный безымянной мудростью многих поколений с ее живыми образами и меткими поговорками (Прит.3, 13–15):
Блажен человек, который снискал мудрость,
И человек, который приобрел разум!
Потому что приобретение ее лучше приобретения серебра,
И прибыли от нее больше, нежели от золота.
Она дороже драгоценных камней,
И ничто из желаемого тобою не сравнится с нею.
Вообще понятия "мудрость" и "красота" чрезвычайно любопытно переплетены в сфере искания человеческого духа. Так, категории Истина, Добро, Красота мыслились в Иудейской (а позднее и в Христианской традиции) как проявления некоего единого начала, некой Вечной Женственности, Мудрости, Софии.
Исток же данной идеи лежит в книгах хакамов Древнего Израиля. Время написания рассматриваемых книг приходится на V–II вв. до н. э., то есть на время, когда в Иудее господствовали персы. Их владычество протекало сравнительно спокойно. Сатрапы редко вмешивались во внутренние дела Общины, довольствуясь сбором налогов.
Ветхозаветная Церковь получила, наконец, те условия, в которых она смогла сосредоточиться на духовных проблемах. Священная поэзия переживает в эти века настоящий расцвет. Написанные тогда книги Библии говорят о напряженной духовной жизни — спорах, исканиях и новых поворотах религиозной мысли. Притчи, книга Иова, апокалиптические писания, Экклезиаст подобны пикам подводного хребта, подножие которого сокрыто в глубинах вод.
Религиозную жизнь Израиля тогда определяли прежде всего блюстители Торы. В основе их деятельности лежали три правила, зафиксированные впоследствии в Талмуде (Авот.1,1):
Будьте осторожны в суждениях,
Поставляйте больше учеников
И делайте ограду Toрe.
Но уже в первое столетие персидского пленения законники столкнулись с оппозицией в лице мудрецов, хакамов, наследников летописцев царя Соломона и собирателей фольклора. Мудрецы не выступали против Торы, но решительно отказывались примириться с узким пониманием ее принципов.
Согласно исследованиям В. А. Федорова и С. Т. Махлиной, само название "Голубиная книга" связано с древнееврейским названием свернутого свитка — "Тор". Корень ''тор" семантически связан с названием голубя в старославянском языке "тур", "турман", а также и с обозначением "голубиного", то есть сизого, небесного или, скорее, голубого цвета. В таком случае название "Голубиная книга" можно считать калькой со слова Тора и придать голубому цвету статус архетипа иудаизма. Истинность этого предположения подтверждают и голубые ризы иудейских первосвященников.
Подобно Сократу, хакамы при полном уважении традиции, все же побуждали людей по-новому взглянуть на себя и свои убеждения. Авторитет мудрецов не уступал авторитету законников. Став выше распрей, они спокойно делали свое дело: собирали древние притчи, слагали псалмы и поэмы, составляли антологии.
Так в Ветхом Завете были собраны и сохранены многие архетипические черты самых древних верований и знаний. С некоторыми из них в цвете мы сейчас лишь кратко ознакомимся. Семантический смысл этих цветов будет рассмотрен в следующих главах. Здесь же я лишь в общих чертах представлю, как выглядят архетипические цвета, так сказать, «в сыром виде». Например, уже в Торе (Чис. 11: 25, 29) мы встречаемся с понятием Духа как действующей силы божественного вдохновения. Дух, же, как мы увидим ниже, нередко представлялся в образе голубя, наделяемого голубым, сизым или серым цветами.
Поскольку смысл религии во многом определяется именно цветовым архетипом, то в иудаизме лазурный цвет одеяний первосвященника сочетался с украшениями золотом и резко контрастировал с красными стенами синагоги (Исх.; Лев.). Прихожане имели пурпурные и багряные одежды, а бедняки украшали свои одежды голубыми нитями (Числ.). Молились сидя. Раздельно мужчины и женщины. Равноценно в обе стороны. В Торе говорится как о многоженстве, так и о браках мужчины с женщиной при наличии наложниц.
И, наконец, выскажу хроматическое предположение, касающееся возникновения архетипов. Если цвета одежд священников передавали внутренние цвета прихожан, то скорее всего так и оформлялись чувства приобщенности иудеев к голубому и золотому сублиматам. Так оформлялся архетип.

И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву сеющую семя (Быт.1.11)
И создал Господь Бог человека из праха земного… (Быт.2.7)
Авраам сказал в ответ: … я, прах и пепел (Быт.18.27)
Добродетельная жена…виссон и пурпур — одежда ее (Прит.31.22)
Дщери Иерусалимские! Черна я, но красива…(Псн.П.1.4)
Дочери Израильские! Плачьте о Сауле, который одевал вас в багряницу… (II Царств.1.24)
…ты одеваешься в пурпур, … украшаешь себя золотыми нарядами (Иер.4.30)
И сделай верхнюю ризу … всю голубого цвета (Исх.28.31).
Щит героев его красен, воины его в одеждах багряных… в день приготовления к бою (Наум.2.3)
Как о сыновьях своих, вспоминают они о… дубравах своих у зеленых дерев (Иер.17.2)
Сыны человеческие…– как трава (Псалт.89.4–6)
Как трава… как зеленеющий злак, увянут [злодеи и делающие беззаконие] (Псалт.36.1–2)

2.4. Буддизм
Возник в Индии около двух с половиной тысяч лет тому назад, — по-видимому, как учение, позволявшее отрешаться от религиозно-мистических культов Вавилона (Ассирии, Шумера и т. п.), которые с позиций «Хроматизма мифа» характеризуются архетипом синего цвета. Общебуддийская мифология считается во многом близкой брахманистской и индуистской. Это объясняется тем, что возрождение индуизма к концу I тысячелетия до нашей эры могло влиять, в свою очередь, и на становление буддизма, который мог ассимилировато многие древние культы, ранее остававшиеся за пределами ортодоксальной ритуально-мифологической системы.
Поэтому мне кажется возможным представить в этом же ряду и элементы такой национальной религии как индуизм. В мифологии индуизма Брахма, Вишну и Шива, по сути своей, представляют предвосхищение будущей троицы христианства, поскольку уже мыслятся в онтологическом и функциональном единстве: Брахма — творец мира, Вишну — его хранитель, Шива — разрушитель. При этом каждый из этих богов представяет воплощение определенных качеств. Так, Брахма — это страстность, активность, действенность; Вишну — ясность, уравновешенность, сознательность; Шива — пассивность, бессознательность, инертность. Иначе говоря, здесь уже возникали представления о трех ипостатических компонентах, в существовании которых мы убедились выше на примере интеллекта.
В то же время среди множества противоположно-взаимодополнительных характеристик буддистов и христиан Судзуки акцентирует основную: христиане в Церкви — группо-центричны, хотя в социальном плане они исповедуют индивидуализм. Буддисты же в интуитивном стремлении к духовной индивидуации придерживаются социальной значимости группы.
Символика цвета в буддизме в основном представлена мной по книге буддистского автора Сумбэ хамба Ишбалжир «Гирлянда цветов» и дополнена данными из справочников по цветовой символике, не претендующими на полноту или законченность.
Белая Тара — высочайшая духовная трансформация через женственное.
Тара — Мать всех Будд, «та, которая ведет наружу, за тьму оков».
Белый цвет — (цвет Матери) — святость, непорочность, чистота, овладение самим собой, спасение.
Пепельно-серый цвет — печаль, покаяние или раскаяние.
Черный цвет — опасность, бедствие, зло, темнота скрытого (стесненного) бытия.
Коричневый — (цвет отца).
Красный цвет — (цвет отца) — материальность, радость, активность, созидание, жизнь.
Оранжевый — цвет буддистских облачений монахов (в основном в Тибете, Монголии, Индокитае).
Оранжевато-желтый — отказ от всего, отсутствие желаний, смирение.
Желтый — (цвет сыновей) — означал боготство, любовь, духовность.
"Желтый глаз" — ревность (Тибет).
Ярко-зеленый — (цвет отца, цвет сыновей) — цвет жизни.
Голубовато-зеленый — (цвет отца, цвет сыновей).
Голубой цвет — (цвет сыновей) -холод Небес наверху и вод внизу.
Сине-голубой — мудрость Дхарма-Даты (неразрывного единства интеллекта и Вселенной).
Синий — (цвет отца) — олицетворял вечность, верность.
Фиолетовый — (цвет сыновей).

2.5. Христианство
Христианство возникло около двух тысяч лет тому назад. Вначале развивалось в пределах Римской империи и поглощало в себя многочисленные цвета всевозможных античных религий. При этом, как подчеркивает Мирча Элиаде, откровения, привносимые христианством, не разрушали дохристианского значения символов: они лишь добавляли им новые смыслы. Так, в христианстве получает свое воплощение образ Троицы, то есть Бога, сущность которого едина, но бытие которого есть личностное отношение трех ипостасей: Отца безначального первоначала, Сына — Логоса, то есть абсолютного смысла, воплотившегося в Иисусе Христе, и Духа святого — «животворящего» начала.
В трактовке С. С. Аверинцева, все эти три лица участвуют в сотворении и бытии космоса по следующей формуле: все от Отца (ибо наделено от него бытием), через Сына (ибо устроено через его оформляющую энергию смысла) и в Духе (ибо получает от него жизненную целостность). Показательными для хроматизма являются нередко проводимые в христианстве аналогии между функциями Троицы и определенными способностями интеллекта (память, мысль, любовь), а также тройственным поразделением времени на прошедшее, настоящее и будущее.
Основное же достижение христианства — принцип вербальной действительности, то есть абсолютизация и опредмечивание словесных обобщений на уровне обозначений: В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… И Слово стало плотию и обитало с нами полное благодати и истины (Иоанн: 1, 1–14). Поскольку и вербализация, и опредмечивание относятся преимущественно к функции сознания, то моделирующий его белый цвет в христианстве имеет наиболее существенные значения:
Белый — жизнь (от близости к дневному свету), чистота, невинность, божественность, само христианство.
Белый цвет — очищенная душа, радость, чистота, девственность невинность, святая жизнь, свет, целостность. В христианской традиции белое обозначает родство с божественным светом.
Белый цвет святых, не испытавших мучений и святых девственниц, а также Пасхи, Рождества, Крещения и Вознесения.
Белое носят во всех ритуально важных случаях: крещение, конфирмация, помолвка, брак, смерть. У новокрещеных существовал обычай в течение 8 дней ходить в белых одеждах, дабы всем было видно, как они блюдут чистоту. В белом изображаются праведники.
Черный — цвет дьявола, а потому и греха и его искупления (у Христа). Отсюда скорбь и аскетизм (у монахов) также символизировали черным.
Красный как наиболее выразительный, насыщенный, яркий цвет означал у первых христиан любовь Бога, огонь веры, а также кровь Христа и гнев божий;
позднее его стали связывать с насилием, силой, страстностью, плотской любовью, отчего уже в XII веке красно-рыжий тон употребляется как цвет сатаны и геенны огненной.
Золото — божественность, подвиг христианского мученичества (через очищение страданием).
Желтый первоначально полностью отождествлялся с золотым. С XII века оттенки желтого приобрели самостоятельные, как правило, противоположные золотому, отрицательные значения:
бледно-желтый — предательство, обыденность, плотскость,;
охристо-желтый — страх, боязнь;
тускло-желтый — деградация, ревность, прелюбодеяние.
Зеленый — жизнь, возрождение, справедливость, юность по аналогии с недоспелым плодом;
зеленый в отрицательном контексте — приземленность, моральное падение, зависть.
Синий — небо, море, бесконечность, непостижимость вечной божественной истины.
Фиолетовый — скромность, страдание, траур.
Пурпур — божественное и царское достоинство;
пурпур с красным оттенком — строгость веры;
пурпур с синим оттенком — чистая совесть, спокойствие души.

2.5.1. Византия и православие
Архетипическим цветом Византии по праву считается красновато-пурпурный. Этот оттенок женственного пурпура является дополнительным к голубым тонам иудаизма, а позднее и к голубовато-зеленому цвету, — цвету ислама возникшему в те времена, когда по соседству с ним гармонично развивалась Византийская культура. И в противовес исламу, запретившему даже человеческое изображение, символика цвета с особой полнотой воплотилась в византийской живописи. Цвет играл здесь практически такую же роль, как и слово: … и Слово было Бог (Иоанн, 1,1). Так, византийские писатели часто говорили о белизне истины, о которой пойдет речь в главе о белом цвете.
И слово, и цвет, наряду со светом, выступали в византийской культуре в качестве основных модификаций прекрасного важное место в системе эстетических категории. Наряду со словом цвет выступал важным выразителем духовных сущностей, обладая глубокой художественно-религиозной символикой. Рассмотрим основные цвета палитры византийских мастеров, согласно исследованиям В. В. Бычкова.
Со времен античности белый цвет имел значение “чистоты” и святости, отрешенности от мирского (цветного), устремленности к духовной простоте и возвышенности. Так, по-видимому, со времен классической Греции сохранились и представления о цветастом и пестром как выражении суеты сует, как о зле повседневности, уничтожающем величие времен. Эту символику белый цвет сохранил и в византийском эстетическом сознании. Белый как равноправный (в отличие от новоевропейской живописи) цвет означает, светоносность, «родство с божественным светом».
Белый цвет иконы символизировал божественный свет. Отрешенность от мирского, близость к божеству символизировали и белые ангельские одежды. Символом невиновности выступают белые облачения несправедливо казнимых мужей во фреске Дионисия в Рождественском соборе Ферапонтова монастыря (1502–1503 гг.). На иконах и росписях многие святые и праведники изображены в белом. Тут и белые пелены, повивающие тело новорожденного Христа в образах «Рождества Христова», и души праведников — в “Лоне Авраамовом”, и белые одеяния души Богоматери в иконах «Успение», и белые одежды праведников в раю в композициях «Страшного Суда». Большую символическую нагрузку несет белый цвет в Апокалипсисе.
Черный цвет, в противоположность белому, — суть завершение любого явления. Это — цвет конца, цвет смерти. Одежда черного цвета — «знак скорби». В иконописи только глубины пещеры — символ могилы, ада — закрашиваются черной краской. По замечанию В. В. Бычкова, это значение черного цвета было настолько устойчивым, что наиболее тонкие живописцы (желая избежать его там, где требовался простой черный цвет без всякой символики) либо заменяли его темно-синим и темно-коричневым, либо корректировали его сине-голубыми бликами.
Оппозиция «белое — черное» с устойчивым значением «жизнь — смерть» вошла в иконопись в виде четкой иконографической формулы: белая спеленатая фигура па фоне черной пещеры (младенец Христос в «Рождестве», воскрешенный Лазарь в «Воскрешении Лазаря»). Черным цветом изображали пещеру под Голгофой в композициях Распятия. В популярном на Руси с XII века апокрифе «Хождение Богородицы по мукам» рассказывается, что Богоматерь, желая узнать, каким мучениям подвергаются грешники, спустилась в преисподнюю, в «тму велику». Ангелам, «стерегущим муку», было поручено: «да не видят света грешники». В образах Страшного Суда ад изображается в виде черной ямы или зубастой пасти, куда черти неумолимо влекут грешников.
Пурпурный цвет — важнейший в византийской культуре; цвет божественного и императорского достоинства, как отмечает А. П. Каждан. Только Василевс подписывался пурпурными чернилами, восседал на пурпурном троне, носил пурпурные сапоги; только алтарное Евангелие было пурпурного цвета; только Богоматерь в знак особого почтения изображали в пурпурных одеждах.
Символика пурпура как цвета власти была настолько общеизвестна, что, как пишет Виктория Горшкова, мятежники, претендовавшие на императорский трон, надевали на себя пурпурную обувь, а этот красноречивый жест приравнивался к государственной измене.
Особое внимание к пурпуру в сфере высшей власти проистекало, видимо, из его особых психофизических характеристик: соединяя в себе по природе несоединимые части спектра (синюю и красную), этот цвет замыкает собой цветовой круг. На уровне же византийской цветовой символики пурпур объединял вечное, небесное, трансцендентное (синее и голубое) с земным (красное). Будучи символами небесного и земного, их соединение, как бы снимало свою противоположность.
Как отмечал еще Гете, действие и природа этого цвета — единственные в своем роде: он объединяет в себе активную и пассивную, горячую и холодную части цветового круга в их предельном напряжении, то есть объединяет (снимает) противоположности. В пурпурные цвета одеваются и «достоинство старости» и «привлекательность юности».
Вероятно, из-за этих свойств пурпура III Вселенский собор (Эфес, 431 г.) постановил изображать Марию и Анну в пурпурных одеждах «в знак наивысшего почитания». С тех пор Богоматерь — земную деву, принявшую в себя божественный свет — изображали в пурпурном мафории. С этим символом связана и одна из самых интересных особенностей композиции «София Премудрость Божия» — пурпурные лик, крылья и руки Софии. Князь Е. Н. Трубецкой считал, что это образ «Божьей зари, зачинающейся среди мрака небытия: это восход вечного солнца над тварью».
Как отмечает В. В. Бычков, двойственную семантику пурпурно-красный цвет приобрел еще с раннехристианских времен, В евангельском эпизоде «Поругания Христа» римские воины надели на Иисуса багряницу (символ царской власти) и «насмехались над Ним, говоря: радуйся, Царь Иудейский! и плевали на Него и, взяв трость, били Его по голове» (Матф. 27, 29–30). Для них багряница — атрибут буффонады, еще один способ издевательства над Христом, для верующих христиан багряница, особенно в изображении «поругания», была символом истинного «царства» Христова и знаком его мученичества.
Красный цвет обладал разнообразием смыслов. Да и сами оттенки красного, особенно в русской иконе поражают своим богатством: алый, багровый, червчатый, кармазинный, смородиновый, брусничный.
Красный цвет — цвет пламенности, огня (как карающего, так и очищающего), а в огне в чувственных образах выявляются «божественные энергии». Это цвет “животворного тепла”, а, следовательно, — горячий, кричащий — символ жизни. Но он же — и цвет крови, прежде всего, крови Христа, а значит, по богословской аргументации, знак истинности его воплощения и грядущего спасения рода человеческого.
Как будто оправдывает свое наименование (пламенный) огненный серафим — представитель высших чинов небесных сил— в иконе «Успение Богоматери» (оборот «Богоматери Донской») XIV в. Образ неслучайно приписывается Феофану Греку. Выдающийся колорист представил Христа с душой Богоматери, осененного ярким пламенем божественного огня, который словно вспыхивает от ярко-красного огонька свечи, горящей у ложа усопшей Богоматери.
Красный фон другой известной новгородской иконы XV в. — «Чудо Георгия о змие» — это образ победы, жизнеутверждающего начала. Одновременно в иконе Георгия, который был прославлен не только как змееборец, но и как христианский мученик, красный цвет приобретает значение жертвенности, пролития мученической крови. Не случайно в службе Георгия поется: «порфирою от крови одеян светло».
Необычно и образно, но тоже как символ невинной жертвы, красный цвет использован в клейме ярославской иконы XVI в. «Николай чудотворец в житии». Сцена представляет чудо спасения Николой трех мужей от казни. Композиция изображена на фоне красных горок— словно сама земля, предчувствуя, что вот-вот совершится страшное злодеяние, наливается кровью.
Желтое воспринималось в Византии как «златовидное», а золото — как «световидное». Блеск золота вполне естественно воспринимался с древнейших времен как светоносность, как застывший солнечный свет; солнце же—Царь и Бог у древнего человека, отсюда высокая символическая значимость золота.
Но золото с древнейших времен — богатство, а, следовательно, и власть. Блеск золота радует глаз. Из золота делалось множество ювелирных украшений и у египтян, и у евреев (особенно во времена Соломона), и у греков. Многие греческие скульптуры были инкрустированы золотом и другими драгоценными материалами.
Высокая значимость золота прежде всего как символа света (а именно божественного непроницаемого света, «сверхсветлой тьмы») перешла и в византийскую культуру, приобретя новое поле уже христианских значений.
Золото, как средство украшения, высоко ценилось и светской и духовной администрацией Византии. Из золота и позолоченных материалов изготовлялось множество украшений для храмов и дворца, различная культовая и декоративная утварь, мелкая пластика. Золотом расшивались императорские одежды, в тронном зале, — как это красочно описал в Х в. кремонский епископ Лиутпранд, посетивший Константинополь,– была масса хитроумных вещей, золотых и позолоченных. В храме св. Софии было множество золотых изделий.
«Золото полуденного солнца,— пишет Е. Н. Трубецкой, — из цветов цвет и из чудес чудо. Все прочие краски находятся по отношению к нему в некотором подчинении и как бы образуют вокруг него «чин». Золотой фон — вот первое, что появляется, когда иконописец создает икону. Мастер как будто воспроизводит образ сотворения мира: как божественный свет вызывает к жизни видимые формы, так и «света» иконы рождают ее изображение.
В самом деле, золотое сияние, окутывая изображаемое событие облаком ирреального света, удаляло его от зрителя, возвышало над эмпирией суетной жизни. В художественной структуре мозаичного изображения и иконы золото фонов и нимбов выступало важным гармонизирующим фактором, подчиняющим себе весь цветовой строй изображения.
Зеленый цвет символизировал по Псевдо-Дионисию юность и цветение. Это типично земной цвет, он противостоит в изображениях небесным и «царственным» цветам — пурпурному, золотому, голубому. Цвет травы и листвы, зеленый цвет предельно материален и близок человеку своей неназойливой повсеместностью.
Поэтому в иконописи зеленый цвет зачастую был цветом позема; широко применяли его и в одеждах святых. Самые разные оттенки зеленого в иконах несли земное начало. Замечательно, что этот типично земной цвет, наряду с белым, доминировал в изображениях райского сада с его причудливыми травами и деревьями.
Синий и голубой цвета еще в византийской эстетике были осмыслены как знак непостижимых божественных тайн, как символы трансцендентного мира. Обладая сильным духовным очарованием, они ассоциировались с вечной истиной. Не случайно в письме новгородского владыки Василия о рае говорилось, что путешественники-новгородцы, достигшие земного рая, видели там на горе «написан Деисус лазорем чюдным и велми издивлен паче меры, яко не человечьскыма руками творен, но Божию благодатию». Как упоминает В. Токарева, «цветики лазоревые» расцветают, по русским народным духовным стихам, над могилою Богоматери.
Знаменитый дионисиевский синий фон фресок Ферапонтова монастыря побуждает к созерцанию и размышлению. В синем хитоне обычно изображали поясного Спасителя. Ну а лазурь облачений — среднего ангела рублевской «Троицы»... «Драгоценный самоцвет», «кусок небесной лазури», «свет надзвездного пространства» — вот только некоторые сравнения исследователей. Синий — это традиционный знак воплотившегося Сына Божия. Выделяя среднего ангела «пренебесной лазурью» одежд, Андрей Рублев прославил неиссякаемую божественную любовь.
Темно-синий цвет, символизирующий непостижимые тайны, начинает свой ассоциативный ряд от восприятия цвета неба. Отсюда — наименьшая материальность и «чувственность» этого цвета, его сильное духовное очарование. В восточнохристианской культуре он воспринимался как символ трансцендентного мира и ассоциировался с вечной божественной истиной,
«Преображение» работы Феофана Грека в Третьяковской галерее пронизано холодным голубым сиянием трансцендентного «Фаворского света». Его излучают голубые сферы, окружающие Христа, и блики и отсветы его разбегаются по всей иконе: мы видим их на одеждах Ильи, Моисея, учеников, на земле и деревцах. Голубоватый оттенок имеют и белые одежды Христа. Здесь перед нами — художественный образ передачи непонятийной информации о высшей истине христианского универсума, ибо эта информация излучается трансцендентным божеством в виде нетварной световой энергии в иерархическую систему передачи информации.
В православии собственно христианская символика осталась достоянием церковной, религиозной среды и не была хорошо известна русским простолюдинам, как и сама история церкви и сущность вероучения, отчего у народа не сложилось четких символических представлений.
Наличие икон как основных предметов церковного антуража также препятствовало созданию в православии главенства символических образов и знаков, поскольку символические абстракции не приживались в сознании верующих в силу их постоянной привычки иметь дело с «натуральными образами», то есть с конкретными, материальными портретами определенных святых и членов «святого семейства».
Кроме того, многое в символике православия было издревле спутано с языческой славянской символикой, что так и осталось неразделимым в силу темноты, необразованности и косности широких масс. Не случайно же в иконах «Преображения» Христос изображается в белых одеяниях, в соответствии с евангельским текстом: «Просветися лице Его, яко солнце, ризы же его быша белы, яко свет» (Мф. 17, 2). И тут же в композициях Преображения Христу, наряду с Моисеем предстоит Илья Пророк. При этом «его грозовой пурпур блекнет в соседстве с Фаворским светом». В смысловой иерархии свет побеждает и поглощает огонь.
Аналогично осмыслен красный фон в знаменитой новгородской иконе «Илья Пророк» XV в. Этот святой считался покровителем огня: по житию, младенец Илья был «повит огнем» сразу после рождения, а в конце своей земной жизни он был вознесен на небо в огненной колеснице. По молитве Ильи Пророка, божественный огонь спустился с небес и принял его жертву. В русском фольклоре святой считался громовержцем, метателем молний и хозяином гроз. Использование красного цвета в иконе, наряду с истовым характером образа, являющегося поистине «в грозе и буре», рождает одно из самых выразительных созданий древнерусского искусства.

2.5.2. Иконография
Христианская символика цвета получила наибольшее развитие и распространение в восточной ветви христианства, где иконопись объективно нуждалась в такой символике. Согласно средневековой эстетике рай обычно представлялся в гамме золотисто-зеленых и красных тонов. В разных сценах меняется цвет одеяний Христа, связанный с широкими символическими представлениями:
белый — святость, чистота, невинность, божественный свет;
серый — смирение и победа духа над телом;
черный — символ смерти; в сочетании с белым имеет значение чистоты и траура;
коричневый — отречение от мира;
зеленый — триумф жизни, надежда на воскресение, духовное посвящение в тайну;
синий — цвет небес, божественной любви и истины;
фиолетовый — страдание и покаяние.
Эти широкие представления о цвете были перенесены на облик отдельных героев библейской драмы. В изобразительном искусстве иконография закрепляет за отдельными персонажами Нового завета определенные тона одежд:
Бог-отец в могуществе изображен в красных одеяниях,
Богоматерь — в голубых,
Богоматерь — Царица небесная — в пурпурных,
Иоанн Предтеча — в светло-зеленых;
Петр — в белых и синих одеяниях,
Павел — в зеленых и красных,
Мария Магдалина — фиолетовых,
Иуда — темно-желтых,
херувимы окрашены в голубые тона,
серафимы — в красные,
святая Троица — красный, синий и зеленый цвета.

Большое внимание уделялось фону, который окрашивался в золотой, белый и синий цвета, передающие ирреальность пространства.
Если следовать "Повести временных лет", то безусловным критерием истинности веры для русских послов (делегированных князем Владимиром в Константинополь) была ее красота. Именно красотой отличалась служба в Софийском соборе Константинополя и Русская культура оказалась подготовленной к восприятию Византийской эстетики. В Киеве, Владимире, Новгороде возводились великолепные Софийские соборы со службами священников в красочных облачениях.
«Внутренность русского храма, как и внутренность византийского храма, олицетворяет Вселенную. Наверху, в куполе, Христос Вседержитель благословляет мир из темно-синего неба», — отмечает доц. прот. В. Федоров. Зеленый цвет Троицы на золотом фоне икон, голубые и пурпурные цвета Богородицы и сине-голубые цвета куполов церкви вполне сочетались с красной («красивой») одеждой славян, опредмечивая архетипическое содержание их внутреннего мира.
Прихожане молятся стоя. Вместе мужчины и женщины. Крестное знамение заканчивается слева (лоб — живот — правое плечо — левое плечо) и согласуется с расположением нижней перекладины православного креста (взгляд спереди: левая часть выше правого). Показательно, что сзади левая часть этой перекладины оказывается ниже правой. Это вполне согласуется, если можно так сказать, с «семантическим взглядом из прошлого на православие», когда смысл возвышения левизны будет восприниматься «с точностью до наоборот».
Проповедуется единобрачие, однако фактически оно не соблюдается, так как параллельно существует неофициально признанный институт любовников и любовниц.

Символика цвета богослужебных облачений в православии
Белый — (знаменует собою Божественный свет) — праздники Рождества Христова, Преображения и Вознесения Господня, Богоявления, Благовещения.
Белый — (обозначает чистоту и непорочность Богородицы) — праздники в честь Богородицы (Введение во Храм, Успение и др.) и бесплотных ангельских сил; дни памяти всех дев и девственников. Отпевание.
Темный всех оттенков — посты.
Черный — Дни Великого поста.
Пурпурный (темно-красный) — (высшая духовность и крестный подвиг Спасителя) — праздники и дни памяти о Кресте Господнем (Воздвижение и др.).
Красный — (знак страданий за веру Христову) — праздники и дни памяти мучеников. Пасхальная неделя.
Оранжевый — употребляются обычно в значении желтого и / или красного цветов.
Желтый (золотой) — праздники в честь Иисуса Христа — Царя Славы (Рождества, Сретения, Преображения, Вознесения); дни памяти пророков, апостолов и святителей. Воскресные дни.
Зеленый всех оттенков — (цвет вечной жизни, оживотворения) — День Святого Духа, День Святой Троицы и Вход Господень в Иерусалим; также в дни памяти преподобных, подвижников, юродивых.
Голубой — (особая духовность Богородицы) — праздники в честь Богородицы (Благовещение и др.) и бесплотных ангельских сил; дни памяти всех дев и девственников.
Синий (темно-синий) — посты.
Фиолетовый — (высшая духовность) — праздники и дни памяти о Кресте Господнем (Воздвижение и др.).
Пасха Христова начиналась в Белых облачениях (в знак Божественного света, воссиявшего из Гроба Воскресшего Спасителя) и далее на каждой из восьми песен канона принято менять облачения, так что священник каждый раз предстает в ризах иного цвета, поражая религиозно-эстетическое воображение прихожан.
Не зря же русская философия оказалась теснейшим образом связана с символикой православия, с иконописью в литературе, и, по сути, выступала как «Умозрение в красках». Подобно дружинникам из "Слова о полку Игореве", оборонявшихся багряными щитами, Русь надеялась защитить себя прекрасной Софией. Вечная женственность православия всеми силами пыталась избежать сугубо мужских крайностей, в которые впали с одной стороны правоверный ислам, а с другой, — христианский Запад.

2.5.3. Католицизм
При разделении христианства католичество связало себя с архетипом фиолетово-пурпурных, а затем и чисто фиолетовых тонов. Так, о фиолетовом цвете католицизма пишет Ева Геллер, причисляя этот цвет не столько к одеждам епископов и / или покаянию, сколько собственно католической церкви как общественному институту.
Властолюбие и насилие воинствующих католиков (да и католицизма в целом) проявилось при разгроме крестоносцами Ордена альбигойцев, хранителей чаши Грааля. Лозунгом папского Рима тогда была сакраментальная фраза: "Убивайте всех, Христос своих узнает"…
С другой стороны, католичество (как христианство Запада) опиралось на античные традиции населения. Поэтому христианской символике (выросшей из античности) придавалось колоссальное значение. Она получила в странах Западной Европы детальную разработку и стала средством мощного влияния религии на светскую жизнь.
Прихожане верят, что Святой дух исходит не только от Бога-отца, но и от Сына (филиокве). В отличие от православных они верят также в вознесение Богородицы и в существование чистилища. Молятся вместе мужчины и женщины, сидя на скамьях или стульях. Крестное знамение: лоб — живот — левое плечо — правое плечо. Католический крест имеет одну симметрично расположенную перекладину.
Проповедуется единобрачие, однако фактически оно не соблюдается, так как параллельно существует неофициально признанный институт любовников («друг жены») и любовниц («секретарша мужа»). На Западе существовали также специальные тайные клубы для осуществления группового секса.
Внутренность католического собора обычно выполнена в светлых тонах естественного камня (белых, сероватых, желтоватых). Цвет в католичестве, с одной стороны, усилен потоками цветного света, проходящего через витражи, а с другой, — канонизирован в одеяниях священников. Папские одежды всегда белые. Сочетание белого с пурпурными, фиолетовыми и красными цветами кардинальских одежд и создает душевное настроение, при котором становится возможным найти умиротворение в вере. Опредметить индивидуальность своих чувств в коллективном бессознательном прихода.

Литургия
Папа Иннокентий III установил для церковных праздников следующие литургические цвета:
Белые – для Рождества,
Пасхи,
Вознесения,
Марии,
Святых, не связанных с кровавыми событиями.
Красные — для распятия и мученичества.
Зеленые — для крещения (и белые) и воскресных дней.
Голубые — событиям из жизни Марии.
Черные — оплакивания.
2.6. Ислам
Ислам возник около полутора тысяч лет тому назад, — по-видимому, как оппозиция христианскому пурпуру. В самом деле, пурпурной женственности первоначального христианства ИСТОРИЯ в принципе «должна была что-то противопоставить». И как мы увидим в главе о зеленом цвете, противопоставлено было нечто — чисто мужская религия. Для мужчин же, как известно, цвет — это всего лишь затемнение света. По крайней мере, так утверждал Аристотель.
Ислам отрицает не только Богочеловека (Иисус — просто пророк), но и собственно христианскую концепцию Святой Троицы: Аллах — единственный повелитель, Мухаммед — человек, раб и пророк, а человек — просто раб. В то же время сохраняются представления о Рае и Аде в посмертной жизни души человеческой. Вместе с тем в суфизме признается возможным познание Аллаха и даже единение, слияние с ним через внутреннее экстатическое озарение.
Снаружи мечети отделаны декоративными орнаментальными мозаичными панно преимущественно голубого и зеленого тонов. Внутри — белые стены и потолки с нередкой отделкой купола в зеленовато-голубых тонах с элементами желтого и коричневого. Одежды священника и прихожан по цвету не регламентируются. Главное, чтобы они были чистые и желательно белые.
Нередко мужчинам запрещено носить красные одежды и золотые украшения. Мужчины молятся отдельно от женщин сидя или полусидя на коврах, расстеленных по полу мечети. Равноценно в обе стороны с глубокими поклонами. В браке исповедуется многоженство. И зеленые тона куполов, по-видимому, архетипической верой усиливают самосознание молящихся мусульман.

Белый цвет света — цвет Аллаха.
Белые цвета приравниваются к другим цветам (белые чалмы мужчин, белые знамена воинов, белые одежды ортодоксальных исламистов).
Серый — цвет злодеяний, несчастий, печали и боли (темно-серые чалмы вакхабитов).
Черный — цвет повседневной одежды женщин, а также цвет одежд последователей Магомета в день посещения Мекки. У тюркских народов слово "кара" — "черный" означало темное небо с яркой полярной звездой, которая служила основой для ориентации в ночи, и этим же словом обозначали все главное, великое. Поэтому "кара" служило и титулом человека — "черный", т. е. великий, могучий. В казахской культуре, к примеру, "кара" ассоциируется с Дьяволом, то есть с силами, вызывающими потребность в познании.
Красный — цвет украшений в праздники. Так, например, в день свадьбы отец невесты обязательно опоясывался алым кушаком, а невеста до недавних (европеизирующих) времен одевала оранжево-красные одежды.
Коричневый — цвет гибели, распада и старости.
Зеленый — святой цвет. Ибо зелены священные знамена Магомета. Зеленые чалмы одевают паломники, возвращающиеся из Мекки.

2.7. Протестантизм и т. п.
Протестантство как реакция на развращенный золотом католицизм («Конкиста», то есть завоевание с его «проклятой жаждой золота» из Америки) возник приблизительно пятьсот лет назад. В ответ на произвол церкви в светской и, главное, в деловой жизни Европы, Жан Кальвин риторически вопрошал: «Если небеса — это наша родина, то что же тогда земля, как не место изгнания? Если уход из мира — это вхождение в жизнь, что тогда такое мир, как не гробница? Что есть пребывание в нем, как не погруженность в смерть?».
Понятно, что проповеди мирского аскетизма (отрицания золотого цвета) и полная реформа церкви с нередким отказом вообще от ее многоцветного антуража никак не могли включать какую-либо иную цветовую символику, кроме синей. Поэтому во многих странах Европы истинного протестанта называют "синим". Так считает известнейший исследователь западной символики цвета Мишель Пастуро. Следовательно, можно полагать, что
Синий цвет — архетип протестантства.

Далее кратко упомяну некоторые религиозные течения Запада без претензий на какую-либо полноту или объективность описания, а исключительно как «рабочую модель» для создания хроматической модели будущей религии.
Утопический социализм (Томас Мор, Кампанелла и др.) возник около пятисот лет тому назад как оппозиция цинично-синему бизнесу протестантов, забывших о равенстве людей, обладающих животом, который хочет есть (бессознанием — см. оранжевый).
Оранжевый — архетип утопического социализма.
Религия американцев возникла около двух сотен лет тому назад. Вообще говоря, религиозность народа характеризуется не по формальному, а по сущностному признаку. Так, «долларизм» США первоначально возник как идеал ни во что не верящих мужчин, которых Старый Свет ссылал от себя «куда подальше». Как будет показано ниже, зеленый цвет религии доллара и сегодня отвечает чисто мужской психологии бывшего «завоевателя Дикого Запада», а ныне «синего протестанта» — процветающего бизнесмена США, который под любым предлогом пытается насаждать свою «религию» остальным народам Земли.
Малонасыщенный синевато-зеленый — архетип долларизма США.
Анархизм (от греч. anarchia — безвластие) возник приблизительно сто пятьдесят лет назад в противовес крепнущим государственным и социальным институтам (характеризуемым белым цветом — см.ниже). Поэтому
Черный — архетип анархизма.
Бахаизм (от арабск. баха — свет, сияние) возник около ста пятидесяти лет тому назад как оппозиция исламским клерикалам и анархистам, к настоящему времени приобрел около 6 миллионов сторонников. В бахаизме отсутствует институт професиональных служителей культа. Почитаются посланники Бога — основатели всех мировых религий: Авраам, Кришна, Моисей, Зороастр, Будда, Христос, Магомет, Баб, Баха-Улла; их Писания рассматриваются как священные. Глобальная цель бахаизма — единство человечества, при котором осуществляются идеи мира, полного равенства женщин с мужчинами, развитие просвещения, охрана природы и стремление к обществу всеобщего благоденствия.
В бахаизме культивируются все без исключения позитивные моральные нормы включенных мировых религий. Вместе с тем в религии бахаи встречается совершенно новое, чуждое другим религиям, свойство человеческого духа: терпимость к инакомыслию. Благодаря этому бахаисты осуждают фанатизм, национализм и экстремизм, а также давление на людей в любой форме при распространении религиозных идей. Отсюда же проистекает и критика бахаистами таких нравственных пороков как социальная пассивность, аскетизм, отторжение светской культуры, которые не нашли осуждения в других религиях.
Как пишут В. Н. Никитин, В. Л. Обухов, «бахаизм — это самая цивилизованная религия из всех религий, которые существуют в мире. Лучше ее в социальном и нравственном аспекте человечество на сегодняшний день ничего не нашло и не создало». К этому заключению мне остается лишь добавить, что религия бахаи является наиболее прогрессивной и с позиций культурологии. Ибо принцип относительного детерминизма позволяет мне достаточно уверенно утверждать, что в мире нет ничего абсолютного, кроме Бога. Религии же являются лишь своеобразными ступенями (этапами) к Его представлению человечеством. И если какая-либо из этих «ступеней» начинает возвеличивать и абсолютизировать свои исключительные права на Бога, то вся лестница человеческого познания рушится. А с этим рушится и вера человека в свою приобщенность к Божественному миропорядку.
Сочетание цветовых архетипов всех мировых религий приводит к образованию белого цвета.
Белый — архетип бахаизма.
Коммунизм возник около ста пятидесяти лет тому назад как оппозиция доллараровой религии США, но исключил из оранжевого (архетипа утопического социализма) желтый (архетип женского бессознания)
Красный — архетип коммунизма.
Итальянский фашизм возник около ста лет назад в противопоставлении к социуму (белого архетипа), и в частности, ставя себя выше общечеловеческих (женских) ценностей (Белого)
Черный — архетип фашизма.
Германский нацизм приблизительно семьдесят лет назад добавил к черному архетипу фашизма оранжевый архетип утопического социализма, что в итоге дало коричневый цвет.
Коричневый — архетип нацизма.
ООН. Полвека назад, сразу после Мировой войны, разумное человечество приняло своим цветом голубой (доминанта женского верующего подсознания) как цвет мира для исключения оппозиционного коричневого рецидива фашизма
Голубой — архетип женственного мира на Земле.
Хроматизм. Еще в начале ХХ века Уильямс Джеймс проанализировал интеллектуальное содержание различных религий и доказал их субъективную полезность для человечества. В то же время, утвердительно отвечая на вопрос, есть ли во всех противоречащих друг другу религиозных убеждениях некое общее ядро, он отмечал: «беспристрастная наука о религиях может выделить из разноголосицы этих споров общий остов учения, который она должна облечь в такую форму, чтобы оно не противоречило выводам естествознания. Это общее всем религиям учение наука о религиях должна принять за примиряющую гипотезу, в которую могли бы уверовать все без исключения люди».
Где-то 20–30 лет назад появились первые публикации, раскрывающие смысл и необходимость развития новой веры. «В последние 10 лет, — как констатирует М. А. Сиверцев, — наблюдается мощная волна строительства харизматических общин, которые носят программно транснациональный и трансконфессиональный характер и имеют одну цель: обновление опыта веры в новых цивилизационных условиях». Для предварения новой религии представим в данном аспекте предчувствия Пьера де Шардена: «Склонившись над бездной прошлого, будем наблюдать ее меняющуюся окраску. Из века в век цвет сгущается. Вот-вот что-то вспыхнет на молодой Земле». И не без оснований можно полагать, что этой религией будет хроматизм, который реально объединяет (сочетает в цветовом теле) все цвета всех религиозных архетипов без каких-либо исключений.
Для философии это останется нормой. Ибо, как говорил Витгенштейн, твердая вера (скажем в пророчество) разве менее прочна, чем убежденность в математической истине? Для науки это не будет нонсенсом — научно обоснованная религия и сейчас существует во всех областях науки: каждый ученый верит в результаты работ предшественников. (По крайней мере, психология станет наукой, если поверит в наследие прошлого, в гендерный характер цвета.)
Для искусства это будет совершенно новым витком развития подсознания. Для религии, для жизни на земле это будет Вера. Вера в знания прошлого. В знания настоящего, а значит, — и будущего. Будущего всего человечества, а не какой-либо одной конфессии. Будущего знания того, что каждый из живущих на Земле ничем не отличается друг от друга в своей Вере в этот чудесный мир света и цвета. В мир богов и людей. В мир вечных религиозных противоречий нашей планеты.
Об этом замечательно сказал Роберт Музиль: «Достаточно взять совершенно всерьез одну из идей и подавить все противоположные ей, чтобы наша цивилизация перестала быть нашей». Хроматизм принципиально не позволяет подавить какую-либо идею, ибо включает ее в цветовое тело для полноты и реальности бытия. Причем включает на оппонентном уровне всех без исключения конфессий, то есть всех противоположных цветов. Так, например, приведенные выше характеристики буддистов сегодня вполне могут быть сопоставлены в своей дополнительности с вероисповеданием протестантов, что дает итоговый цвет их негэнтропийного единения. Аналогичные сопоставления мы видели выше.
Как отмечает М. А. Сиверцев, «глобальный миропорядок в качестве ценности и реального положения дел включает в себя религиозный плюрализм. Это значит, что ни одна религия не может рассматривать себя как доминирующую вероучительную систему и любой из них необходимо выстраивать диалоговые взаимоотношения с другими».
Если же отдельные конфессии будут придерживаться принципа замкнутости и отстраненности, то мировой терроризм как «абсолютно-черный цвет» уничтожит и их в своем черном будущем. Против абсолютно-черного необходимо создание «абсолютно-белого» путем уважения памяти предков и сознательной «расшифровки» религиозных посланий прошлого. А это возможно лишь путем объединения всех конфессий вокруг настоящего. Для этого сегодня появилось достаточно оснований как в этическом, так и в хроматическом плане.
Ибо, когда по мысли М. А. Сиверцева, современным межрелигиозным диалогом поставлен вопрос: «Какой язык позволит нам обсуждать наши проблемы, фиксировать наши расхождения, не прерывая при этом процесса диалога?», хроматизм находит оптимальный путь решения этой проблемы. На уровне архетипов семантический язык цветовых сублиматов един для всех людей на Земле. К настоящему времени в хроматизме достоверно выявлены основы этого языка для многих аспектов человеческого существования, включая сюда периоды времен, гендерные принципы образования и развития устойчивых живых систем и т. д. и т. п.
Белый — архетип хроматизма — Белый свет и все цвета радуги — завет Бога на Земле (Быт.: 9, 13). Ибо, как провозглашал Иисус, Доколе свет с вами, веруйте в свет, да будете сынами света. (Иоанн 12: 36). И в отличие от других религий, хроматизм не может ни преследоваться властями, ни насаждаться силой, ни отрицаться атеистами. Ибо эта религия основана на научном анализе (то есть на аддитивном сложении в цветовом теле тех цветовых канонов, которые наши предки завещали мировой культуре). И как любой цвет сказывается и на себе и на соседних цветах, так и в хроматизме все цвета испытывают влияние друг друга. Именно это проповедовал Павел: «Не о себе только каждый заботься, но каждый и о других» (Фил.: 2, 4). И как мне кажется, эта религия будет более жизнерадостной и не столь суровой, как все до сих пор известные.
Итак, сопоставление некоторых религиозных архетипов в противостоянии их цветов приводит нас к достаточно любопытным выводам. Красный цвет политеизма межрелигиозных войн где-то три тысячи лет тому назад сменился на голубой цвет иудаизма. На фоне синих тонов религий Шумера и Двуречья в середине первого тысячелетия до нашей эры возникли желто-оранжевые краски буддизма. Пурпурным цветам христианства уже полторы тысячи лет противостоят зеленые оттенки ислама. Откровенной реакцией и на золото инков можно считать «синее» движение протестантов. Почти одновременной реакцией друг на друга явилось распространение красных идей коммунизма и синевато-зеленых амбиций американизма (реального поклонения именно доллару, а не Богу, — как они утверждают). Из черноты анархизма выродилось современное чудище абсолютно черного терроризма, пределом которому, — остается полагать, — может стать только Белый свет хроматизма.
В заключение этой главы повторю еще раз, что цветовой архетип — лишь удобная семантическая модель, которая позволяет представить сущность той или иной религии на сублимированном уровне обобщения, на уровне чувственно-образной логики подсознания. Ибо вера пребывает в нас с вами, в нашем подсознании (Иоанн 15: 11): «Сие сказал Я вам, да радость моя в вас пребудет». Информация же подсознания может быть полностью осознана, то есть понята на формально-логическом уровне сознания или в момент озарения творцами, или с течением времени наукой, поскольку, как утверждал великий Гете, «Сущее не делится на разум без остатка».

Глава 3. Социальность

3.1. Государственная символика
К ней относится официальное толкование цвета государственного флага и главных государственных эмблем, а также цветов, которые исторически фиксировались тем или иным народом или страной как национальные. Подданные каждой страны призваны гордиться своим флагом: идеологи полагают, что “национальные цвета” флага выражают многовековые чаяния народа и глубинные проявления духа нации и / или государства.
Вместе с тем национальные и государственные цвета не всегда совпадают, ибо государственные цвета могут отражать не национальные особенности народа и нации, а классовый характер государства и его форму правления. Или иметь династическое и идеологическое значение, связанное с предшествующей историей данного государства, а не с этническими особенностями населяющей его нации или наций.
Что же такое флаг? Почему не все помнят, какие цвета имеются даже на флагах соседних государств? Ведь, если справедлив закон психологии “запоминается то, что имеет смысл”, то эти цвета, вообще говоря, не имеют смысла.… Цвета же флагов с позиций семантики не имеют предметной соотнесенности, а, следовательно, и явного (осознаваемого) смысла. Поэтому необходим детальный хроматический анализ этого смысла.
В официальной трактовке “национальный и / или государственный флаг представляет собой полотнище установленных размеров с эмблемой государства, а также цветовыми плоскостями, расположенными в определенных соотношениях и направлениях”. В отличие от эмблемы (которая наделена вполне однозначной интерпретацией) смысл и содержание цветов флага приобретает различное толкование.
Так, метафизики находят в цвете чуть ли не противоположности: белый — цвет невинности и смерти, желтый — искренности и измены, красный — любви и ненависти, черный — траура и секса и т. п. Однако противоречия этой трактовки не увязываются ни с политикой государства, ни с культурой нации.
Материалисты пытаются обойти эту противоречивость и утверждают, что белый — цвет снегов и туманов, желтый — пустынь и степей, красный — кровь борцов за свободу, черный — цвет недр страны и т. п. Так, например, Джон Фоли пишет: «На национальных флагах зеленый обычно помещают, чтобы подчеркнуть роль сельского хозяйства или обилие лесов». Однако зеленый цвет присутствует на флагах стран, где нет ни того, ни другого; желтый — где нет пустынь и т. п.
Согласно третьей версии, расцветка флагов так же условна, как и эмблема или цвет автодорожных знаков, и никакого иного смысла (кроме указанного в Конституции) цвет государственных флагов не несет. Это положение обосновывается тем, что вне эмблематики у многих стран существуют флаги совершенно одинаковых расцветок.
Казалось бы, действительно, что общего имеют народы Индонезии и Монако, живущие под одинаковыми красно-белыми флагами? Или какое духовное родство существует между Италией и Мексикой (зелено-бело-красные флаги)? Или между Перу и Канадой (красно-бело-красные)? Или Андоррой, Румынией и Республикой Чад (сине-желто-красные)? Нидерландами и Парагваем (красно-бело-синие)? Австрией и Ливаном (красно-бело-красные)?
Четвертая трактовка увязывает определенные цвета на флагах с вероисповеданием народов данной страны. Так, зеленая и оранжевая полоса на флаге Ирландии должна символизировать протестантов Севера и католиков Юга, а белая ( согласие между ними. Но на флаге Индии эти цвета помещены горизонтально (оранжевый, белый, зеленый) и уже символизируют индуизм, буддизм и ислам.
Сам собой возникает и другой вопрос: если флаги некоторых мусульманских стран зеленые, то почему этот цвет как “символ ислама” отсутствует на флагах Турции или Туниса, а доминирует на государственном флаге католической Бразилии? И другой вопрос: почему черно-красно-желтое сочетание присутствует на флагах не только католической Бельгии или католико-протестантской Германии, но и Уганды, где существует смешение христианских и первобытных религиозных культов?
К религиозной трактовке примыкает и толкование цветов с позиций государственности. Так, например, символом монархии на флаге Таиланда является синий цвет. Однако этим символом на флагах Франции и России всегда считался белый. Правда, сегодня в России почему-то говорят, что белый ( цвет борьбы и независимости, синий ( цвет Богоматери, а красный ( державности, по византийской традиции.
Недавно же красный цвет означал “цвет социализма и коммунизма”, который почему-то доминировал не только на флагах СССР или Китая, но и монархических Дании, Норвегии или Омана, весьма удаленных как от Византии, так и от социализма….
ХХI век открыл дорогу для междисциплинарного исследования гуманитарных аспектов цвета. Полученные в хроматизме результаты позволили представить смысл цвета и отвлечься от “омертвляющей все живое формальной логики” сознания (рацио). Как показано ниже, образная логика жизни заключена в архетипических цветах, смысл которых можно попытаться найти и в цветах государственных флагов.
Иначе говоря, смысл цвета на флагах может быть выявлен благодаря существованию двух оппозиционно ( взаимно-дополнительных типов обобщений (абстракции и сублимации), которые базируются, во-первых, на двух известных типах мышления (художественном и мыслительном) и, во-вторых, на двух оппозиционных периодах любого развития: 1) создания нового и 2) его фиксации.
Так, выше мы уже могли убедиться в работоспособности идеи религиозных архетипов. Например, голубые цвета Древней Иудеи и Греции сменились дополнительными красно-пурпурными цветами Римской Империи, распавшейся на пурпурно-фиолетовые цвета Ватикана и пурпурно-красные Византии, как оппозиционные голубым цветам иудаизма и зеленым ислама. Последние сменились на красные и коричневые цвета империй социализма ХХ века и т. д.
Эта простейшая (но далеко не тривиальная) модель развития западной цивилизации — лишь наглядный пример максимально обобщенного представления культур через их “национальные” цвета (или цвета их флагов) как архетипической духовности народов. Именно эта модель вслед за К. Г. Юнгом позволила предположить, что в архетипических цветах должно заключаться образно-логическое обобщение (сублимат).
Как показано выше множество флагов различных стран имеет одинаковые расцветки. Аналогично и мифы совершенно разных стран, времен и народов имеют огромное множество идентичных значений или, говоря словами Юнга, "единое архетипическое содержание". В самом деле, определенные свойства мифов можно соотнести с удивительным свойством глаза воспринимать одинаковыми так называемые метамерные цвета, которые на самом деле имеют различный спектральный состав.
Поскольку этим свойством в интеллекте характеризуется и бессознание (связанное со стадией цветоощущения), и подсознание (отвечающее за процесс собственно цветовосприятия и воспринимающее метамеры на уровне сублиматов), то дальнейшее изучение корреляции между архетипами и указанными компонентами интеллекта ведет к более определенному содержанию юнговского представления о коллективном бессознательном. Таким образом, компоненты интеллекта представляют собой достаточно четкий критерий подразделения и, следовательно, интерпретации цвета в случаях включения этих значений в один цвет, например, на государственных флагах как объектах цветовой семантизации.
Изучение вопроса показало, что в отличие от формально-логических обобщений (абстракций), сублиматы невозможно выразить ни на одном из существующих языков современной науки. ХХI век открыл дорогу для междисциплинарного исследования гуманитарных аспектов цвета. Полученные в хроматизме результаты позволили представить смысл цвета и отвлечься от “омертвляющей все живое формальной логики” сознания (рацио). Как будет показано ниже, образная логика жизни кроется в архетипических цветах, смысл которых заключен и в цветах государственных флагов. Так, например, является ли случайностью замена и Вторым, и Третьим Рейхом желтого цвета на белый в государственном флаге Германии? Или случайным оказалось противопоставление традиций “Белого дела” в России “красным революционерам” (точнее, густо-коричневым, как их метко окрестил Кандинский)?
При ответах на эти вопросы обычно вспоминают “забытые” мифы и легенды типа “белой расы и / или кости”, шпенглеровского красного как знака физически-сильной толпы и предательского и / или еврейского желтого цветов и т. п. Но эти воспоминания ни к чему не ведут — сущность цвета остается нераскрытой, или, по Арнхейму, непознанной именно благодаря ассоциативному методу формально-логического познания.
В современном русском языке смысл и содержание понятий “флаг” и “знамя” весьма близки. Вместе с тем, “знамя” этимологически восходит к словам “знать”, “знаю”, откуда произошли и современные “знак” и “признак”. Последнее понятие предполагает, что во флаге могут быть заключены вполне определенные архетипические признаки народов и культур, которые приняли для собственного поклонения данный знак (знамя, флаг).
Впервые национальные цвета появились в Европе как форма четкого различия представителей разных стран в результате международной договоренности Франции, Англии и Нидерландов. Во время третьего крестового похода в 1188 году феодалы нескольких европейских государств решили во избежание путаницы и для лучшей организации дела ввести помимо рыцарских родовых гербов и цветов единые национальные знаки обозначения участников похода: для всех французов, подданных короля Франции,— красные кресты, в честь патрона Франции — св. Дионисия (позднее знамя Франции стало называться «кровавый саван св. Дени»), для всех англичан — белые кресты и для всех фламандцев, нидерландцев — зеленые кресты.

3.1.1. Цветовая символика России
В России в XIV–XVI веках знамя великого князя Владимирского было черного цвета; царя Московского и всея Руси — красного, регального, цвета;
в XVIII веке цвет флага Российской империи стал белый с золотой каймой и черным орлом.
В XIX веке флаг России неоднократно менялся:
в 1802–1858 годах—бело-сине-красный (торговый, коммерческий);
в 1858–1883 — черно-желто-белый (государственный),
в 1883–февраль 1917 годах — вновь бело-сине-красный (государственный),
с марта 1917 года по октябрь 1917 года — такой же (национальный).
В 1910 году было принято решение изменить государственные цвета флага России на красный и белый в связи с тем, что его трехцветка похожа на голландское и французское сочетание государственных цветов, а синий цвет вообще никогда не был национальным цветом русских (ср. ниже Этносемантику синего). Но в жизнь это решение не было проведено из-за Первой мировой войны и революции.
В октябре 1917 года цветом государственного флага стал красный или алый (до 1936 г.), а с 1936 года — только красный (до декабря 1991 г.).
С 21 августа 1991 г. флаг Российской Федерации стал бело-сине-красным.

3.1.2. Цветовая символика Украины
Главные национальные украинские цвета это желтый и голубой. Они считаются государственными и употребляются предпочтительно и чаще всего только в сочетании. Национальным цветом считается также синий (темно-синий), который употребляется отдельно.
Синий цвет появляется в украинской символике с середины XVII в. как гетманский, по аналогии с государственным цветом молдавских господарей, не имевших права (как вассалы турецкого султана) употреблять красный регальный цвет.
Сочетание желтого с голубым имеет еще более позднее происхождение. В 1708 г. Карл XII пожаловал Мазепе право употреблять в качестве флажков на пиках казачьих отрядов (прибывших в белорусскую ставку Карла XII) цвета шведского военного флага — желтый и светло-синий. Под этими «национальными» цветами отряд Мазепы сражался против армии Петра I под Полтавой, под ними же остатки мазеповцев всего в 700 чел. ушли в первую украинскую политическую эмиграцию в Турцию (Бендеры).
Во время гражданской войны 1918–1920 гг. «жовто-блакитный» цвет приобрел легитимность и употреблялся как национальный войсками Петлюры, Директории и ЗУНР в Галиции, а во время второй мировой войны — отрядами Бандеры.
Ныне это официальный государственный цвет флага Республики Украина.

3.2. Политическая символика
Политическая символика цвета возникла в незапамятные времена. По мнению Х. Э. Керлота, еще Парис изображался в красном фригийском (остроконечном) колпаке, который будут использовать французские коммунары. По сообщению Плутарха, еще спартанцы могли казнить лишь за украшение своей одежды полосой непатриотического цвета. Еще в Древнем Риме партии «красных», «зеленых», «синих» существовали не только в цирке. Об этом же говорят и цвета одежд цезарей и цветовая отделка одежд сенаторов, строго регламентированная внутренней политикой Рима.
На Востоке политическая символика цвета использовалась в той же степени, что и на Западе. Практически каждый китайский клан имел собственные цвета вымпелов и флажков; практически каждое восстание сопровождалось головными, нарукавными и другого рода цветовыми отличиями. В Индии до сих пор каждая каста, как политический срез общества, имеет собственный цвет. Эти данные были детально проанализированы мной в «Хроматизме мифа» и «Античном хроматизме».
Современная политическая символика цвета, согласно публикациям В.В. Похлебкина, начала фиксироваться в основном со времен французской революции 1789–1793 годов. Ее коренное отличие от использования цвета в геральдике состоит в том, что она не связана геральдическими традициями и может применять цвета, не употребляемые в классической геральдике (например, розовый, оранжевый, коричневый).
Белые — 1) название монархистов в период французской революции 1789–1794 гг., ведущее свое происхождение от цвета знамени сторонников короля; 2) противники «красных» (большевистской власти в России) в период Гражданской войны 1918–1920 гг.
Белый — цвет мира, примирения, перемирия, партийной и внешнеполитической нейтральности — принят во всем мире с одинаковым значением (флаг парламентера — белый).
Серый. В политической символике нашел применение и серый цвет. Так, серый — цвет германской партии урбанизированных «серых», которая летом 1989 года откололась от партии «зеленых».
Черный же цвет политически трактовался в XIX–XX веках различно. Как сообщает В. В. Похлебкин, в Западной Европе со времен Лионского восстания ткачей в 1831 году черный цвет символизировал рабочее движение, в основном во Франции, Италии и Испании, и в этом качестве как символ бунтарства был усвоен анархистами всех стран (21 ноября 1991 г. Конфедерация анархо-синдикалистов в Москве провела день 160-летия «Черного знамени»). В России в 1879 году его признали своим народовольцы («Черный передел»). В то же время черный цвет в странах Центральной, Северной и Восточной Европы отождествлялся в основном в XIX веке с клерикализмом, а отсюда позднее, с конца XIX века, и вообще с реакцией.
Так, в России он отождествлялся с черносотенством, ультранационализмом начиная с 1902–1903 годов, а особенно после революции 1905–1907 годов. Все партии правее кадетов считались накануне 1917 года черными. В первую четверть XX века это обозначение относилось особенно к реакционным, ультраправым партийным группировкам за пределами России, в частности к эстонским ультранационалистам («синимуста» — «сине-черные») и к итальянским ультранационалистам (с 1916г.), из рядов которых позднее вырос итальянский фашизм («чернорубашечники», 1919 г.), для коих черный цвет символизировал бунтарство.
Красный цвет символизирует во всем мире революционную борьбу против эксплуататоров. Впервые, как упоминают античные авторы, его использовали во Фригии восставшие рабы, которые в качестве отличительного знака носили красные фригийские колпаки. Красный цвет был применен также во время антифеодального восстания иранских крестьян в провинции Торган в 778–779 гг. и многих других восстаниях. Одно из последних использований красного цвета во время восстаний на Востоке в доимпериалистическую эпоху относится к середине XIX века (1850–1864 гг.), когда красные военные знамена применялись во время восстания тайпинов в Южном Китае.
По данным В. В. Похлебкина, в Европе красный цвет получил значение символа восставших против монархической тирании и начиная с 1789 года, когда он был отнят как регальный цвет у короля и стал цветом санкюлотов и якобинцев, носивших красные «фригийские» шапочки и шарфы.
В 1832 и 1848 годах красный цвет был цветом восставших во Франции и Германии революционных масс, участвовавших в буржуазно-демократической революции своими отдельными отрядами и объединениями.
С 1871 года, после Парижской коммуны, красный цвет становится символом пролетарского международного революционного движения. Именно как таковой его с 1876 года принимают русские революционеры, а с 1898 года красное знамя становится партийным знаменем РСДРП.
В 1917 года красный цвет становится символом коммунизма. Именно в сравнении с красным цветом приобретают политическое значение и его оттенки:
розовый — цвет оппортунизма в мировом рабочем движении,
малиновый — цвет анархо-синдикалистских группировок и партий в рабочем движении.
Красный Крест (Международный Красный Крест) — созданная в середине XIX века международная организация, заботящаяся о раненых и военнопленных во время войны и помогающая гражданскому населению во время стихийных бедствий, эпидемий и т. п. Суггестивность этого символа строится на использовании метафорики красного цвета как цвета крови и креста как символа христианства.
Красный Полумесяц (Общество Красного Льва и Солнца в Иране) — название вышеуказанной организации в мусульманских странах.
Коричневый цвет. В отличие от итальянских «чернорубашечников» (1919 г.), для которых черный цвет символизировал бунтарство, германский фашизм отождествлялся с «коричневыми», «коричневой чумой» — по цвету униформы штурмовых отрядов Гитлера СА (в 1921–1945 гг.).
Оранжевый цвет исторически связан с политической борьбой. В Нидерландах применялся начиная с XVI века так называемыми оранжистами, партией консервативных бюргеров, интеллигенции и мелкого дворянства, поддерживавшей принцев и правителей Нассаусской династии (принцев Оранских).
Оранжисты сохраняют свою партию до нашего времени и имеют в качестве партийных знаков оранжевые шапочки, шарфы или воздушные шары, с которыми выходят на политические демонстрации. Ответвление оранжистов, эмигрировавших в Южную Африку и создавших Оранжевое свободное государство в ЮАР и свою партию, выступало на рубеже XIX–XX веков под именем буров в войне с Англией 1900–1901 годов, также используя оранжевые флажки и вымпелы. (Одна из полос флага ЮАР до сих пор осталась оранжевого цвета.).
Желтый цвет. Второй интернационал (1889–1919 гг.) получил название “желтый” за оппортунизм в период 1-й мировой войны как знак предательства и соглашательства с империалистической политикой своих буржуазных правительств.
«Желтая пресса» — бульварные издания США, получившие свое название в XIX веке из-за цвета дешевой бумаги, на которой они печатались.
Зеленый цвет. Политическая символика цвета в последнее время развивалась в основном в Европе, и поэтому, выходя порой за национальные границы отдельных европейских стран, могла не совпадать с трактовкой того или иного цвета в странах Азии, Африки, на Ближнем Востоке. Так, например, зеленый цвет в Греции исторически, с времен Византийской империи, трактовался как цвет жизни, развития, роста, свободы, позднее он стал партийным цветом партии ПАСОК (Всегреческое социалистическое движение).
В то же время «зеленая линия» на Кипре и в Бейруте по терминологии 60–90 годов XX в. означала нейтральную линию, то есть то, что в Западной Европе в аналогичной ситуации считалось бы «белой линией», ибо она отделяла разные «миры»: в одном случае — греческий Кипр от северного, турецкого района на Кипре, а во втором случае — Западный Бейрут от Восточного, то есть два противоборствующих района, — и считалась священной, неприкосновенной.
Это связано с тем, что в Восточном Средиземноморье, на Ближнем Востоке, в бывшем эллинском мире «зеленое» означает и неприкосновенное (священное), и свободное, развивающееся, в то время как в исламском мире, в Азии и Африке, «зеленое» — религиозный цвет ислама, причем принятый как священный и общий, независимо от партийных принадлежностей [ср. «Зеленая книга» — основная, основополагающая, принципиальная книга Муаммара Каддафи (Ливия) ].
С середины ХХ века «зелеными» на Западе называют себя представители экологических движений и партий, то есть зеленый цвет толкуется как цвет жизни, гармоничного развития.
В нашей стране, где имеется и многомиллионное мусульманское население, и широкое, хотя и рыхлое, экологическое движение со своей «партией зеленых», по данным В. В. Похлебкина, находят применение оба толкования зеленого цвета.
Голубая бригада (Bе brigaden) («Голубая дивизия») — термин, применяемый с XVII века в Европе для обозначения отборных или привилегированных наемных войск. Впервые такое название получила бригада, завербованная королем Швеции Густавом II Адольфом в Германии во время Тридцатилетней войны 1618–1648 годов из немцев-протестантов Померании. Она сражалась вместе с регулярными финскими и далекарлийскими полками шведской армии и использовалась в самых жарких схватках, в частности участвовала в кровопролитных битвах при Брейтенфельде (7 сентября 1631 г.) и при Лютцене (6 ноября 1632 г.). Первоначально название «Голубая бригада» было дано немецким наемникам по цвету их мундиров, но затем оно превратилось в символическое, что ставило «голубые» части в привилегированное положение, однако нисколько не уравнивало их со шведской королевской гвардией. После Вестфальского мира в 1648 году «Голубая бригада» была расселена в районе Штеттина (Польша), а в 1652 году распущена.
Как пишет В. В. Похлебкин, с тех пор сложилась традиция давать наемным иностранным военным формированиям в случае участия их в европейских войнах других стран обозначение «голубые» для отличия их от регулярных частей собственно воюющих сторон. Отсюда термин «голубой» получил в прогрессивной среде XVIII–XIX веков презрительный оттенок. (Ср. М. Ю. Лермонтов: «...И вы, мундиры голубые, и ты, послушный им народ».)
В новейшее время «голубыми» корпусами были шведские и норвежские отряды добровольцев, воевавших против Красной Армии в период советско-финской войны 1939–1940 годов.
В годы второй мировой войны военные формирования франкистской Испании, воевавшие на стороне гитлеровской Германии на Восточном фронте против Красной Армии, носили название «Голубая дивизия» (прибыла на фронт в октябре 1941 г., численность — 20 тыс. человек, т. е. фактически почти две дивизии).
Голубые каски — термин которым в современной прессе с 60-х годов стали обозначать войска ООН, не имеет переносного, символического значения, а является «говорящим» и связан с голубым цветом флага ООН и касок солдат ооновских военных контингентов.
Синий цвет с 1789 года приобрел всеевропейское политическое значение. Во время французской буржуазной революции он символизировал третье сословие, буржуазию и ее партии. Если в Великобритании голубой, светло-синий цвета стали партийным цветом тори (консерваторов), то на континенте Европы они отождествлялись с либерализмом, а на востоке Европы — даже с буржуазной демократией (так, блок СДС в Болгарии применял на митингах как «свой» светло-синий цвет в 1990–1991 гг.). (См. также Голубой.)
Синее движение, согласно данным В. В. Похлебкина, — это общественная организация «За социальную экологию человека» с чрезвычайно неясной, путаной, рыхлой в политическом отношении программой и с расплывчатыми, туманными, но претенциозными популистскими лозунгами, порожденная модными в первый период «перестройки» призывами М. С. Горбачева «повернуться лицом к человеку» (вариант польского лозунга начала 1980-х годов «Социализм с человеческим лицом»). Оба призыва оказались недейственными из-за отсутствия конкретности в их осуществлении. Руководители «синего» движения также не могут объяснить, что конкретно означает «политика во имя человека» и чем она отличается или может отличаться от вообще нормальной политики, уважения прав личности и достоинства граждан в обычном цивилизованном государстве.
Отсюда сам факт избрания названия «Синее движение» для подобной организации, которая не в состоянии четко определить свою программу и задачи, продиктован явной политической некомпетентностью ее организаторов. Они трактуют «синее» как синоним и символ «нейтрального», исходя из того, что «красное — это коммунизм», а « белое — это капитализм» и что они, следовательно, не первые и не вторые, а «нейтральные» и «человеколюбивые» вообще. Однако синий цвет никогда не символизировал нейтральность. Даже в военно-учебных играх, откуда и заимствован этот термин, «синий» означал неопределенного, теоретически абстрактного противника. Вот это-та неопределенность действительно была характерна для советского «синего» движения, но использование им синего цвета совершенно неоправданно и неграмотно с геральдической и символической точки зрения.
Формально «синее» движение создано на Учредительном съезде в Москве 31 марта 1990 г., но так и осталось узкой группировкой, не получившей в дальнейшем развития. Некомпетентность и ошибочность в выборе наименования движения оказались, таким образом, показателем его незрелости.
Синие книги (Bue books) — термин, означающий первоначально акты обеих палат английского парламента, в частности, отчеты о работе комитетов, обсуждения бюджета, экономические, административные и политические постановления по колониальным вопросам, а также дипломатическую переписку, дебаты, обсуждение договоров и их ратификацию. Постепенно последняя группа внешнеполитических вопросов стала обособляться, издаваться в отдельных переплетах. С 1835 года эти парламентские книги в синих дешевых бумажных переплетах стали продаваться публично для всеобщего пользования. В народе на бытовом языке их быстро окрестили «синими книгами», так как их официальное название было длинным.
За пределами Великобритании, после революции 1848 года в Европе, под термином «синие книги» стали понимать только правительственные документы по вопросам внешней политики, касающиеся преимущественно спорных или противоречивых вопросов. Практика издания таких «синих книг» установилась после франко-прусской войны. В отличие от Англии, в других странах стали называть свои книги дипломатического характера не «синими», а давать им иные цвета, причем осуществлять это практически переплетом таких сборников документов в соответствующие цветные обложки.
Так, Франция стала выпускать «желтые книги», Германия — «белые книги», Португалия — «серые книги», Австрия и Испания — «красные книги», Нидерланды и ЮАР — «оранжевые книги», Италия — «зеленые книги» и т. д.
Поддерживая эту международную традицию, даже Литиздат НКИД СССР издал в 1925 году в переводе с французского серию мирных договоров в пяти томах [Версаль (I), Сен-Жермен (II), Нейи (III), Трианон (IV), Севр и Лозанна (V)] в ярких желтых обложках как документы «французские», носящие наименования французских достопримечательных мест, олицетворяющих культуру и дипломатию Франции.
В то же время в Великобритании в 20–30-е годы XX в. были изданы правительственные отчеты по животрепещущим внутриполитическим и социальным вопросам, которые по своим обложкам получили название «желтых» и «оранжевых книг» (например, изданные Ллойд Джорджем от имени либеральной партии в 1929 г.). Чтобы не путать их с внешнеполитическими официальными актами, издаваемыми от имени той или иной страны, следует иметь в виду, что их названия необходимо всегда сличать на языке оригинала.
Так, «желтая книга» Франции по проблемам дипломатии будет всегда иметь термин «ливр жон» («Livre jaune»), а нидерландская — «ливр д'оранж» («Livre d' Orange»), в то время как «yeow Book» и «Orange book» должны рассматриваться всего лишь как бытовые названия различных английских отчетов по вопросам, не имеющим отношения к государственной внешней политике страны. В Великобритании термином «bue book» могут быть обозначены только сборники документов внешнеполитического характера.
То же самое относится и к другим странам: лишь термин на национальном или французском языке (как языке дипломатии) закрепляется и рассматривается в качестве законного для внешнеполитического ведомства любого государства, если речь идет о той или иной традиционно издаваемой официальной «цветной» книге.
Синий крест — международный распространенный термин, имеющий в разных странах разные лексические формы и символическое изображение и соответственно им — различные значения.
а) «Синий крест» (Великобритания) («Bue cross») — добровольное общество, оказывающее бесплатную ветеринарную помощь домашним животным. Эмблема — гельветический синий крест на белом фоне.
б) «Синий крест» (Россия) — государственная ветеринарная служба. Эмблема — синий плавающий гельветический крест на белом поле. «Плавающим» в геральдике и эмблематике принято называть любое геральдическое изображение, края (концы) которого не касаются (не доходят) границ поля щита, на котором это изображение (фигура, символ) нанесено
в) «Синий крест» (ФРГ, Австрия, немецкоязычные кантоны Швейцарии, Лихтенштейн, Люксембург, немецкие районы Бельгии) (Baues Kreuz) — термин, обозначающий в этих странах движение трезвенности. Эмблема — синий равносторонний (греческий) крест или чаще — узкая синяя лента.
г) «Синий крест» (Швейцария, Германия, Латвия, Эстония) — религиозное общество протестантской ориентации, возникшее в 1877 г. в Женеве. К настоящему времени частично влилось в союз евангельских христиан-баптистов.
Синяя лента — международный распространенный термин, имеющий разные значения, но одинаковое эмблематическое изображение — узкую синюю ленточку.
а) Синяя лента [англ. Bue ribbon (Bue riband); фр. Cordon beu; шв. Babandet] — символ высшего достоинства или высшей награды, приза. Обозначается только словесно (имеет символическое выражение). В международной орденской терминологии, особенно в прошлом, использовалась для символического обозначения высшего ордена в каждой стране как его эвфемизм. В России до 1917 года — для Андреевского ордена, в Великобритании — поныне для ордена Подвязки, в Швеции — для ордена Серафимов, в Норвегии — для ордена Св. Олафа, во Франции — для ордена Св. Духа (в период до 1832 г.), а также для ордена Почетного легиона (хотя его лента — красная), в Дании — для ордена Слона и т. д.
б) Синяя лента — символическое обозначение Международной организации трезвости (т. н. абсолютной), в отличие от других, существовавших ранее. Основана в Питтсбурге (США) в 1877 году ирландцем Фрэнсисом Мэрфи. Символ организации — синяя лента — заимствован из Библии (4-я книга Моисея. 15:38–39) и означает «жизнь».
В США и других американских странах (кроме Канады) носит название Движения «синей ленты» (The Bue Ribbon movement); в Великобритании и странах Содружества — Воинство «синей ленты» (The Bue Ribbon army") или просто «синяя лента». В немецкоязычных странах называется Синим крестом (Baues Kreuz) (см. выше); в Скандинавии — «синяя лента» (Babandet) или Движение трезвенников (Nykterhetsro-resen); в Финляндии — «синеленточники», «синяя лента», иногда также «синий крест» (Babandister, Sininauha, Siniristi). Эмблемой членов организации служит узкая шелковая ленточка, нашиваемая на одежду (рукав, петлицу, лацкан, грудь, головной убор).
в) Синяя лента (Синяя лента Атлантики — Baue ribbon of the Atantic, иногда Bue ribbon of the North Atantic) — почетный отличительный титул, присуждаемый ежегодно пароходствами США, Канады, Великобритании лучшему пассажирскому линейному судну, курсирующему через Атлантический океан. Учитываются прежде всего скорость и точность сообщения (максимальная быстрота, пунктуальность отправления и прибытия, комфортность) и стабильность этих показателей. Первым лайнером, получившим этот титул, был «Queen Mary» (Великобритания) в 1938 году.

3.3. Этническая символика
Как отмечает Ю. П. Платонов, сравнение этнофоров и этнических групп проводится главным образом по степени выраженности у них тех или иных общих черт или признаков. Но чтобы сравнение было объективным, нужно учитывать относительность любых этнических характеристик (разрядка моя — Н.С.). И далее Ю. П. Платонов приводит прекрасный пример этой относительности, который как нельзя более точно описывает триадный характер построения и любых хроматических систем.
«Так, — пишет Ю. П. Платонов, — в работах, посвященных русскому национальному характеру, часто называется, например, такое качество, как эмоциональная сдержанность. Но по сравнению с кем русские кажутся эмоционально сдержанными? По сравнению с итальянцами? Да. Но не по сравнению с финнами или эстонцами. Утверждения, относящиеся к чертам национального характера и высказанные в абсолютной форме, без указания того, с кем сравнивается данная группа, неизбежно порождают путаницу». Поэтому
В основу фонда национальной символики легли элементы, издавна и исподволь накапливавшиеся на донационалъном этапе. Это подтверждает мысль Ю. М. Лотмана, что символ никогда не принадлежит какому-нибудь одному синхронному срезу культуры — он всегда пронзает этот срез по вертикали, приходя из прошлого и уходя в будущее. Память символа всегда древнее, чем память его несимволического текстового окружения.
Вместе с тем, передавая эту память от поколения к поколению, лишь в эпоху становления и развития наций этнокультурная символика приобретала для соответствующего народа общеэтническое значение, становясь в полном смысле национальным девизом. Он мог быть сходным для большинства народов региона либо выражать специфические, актуальные для данного народа, заботы. Часть подобных символов со временем заменялась, другие обретали длительную значимость, прочно входя в сознание народов, интересам которых они отвечали.
Так, например, в библиотеке Зимнего дворца «национальным цветом» обозначались даже переплеты книг: русские — коричневые, французские — синие, английские — красные, немецкие — зеленые.
Согласно В. Г. Кульпиной, к основному признаку цветовых этнопредпочтений относятся такие цвета, которые позволяют проявиться романтическим чувствам человека. Это цвет воды и неба, цвет глаз и цвет растений и других объектов, более всего волнующих человека и идеализируемых им. В качестве основных критериев выделения этноцвета В. Г. Кульпиной отмечена также его способность выступать в качестве цветового определителя абстракций и обязательное присутствие в фольклорной традиции.
Гипотеза В. Г Кульпиной состоит в том, что определенные цветообозначения чрезвычайно важны для данного этноса, так как в каждом языке есть свой этнически предпочтительный цвет (этноцвет), обладающий качеством доминантности и этноприоритетности. Как мы убедимся, такие предпочтения действительно проявляются в религии, политике, общественной жизни и других сферах человеческой деятельности, о которых речь пойдет далее.
Символика цвета была призвана наглядно, визуально подчеркнуть этническую и связанную с ней государственную, региональную, социальную, профессиональную и иную маркировку людских коллективов и индивидуумов. При этом наиболее универсализирующими возможностями обладала прежде всего цветовая символика.
В этнографической литературе отмечалось, что в качестве элементов такой символики у славянских народов чаще всего выступали красный и белый цвета. Наряду с ними, в крестьянской среде пользовались популярностью также желтый и синий или зеленый цвета. Впрочем, как заключает А. С. Мыльников (после анализа этого вопроса), едва ли здесь возможна абсолютизация подобной привязки. И дело заключалось не столько в локальном многообразии культуры каждого этноса, сколько в их контактах и взаимовлияниях в повседневной жизни.

3.3.1. Символика славянского этноса
Принято считать, что цвета являются эстетическим эквивалентом, действительности. Но в то же время цвет может трактоваться как символ, намекающий на то, что порой не может быть показано, будь то образ Бога, высших космических сил или потустороннего бытия.
Символика цвета была призвана наглядно, визуально подчеркнуть этническую и связанную с ней государственную, региональную, социальную, профессиональную и иную маркировку людских коллективов и индивидуумов. При этом наиболее универсализирующими возможностями обладала цветовая символика.
В этнографической литературе отмечалось, что в качестве элементов такой символики у славянских народов чаще всего выступали красный и белый цвета. Наряду с ними, в крестьянской среде пользовались популярностью также желтый и синий или зеленый цвета. Впрочем, как заключает А. С. Мыльников (после анализа этого вопроса), едва ли здесь возможна абсолютизация подобной привязки. И дело заключалось не столько в локальном многообразии культуры каждого этноса, сколько в их контактах и взаимовлияниях в повседневной жизни.
У славянских народов синий служил символом и веры, и печали, горя и ассоциировался то с божественным, а то и с бесовским миром. Старинные памятники описывают синих и черных бесов. По белорусским поверьям, леший показывался людям в образе старика с белым, как береста, никогда не загорающим лицом и непомерно большими, неподвижными тусклыми глазами свинцово-синего цвета. И в тоже время белый цвет считался цветом чистоты и непорочности, а синий — веры.
Однако (с учетом рассмотренной выше семантики конкретных цветов) эти противоречия цветовых символов никак не исключают возможности их изучения в целях оптимальной адаптации к окружающей цветовой среде, социуму и этносу.
Важным источником для изучения этнической специфики цветовой символики может служить государственная символика. Однако остается неясным, что было первичным в этническом осмыслении ее цветов — влияние местной народной культуры на государственную или, наоборот, влияние последней на формирование массовой этнокультурной традиции.
Вместе с тем наивно было бы полагать, — как подчеркивает С. И. Голод, — что в ХХI в. возможно сохранить традиции и принципы национальных культур в неприкосновенности. Интернет и средства массовой информации сделали это принципиально неосуществимым. Фактически происходит взаимное влияние культур друг на друга.

3.3.2. Русская этносимволика
Какого цвета Россия? Этот вопрос может показаться неуместным, странным и не имеющим особого смысла, как замечает В. Г. Кульпина. И все-таки в произведениях российских поэтов и писателей Россия неоднократно наделяется цветом, точнее говоря, конкретными хроматическими определениями.
К примеру В. В. Похлебкин считает, что наиболее яркие и наиболее древние, коренные, символические представления у русского народа удержались вплоть до XIX века. Так, по его мнению, обстояло с символикой национального цвета, который у руссов с XI века однозначно обозначается как красный, что четко, наглядно прослеживается в языке и фольклоре.
В самом деле, примеры, которые приводит В. В. Похлебкин, кажутся весьма убедительными. Словом “красный” обозначается все лучшее, высококачественное (красный товар, красная рыба, красная дичь), все красивое, прекрасное, сильное (красная девица, красный молодец), все редкое, официально высокое, почетное (красный угол, красная площадь, красная печать, красное место, красная книга)
Однако именно в середине XIX века Владимир Иванович Даль отмечал: все народы Европы знают цвета, масти, краски свои — мы их не знаем, и путаем, подымая разноцветные флаги невпопад. Народного цвета у нас нет... Именно эти разночтения заставляют нас обратиться к работам лингвистов и психолингвистов. Так, по данным В. Г. Кульпиной, красный цвет в русском языке идеализируется и поэтизируется как алый, аленький. Чаще же в русских песнях и стихах он сближается с цветом калины (пурпурно-красный) и малины (фиолетовато-пурпурный) а также рябины (оранжевый). К примеру, Марина Цветаева пишет:
Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,
И все — равно, и все — едино.
Но если по дороге — куст
Встает, особенно — рябина.
В. Г. Кульпина также отмечает, что другой этноцвет русского языка — 'синий', а также 'голубой' как его вариант — выступает неделимым фоном текстов, в которых говорится о России. При этом в качестве прототипа синего цвета выступает как цвет озер, рек и других больших и малых водоемов, так и цвет неба, глаз и т. п. Примером может выступить песня на слова Игоря Шаферана:
Гляжу в озера синие,
В садах ромашки рву.
Зову тебя Россиею,
Единственной зову.
Интересно, что начальные слова вышеназванной песни послужили названием целого песенника — он так и называется "Гляжу в озера синие". Голубыми могут быть даже деревья, например, у Владимира Высоцкого:
Отражается небо в лесу, как в воде,
И деревья стоят голубые...
В то же время вполне естественно звучит в русскоязычном ареале есенинская 'голубая Русь':
Я покинул родимый дом,
Голубую оставил Русь…
……………………………..
Стережет голубую Русь
Старый клен на одной ноге.
Россия может получать вторичное наименование 'голубой край'. Ср. пример из песни "Солдатский вальс" на слова Б. Царина:
Снежные сибирские
Белые поля.
С детства сердцу близкая
Русская земля.
Ты ли мне не дорог,
Край мой голубой!
Родство России и города на Неве, как и в предыдущих примерах, подчеркивается употреблением этноцвета как цвета неба — таким же над Ленинградом, как и надо всей Россией:
Над Россиею
Небо синее,
Небо синее над Невой,
В целом мире нет,
Нет красивее
Ленинграда моего.
Романтическое чувство, испытываемое в русскоязычном ареале к синему/голубому цвету, отражаются и на особой частотности артефактов такого цвета в русской поэзии, в том числе и песенной. Ср. цветообозначение шара в общеизвестной народной песне
Крутится, вертится шар голубой,
крутится, вертится над головой…,
а также у Булата Окуджавы
…а шарик — голубой.
Об этом же говорит и синенький скромный платочек в одноименной народной песне, в которой поэтема 'синий платочек' получает развитие как синий цвет цветов и как цвет глаз:
мелькнет, как цветочек,
синий платочек;
………………..
ты принесла мне горсть незабудок
в шелковом синем платке;
……………………………….
кудри в платочке
и два цветочка
ласковых девичьих глаз.
Синий цвет и его прототипы в русскоязычном ареале могут выступать как воплощение всего хорошего, олицетворение добра: «Добро воспеваю! и солнце на всходе. И синь васильков, и жнивье...» Такая способность олицетворять собой и пробуждать высокие чувства представляет собой один из критериев этноцвета.
По данным Н. Б. Бахилиной, в русском языке между синим и голубым цветами все же существует различие. Синий чаще выступает стилистически нейтральным, а голубой — более эмоциональным, более экспрессивным и чаще используется для выражения нравственно высоких качеств.
Так, голубой цвет "окрашивает" многие сущности — те, которые нам приятны: 'голубая мечта', 'голубой сон' (и снятся вербам голубые сны…); голубыми могут быть даже города, настроение, покой. Так у Есенина:
Голубого покоя нити
Я учусь в мои кудри вплетать.
В русском языке проявилась четкая мотивация, продиктованная этим этноцветом, глубоко закодированном в русском языковом сознании. Поэтому и наша планета предстает голубой у многих поэтов:
В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сиянье голубом
В русском языке наличие примеров отрицательного отношения, например, к зеленому цвету показывает, что он не может являться в данном ареале этноцветом. Более того, в русской культуре имеет место отвержение, неприятие такого цвета глаз в качестве любимого цвета. Эффект отторжения этого этноцвета может внедряться и в сферу абстрактной лексики: например 'тоска зеленая' (ср. с польским этноцветом).
Наряду с синим и голубым терминами цвета, Россия может наделяться и эпитетом 'золотая'. Так, у Есенина:
Звени, звени, златая Русь,
Волнуйся, неуемный ветер!
Золотой может быть и столица России — Москва, например, у: М. Лисянскиого:
Дорогая моя столица!
Золотая моя Москва!.
Итак, 'золотой' переосмысливается здесь как 'дорогой сердцу', 'хороший'.
Среди любимых и поэтизируемых в России цветов значимое место занимает красный и белый цвет:
И красную девку
За тридевять морей
…………………….
На белу Русь увозит…
На Руси "белый" обозначал, между прочим, вольный, независимый, благородный, праведный: "белая Русь", "белый царь", "белые крестьяне" — свободные от всех податей, "белая земля" — церковная земля, "белый свет" по В. И. Далю "вольный свет, открытый мир, свобода на все четыре стороны". Этот свет противостоит загробному миру, царству тьмы, как белый день черной ночи. Во время первого сева надевали чистую белую рубашку, клали в семена освященное на Пасху яйцо или его скорлупу, чтобы зерно было такое же чистое и белое.
В старину белый цвет часто нарицательно упоминался славянами, поскольку в белой одежде являлись призраки, привидения и т. п. "Белым человеком" называли на Брянщине домового, на Смоленщине его представляли как мужика с белой бородой, в белом саване и с белым посохом.
Итак, мы видим, что в русской языковой культуре имеется три пары предпочтительных цветов. Причем по существу эти цвета являются дополнительными друг к другу в каждой паре (то есть при соединении образуют белый или серый цвет). Первая пара — это голубой — красный (в частности, осветленный голубой как цвет российского северного неба — затемненный пурпурно-красный). Вторая пара — это синий — оранжевый. И третья — золотой — фиолетовато-пурпурный. Белый цвет, как уже сказано, относится к этим цветовым парам как связующий их противоречивые смыслы.
Таким образом, в российском цветовом круге присутствуют все цвета, кроме зеленого («цвета самосознания», как будет показано далее), поскольку отсутствующий чисто-пурпурный, вообще говоря, может быть образован смешением данных оттенков пурпура. Иначе говоря, зеленый цвет в России должен играть существенную роль дополнения этноцветового круга до цельности и гомеостатической целесообразности белого цвета.
И российская государственная символика связана с выбором этноцветов в государственном флаге, нередко трактуемых с позиций их метафизического смысла: белый — чистота, синий — вера и красный — справедливость. Однако соединение синего и красного цветов давало бы пурпурный и не приводило бы к его равенству с белым, то есть к тому результату, который наблюдается в этноцветах для создания внутренней (душевной) гармонии. Поэтому разумнее было бы избрать не синий, а голубой, что нередко и осуществляется отдельными органами власти на местах. 

3.3.3. Украинская этносимволика
Согласно констатации В. В. Похлебкина, украинскую символику можно обозначить как особую, поскольку в ряде существенных моментов она отличается и от русской, и от европейской классической. Это проявляется хотя бы в том, что в славянской цветовой символике всегда отмечалось повсеместное распространение красного и белого цветов. Нагляднее всего, как мы только что видели, это проявляется в цветовой символике флагов.
Так, в украинской же символике красный (червонный) цвет означает всего лишь пролитую кровь, то есть лишен своего регального символического значения и трактуется только как говорящая эмблема, которая означает просто кровь.
Отсюда красный цвет, в зависимости от конкретных обстоятельств, может рассматриваться либо как символ насилия, либо как символ мщения. Он никогда не связывается в украинской символике с любовью, радостью, олицетворением прекрасного, лучшего.
Это следует учитывать, чтобы ненароком не оскорбить национальные чувства украинцев. Например, избегать дарить украинке красные цветы, а заменять их желтыми, голубыми, белыми, фиолетовыми.
Малиновый цвет символизирует героическое время в украинской истории, особенно в военной. Его употребление для украинцев почетно
Зеленый цвет означает возрождение, пробуждение, возобновление, в том числе и национальной украинской жизни.
Белый цвет означает с одной стороны, самопожертвование, а с другой, — сдачу позиций, что ведет к двойственной и противоречивой трактовке в применении этого цвета в украинской символике.
Итак, в украинском этносе существует одна пара дополнительных этноцветов, совмещаемая в белом: зеленый — малиновый. Однако ни желтый, ни голубой цвета украинского государственного флага не имеют дополнительных цветов. Как мне кажется, это и говорит о «самостийности» украинской символики, которая в каких-то совершенно непонятных условиях для сублиматов может дать суммарный зеленый (дополнительный к малиновому) этноцвет, наблюдаемый в его символических значениях.

3.3.4. Польская этносимволика
Для поляков символика цвета играла специфическую этнообъединяющую роль, поскольку после разделов страны процесс формирования польской нации и национального самосознания поляков происходил в особых условиях — без собственной государственности, но в борьбе за ее восстановление. В ходе этой, никогда не утихавшей борьбы мобилизующее значение принадлежало символам былой государственности — гербу и королевскому титулу.
Отношение к данной символике, однако, было социально обусловлено. Характерно, что во время восстания в Кракове в 1846 г. своей эмблемой повстанцы избрали традиционного польского орла, но без короны. Это, конечно, можно истолковать как вызов Николаю I, считавшемуся (подобно Габсбургам в Венгрии и Чехии) королем в Польском королевстве и на этом основании включившим польского орла в состав царского герба.
Польский орел изображался белым цветом на красном поле. И в тоже время, как доказывает исследование В. Г. Кульпиной, свою родину поляки чаще определяют с помощью зеленого цвета (zieony). Больше всего примеров участия зеленого цвета в польской этносимволике (то есть определения Польши с помощью термина зеленого цвета) находится в польской поэзии. Зелень в них часто является источником романтических чувств.
Мы можем констатировать, что цветообозначение Польши с помощью зеленого цвета — этнический стереотип, в чем-то совершенно естественный, независимый от того, осознают носители польского языка этот факт или нет. Этот этнически важный цвет может выступать в ситуациях совершенно неожиданных и самых разнообразных.
Зеленым в польском языке может быть все: песня, слезы, глаза, стихотворение — даже счастье, и много всего другого. Так, в польском языковом ареале зеленый цвет глаз поэтизируется и является основой для изысканных сравнений.
Такой жанр, как песня, требует представления в как можно более краткой форме понятного для пользователя данного языка содержания, которое способно оказывать непосредственное воздействие на его эмоциональную сферу. Используемые в песне символы должны быть понятными, прозрачными. Таким символом, воздействующим на чувства поляков, является зеленый цвет, представленный в той или иной вербальной форме. И в польских песнях собственно Польша часто получает определение 'зеленая'.
В польском языке и Земля (как планета) окрашивается в зеленый цвет. Так, Кристина Вашакова указывает, что: Земля в значении 'планета' получает определения как Zieona paneta 'зеленая планета' — это название мотивирует связь первого члена с двумя зонами: "миром растений" и "миром животных" — оба эти мира несут в себе значение 'жизнь'. По выводам же В. Г. Кульпиной, планета Земля окрашивается польским этносом в зеленый цвет как показатель коллективной солидарности и лояльности поляков к своей планете — Земле.
Собранный, детально систематизированный и проанализированный В. Г. Кульпиной материал позволяет сделать вывод, что польский этноцвет не только 'зеленый'. Выступает и целый ряд других цветообозначений. Однако их круг ограничен: к несомненным этноцветам поляков можно отнести белый, а также красный, который предпочтительно чаще представляется как амарантовый (фиолетовато-красный).
Итак, совокупность зеленого и амарантового этноцветов дают белый цвет польского государственного флага. Однако для красного цвета государственного флага Польши, по-видимому, дополнительным этноцветом был бы голубовато-зеленый. Таким образом, для полной гармонии этноса и государства зеленый этноцвет, вероятно, может подразделяться на желтовато-зеленый (дополнительный к амарантовому) и голубовато-зеленый (дополнительный к красному).

3.3.5. Словацкая символика
Словацкая символика вела свое происхождение от венгерской, но с помощью цвета обрела этническую специфику. Произошло это осенью 1848 г., когда по решению только что возникшего Словацкого национального совета зеленый цвет как мадьярский был (при сохранении белого и красного) заменен синим. Этим подчеркивались не только словацкая самобытность, но и стремление добиться признания равных прав народа, находившегося в Венгерском королевстве на положении угнетенного меньшинства. Три цвета (белый, красный и синий) стали официальным знаком патриотического объединения, возникшего в 1863 году.
Выбор бело-красно-синего сочетания руководителями словацкого национального движения основывался на представлении о нем как о "славянском". Они считали, что красный и белый цвета в ранее независимом Чешском государстве символизировали его свободу и конституционное (т. е. сословно-сеймовое) устройство. Вместе с тем обращалось внимание и на совпадение этой пары цветов с символикой правящей Габсбургско-Лотарингской династии. Поэтому было предложено дополнить их синим цветом на том основании, что он является общим для соседних славянских народов. В итоге, разъяснения символики чешского "триколора" сводились к тому, что белый цвет означает добродетель, нравственность как основу свободы; синий — устойчивость порядка и единение, в которых заключена сила свободы; красный — свободу, ибо без свободы нет подлинной добродетели, нравственности и просвещения. Отсутствие новых данных не дает оснований для каких-либо выводов.

3.4. Цвет и мода
Трудами многих исследователей установлено, что цвет обладает и биологическими, и информационными свойствами энергии. И энергии не только физического поля, но и поля психологического. Иначе невозможно объяснить, почему, например, мы сегодня любим красный цвет, а завтра нам понравится синий; почему вчера мы волновались от вида желтого, а сегодня не обращаем на него никакого внимания. Следовательно, цвет — характеристика нашей личности, нашего интеллекта. Если бы цвет был только объективной стороной нашего восприятия (к примеру, энергией или длиной волны, «по Ньютону»), все люди планеты одинаково предпочитали бы определенные цвета, независимо от возраста, пола, настроения и т. п.
Таким образом, цвет — это некая информационная разновидность энергии, которая в зависимости от возраста и условий жизни определенным образом действует на нас практически независимо от его осознания. Иначе говоря, цвет — это некий язык, которого мы не знаем из-за его неосознаваемого характера и отсутствия адекватного обучения.
Цвет одежды воздействует на нас тремя путями. Во-первых, существуют кожные рецепторы, которые передают бессознанию необходимую информацию и специфическую энергию цвета, пропущенную через «светофильтры» одежд. Второй путь — это зрение, воспринимающее цвет уже на уровне подсознания и сознания. И наконец, третий путь — это окружающие нас люди, которые воспринимают цвета и ведут себя с нами в соответствии с этим восприятием и нашим сознанием.
Разумеется, очень многое зависит и от предназначения цвета. Одни цвета мы выбираем для себя, другие для ребенка, третьи для гостиной и т. д. И все для “внешней” среды. А ближайшей внешней средой является, конечно же, одежда. Понятно, что личный выбор ее цветов определяется и социальной, и эстетической, и семантической предрасположенностью.
Однако пока мы выбираем свои цвета, общество задает моду на них. Оно приспосабливает цвета большинства людей к своим цветам. Или меняет оттенок моды под цветовым воздействием отдельной личности. Как же научиться чувствовать и понимать цвета? И не просто различать модные оттенки, а выбирать для себя их гармоничное сочетание, чтобы лучше и комфортнее чувствовать себя в окружающем мире, при этом создавая комфорт окружающим. Чтобы создавать прочный микросоциум. Чтобы дети рождались здоровые, умные и способные к обучению.
Все, наверное, замечали, как бросаются в глаза новые цвета одежд. И как со временем окружающие все менее и менее замечают этот цвет или человека в одежде этого цвета. Значит, при длительном воздействии какого-либо цвета чувствительность окружающих к нему снижается. Этот цвет как бы тускнеет в их глазах. Происходит это в силу свойства нашей души подразумевать под любым из цветов совершенно другой. Противоположный ему. Контрастный. Вызывающий вместе с первым ощущение белого или серого цвета.
На мой взгляд, сущность моды заключается в оппонентности развития культуры. Иначе говоря, радикальное, периодическое изменение цвета одежды представляет собой такую «встряску», благодаря которой человечество и поддерживает свою способность к адекватной адаптации в переменчивом мире социо-культурного развития. Развития не только научно-технического и / или возрастного, но и гендерного, которое, как мы видели выше, мировая культура детально промоделировала именно в цвете.
Никаких всеобъемлющих правил цветовой гармонии в одежде пока нет. Да и не может быть, наверное. Дело это не столько спорное, сколько совершенно безнадежное: “На вкус и цвет товарищей нет”, и, уж тем более, — в моде. Вместе с тем, далее в этой книге мы будем обсуждать теории цветовой гармонии Гете, Иттена, Ивенса и других ученых, которые считали гармоничным сочетание дополнительных и / или контрастных цветов и негармоничным — сочетание цветов, которые соседствуют или расположены недалеко друг от друга в цветовом круге.
Кстати, говоря о моде, Шарль-Луи Монтескье в «Персидских письмах» затронул и обычаи жителей Запада: «... их пристрастие к своим обычаям никак не вяжется с тем непостоянством, с каким они меняют эти обычаи чуть ли не каждый день». Именно эти обычаи Запада и заставили меня обратиться к традиционным культурам Востока, которые тысячелетиями сохраняли неизменным свой образ жизни и свои цветовые каноны.
Однако мы живем на Западе и нередко нам хочется знать: что есть новенького в наших новых обычаях, то есть в моде. Вообще говоря, по Пьеру Кардену, модой обычно считают отражение индивидуальных качеств отдельной личности в социальном и моральном аспектах. Однако я буду придерживаться более четкого определения, следуя которому можно полагать, что мода любого периода времени — это большей частью общепризнанное опредмечивание в одежде человеческого отношения к внутренним и внешним факторам культуры. Именно культуры, — которая, как мы видели выше, всегда выражалась многозначным символически-сжатым языком цвета как свойства предмета.
Психологии моды посвящена книга М. И. Килошенко, которая, в частности, ставит весьма серьезный вопрос: как и почему мода связана с полом человека? Почему мужская мода остается почти неизменной на протяжении последних столетий, тогда как женская меняется, меняется и меняется. В третьей части я постараюсь дать детальный ответ на эти вопросы.
Здесь же лишь отмечу, что женщина как объект стремится привлечь к себе субъекта-мужчину, но не может проявлять какую-либо активность в этом направлении по разным причинам (как социальным, так и гормональным, — заметил кто-то из психоаналитиков). Поэтому-то появляется цвет и крой в моде, с помощью смены которых женщина всегда может высказать все, что хочет. И, главное, — привлечь внимание мужчины. Именно поэтому лучшим потребителем товаров была, есть и будет женщина. Здесь она — субъект, а товар — объект. Здесь она превосходит мужчину в силу своего культурологического сродства с товаром-объектом.

3.5. Политика и мода
Однако в моду эпизодически вмешивается политика, которую испокон веков делали женщины-жены-любовницы-дочери, а представляли мужчины-мужья-любовники-сыновья. Исключительно редкие женщины-правители лишь подтверждают это правило.
Обратим внимание на соотношение женщин и мужчин в политике. Если я не ошибаюсь, правительства самых цивилизованных обществ включают не более 15 % женщин. При этом на высшие посты женщина избирается обычно в том случае, когда государственная экономика и политика приближаются к своему совершенству, то есть к стабильности, которую общество хотело бы сохранить и далее. Иначе бы женщин избирали президентом или премьер-министром и в развивающихся странах. Однако мне такие случаи не известны. С чем же может быть связано это преклонение «общественного сознания» перед мужским умом?
Выше мы уже неоднократно сталкивались с сохраняющей тенденцией женственного сознания. Женщина-хранительница фигурирует практически во всех мифологических и фольклорных традициях. Женщине для продолжения жизни на Земле, для воспитания детей, для ухода за мужьями, наконец, требуются конкретные реальные вещи, которые и дает эта стабильность. Эту-то стабильность социум и хочет сохранить, избирая женщин-правителей.
Мужчины же рассуждают не на уровне реальных вещей и предметов, а на уровне иногда и оторванных от жизни идей, которые, как мы убедились выше, продуцируются их подсознанием, их духом, висящим между небом и землей. И в последнее время эти идеи все чаще и чаще оказывались бездарными и безнадежными.
Не зря же такие сугубо мужские понятия как «нация» или «национальность» все чаще сопрягаются в наших умах с «нацизмом». Не зря же Л. Н. Гумилев отказывался всерьез рассматривать это понятие, а его последователи даже исключили этот термин из гумилевского тезауруса. Да, собственно, о какой «чистоте нации», к примеру, в России может идти речь, если только за последние столетия русские женщины рожали детей и от татар, монголов, поляков, шведов, немцев, французов?
«Свежая кровь, — говорят в таких случаях женщины, — дает новую жизнь»… этносу, как добавляют ученые, доказавшие относительность представлений о «нации» . Это подтверждают и показательные примеры «от противного» с инцестуозным вырождением замкнутых на себе «наций». Весьма близкой к понятию «наций» оказалась и формально-актуальная (первоначально — чисто мужская) идея национальной одежды на Западе.
Так, цветовая символика в моде, по словам А. С. Мыльникова. оказалась одним из типичных образчиков этнической сопряженности народов Центральной Европы первой половины — середины XIX века. Под влиянием распространившихся романтических представлений в ней пытались предметно и наглядно отобразить черты национального характера, якобы неизменного и единого для каждого народа.
Подобные умонастроения способствовали возникновению стереотипов "национального" костюма, строившегося как на стилизации вышедшей к тому времени из повседневного, особенно городского, употребления одежды XV–XVII вв., так и с применением новых деталей, которые должны были демонстрировать этническую специфику (например, польская конфедератка).
Аналогично возникали варианты "австрийского", "венгерского", "польского", "чешского", "словацкого", "хорватского" и даже "славянского" костюмов, отдельные элементы которых (раскраска, вышивки, головные уборы, плащи, накидки и др.) выполняли роль идентифицирующих этнокультурных (точнее говоря, политических) символов.
Как показала, например, М. Моравцова, мода на "чешский" и "славянский" костюмы (между ними часто ставили знак равенства) с началом революционных событий 1848 г. попала в эпицентр общественного внимания. Семиотичность одежды не только понималась, но и сознательно использовалась для выражения свободолюбивых, национально-патриотических устремлений.
М. Моравцова ссылается на одну из статей, помещенных в пражской "Национальной газете" в начале июня, где об этом говорилось со всей определенностью. Анонимный автор ставил национальную одежду в один ряд с языком и обычаями народа. Утратив независимость, писал он, чехи постепенно забыли свою одежду, а с ней и обычаи предков, променяв все это на иноземное. Называя сохранение такого положения национальным предательством, автор призывал чехов через воскрешение "своей" одежды на индивидуальном уровне выразить дух патриотизма. (Вопрос к культурологам: почему нет и не может быть «матриотизма», а есть только «патриотизм»? Хроматизм на этот вопрос отвечает однозначно, и как мы видели выше весьма обоснованно.)
Последнее органически связывалось современниками с идеями славянской солидарности, чему имеется немало подтверждений. Одно из них — литография, выпущенная в честь Славянского съезда, проходившего в Праге в конце мая — начале июня 1848 г. На ней видные его участники изображены в национальных (или под них стилизованных) костюмах. Важное место в подобных случаях принадлежало колористической символике. «Комбинация национальных и славянских цветов, — отмечает М. Моравцова, — принадлежала к числу выразительных черт национальной одежды, как целого, так и отдельных ее предметов. Эти цвета, являясь доминантными, ни в коем случае не были ни единственными, ни исключительными».
При этом обнаруживалась любопытная тенденция к обобщенному восприятию многих символов, имевших ранее локальное, сословное или профессиональное происхождение и распространение. Так, по замечанию А. С. Мыльникова, тирольский мужской костюм (короткие кожаные штаны, жилет, шляпа с пером и т. д.) постепенно сделался символом австрийской народной одежды, хотя и исторически, и практически был ее местной разновидностью.
Сходное возвышение до уровня общеэтнического символа локальных кроев одежды имело место у венгров и славянских народов. В качестве национальных символов в ту же эпоху стали восприниматься и многие образы фольклора, которые, пока они бытовали в живой традиции, таковыми не являлись. Это происходило по мере усиления политического давления на общественное внимание к наследию народно-поэтического творчества, символизация которого проводилась в эпоху становления наций. Вместе с национальным фольклором абсолютизировалась и символика национальной одежды.

3.5.1. Социализация цвета
На мой взгляд, этот принцип, как и любой другой принцип, ни в коем случае нельзя было абсолютизировать. К примеру, многие современники Шекспира носили символические цвета, однако это вовсе не означало, что в каждом костюме непременно был заключен какой-то метафорический смысл. «Символика цвета была всем понятна, но не обязательна», — замечает А. Чернова. Так, черные костюмы носили деловые люди. Многие особо изысканными находили черные костюмы, отделанные золотом и серебром. Один из исследователей истории моды даже назвал Рали образцом джентльмена, когда он был в бело-черном костюме, отделанном жемчугом, серебром, мехом.
Для лучшего представления последующего материала обратимся к словам верховного монаха дзен-буддизма Ринзая. «Какие бы трансформации ни происходили с моим окружением, оно не способно воздействовать на меня. Если кто-то приходит ко мне,… он не в силах разгадать меня. Далее я облачаюсь в различные одежды, и ученики…обращаются к одеждам, которые я ношу, и вычленяют в них различные цвета: голубой, желтый, белый или красный. Когда я снимаю одежды и принимаю форму пустоты, ученики, застигнуты врасплох и чувствуют себя совершенно потерянными. В ужасе окружив меня, они говорят, что на мне совсем нет одежды. Тогда я оборачиваюсь к ним со словами: «теперь вы узнали человека, который носит всевозможные виды одежд?» В этот момент они, наконец, меняют установку своего сознания и узнают!»
Выше мы уже видели, что желто-оранжевые цвета характеризуют архетип буддизма. И здесь находим сущность этой характеристики. Настоящая вера включает в себя гомеостатическое пребывание в мире коллективного бессознательного, по Юнгу. То есть, говоря иными словами, цвет одежды трактуется в буддизме как внешний цвет внутренней сущности адепта. И в данной притче Ринзая мы убедились, что обнаженное тело монаха говорит ученикам больше, чем все его одежды.
Ибо истинно верующий носит Бога в себе самом, а Бог имеет единственную и неповторимую (во всех без исключения религиях) характеристику — Белый свет, лишь внутренне содержащий все цвета радуги. А это не дает никаких оснований для его внешнего расцвечивания. Именно поэтому итоговый цвет одежд буддийского монаха оказался тождественным цвету его тела, но не души.
Для убедительности продолжу цитату: « О, Почтенные Господа, остерегайтесь принимать одежды [за реальность]. Одежды не имеют причины существования в самих себе; это Человек надевает различные одежды; одежды чистоты, одежды нерождения, одежды просветления, одежды нирваны, одежды патриархов, одежды мудрости Будды… О, Почтенные Господа,…на внутреннем уровне — посредством изменения состояния сознания, мы мыслим, чувствуем, и все это — всего лишь одежды, которые мы носим. Не совершайте ошибки, принимая одежды за саму реальность. Иначе… вы останетесь знатоком одежд и не более”.
В то же время, согласно выводам В. Ф. Петренко, практика описания человека через цветовые характеристики, вызываемые его образом, имеет достоверные опытные основания. Так, в буддистски ориентированной литературе приводятся многочисленные примеры описания личности, характера человека по цвету его ауры (свечения, исходящего от человека). По-видимому, если отбросить элементы мистической трактовки, речь здесь идет о своеобразном перекодировании в цветовую гамму тех бессознальных переживаний, которые испытывает человек.
Если это так, то В. Ф. Петренко полагает возможным проводить направленное обучение и развитие этого синестетического чувства, присущего, например, Чюрленису, Скрябину, Кандинскому. Помимо этого соответствие цвета и доминирующего эмоционального состояния открывает возможность культурологического анализа «пассионарности» нации (Л. Н. Гумилев, 1970) или общества по характерной для нее цветовой гамме в искусстве или бытовой среде. В этом плане для нас определенный интерес представляют работы немецкого философа Освальда Шпенглера, несущие в себе в рамках неоромантизма элементы культурно-исторического подхода (Тавризян, 1984).
Как мы увидим в следующих главах, Шпенглер наглядно передает переживания пространства и времени, присущие той или иной культуре, так что выступают определенные базовые основания, определяющие мироощущение, философию и искусство этой культуры. Поскольку же в хроматизме цвет трактуется как важнейшая характеристика этих предикатов культуры, то в данном ракурсе он может заключать в себе и их обобщенное кодированиение в неосознаваемых сферах интеллекта.
Как уже говорилось, изменения в интеллекте может вызывать только такой цвет, который обращает внимание на свою привлекательность. Иначе говоря, новый цвет навязать невозможно, пока не привыкнешь к старому, поскольку он представляет собой мощное средство саморазвития человека — средство, действующее на неосознаваемом уровне представлений.
И, как мы убедимся в последующих главах, эти представления служат не столько человеку, сколько человечеству, — общечеловеческой культуре в ее неосознаваемом саморазвитии. Оптимальной моделью этого представления является цвет, воздействующий на нас как изнутри, так и снаружи. Поэтому цвет обладает таким средством внушения, противостоять которому невозможно — наверное, только как Богу, в которого веруем.
“Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением завета между Мною и между землею” (Быт.9, 13). Заметим, что прежде всего благодаря этому “знамению” — познанием цветов знамений — мы все ближе и ближе подходим к божественному “знанию” радужных цветов в себе. А этим, — и себя в цвете...
Вспомним глубинное значение слов гетевского Фауста о том, как
Мир весь радуется радуге,
Которая игрою семицветной
Изменчивость возводит в постоянство,
То выступая слабо, то заметно,
И обдает прохладою пространство.
В ней наше зеркало. Смотри как схожи
Душевный мир и радуги убранство!
Та радуга и жизнь — одно и то же.
Посмотримся же в это радужное зеркало нашей жизни. В зеркало нашей души. Чтобы понять ее возможности. Возможности ее осмысления. Чтобы лучше чувствовать себя в этом мире света и цвета.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ
СМЫСЛ И ЗНАЧЕНИЕ ЦВЕТА

Глава 4. Ахромные цвета

4.1. Белое сознание прошлого
Белую краску возьми,
Потому что это — начало
Булат Окуджава
4.1.1. Историосемантика белого цвета
Как констатируют Фрилинг и Ауэр, белый цвет можно представить только теоретически. Вместе с тем испокон веков белый цвет не столько теоретически, сколько практически ассоциировался с “духом предков”, то есть наделялся свойствами божественности в необозримых временах прошлого.
Так, в племени пигмеев Новой Гвинеи судьбу будущих браков решали мужчины. И головы этих же мужчин по случаю праздников обязательно украшались султанами из белых перьев, как знака традиционности происходящего. И женщины этого племени слушали мужчин в белых головных уборах, ибо белый цвет был священным и говорил от имени духов предков. Иначе говоря, в праздники мужчинам полагался белый цвет.
В будни же белый цвет всегда олицетворял цвет Великой Матери, цвет женщины, ибо белой создана она из белой кости: “И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену” (Быт. 2, 22). Вспоминается Марина Цветаева:

Во всей девчонке ни кровиночки…
Вся, как косыночка, бела.

В древних обществах белый обычно олицетворял союз мужчины и женщины (семя) и одновременно — союз матери и младенца (молоко). И здесь уже становится весьма актуальным вопрос о гендерной принадлежности белого цвета. Как упоминает В. Тернер, «белая река» у племени ндембу является бисексуальным символом, представляя как мужское семя, так и женское молоко.
Таким образом, согласно концепции Тернера, белые предметы могут символизировать как мужские, так и женские объекты, в зависимости от контекста или ситуации. Или как это конкретизируется в хроматизме, в зависимости от нормальных или экстремальных условий.
Иначе становятся необъяснимыми последующие рассуждения Тернера, где он говорит о белом как символе воспитания. «Это качество «делается зримым» (говорят ндембу) в таких материальных проявлениях, как грудное молоко, семя, каша из кассавы. Оно символизирует верную преемственность между поколениями и связано с радостями еды, зачатия, вскармливания. Зачатие и вскармливание рассматриваются ндембу как идентичные в некотором смысле понятия. Например, после того как женщина забеременеет, ее муж в течение некоторого времени поддерживает с нею интенсивные сношения, «чтобы подкрепить ребенка семенем».
Белым цветом наделялись такие свойства человека как сознательное исполнение долга, социальная сплоченность, сохранение традиций, всеобщая осведомленность и память. В обычных условиях существования племен белизна служила неизменным символом женских качеств. «Белорукая» — эпитет исключительно женских божеств.
Замечательный образ белизны женственного цвета выразил Рильке:

Мне виделось — все женщины на свете
Как бы слились в то белое пятно.

Белый в иудаизме передает значение высокой, чистой сущности: белый (седина) — старость, долголетие, радость (Экк 19: 8), очищение (Исая 1:18. В одежды белого цвета из виссона одеваются ангелы и праведники. (Прит 31: 22):

“Добродетельная жена... виссон и пурпур — одежда ее.”

Как поясняет Библейская энциклопедия, виссон — тончайшая белая ткань из льна или хлопка — служит символом праведности и нравственной чистоты. Близкими свойствами обладает и талес — мужская накидка для молитв — чисто белого цвета). Поэтому и еврейский первосвященник в храме одевал белые льняные одежды. В “белый” пост надевают белые одежды и в молитвах просят, “чтобы наши грехи побелели”. Вспомним, что цвет манны небесной — белый (Исх 16: 31).
В праздник сбора винограда и танцев (15-е Ава) еврейские девушки надевают простые белые платья и танцуют при свете полной луны. Юноши стоят вокруг и выбирают себе невест. Полотняные белые платья снимают различия девушек в имущественном положении и парни выбирают себе невест за красивые глаза, вкус, ум, но не по расчету, не за богатые одежды. То есть создается наиболее прочная семья. Семья, где фундаментом служит и сознание, и бессознание. “Влечение в белом”. Ибо иудаизм связывает белый цвет с цветом чистого сознания и его манифестацией при духовном возвышении.
Показательно, что индийская традиция (выражать цветом соответствующее эмоциональное состояние) наделяет белый цвет значением комической настроенности при самопрозрении, а также — свойствами благости, поскольку характеризует касту жрецов (брахманов), которые на протяжении тысячелетий сохраняли неизменными традиции общества. Это связано с тем, что сам Брахма рожден в цветке белого лотоса и его свщенным символом является белый цвет.
Как замечал Эдвард Кейс, белый — самый совершенный цвет, и к нему мы все стремимся. Если бы наши души были аабсолютно гармоничны, то все цветовые волны слились, и у нас появилась бы чисто белая аура.
Буддистские вероучения наделяют белый цвет самообладанием и высшей духовной трансформацией через женственность мира: “Белая Тара — высочайшая духовная трансформация через женственное — Мать всех Будд Ведущая наружу за тьму оков незнания”. Белый цвет — цвет Матери олицетворяет святость, непорочность, чистоту и спасение.
В Традиционном Китае белым цветом был канонизирован смысл «женственной категории ИНЬ. И если конфуцианство находило в белом цвете истину, долг и самопожертвование, то даосизм одновременно оставил в силе такие значения, как справедливость и печаль (в трауре). Интересно, что в китайском театре (виртуальная реальность, то есть экстремум бытия) маска белого цвета означала отрицание прямодушия и искренности и указывала на предателя, презренного человека.
В Античной Греции в белое одеты жрицы Афродиты. И здесь же рождается миф о Белой скале, пролетая мимо которой, души умерших теряют память о земном существовании. Платон в рассуждениях о человеческой душе (Федр, 253 d) наделил белым цветом совестливую ее часть, которая чтит законы, традиции и нравы общества.
Поэтому-то и судьи в Афинах одевали белые одежды, и кандидаты на должности в Риме, и почти все сановники должны бвли носить белые тоги. В Древнем Риме весталки, которые давали давали обет хранить и девственность, и традиции общества, носили только белые одежды.
В христианстве, согласно святому благовествованию от Иоанна (1: 1–14):

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.
И Слово стало плотию и обитало с нами полное благодати и истины»

Поскольку и вербализация, и опредмечивание относятся преимущественно к функции сознания, то моделирующий его белый цвет в христианстве имеет наиболее существенные значения.
В разных сценах меняется цвет одеяний Христа, связанный с определенными символическими представлениями. Так, белый цвет означал святость, чистоту, невинность и божественный свет Бога. Возможно, в связи с этим византийские писатели часто говорили о белизне истины, то есть о белизне сознания как архетипического символа хритианства. С античности белый цвет имел значение отрешенности от мирского (цветного) и возвышенности буквально эпического стиля. Эту символику он сохранил и в византийском эстетическом сознании — светоносность, «родство с божественным светом». Одежды Христа на Фаворе “сделались белыми, как свет” (Матф 17: 2) — такими они и изображались иконописцами
Отрешенность от мирского, близость к божеству символизировали и белые ангельские одежды. Символом невиновности выступают белые облачения несправедливо казнимых мужей во фреске Дионисия в Рождественском соборе Ферапонтова монастыря. На иконах и росписях многие святые и праведники изображены в белом. Тут и белые пелены, повивающие тело новорожденного Христа в образах «Рождества Христова», и души праведников — в “Лоне Авраамовом”, и белые одеяния души Богоматери в иконах «Успение».
Белый цвет света означает жизнь (от близости к дневному свету), чистоту, невинность, божественность и само христианство. В христианской традиции нередко белое вообще обозначает родство с божественным светом. Так, чаще всего белый цвет символизирует божественный свет Бога-Отца. За этим же цветом закреплен в канонах иконописи цвет Богоматери и Святых Девственниц. (Цв. Рис.1)
Упоминая, что и Богу-Отцу, и Деве Марии, посвящен белый цвет, Р. Л. Руссо, а вслед за ним и Элизабет Бремон приходят к (весьма распространенному среди исследователей цветовой семантики) выводу: «белый — ни мужской, ни женский, поскольку он объединяет оба пола». Ошибочность этого вывода вытекает из хроматического контекста: Богу-Отцу как Творцу посвящен белый свет, Деве Марии — белый цвет. И эту ошибку (смешение представлений о свете и цвете) нельзя считать чисто метафизической, так как нередко ее можно встретить и у физиков-колориметристов, и у физиологов, исследующих цветовоощущение, и у психологов, изучающих цветовосприятие, и, наконец, у лингвистов, определяющих предикаты цветообозначений.
В белом изображаются праведники, ибо всей своей жизнью они чтят традиции христианства. Также белый — цвет святых, не испытавших мучений и святых девственниц. Белый цвет — очищенная душа, радость, чистота, девственность, невинность, святая жизнь. Поэтому белое носят во всех ритуально важных случаях: крещение, конфирмация, помолвка, брак, смерть.
Обычай надевать на подлежащего крещению белую одежду ведет свое происхождение с незапамятных времен. Так, еще в египетских таинствах Исиды, а позже и в Элевсинских мистериях процессия образовывалась посвященными в белых льняных одеяниях. У новокрещеных существовал обычай в течение 8 дней ходить в белых одеждах, дабы всем было видно, как они блюдут чистоту, почитая символ веры и традиционность ритуалов.
В православии белый цвет церковных облачений семантически подразделяется на два рода. Так, белый цвет, знаменующий собою Божественный свет, используется в праздники Рождества Христова, Крещения, Преображения и Вознесения Господня, Богоявления, Благовещения. В них же начинается Пасхальная утреня. Белый же цвет, обозначающий чистоту и непорочность Богородицы применяется в праздники в честь Богородицы (Введение во Храм, Успение и др.) и бесплотных ангельских сил; дни памяти всех дев и девственников, а также при Отпевании.
Белые ризы одеваются при крещениях, помолвках, браке, погребениях. Ибо эти стадии человеческой жизни характеризуются переходом в новую форму существования души. “Белое — венчальное, черное — печальное”. Белый цвет означает здесь очищение души, принятие ею девственности, невинности и целостности в ее традиционном воплощении. Или как предписывал Верхарн:

Оденься в белое, Христа иди встречать,
Стань Магдалиною смиренной из Венеры

В католичестве Папа Иннокентий III установил белые литургические цвета для церковных праздников Рождества, Пасхи, Вознесения, Марии, а также Святых, не связанных с кровавыми событиями. Поэтому священник надевает белые одеяния на все указанные службы, а также при конфирмации. Ибо конфирмация — приобщение к миру взрослых, к миру знания и сознания; и белый цвет здесь уже выступает как их ипостась. Вероятно, с этими же значениями связан и белый цвет одеяний главы католиков, Папы Римского. Как символ божественного света, чистоты и правды белый цвет был предписан для его одеяний в XVI веке Папой Пием V.
В исламе белый цвет света — цвет Аллаха. Собственно же белые цвета ничем не отличаются от других и приравниваются к ним в одежде священников и прихожан. Главное условие белизны (как и в иудаизме) — чистота одежды, а не ее окраска. И здесь же, в исламе мы встречаем экстремально белые чалмы мужчин, белые одежды ортодоксальных исламистов, белые знамена их воинов. Ибо все то, что включает в себя белый цвет, нравится Аллаху. Здесь и белая чалма, и шаровары, и молоко, и камфора (Коран 16: 66; 76: 5).
Робертсон Смит, описывавший традиционные устои арабов, отмечал: если мужчина опозорит себя нарушением традиционного обычая или этикета, то его лицо чернеет; когда же он восстановит свою честь, оно опять становится белым. То есть, здесь снова подтверждается правило соответствия семантики белого цвета и традиций прошлого. И в исламе же с позиций гендера белый цвет также остается женственным. Ибо как это говорится в «Тысяче и одной ночи».

Бела она, с гладкими щеками и нежная,
Подобна по прелести жемчужине скрытой.

В средневековой символике серебристо-белый цвет имеет такие значения как Луна, женский принцип, девственность. Золото и серебро — два аспекта одной и той же космической реальности. Белый цвет связывался здесь с Луной, серебром, ртутью и как чистота индивидуального света. У алхимиков Луна символизировала «очищенные качества». Ибо и алхимия гласила, что белый цвет — это “женский принцип”, “белая женщина, белая лилия — в общем, женщина”.
В те же времена вновь расцвели магические действия «посвященных». Считалось, что эти действия могут совершаться либо с помощью небесных сил (Бог, ангелы, святые и т. д.), либо с помощью нечистой силы (дьявол и его окружение). В первом случае магия называлась белой, а во втором — черной. Деление магии на белую и черную поддерживается и христианским духовенством.
Венцом радости и очищения считает Каббала корону белого цвета. Логично-белые цвета в иоанновских ложах франкмасонов предназначены для подмастерьев и учеников. В средние века белые одежды в миру носили преимущественно те, кто хотел “выказать чистоту и неподкупность сердца”, что в хроматизме интерпретируется как проявления ими сознательного следования традициям общества. Белые флаги вывешивали и над тюрьмами, когда там не было преступников — в знак чистоты и милосердия. Белый флаг символизировал капитуляцию, перемирие, дружбу и добрую волю. Ибо белый цвет всегда сублимировал всю женственность нашего мира в ее обычных условиях существования.
Как отмечает Алла Чернова, во времена Шекспира белый означал духовность и духовный свет, целомудрие, простоту, невиновность, ясность души, девственность, истину и траур:

“Земля мертва и белый плащ на ней”,

— говорит Шекспир в печальном пятом сонете. И, разумеется, здесь белый цвет включает прежде всего семантику прошлого времени. И, разумеется, же с прошлым, всегда был связан и саван покойника, и фата невесты, и одежды священников, его сохранявших в традиционности верований. И этим же значениям полностью отвечает изумительная белизна русских монастырей.
В Новое время «белыми» стали называть монархистов (в период французской революции 1789–1794 гг.). Это название являлось производным от цвета знамени сторонников короля, в Новейшее время (в период Гражданской войны 1918–1920 гг.) оно было перенесено на противников «красных» (большевистской власти в России)
Основное социальное значение белого осталось практически неизменным — цвет мира, примирения, перемирия, партийной и внешнеполитической нейтральности — принят во всем мире с одинаковым значением (флаг парламентера — белый). Таким образом, символическое значение белого флага вполне согласуется с семантикой белого цвета — традиционность, мир, социальность.

4.1.2. Природа белизны
По своей природе белый цвет как бы нейтрализует действие полихромных цветов, да и вообще весь материальный мир. Не зря же во многих культурах существуют такие метафорические маркеры как белоснежная зима, белая память прошлого, леденящие просторы. Поэтому может быть легко понято и достаточно частое соотнесение белого цвета с пустотой, бестелесностью, выцветанием, с ледяным молчанием и т. д. и т. п.
Как размышлял по этому поводу Герман Мелвил, «обыденный многовековой опыт человечества говорит о сверхъестественных свойствах этого цвета. Ничто не внушает нам при взгляде на покойника такого ужаса, как его мраморная бледность; будто бледность эта знаменует собой и потустороннее оцепенение загробного мира, и смертный земной страх».
На мой взгляд, Мелвилл талантливо выразил здесь достаточно объективную оценку белого цвета как сублимата человеческого сознания с его ужасающей логикой и сверхъестественными свойствами компьютера. И как после долгого смотрения на белую поверхность человек теряет способность различать какие-либо цветные оттенки, так и взрослый считает эту логику своего сознания естественной, ибо его с детства приучили к ее повседневности.
Однако стоит понаблюдать за взглядом грудного младенца, слушающего взрослых, или за глазами собаки, всем своим существом внимающей сверхъестественности вербальных команд, или, наконец, за бесподобным взглядом кошки, ласково и естественно уничижающей эту сверхъестественность человеческого сознания, — и все становится на свои места.
Ведь именно рациональность сознания приводит ко все большему и большему выцветанию красок детства. Здесь правда сказывается и белизна прошлого, наслаивающего на эти краски свою леденящую тональность. Но, как мне кажется, основная причина бесцветности взрослых — абсолютизация своего сознания с его сугубо социальным процессом вербализации. Ибо только сознание человеческое способно опредметить смысл самого предмета не в каком-либо цветном предмете, а в абсолютно «белом» слове абстракции, которая включает в себя цвета всех предметов — подобно тому как белый свет включает в себя все цвета спектра.
Ведь именно сознание (как компонент интеллекта) придумало войны во имя денег, придуманных им же. Именно сознание ученых разобрало человека по винтикам и теперь никак не может собрать его в изначально естественном виде. Добавлю к этому, что именно терминологическая белизна философского сознания ограничивала познание цвета догматами гносеологии. Ведь со времен Платона сознание выражало и сознающую и несознающие сферы мышления. С позиций хроматизма это нагляднее всего было выражено Платоном в довольно таки риторическом вопросе: «Что же, белое — это цвет вообще или один из цветов?».
И вместе с тем именно сознание хранило традиции прошлого в своей сублимированной памяти белого цвета. «В плане же морали, — отмечает Элизабет Бремон, — белый цвет ведет нас к таким понятиям, как чистота, опрятность, бессмертие и осмысленность порядка». И эти понятия, безусловно, связаны с цветом грудного молока как цветом Материнской сущности — субстанции Матери — как цветом нашей первичной социализации.
И социализирующееся сознание младенца как нельзя более восприимчиво к этому цвету. Наиболее наглядным хроматическим примером этому может служить замечательное правило, которое сформулировал еще Леонардо да Винчи: «Белое более восприимчиво к любому цвету, чем какая угодно другая поверхность любого тела».
Лишь со временем (при взрослении) в этом белом мы вдруг бессознательно ощутим ту оппозиционность к черному сексусу, которой наделяет даосизм свой основной символ — Тайцзи. В младенчестве же мы весьма далеки от этого. Все мы — и мужчины, и женщины — рождены женщиной и, как правило, будучи младенцами, вскормлены ее грудью. И кормление это, и белизна грудного молока, и белизна матери — все это прежде всего Материнская ипостась любви. И Эмиль Верхарн это выразил прекраснейшим образом в «Венере»:

Когда же у груди твоей лежал Эрот, —
Дышала эта грудь любовью всей вселенной.

Поэтому мне кажется маловероятным (по крайней мере, как это абсолютизировал З. Фрейд), чтобы младенец обладал либидо, сравнимым с материнским инстинктом. Иное дело, белизна памяти, хранящая в нас образ нежности и неосознаваемости того действа матери с нашим бессознанием, которое лишь во взрослом состоянии потребностно (то есть в фантазиях и / или действах) перенесется на сексуального партнера противоположного пола и / или гендера.
И эта белизна как нельзя лучше согласуется с концепцией К. Г. Юнга, согласно которой, в частности, архетип Матери является вводящим нас в будущую жизнь, определяемую в младенчестве прежде всего собственной матерью. Не зря же на Западе традиционно называют брак без сексуальных отношений «белым» , то есть чисто сознательным.
По психологическим параметрам воздействия белый цвет характеризуется такими свойствами, как светлый, легкий, холодный, блестящий и ослепляющий. Обыкновенно же белый цвет ассоциируется со святостью, чистотой и целомудрием. И одновременно — со смертью. Ибо фата невесты — это умирание старой и рождение новой жизни. Смерть в белом цвете — телесна, но не духовна. Отсюда ведет свое происхождение и саван. Или траурные одежды из неотбеленного холста на Востоке. Все это — белые сублиматы прошлого.
Поляки и венгры без какого-либо стеснения называли женщин “белым народом”. Возможно и не только потому, что кожа женщин обычно светлее мужской. “Прельщается Фома, как убелится кума”. В аспектах гендерного сопоставления В. Г. Кульпина приводит множество примеров, которые выявляют именно женственную семантику белого цвета для нормальных условий существования:

Мыла Марусенька белые ноги…

Булат Окуджава также не мог обойти столь очаровательный факт:

Она по проволке ходила,
Махала белою ногой…

Вообще говоря, как считают мужчины, к женщине, одетой в белое, можно относиться только “с особым почтением”, ибо она “кажется окруженной неизъяснимым магическим ореолом”. А следовательно, — и “возвышеннее, нежнее и недоступнее”. Наверное, поэтому никто и никогда еще не называл «белый танец» исключением из правил цветового смысла. Раньше это было известно всем. Так считала и Марина Цветаева:
Вся наша белая дорога
У них, мальчоночков, в горсти.
Девчонке самой легконогой
Все ж дальше сердца не уйти!

С белым цветом непосредственно связана и «трусость», если можно так сказать, — характеристика женского поведения (да простят меня наши душевные женщины). С позиций хроматизма женская «трусость» объясняется следующим образом. С одной стороны, бессознательная природа женщины ощущает свое природное предназначение и не позволяет себе, к примеру, «прыгать с моста, чтобы спасти героя дня». С другой стороны, социальность женского сознания не дает ей никаких оснований играть агрессивную и даже активную роль мужчины. Поэтому-то о трусости женщины и не принято говорить. Ибо это так же очевидно, как и присущий ей белый цвет.
Однако в хроматизме исследуются, прежде всего, очевидные вещи, то есть исключительно привычные явления и феномены, на которые, именно в силу привычки достаточно трудно обратить внимание. К примеру, огромное число ученых изучает различные ноумены и феномены религиозных учений. Однако, в истории науки можно встретить единичные исследования, посвященные, к примеру, изучению ауры ментального тела человека, так как эти ноумены причислены к мистическим.
Спрашивается: чем же религия отличается от мистики, если в обоих случаях хроматизмом констатируется весьма близкая очевидность ноуменальных проявлений духовной жизни человечества? Риторический ли это вопрос? Это может показать, по-видимому, только время и наука. И для этого необходимо, чтобы мужская смелость университетских «ученых в белых одеждах» стала, наконец, строгим оппонентом «белому оперению» карьеристской трусости их начальников.
Именно об этом «оперении» говорит Джон Фоли, когда приводит замечательный пример, связанный, разумеется, с проявлением мужской трусости на Западе. В Первую мировую войну людям в штатском, то есть предположительно избегавшим военной службы, иногда вручали или посылали белые перья. Этот символ, как пишет Фоли, произошел от петушиных боев — было замечено, что самыми боевыми являются петухи с красной и черной окраской; они выдирали перья из хвостов более трусливых белых сородичей, и эти перья стали олицетворять трусость.
Таким образом, выражение «показать белое перо» стало синонимом проявления трусости — как у петухов, так и у людей. Иначе говоря, белый цвет никак не характеризует мужчину положительно. Это скорее — женственный цвет для нормальных условий жизни.
По мнению современных психологов, женщинам в белом свойственны бескомпромиссность, некоторая холодность сердца и отсутствие кокетства с мужчинами. Об этом же писали и женщины в начале XX века: белый цвет — утверждающий, черный — отрицательный… Женщина, одетая во все белое, внушает мужчине более уважения… Белый цвет отгоняет недобрые и грешные мысли — освещает темноту.
Антонио Менегетти в толковании сновидных образов очень точно замечает, что белизна снега является символом непорочности, холодности, ригидности, сексуальной импотенции, фригидности. Образ падающего снега символизирует веру человека в собственную целомудренность.
Белый цвет требует от нас идеальной чистоты, тем самым часто предохраняет нас от заразы и болезней. Белый цвет чрезвычайно практичен — в отличие от других цветов он не выгорает на солнце, а значит, и выгоден в носке
В самом деле, все цвета выгорают «со временем», превращаясь в белесоватые и белые также как само время все более и более уходит в прошлое, превращается в «память человечества». В

нетающие снега былых времен

Франсуа Вийона. Или, как мы читаем у Рильке:

Как одиноко все и как бело
…забыв о времени, — оно ушло.

Или, как символизирует память Александр Блок:

Я всех забыл, кого любил,
Я сердце вьюгой закрутил,
Я бросил сердце с белых гор

Или, как Марина Цветаева передает метафизику белого сублимата:

Есть пробелы в памяти, — бельма
На глазах: семь покрывал.
Я не помню тебя отдельно.
Вместо черт — белый провал.

Или, как это выразил Борис Пастернак

И все терялось в снежной мгле
Седой и белой.
Или, как поет Виктор Шевчук,
«Белая река — о былом…».

Или как Алексей Андреев пишет в «Паутине», «стирательная резинка времени хочет оставить лишь снег».
Заснеженный пейзаж, хотя и возбуждает в нашей душе чувство стерильной чистоты, но не может вызывать ассоциаций с античеловеческим холодом, с отсутствием жизни, со смертью, одним словом. Такие впечатления о белом цвете возникают у Рене-Люсьена Руссо. В самом деле, белое заснежье лишь временно покрывает землю Для того чтобы возродилось новое, а старое ушло — вместе с белым, с памятью — в прошлое.
Аналогичная семантика белого цвета может быть легко раскрыта и для случаев савана или фаты невесты. Прошлое забирает старое (отжившее свое время) в свои белые архивы памяти не только Для того чтобы дать место новому, но Для того чтобы это новое могло руководствоваться достижениями отжившего старого. По крайней мере, такова была традиция всех пережиточных обществ, видевших в «белых духах предков» своих идеальных наставников, которые оформляли в нечто единое их разрозненные тела и души.
И в этом смысле оформленный цвет всегда будет доминировать над неоформленным. Так в постимпрессионизме большое внимание уделялось рамам для живописных полотен. К примеру, Писарро в письме Синьяку отмечал следующие эксперименты Сера: «Картина выглядит совсем иначе, если она обрамлена белым или чем-нибудь еще. Без этого обязательного дополнения нельзя получить решительно никакого представления о солнце или пасмурной погоде».
Это оформление вполне можно сопоставить с процессом облачения в слово какой-либо подсознательной идеи при и / или после инсайта. Именно формализация белизной сознания и заканчивает процесс творения. Иначе все останется непонятым, незавершенным, как говорят и художники, у которых оформление цвета в краску является не менее сложным делом, чем оформление чувства в слово у поэтов.

4.1.3. Белые функции социальности
Как замечает Элизабет Бремон, белый — цвет нерешительности, колебаний, сомнений, пассивности и бессилия. Однако с позиций подсознания этими свойствами наделено именно сознание (как компонент интеллекта), поскольку, прежде всего, оно связано с памятью прошлого. И сразу же возникает ассоциация с белоснежными одеждами женщин, «жриц времени» и «рабынь календаря», которые хранили, хранят и будут хранить в себе, в своем белом сознании все традиции прошлого и разумные своей белизной устои общества.
Так, например, еще в 1874 году в США была создана Международная женская христианская организация «Белая лента», членами которой ныне состоят более 60 стран. Отличительным знаком принадлежности к этой организации для индивидуальных членов служит узкая белая шелковая ленточка 4 х 1 см, пришитая на груди выше сердца или на рукаве чуть ниже плеча, а для коллективных членов—широкая (10 см) белая муаровая шелковая лента длиной до 1 м, прикрепленная к знамени национальной организации или надетая через плечо на груди председателя (или генерального секретаря) национальной организации во время торжества.
Белый цвет избран здесь как символизирующий благородство, умеренность, мир и политическую нейтральность целей данной женской организации. Первоначально как социальное явление феминизм (от лат. femina — женщина) возник около 150 лет тому назад. По-видимому, Истории требовалось что-то противопоставить как черным архетипам анархизма (см. черный), так и красным архетипам коммунизма (см.красный). Поэтому белый цвет можно считать архетипом любого рационалистически построенного учения, например, феминизма.
Белый свет и цвет считается нормой цветовосприятия. Хотя и солнце, и лампы накаливания, не говоря уже о свечах, дают не белый, а желтоватый цвет. Психология цвета в предпочтении белого над серым и черным видит стремление человека освободиться от обременительной связи и начать новую жизнь. Поэтому лицам, нуждающимся в освобождении от неприятных обстоятельств, рекомендуется одевать белые одежды. Как и серый или черный, белый — это фон для полихромного цвета. И этот фон сильно повышает интенсивность находящегося рядом с ним цвета.
Психологи считают, что белый цвет — это цвет без эффекта. Это — “tabua rasa” (чистая доска), на которой еще предстоит написать нечто содержательное. Как наше сознание. Как сознание младенца впитывающего с белым молоком Матери всю белизну науки жить в обществе. Не зря же Фрезер говорит о белой нити науки, увязывая последнюю с рациональностью сознания. Р. Л. Руссо также считает белый цветом божественной науки и интегрального знания науки современной. И Эдвард де Боно находит в сублимате белого цвета бесстрастную манеру изложения, оперирование фактами и объективной информацией. И наконец, немецкие исследователи также называют белый цвет символом знаний.
Белый свет и все цвета радуги — завет Бога на Земле (Быт.: 9, 13). Как мы уже могли убедиться, хроматическая религия основана на научном анализе (то есть на аддитивном сложении в цветовом теле всех цветовых канонов, которые наши предки завещали мировой культуре).
И как каждый цвет сказывается и на себе и на соседних цветах, так и в хроматизме все цвета испытывают влияние друг друга. Именно это проповедовал Павел: «Не о себе только каждый заботься, но каждый и о других» (Фил.: 2,4). И как мне кажется, эта религия будет более жизнерадостной и не столь суровой, как все до сих пор известные.
В связи с этим повторю еще раз, что цветовой архетип — лишь удобная семантическая модель, которая позволяет представить сущность той или иной религии на сублимированном уровне обобщения, на уровне чувственно-образной логики подсознания. Информация же подсознания может быть осознана, то есть принята на формально-логическом уровне осознания учеными лишь при ее своевременной актуализации, что мы и наблюдаем сегодня при использовании законов хроматизма специалистами различнейших областей науки.
Выше мы уже видели и еще не один раз увидим сохраняющую тенденцию женственного сознания. Женщина-хранительница фигурирует практически во всех мифологических и фольклорных традициях. И смею надеяться, религия будущего воспримет все лучшее, что заключено в этом сознании. И общество, наконец, сможет осознать свою ипостатическую женственность, с которой его веками разлучал патриархат, навязывая все новые и новые войны, экстремистские акции и т. д. и т. п.
Итак, заключая этот раздел, можно сделать определенные выводы. Белый свет — сублимат будущей религии «глобализма», который, вообще говоря, и призван создать стабильность жизни на Земле. В хроматизме белый цвет является сублимированным архетипом рационализма. Ибо вряд ли кто из нас осмелится назвать Великую Мать иррациональной.
В хроматической модели интеллекта белый цвет сублимирует функции общемирового — Материнского сознания. Белый цвет в хроматической модели времен характеризует прошлое — память человечества, которой оно почему-то все больше и больше пренебрегает.


4.2. Серость перемены времен

Там в моде серый цвет —
Цвет времени и бревен.
Иосиф Бродский
4.2.1. Историосемантика серого цвета
Археологи и этнологи называют серый цвет керамики цветом «смены времен», так как вместе с красным он предшествует возникновению каждой новой культуры. Мифологии практически всех традиционных культур утверждают, что человек создан из глины, грязи, пепла или праха земного.
Так, в “черный” пост евреи обмакивают крутое яйцо в серый пепел — пищу горюющих. Проводят пеплом полосу на лбу, чтобы исполнить сказанное “Пепел вместо красоты”. Некоторые даже рассыпают пепел на полу и валяются в нем. Еще Авраам говорил“... я, прах и пепел”. Ибо: Создал Господь Бог человека из праха земного (Быт.2, 7; 18, 27). А ведь до сих пор “человек” во многих языках это мужчина. И одежды современного мужчины — серые, из пепла и праха...
В традиционном Китае серым цветом изображается лицо богини в экстремальной ситуации устрашения противников. И цвет траурных одежд, по данным Л. и В. Сычевых, — это цвет неокрашенных, неотбеленных, то есть светло-серых тканей. Их-то европеец до сих пор и называет белыми, быть может, в силу своей приверженности к крайностям, включая сюда и крайности цветовосприятия.
Индийские иоги различали в ауре серого цвета семантику трех основных оттенков: серый светлого оттенка — эгоизм; серый особого (трупного) оттенка — страх и ужас; серый же темного оттенка — подавленность и меланхолия.
Античный мир наделял серый цвет значением траура по умершим (отказ от ярких цветов). В рассуждениях о душе человеческой Платон, скорее всего, наделил бы серым цветом ведущую ее часть, которая всю жизнь пытается совместить необузданность черного и социальность белого элементов души (Федр, 253 d). Однако, античные авторы еще не затрагивали смысл серого цвета, впрочем, как и библейские.
В христианских канонах Средневековья за серым цветом закрепилось значение телесной смерти и духовного бессмертия. Поэтому серый цвет одеяний Христа связан с такими символическими представлениями как смирение и победа духа над телом
Серым пеплом посыпали голову в трауре и христиане. Ибо пепел знаменует раскаяние и в символике цвета. Ибо “пепел — дерево, превращенное огнем в пепел”. Отсюда же в раннем христианстве этот цвет соотносится не столько с нищими и убогими, сколько со странствующими монахами.
Однако в исламе, как отмечает Л. Н. Миронова, серый цвет уже воспринимается полностью негативным. Действительно, все мы недавно могли наблюдать по Интернету или ТВ комментарии о забытой чистоте ислама, реально отражаемой в темно-серых чалмах ваххабитов. С другой стороны, в Коране мне не удалось найти вообще какие-либо значения серого цвета. Да и в искусстве ислама мы не найдем, наверное, ни одной мечети без серых деревянных палок, вставленных в зеленовато-голубые поля стен еще при постройке.
В Средней Азии мусульмане на мой вопрос «Зачем же на таком красивом фоне были вставлены серые стержни?» отвечали: « Для того чтобы глаз врага нашей веры отвлекся на них и не мог сглазить божественную красоту остального». Поэтому я не нахожу достаточных оснований для констатации полностью негативной семантики серого цвета в исламе.
В персидской же поэзии серый дым — символ печали. Однако, как считал Дехлеви:

«Почтенна белизна седых волос,
Аллах всесильный сам ее вознес».

Средневековая Европа называет серый цветом джентльменов, цветом высшего света и т. п. И одновременно геральдика обозначает им несчастье и страдание. Серый цвет встречается, впрочем, довольно часто в одежде для торжественных случаев; вероятно, и трауру он придавал некоторый элегический нюанс, — отмечает Й. Хейзинга, обсуждая цвет одежд эпохи Возрождения.
Возникает и каббалистический “цвет мудрости”. Цвета одежды масона, посвящаемого в высшие степени приобщения к таинствам ложи, — серые. О серых же цветах «униформы современных чиновников» говорить вообще не приходится — сегодня это видит каждый.
Любопытную психоаналитическую трактовку серого цвета приводит Мишель Пастуро. Так, он анализирует сказку о Красной шапочке с позиций Зигмунда Фрейда и усматривает какую-то непонятную чисто мужскую настойчивость серого волка съесть сначала бабушку и лишь потом полакомиться Красной шапочкой.
Как пишет о мужской моде конца ХХ века Ульрих Бер, «серый костюм — самая популярная форма одежды. Он говорит об исполнительном, стремящемся к успеху и уверенности в завтрашнем дне, мужчине». Или, как это наглядно выразил в свое время М. Ю. Лермонтов:

На нем треугольная шляпа и
Серый походный сюртук

“Серый кардинал” — человек, правящий незаметно, за спинами красных, белых и т. п. И только потом — по прошествии времени, то есть в прошедшем времени — выясняется его истинная роль. Серый же — это время настоящее. И в Фаусте замечательным образом Гете связывает с серым цветом именно настоящее время:
Ведь удалось Ахиллу в Ферах
Как, верно, ведомо тебе
С ней жить вне наших рамок серых,
Вне времени, назло судьбе!

О настоящем же пишет «Возлюбленной» и Эмиль Верхарн:

– О ты, которую напрасно призывали
Мольбы моей души — сюда, на остров мой,
Обвитый белою змеящейся каймой,
Появишься ли ты из бледно-серой дали?

Или, как в «Зеркале» — разумеется, отражающем только настоящее время — Борис Пастернак упоминает тень с ее серыми полутонами настоящего:

Там книгу читает Тень.

Или, как говорит Иосиф Бродский то же о зеркалах — с их принципиально неразделимым настоящим:

«Там в моде серый цвет — цвет времени и бревен».

Лицам, которых интересует зеркальная проблема настоящего, следует обратить внимание на тот факт, что зеркало меняет левое направление на правое и наоборот. Так, крестное знамение православных в зеркальном отражении соответствует крестному знамению католиков. Аналогично этому отображение стимульных цветов — при переходе от красного через зеленый к синему в цветовом круге — Ньютоном, Ламбертом, Юнгом, Гельмгольцем, Максвеллом и Джаддом располагалось по часовой стрелке. В то же время расположение перцептивных цветов Гете, Рунге, Шопенгауэром, Герингом, Оствальдом, Манселлом, МКО, DIN и NCS — против часовой стрелки. Единственными цветами, сохраняющими свое местоположение для объемных представлений оставались ахромные цвета, и прежде всего серый.
Таким образом, данные физиков и физиологов оказались зеркальным отображением данных, полученных психологами и художниками. Отсюда можно предположить, что существует некая взаимодополнительность данных физиков и физиологов, с одной стороны, и психологов, с другой. Левое же и правое направление цветов в цветовом круге с позиций латерализации объясняется преимущественным расположением цветообозначений стимульных цветов в левом полушарии головного мозга и перцептивных в правом. В хроматизме латерализация связана с определенной стереотипией функций левого полушария (С- и М-планы) и функциональной индивидуализацией правого (Ид-план).
С категорией настоящего времени безусловно связана и семантика понятия «туман». Как отмечали психологи, монотонность и блеклость серых тонов обыкновенно вызывают ассоциации с дымом, туманом, сыростью. В толковых словарях приводятся следующие значения для слова туман: непрозрачный воздух, насыщенный водяными парами, а также загрязненный пылью, дымом, копотью и т. п.
Метафорическое определение «туманный» обычно трактуется как неясный, невыразительный, тусклый, непонятный, неопределенный, что полностью совпадает с цветовыми характеристиками как серого цвета, так и подвыпившего человека с доминантой подсознания. В. И. Даль приводит замечательную русскую поговорку: «Пьяный, хоть в тумане, а все видит Бога». Да и в других культурах существуют подобные выражения: «Все вижу как в тумане», «Вино туманит голову» и т. п.
Так, во Франции серым цветом нередко характеризуют выпившего человека. «У него затемнение рассудка» говорят французы о человеке, который много выпил и называют его «серым». «Этим они хотят сказать, — подчеркивает Р. Л. Руссо, — что его разум, его сознание (белое) затемнено пьянством».
В России тоже существует поговорка «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». По-видимому, алкоголь-то (как и серый цвет) и освобождает творческое подсознание от догматов и условностей контролирующего его белого сознания.
Вспомним, как сидя за гостеприимным грузинским столом, Борис Пастернак воспевал всеобъемлющую гениальность Тициана Табидзе:

Свой непомерный дар
Едва, как свечку, тепля,
Он — пира перегар
В рассветном сером пепле.

4.2.2. Представление «серости»
Обыкновенно “серость” кажется самодостаточной и подчеркнуто обязательной. И этим она подозрительна как замкнутость, статичность или смерть. Однако на Западе русские неологизмы XX века — “сплошная серость”, «серая масса толпы» и т. п. — поймет далеко не каждый… Но “Запад есть Запад”… Татьяна Забозлаева так говорит о сером цвете: «это переход от земли к небу, от неба к земле, это… вообще сфера зла в его повседневном воплощении. Черное — абсолют зла, серое, так сказать, — зло повседневное … Это пепел, дым, прах».
И это мнение имеет серьезное обоснование в русской литературе начала XX века. Блок: “липкое отвратительное серое животное”, “необъятная серая паучиха скуки” и т. п. Кандинский: “Серое беззвучно и бездвижно…” Начало материалистическому уничтожению “серости” было положено, наверное, Горьким, в произведениях которого серый цвет (как олицетворение мещанства) показан во всей его “неприглядности”. Серый человек — главный враг бытия. “Он готов рабски служить всякой силе, только бы она охраняла его сытость и покой… Эта маленькая двоедушная гадина всегда занимает средину между крайностями, мешая им своекорыстной суетой своей развиться до конца, до абсурда, до идеала” (1905 г. “О Сером”).
Итак, Россия прислушалась к голосу своей интеллигенции и довела себя до сегодняшнего “идеала”, до конца, до абсурда. Возникает вопрос: почему у нас и только у нас (которых “умом не понять”) до сих пор существует это горько горьковское стремление к уничтожению третьего сословия — мещан (обывателей)? Во всем цивилизованном мире именно на усредненности обывателя держится мир и целесообразность. Во всем мире (кроме России) мещанство как “серость” поддерживается на правительственном уровне. Ибо мещанин голосует не за крайности, а за стабильность. Не за конец, а за процветание. Не за абсурд, а за потребление…
Так, определенную неэквивалентность семантики серого цвета в русском и польском языках отмечает В. Г.Кульпина. Выражения «серый человек», «серая личность» в русском языке указывают на человека посредственного, необразованного, неинтересного, остановившегося в своем развитии. Это — отрицательная характеристика личности, как резюмирует В. Г. Кульпина, сопоставляя его с этим же выражением в польском языке.
«Серый человек» — это просто обычный человек, самый средний, самый типичный. Для семантического уточнения этой идиомы В. Г. Кульпина приводит также и параллели, согласно которым «серый человек» означает «простой, обычный человек, такой как все, нормальный, без каких-либо отклонений», то есть не является уничижительным как в русском языке. Цитата (по изданию 1987 года одного из польских философов) служит великолепным примером выводов В. Г. Кульпиной, которые, как мне кажется, весьма актуальны прежде всего для серьмяжной российской культуры:
«В Сером Человеке — каким является каждый из нас в минуты, свободные от теоретизирования, — преобладает «душа ребенка и дикаря одновременно», всегда готового ринуться в объятия какой-либо концепции, которая защищает от чувства хаоса, помогает освоиться с неизвестным и вместе с тем позволяет ощутить волнение приобщения к чему-то неосязаемому…» (разрядка моя — Н.С.).
Характерными на этом фоне выглядят последующие комментарии В. Г. Кульпиной: Приведенные выше определения «серого человека» никак не вяжутся с характеристиками «серой личности» в русском языке. В русском языковом ареале никто не назовет сам себя серой личностью и не скажет, что серая личность — это каждый из нас. Ведь в русском языке эта характеристика оскорбительна. С образом «серой личности» в русском языке не вяжется также и готовность к восриятию новой концепции (практически любой). — Так заключает сопоставление «серости» в двух культурах В. Г. Кульпина, приводя и другие не менее характерные примеры.
Итак, на Западе «серость» — это норма. А что же у нас, в России? Начнем с детства и, разумеется, с русских народных сказок. Какие цветовые метафоры встречаются чаще всего? Серый волк и сивка-бурка (сивый — серовато-сизый) — неизменная черта, так сказать, блещущих умом транспортных средств для Иванушки дурачка — будущего царевича. Не зря же В. Г. Кульпина вспоминает именно «Царевича на сером волке» Сурикова и оговаривает, что без термина цвета «серый» представить себе эту картину просто невозможно. Одним словом, как отмечал В. И. Даль, «Вали на серого, серый все свезет».
И в то же время именно в России серый цвет приобретает уменьшительно-ласкательную форму. Здесь и
Жил-был у бабушки серенький козлик,
неоднократное повторение цвета которого создает милый и уюный цветовой образ. Здесь и

Трусишка, зайка серенький, под елочкой скака,

— тоже очень милое и трогательное существо. В этом же ряду стоит и «пушистый» образ ахматовского кота:
Мурка серый, не мурлычь,
Дедушка услышит.
Относительно гендерной интерпретации серого цвета в русском языке В. Г. Кульпина — также как и в хроматизме — констатирует использование этой формы преимущественно при ласковом обращении любящей женщины к мужчине: Сокол сизокрылый, Голубь сизокрылый. Касаясь же образа, с которым себя сравнивала сама Анна Ахматова, «Серой белкой прыгну на ольху, / Ласочкой пугливой пробегу», В. Г. Кульпина старательно оберегая женственность поэтессы, замечает, что это уже не «серая», а яркая поэтема.
Поэтому на риторический вопрос: «Есть ли на свете женщина, интеллект которой можно ласково назвать «серым»? — я всегда отвечаю: «Нет». Назвать нельзя, но семантически обозначить можно, ибо все зависит от условий: интеллект беременной женщины (или женщины в постклимактерии) имеет доминанту своего рода творчески мужского подсознания и поэтому вполне может характеризоваться серым цветом. Да и сами женщины в этом положении нередко предпочитают именно серые тона одежд, на которые раньше и смотреть не могли, не хотели и не желали...
Соотнесенность же мужского пола и серого цвета вытекает даже из поговорок, приводимых В. И. Далем: «Хоть кафтан сер, а ум черт не съел», «У серого армяка казна толста» и т. д. и т. п. А ведь серый — единственный цвет, который может видеть даже дальтоник. В самом деле, для серого не существует ни дополнительных, ни контрастных цветов. И этим он принципиально отличен от них, поскольку содержит в себе их оппозиционное единство. Снимает в себе, как сказал бы Гегель, противоречия любых возможных проявлений крайности.
Согласно Андрею Белому, “серый цвет создается отношением черного к белому”. По Мережковскому же, с началом XX века “серость” и “зло” стали синонимами. Что же получилось? Быть может, для нас определение “зла” заключается в относительной серединности, “двусмысленности” этого отношения. Или Тютчев был прав в своем «Умом Россию не понять»? Быть может, и сама Россия не хочет знать истины о себе. Ведь еще И. Н. Крамской замечал:
Чем ближе к правде, тем незаметнее краски.
Да, в России и небо чаще — серое, и избы — серые, и без серой серьмяги ни один крестьянин не обходился… Так, например, А. Зайцев замечает, что цвет неба может быть любого цветового тона — от бело-молочного до темно-серого и от киноварно-красного до бирюзово-зеленого, и все таки более всего мы привыкли к небу голубому или серому, каким оно чаще всего бывает. И все же Россия выбрала крайности. Абсолют черного и белого. Чтобы никакой двусмысленности. Никакой середины. И тем более, “золотой середины”…, ибо даже это классическое выражение низведено в России до пренебрежительно выражающей «середины на половину». Каким же образом может быть разрешена двусмысленность этого парадокса?

4.2.3. Духовность серого цвета
Как писал Андрей Белый, воплощение небытия в бытие, придающее последнему призрачность, символизирует серый цвет. Действительно, переход в неизвестное будущее (пугающее черное) из белого (осмысленного) бытия незаметен, призрачен как наше настоящее. Лишь мгновение назад мы были в нем, а его уже нет. Это мгновение — уже бывшее прошлое, то есть осмысленное белое прошлое, как мы убедились в предыдущем разделе.
Настоящее же творчество всегда находится в этом настоящем времени — в этой туманной незаметности творения нового сублимирующим подсознанием творца. Как отмечал Гегель, «у голландцев совершенство колорита может быть объяснено тем, что они при неизменно туманном горизонте постоянно имели перед собой представление серого фона и эта сумрачность побуждала их изучать цвета во всех их действиях и разнообразии освещения, отражения, бликов и т. д., выявлять их и находить в этом главную задачу своего искусства» (разрядка моя — Н.С.).
В России же, как мы убедились, серость являла собой нечто бесцветное, не побуждающее ни к чему, кроме скуки, да апатии. Или просто нечто непонятное. Так, даже для Николая Гумилева был

«странен серый полумрак».

Чем же он может быть странен, этот полумрак? Попытаемся ответить на уровне хроматического анализа. Для начала привлечем рассуждения того же Гегеля, который далее акцентируя абстрактную основу всякого колорита в оппозиции светлое — темное, пишет: «Если пустить в ход эту противоположность и ее опосредования сами по себе, без дальнейших различий цвета, то таким образом обнаружатся лишь противоположности белого как света и черного как тени, а также переходы и нюансы, из которых слагается рисунок и которые входят в собственно классический элемент формы…» (разрядка моя — Н.С.). Отсюда можно заключить, что один из элементов серости — оппозиционная суть формообразования.
В цветоведениии для серого цвета существует несколько основных правил. Представим эти правила для красок. Во-первых, два полихромных цвета при смешении дают третий, — промежуточный между ними цвет с некоторой примесью серого. Количество серого будет тем больше, чем дальше два данных цвета отстоят друг от друга в цветовом круге. В том же случае, когда они диаметрально противоположны, их смесь дает только серый цвет, если эти (дополнительные) цвета взяты в одинаковых количествах. Иначе говоря, серый является единственным цветом, который по сути своей не имеет дополнительных, ибо сам в себе все содержит.
По этому поводу в «Молитве» изумительно точно высказывается Рильке:

… в твой сумрак вплетены
и белые и пестрые предметы.
Цвета в их суетности — все приобщены
К единой мгле и тихости…

Вернемся к семантике и вспомним гениальное определение, которое дал Бальзак: «В гении то прекрасно, что он похож на всех, а на него никто». Действительно, серый цвет похож на всех, ибо может содержаться в любом цвете, лишь влияя на его насыщенность, но только не на вербальное обозначение цветового тона. Однако на серый цвет не похож никто, ибо как только в сером цвете появляется какой-либо оттенок, его цветообозначение уже относят не к серому, а к тому цвету, оттенок которого он приобрел. Поэтому-то в сером цвете все крайности и должны быть строго уравновешены. Итак, отметим еще одно сущностное качество серости — уравновешенность оппозиционных свойств.
Эту уравновешенность можно встретить, наверное, лишь с приходом мудрой седины бушующих крайностей, о которой говорила Марина Цветаева:

Это пеплы сокровищ:
Утрат, обид.
Это пеплы, пред коими
В прах — гранит.

Во-вторых, в полиграфической практике цветоведения серый цвет бывает достаточно трудно получить из полихромных без того, чтобы он не приобрел цветного оттенка. Выше мы уже видели соотнесение серого и настоящего времени. Так можно ли представить настоящее время без его суетности дел и пестроты желаний? Нельзя.
Это весьма убедительно доказал Кристофер Роу, который вслед за Мюллером-Боре утверждал, к примеру, что эпический стиль поэм Гомера не допускал цветастости именно в силу глубокого прошлого, им описанного. Полихромные же цвета допустимы только в настоящем, которое они и призваны расцвечивать, объединяясь в его сублимированном сером цвете.
Поэтому для представления настоящего без ежеминутной цветастости и существует сугубо индивидуальное предназначение только у серого цвета гениальности, о которой говорилось выше. Таким образом, можно полагать, что серый цвет обладает трудно воспроизводимой индивидуальностью.
Кажется, еще Козьма Прутков опубликовал некогда весьма актуальный (для современной науки) афоризм: Специалист подобен флюсу — он односторонен. Так и каждый цвет — кроме серого — являет собой какие-либо односторонние целеположения, которые, согласно законам цветоведения, должны иметь во внешнем мире свои дополнительные цвета. Итак, серость основана на уравновешенной многосторонности, без которой она, по сути своей, не может существовать.
В-третьих, отраженный от серой поверхности свет, имеет тот же спектральный состав, что и свет, которым она освещена. Иначе говоря, серость представляет собой, если можно так сказать, и внешне и внутренне адекватный подход к цвету света. То есть феноменальный эффект ее взаимодействия со светом тождественен ноуменальному, сущностному. В отличие от серого цвета все остальные краски, так сказать, феноменально не вполне адекватно меняют цвет отраженного света, ибо сущностные причины этого изменения исключительно ноуменально заданы в них на атомарно-молекулярных уровнях интерпретации. Следовательно, внутренние свойства серости тождественны внешним.
Феноменологически об этом говорят прежде всего впечатления художников, согласно которым. полихромные цвета более всего выступают на сером фоне. Об этом же говорят и оптики, отмечая также и тот факт, что насыщенные и светлые цвета обычно кажутся ближе темных и ненасыщенных. Поскольку серый цвет характеризуется нулевой насыщенностью по определению, то отсюда можно полагать, что существование серого фона настоящего времени обеспечивает большую действенность всех остальных цветов.
И, наконец, последнее. Как отмечают немецкие ученые, серый цвет является максимально ненавязчивым. В самом деле, человек постоянно пребывает в сером цвете собственного свечения сетчатки, которое так же незаметно и ненавязчиво, как и настоящее время или собственное подсознание. Поэтому он привык к его очевидности и не может воспринимать его именно в силу этой очевидности. Ибо, как заметил Жан-Жак Руссо: «Требуется много философии, чтобы однажды увидеть то, что находится перед глазами каждый день». По-видимому, это в основном и определяет отношение русских обывателей к серости. На Западе же отношение к ней совершенно иное. И это поразительно точно выражено Верхарном в «Мыслителях»:

Вокруг земли, несущей все живое,
Сквозь дни, сквозь ночи, сквозь года –
Всегда –
Летит скопленье мыслей грозовое.
Седые великаны-облака
Крутыми этажами громоздятся,
Которые, казалось бы, годятся
Стоять века…
Мыслитель, дерзновенный гений,
Свой лоб несущий средь огня и льда,
Идеи многих поколений
В гармонию приводит иногда.
Но размывает ветер новый
Громады мраморно-свинцовой
Величественный силуэт –
И нет ее, как прежних нет.Итак, сведем воедино полученные данные. Серый является единственным цветом, который по сути своей не имеет дополнительных, ибо из-за оппозиционной схемы формообразования сам в себе содержит все. Именно поэтому внутренние свойства серости тождественны внешним. Во многом это объясняет максимум устойчивости серости при минимальных энергетических затратах.
В силу того, что серость основана на уравновешенной многосторонности — без которой она по сути своей не может существовать — можно заключить, что сущностным и уникальным качеством серости является уравновешенность оппозиционных свойств. Внешне же это свойство серости и выглядит как «отсутствие сопереживаний», которым ее обычно наделяют психологи. По-видимому, именно с этой феноменологией и связано российское отношение к серости. Ибо, как говорит Михаил Задорнов, только русский человек способен смеяться над собственным умом, да еще и в настоящем времени.
Полихромные цвета допустимы только в настоящем, которое они и призваны расцвечивать, объединяясь в его сублимированном сером цвете. Поэтому существование серого фона настоящего времени в нормальных условиях (то есть в мирное время) и обеспечивает б?льшую действенность всех остальных цветов. В экстремумах же военного времени доминирует красный цвет, на фоне которого теряются любые личностные проявления всех цветов, кроме черного.
Однако человек преимущественно пребывает в сером цвете собственного свечения сетчатки, которое так же незаметно и ненавязчиво, как и настоящее время или собственное подсознание. Поэтому-то серый цвет и обладает трудно воспроизводимой индивидуальностью, о которой психологи судят как о скрытности, если серый цвет оказывается предпочтительным.
С идеологией серости связаны и маркеры реалий серого цвета: «Серый цвет говорит об уме, усиленном серой сединой мудрости», — утверждают ученые. Так, и Людвиг Витгенштейн вслед за Гете отмечает: «Мудрость, как холодный серый пепел, прикрывающий жар».
Так, в «Мучкапе» Пастернак смысловым рефреном подчеркивал уходящие мгновения своих мыслей ожидания и каким-то божественным оком улавливал эту невообразимую соизмеримость настоящего времени, серого цвета и трансцендентности мысли:

Душа — душна, и даль табачного
Какого-то, как мысли цвета.
У мельниц — вид села рыбачьего:
Седые сети и корветы.
………………………….
Ах, там и час скользит, как камешек
Заливом, мелью рикошета!
Увы, не тонет, нет, он там еще,
Табачного, как мысли, цвета.
…………………………..
Пауль Клее вообще считал точку объединения всех цветов «областью центрального серого». По существу, Клее воспроизводит цветовой круг Гете с тем отличием, что три пары дополнительно-контрастных цветов (красный-зеленый, желтый-фиолетовый и синий-оранжевый) соединяются в точке серого цвета, который образован их смешением. В отличие от белого света ньютоновской теории этот серый не разлагается на отдельные цвета, а является местом суммирования и одновременно местом, где прекращается действие каждого из членов любой пары оппозиционных цветов.
Несмотря на отсутствие двигательной активности серое вещество мозга является источником и целью всяких движений. Поэтому Клее рассматривает серый цвет как начало и источник любого пути: от него можно двигаться в любую сторону — почти также как от серой керамики (см. выше). Серый же цвет вообще, по Клее, расположен в центре мира, хотя и трансцендентен, внеположен этому миру.
В то же время, как отмечал Людвиг Витгенштейн в §129 Философских исследований, наиболее важные для нас аспекты вещей скрыты из-за своей простоты и повседневности. (Их не замечают, — потому что они всегда перед глазами.) Подлинные основания исследования их совсем не привлекают внимание человека. До тех пор пока это не бросится ему в глаза. — Иначе говоря: то, чего мы не замечаем, будучи увидено однажды, оказывается самым захватывающим и сильным.
Обычно же мы серость не замечаем. Возможно, поэтому, как утверждают психологи, лицам, которые не хотят, чтобы их познавали, рекомендуется носить одежды серых тонов. Серый позволяет оградить себя от всяческих влияний, переутомлений или внешних напряжений. Или как говорил Рильке,

…мы в серого цвета
шелка разодеты
все прячемся где-то,
и кто из нас — ты?

В «Докторе Живаго» Пастернак приводит поистине хроматическое определение серости. «Все освещенное казалось белым, все неосвещенное — черным. И на душе был такой же мрак упрощения, без смягчающих переходов и полутеней». То есть, — без серости, как заключается в хроматизме.
В самом деле, серость снимает мрак упрощения, ибо в ней нет крайностей. Она — в самом центре всех на свете цветов. Без него не обходится ни одна смена моды. А ведь только при отсутствии крайностей реальным становится проявление человечности. И если в быту человек привык разделять ахромные цвета на белый, черный и серый, то функциональная психология выявляет по меньшей мере, три серых цвета: светло-, средне- и темно-серый.
Предпочтение светло-серого в ахромной шкале, по Люшеру, связано с повышенной, доходящей до безудержности, потребностью к беспрепятственному переживанию всех возможных ситуаций, в том числе и сексуальных, и именно в настоящем времени.
Серый — это классический нейтральный цвет, — пишут Купер и Мэтьюз, — он умеренно консервативен, традиционен и говорит об интеллигентности, деловитости и уме. С другой стороны, светло-серый цвет влечет за собой неприкрытое отсутствие сопереживаний. Это согласуется как с нашим анализом, так и с данными экстрасенсов, которые, как показано выше, связывают светло-серую ауру ментального тела человека с эгоизмом
Средне-серый говорит о стремлении к стабилизации и установлению порядка. Нейтральный же серый, согласно Люшеру, не вызывает никаких психологических реакций, не успокаивает и не возбуждает. Хотя и создает внутреннюю стабильность, подчеркивает обязательность, частично отгораживая от внешних воздействий. Предпочтение же серого по 8-цветовой шкале означает замкнутость, скрытность или сдержанность. Все это также объясняется представленной выше моделью серости.
Темно-серый выражает потребность в регрессивном телесно-духовном удовлетворении. Иногда, правда, в ущерб духовному. Нередко это связано с повышенным уровнем тревожности. Возбуждение приглушено или заторможено, но как считает Г. Клар, это еще не застой.
Переведем все это в принципы цветовой практики. Предположим, человеку необходимо откровенно реагировать на внешние воздействия. В таком случае можно рекомендовать светло-серый цвет и его психологически состояние в одежде этих тонов будет связано с открытостью, с готовностью к возвышенному возбуждению или к переживаниям и контактам.
Например, на экзаменах светло-серая одежда не столько “маскирует” незнание отвечающего, сколько повышает его интеллектуальные возможности. Если же этот человек испытывает повышенную чувствительность и поэтому стремится уклониться от чувственных связей, можно рекомендовать темно-серые одежды. Они помогают достичь гармоничного равновесия души без физического напряжения.
Итак, анализ представленного выше материала позволяет заключить, что серый цвет (средне-серый) является сублимированным архетипом хроматизма. В хроматической модели интеллекта серый проявляет творческие черты общемирового подсознания. Временной аспект этого сублимата — незаметное настоящее.

4.3. Природа черного цвета

И смотрит Автор…
И видит открывшуюся перед ним
Абсолютно-черную бездну будущего.
Эндимион
4.3.1. Историосемантика черного цвета
По предположению английского этнолога В. Тернера, черный цвет, часто обозначающий смерть, обморок, сон или тьму, связывается с бессознательным состоянием, с опытом помрачения, затмения сознания. В самом деле, как белый свет дня сменяется чернотой ночи, так и наше сознание — ночью «выключенное» — сменяется бессознательной доминантой сна.
Так, в “черный” пост (9-е Ава) иудеи надевают черную одежду и даже занавес на священном шкафу, где хранятся свитки Торы, меняют на черный в память о разрушении Храма и народных несчастьях. И во время молитвы в синагоге полностью гасят свечи и плачут в темноте.
В буддизме черным характеризуется темнота скрытого (стесненного) бытия. Так, Римзай говорит о практике буддизма: «Когда вы входите в состояние неподвижной чистоты, единственное, что от вас требуется — это осознание [мрака] Невежества для обретения власти». И далее он поясняет смысл этого мрака: «Неподвижность, чистота, безмятежность или спокойствие — это все относится к состоянию <…>, где волны мысли затухают. Это состояние называется также черной пропастью Невежества или Бессознательного. Адепты Дзен говорят о необходимости избегать ее всеми средствами и не воображать, что она есть конечная цель психотехнической практики».
Конфуцианство каким-то образом усмотрело в этом цвете символику мудрости и знания, наделяя именно черным цветом «женственную категорию ИНЬ». Индуизм же конкретизирует все и вся и явным образом связывает черный цвет с чувственным движением “вниз”. Мне кажется вполне обоснованным, — разумеется, с позиций бессознания, — что в экстрасенсорике иогов, всю жизнь безнадежно боровшихся за сознательное овладение собственным бессознанием аура черного цвета представляет собой ненависть, злобу, мстительность и т. п. чувства.
В то же время невозможно согласиться с Джоанной Келлог, утверждающей, что черный цвет ассоциируется с отрицанием жизни — разрушением и его можно рассматривать как психологическую смерть. Если для женского интеллекта доминанта бессознания (как компонента интеллекта) являлась бы психологической смертью, то миллионы женщин не отключали бы свое сознание для сновидений или достижения оргазма. Смертью же сознания (как компонента женского интеллекта) это волне можно считать, ибо вечно-оргазмическое: «Ох! О! О!…Умираю!..» с позиций женственной доминанты белого сознания действительно может напоминать психологическую смерть (к этому мы еще вернемся).
Каббала считается с царской властью этого цвета и соотносит его с пониманием ощущений. Так совершенно черная “храмина размышления” наводит неофита-масона на мысли о бренности и тленности жизни на Земле. И при посвящении в высшие степени масонства черный бархат ложи или мантии старшего святого брата говорит о цвете смятения — цвете первоначала Премудрости”.
Черным цветом в христианстве наделяется Дьявол и Ад. Черный — цвет дьявола, а потому и греха и его искупления Христом. Отсюда скорбь и аскетизм (монахов) также символизировалась черным цветом. Так и Николай Гумилев писал:

«В их мозгу гнездится ужас черный».

Ибо черный — как противоположность белого — является цветом неизвестности, конца, и в общем, физической смерти в будущем. Как подчеркивал Эрих Фромм, ясность существует только относительного прошлого, а относительно будущего ясно только, что когда-нибудь да наступит смерть. Отсюда и одежда черного цвета — «знак скорби». Отсюда и цвет панихид — черный.
Так как черные предметы всегда кажутся тяжелее остальных, то в теории композиции отмечается, что черный цвет дает неправильное ощущение формы предмета, поскольку заглушает светотень. В хроматизме же эта бесформенность черного цвета объясняется тем, что он сублимирует в себе информацию будущего времени, которая, разумеется не может быть полностью оформлена, опредмечена, осознана в настоящем.
С этих позиций становятся легко объяснимыми и рассуждения И. Е. Даниловой о черном цвете в иконописи. «Черное, темное выступает как образ мрака, «тьмы внешней. Может быть, не случайно эта тьма изображалась в русских иконах неправильной формы как антисвет, антицвет и поэтому антиформа, ибо свет — это добро, это то, что дает форму, тьма — это зло, то, что уничтожает форму».
Разумеется этический взгляд на цвета дает многое для понимания их семантики, но при этом остается непонятным причина, по которой именно черным цветом символизировалась Мать-земля; или почему в христианской миниатюре, в церковной и станковой живописи Дева Мария нередко изображалась при Благовещении в черных одеждах; или почему гениальность меланхоликов часто характеризовалась черным цветом. Как показано ниже, хроматизм отвечает на эти вопросы достаточно ясно и определенно.
Папа Иннокентий III установил черные литургические цвета для оплакивания. В православии темные цвета (всех оттенков) богослужебных облачений используются в посты, тогда как чисто черный — в Дни Великого поста. Ибо черный (иногда темно-коричневый) в православии наиболее близок по духу Дням Великого Поста. “В посту… изменяется вся атмосфера в храме — священнослужители облачаются в темные богослужебные одежды, иконы украшаются черными пеленами, напевы становятся печально-проникновенными и покаянными…” — пишет доц. прот. В. Федоров..
Показательно, как религия может воздействовать на цвейговский аморализм нашего бессознания. Продолжим прерванную цитату: “Телесный пост неотделим в сознании православного человека от поста душевного, который есть вытеснение из души благодатию нечистых мыслей, чувств, влечений и одновременное возгорание чистой любовью к Богу и людям”.
В геральдике черный означает благоразумие и мудрость. Черный — это абсолютное поглощение всех цветов. И “света” с его условностями, моралью и правопорядком. И по визуально-физическим свойствам черный цвет характеризуется такими значениями, как темный, трудный, тяжелый, теплый, впитывающий, всасывающий, поглощающий. Об этом же говорят и устойчивые словосочетания типа «черная работа», «черный рынок», «черный юмор» и т. п.
Как сообщает Лакиер, Магомет носил черный плащ, который после него надевали халифы, в знак преемственности власти. У мусульманских женщин черный является цветом повседневной одежды. Как отмечает Л. Н. Миронова, в культуре ислама черный цвет ценили гораздо выше, чем в средневековой Европе. И черные же цвета одежд характеризуют паломников в день посещения Мекки, где мусульмане поклоняются черному камню гроба Магометова.
В Индонезии мусульмане до сих пор одевают черную бархотную шапочку. У тюркских народов слово "кара" — "черный" означало темное небо с яркой полярной звездой, которая служила основой для ориентации в ночи, и этим же словом обозначали все главное, великое. Поэтому "кара" служило и титулом человека — "черный", т. е. великий, могучий. В казахской культуре, к примеру, "кара" ассоциируется с Дьяволом, то есть с силами, вызывающими потребность в познании.
По данным Аллы Черновой, в Англии эпохи Возрождения черный носил каждый, кто был погружен в “черную” меланхолию, кто скорбел, кто жаждал смерти. В одной из песен, сочиненных Шекспиром, есть слова:

Надел я черный цвет,
В душе надежды нет,
Постыл мне белый свет.

Сценически мрачные меланхолики во времена Шекспира должны были быть в черных одеждах. Тогда существовало несколько взглядов на меланхолию. Первый, идущий по традиции от средневекового врача Галена, считал меланхолию состоянием, враждебным жизни. Другой взгляд, высказанный еще Аристотелем, оценивал меланхолию как состояние полезное для размышления и творчества. Немецкий философ XV века Николай Кузанский оценивал меланхолию как путь человеческого духа к истине.
С середины XVI века в Европе черный окончательно утверждается как траурный. Он мог быть и глухим черным и сочетаться с белым, а французский король Генрих IV, оплакивая своих фавориток, носил черный костюм, вышитый серебряными слезами, черепами и потухшими факелами. Среди всех символических значений черный цвет означал прежде всего смерть и где-то с середины XVI века он окончательно утверждается в Европе как траурный.
Политически черный цвет являлся символом пиратства, но в XIX–XX веках трактовался совершенно различно. Как сообщает В. В. Похлебкин, со времен Лионского восстания ткачей 1831 года черный цвет в Западной Европе (в основном во Франции, Италии и Испании) символизировал рабочее движение, и в этом качестве как символ бунтарства был усвоен анархистами всех стран. И одновременно черный цвет в странах Центральной, Северной и Восточной Европы отождествлялся в основном с клерикализмом, а отсюда позднее, с конца XIX века, и вообще с реакцией.
В России XIV–XV веков знамя великого князя Владимирского было черного цвета. В середине XIX века черный цвет «возглавлял» черно-желто-белый государственный флаг Российской империи. И в это же время черный цвет признали «своим» народовольцы («Черный передел», 1879 г.). Позднее, начиная с 1902–1903 годов, а особенно после революции 1905–1907 годов, этот цвет отождествлялся с черносотенством, ультранационализмом.
Накануне 1917 года все партии правее кадетов считались «черными». В первую четверть XX века это обозначение относилось особенно к реакционным, ультраправым партийным группировкам за пределами России, в частности к эстонским ультранационалистам («синимуста» — «сине-черные») и к итальянским ультранационалистам (с 1916г.), из рядов которых позднее вырос итальянский фашизм («чернорубашечники», 1919 г.), для коих черный цвет символизировал бунтарство. И если сегодня мы встречаем черный цвет на смертниках-террористах, то всегда знаем, что семантика его неизменна — асоциальность.
В конце 1915 года Казимир Малевич впервые выставляет свой «Черный квадрат». Как писал тогда идеолог «Мира искусства» Александр Бенуа, «черный квадрат в белом окладе — это не простая шутка, не простой вызов, <…>, а один из актов самоутверждения того начала, которое <…> приведет всех к гибели». Сегодня мы понимаем, что не «Черный квадрат» привел Россию к захвату власти большевиками — художник лишь выразил свое чувственное отношение к тому будущему, которое являло ему художественное бессознание.
Как много позднее в «Главах из автобиографии» писал сам художник, Анализируя свое поведение, я заметил, что, собственно говоря, идет работа над высвобождением живописного элемента из контуров явлений природы и освобождением моей живописной психики от “власти” предмета. <…> Я никоим образом не хотел живопись делать средством, но только самосодержанием.<…>
Натурализация предметов не выдерживала у меня критики и я начал искать другие возможности не вовне, но в самом нутре живописного чувства, как бы ожидая, что сама живопись рано или поздно даст форму, вытекающую из живописных качеств и избегнет электрической связи с предметом, с ассоциациями неживописными». Как можно заключить из этих признаний, в искусстве ХХ века произошел революционный скачок от ассоциативно-предметного восприятия к восприятию семантическому, наполняющему зрителя не прагматикой форм, а формой эстетики.
Живописное искусство, содержащее смыслы вне сюжетных композиций, по сути своей стало выявлять нечто между психологией и философией идей, — причем идей в их чувственно-образном виде, — не обрубленных композицией, сюжетом или мыслью. Раньше только природа могла создавать такие произведения искусства, к примеру, в цветовом отображении своих внутренних смыслов. Ибо до ХХ века существовал негласный закон: “Искусство начинается там, где кончается природа” (Оскар Уайльд).
Как отмечал Гете, художник говорит миру через общее, а это общее он не найдет в природе, но это есть плод собственного его духа или, если угодно, плод наития, оплодотворяющего божественное дыхание. Теперь же художник уподобился природе, — в цветовом отображении своего внутреннего мира он освободился от догматической белизны социума, — от сознания, веками довлеющего над его творчеством. И уайльдовский закон, по Малевичу, можно было бы выразить, наверное, так: “Искусство кончается там, где принимается социальное давление".
Если искусство служит тому, чтобы «пробуждать чувства», то входит ли в число этих чувств в конечном счете и его чувственное восприятие? — ставит вопрос Людвиг Витгенштейн в § 189 работы “Культура и ценность”. И в § 333 отвечает: …произведение искусства можно назвать если не выражением чувства, то чувственным выражением или прочувствованным выражением.
Как считал Витгенштейн, “в индивидуальном переживании существенно на самом деле не то, что каждым человеком оно переживается по-своему, а то, что никто не знает, это ли переживает и другой или же нечто иное. Выходит, можно было бы преположить, хотя это и нельзя проверить, что одна часть человечества имеет одно ощущение красного, другая же часть — другое”.
Воспроизводимости чувств касаются и другие исследователи. Так, при анализе «Черного квадрата» психологи отмечают: «Впечатление, производимое этой картиной, психологически можно, по-видимому, объяснить заключенной в ней своеобразной диалектикой динамики и статики. С одной стороны, квадрат, объединяя вертикаль и горизонталь (т. е. гланые пространственные ориентиры человека), упорядочивает наше восприятие и создает впечатление устойчивости. С другой стороны, возникает типичная флуктуация фигуры и фона: квадрат воспринимается попеременно то как твердое тело, то как бесконечное черное пространство».
Предполагая, что подобные иллюзии могут иметь сугубо индивидуальный характер, эти ученые использовали объективные (окулографические)методы исследования общих закономерностей, которые возникают у разных зрителей при восприятии несмысловых композиций. Выяснилось, что такой эффект восприятия наблюдается у 80–90 % зрителей и объясняется соотношением и взаимодействием статических и динамических элементов. Различная степень динамичности элементов наделяет их своеобразной «индивидуальностью» и дает возможность «жить своей жизнью».
То есть психологи также отмечают, что смысл, заложенный в картине, — несмотря на его индивидуальность, — живет своей жизнью и практически одинаково воспринимается зрителями. В хроматизме этот смысл связан с образ-концептом, который гениальному художнику удалось объективировать в красках. Образ-концепт обычно находится в подсознании, а с учетом фемининности истинного творца — и в его непознаваемо-черном бессознании , как мы это увидим ниже.
По-видимому, чувствуя это, Татьяна Толстая вслед за Бенуа воспринимает «Черный квадрат» как десакрализацию и гибель искусства и неоднократно употребляет термин «Оно». По-видимому, это произошло неумышленно, но так как в терминологии фрейдизма «Оно» означает именно черное бессознание, то факт остается фактом — даже и без его психоаналитической интерпретации. Татьяна Толстая как яркий полемист имеет свое мнение, но как истинная женщина-творец, не всегда с ним согласна. Не зря же возникают ее ассоциации с мраком, преисподней и вечной тьмой, то есть с характеристиками бессознания во всех смыслах этого слова.

4.3.2. Свойства черноты
Возможно поэтому не только на Западе, но и на Востоке черный цвет иногда мог служить цветом траура. Черный цвет ауры отмечают экстрасенсы. Хотя и непонятно, как этот цвет может характеризовать “ненависть, злобу и мстительность”, если аура ментального тела — это свечение. Вопрос: может ли быть свечение черным? Черный свет — визуальный нонсенс. Однако ауру не каждый увидит. Наверное, это имел в виду Якоб Беме, когда утверждал: «Черный цвет не принадлежит к числу цветов. Он — мистерия. Таинство, которое невозможно понять».
Вместе с тем, уже за два столетия до Беме, Леон Баттиста Альберти писал: «…белое и черное не суть настоящие цвета, но лишь изменения других цветов. Через столетие гений Леонардо снова утверждает, что белое и черное не являются цветами, очевидно также предваряя хроматически-временной аспект ахромных цветов. Ранее мы уже видели связь черного цвета с будущим временем и бессознанием — с непознаваемым. «Цветом небытия» называет черный и Р. Л. Руссо. Очевидно, в этом смысле черный потенциирует в себе все то, что относится к числу цветов, которые мы пытаемся познать для оптимального использования в нашей жизни.
В этой связи Х. Э. Керлот замечает, что для Виктора Гюго и Рихарда Вагнера тьма знаменует собой женственное начало, и что свет, исходящий из мрака, выступает как форма своеобразной материализации. К. Г. Юнг в этой связи говорит о том, что углерод — преобладающий химический элемент в человеческом организме — бывает черным, если он находится в виде угля или графита, а когда он пребывает в алмазе (т. е. кристаллическом углероде) он становится «кристально чистым, как вода», и этим подчеркивается то, что глубочайшим значением черного является затемнение и зарождение во тьме.
Да и без магии любой материалист нам скажет, что именно черный уголь и черная нефть дают всю палитру радующих глаз цветов. В самом деле, черный сохранил все цвета живущих когда-то цветков и растений. То есть, черный цвет самым тесным образом связан со скрытой энергией природы. И, безусловно, — природы человека, его бессознания. Как отмечает Элизабет Бремон, «черный это цвет нашего бессознания, то есть всего того, чего мы не знаем сами о себе» .
В самом деле, вряд ли кто знает происхождение «черного юмора», или мотивы доводов пессимиста, который «все видит в черном цвете». Также как и не знаем мы законов «черного рынка», — рынка нелегального, — оппозиционного и по цвету рынку «белому», социальному. Не можем мы знать и причин возникновения «черных списков», куда попадают отверженные «черные овцы», не знаем и законов «черной магии» или «черной мессы». И даже не представляем себе, что выкинет в ближайший момент совершенно пьяный человек, которого, кстати французы совершенно справедливо называют «черным»  в его бессознательной непознаваемости.
«… бред, сумасшедствие, смерть и есть вот эта совершенно черная чернота!», писал Влажимир Набоков. Практически в этом же ряду стоят рассуждения Томаса Манна: «…в сияющей сфере гения тревожно соприсутствует демоническое начало, противное разуму, …существует ужасающая связь между гением и темным царством». И, наверное, только гений пубертата мог извлечь из меня эти — ужасающие веру и разум — строки явно демонического волеизъявления:

Браунинг появился в руках
как-то само собой,
Кровь уж стучит в висках –
И ты ли судьбой,
судьба ли тобой…
И годы или века?Пальцы сжаты в агонии —
предохранитель снят…
Указательный вроде
свободен…
Свободен курок —
черный взгляд!
Ослепляюще черным неизреченным глаголом называли средневековые алхимики свои искания философского камня. Согласно Генону, черное олицетворяет все предварительные ступени, соответствующие «схождению в ад» как итогу (или искуплению) всех предыдущих этапов. Так, черная Мать-земля — Диана Эфесская — изображена с черными руками и черным лицом, что напоминает о черных отверстиях пещер и гротов. Это может относиться и к черной женщине, вроде той, что появляется в валлийской истории о Парцифале; подразумевается тот же смысл — наиболее низкое положение, — как и в случае воды.
Для магических текстов Черной магии (в отличие от заговоров Белой магии) всегда было характерно усиленное нагнетание черного цвета. Так, например, в латышском заговоре говорится: Черный мужик с бабой едут по черной дороге, черные глаза позади…У черного мужика черные лапти на ногах, черные чулки, черная сорочка, черные штаны, черная куртка, черный конь, черное седло, черная узда, черный батог…
Ассоциация же черного цвета со смертью в хроматизме объясняется непознаваемостью будущего. Будущее — это небытие. Так, по крайней мере, считали наши прародители, посыпая тела умерших красной охрой для их возрождения в будущем. И если нам никогда не удастся заглянуть в будущее, то вряд ли когда удастся осознать и то, что находится за гранью смерти. Поэтому и то, и другое ассоциируется у человека с сублиматом черного цвета, который включает в себя все то, что принципиально никогда не может быть осознано в силу его оппозиционности белому цвету сознания (см. выше).
Нередко в мифах черный цвет сопоставлен с опасной, инфернальной стихией, с иррациональностью и непознаваемостью будущего времени. С мистическим влечением к женскому лону. «Дщери Иерусалимские! Черна я, но красива...» (Псн.П.1, 4). Еще Виктор Гюго и Рихард Вагнер отмечали прямую близость черного цвета и материнского начала (рождение из черного и ночь как мать зарождения).
Вообще говоря, магию как функцию женского бессознания уже Фрезер называл «черной нитью». Черные вороны, черные голуби и черное пламя фигурируют во многих мифах и легендах. Все они являются символами черной, оккультной или бессознательной мудрости, как замечает Керлот.
Существует связь между черным цветом и сексуальной привлекательностью. У африканского племени ндембу женщины с очень черной кожей высоко ценятся как любовницы, но не как жены. У арабов выражение "чернота глаз" означает возлюбленную, "чернота сердца" — любовь. Любовная страсть покрыта темнотой и тайной; стало быть, черное может символизировать нечто сокровенное и страстно желанное. Этого же значения придерживался Шекспир в “Отелло”:

Ты для того ль бледна, как белый лист,
Чтоб вывести чернилами «блудница»?

В “Лукреции” Шекспир еще более актуализирует смысл этого цвета:

На черных крыльях похоти хмельной…

В. Набоков в «Других берегах» замечает: «…словно я бодлеровский дон Жуан, весь в черном». Стефан Цвейг видел в противоречии черного цвета и общепринятой морали белого — “черный флаг аморализма”. Часто черный цвет ассоциируется с пустотой и горем. С сексуальностью Черной Девы. Действительно, в пережиточных обществах этнографы встречались с такой магической характеристикой женского «низа» как чернение половых губ, «Для того чтобы больше понравиться».
Как характеризовал моду начала XIX века Гете, женщины ходят теперь исключительно в белом, а мужчины в черно. Как поглощающий все цвета спектра, черный цвет великолепно сказывается на состоянии организма, объединяя в себе все их лечебные свойства. Поэтому он может использоваться и как общеукрепляющее средство для поправки ослабленного здоровья. И, как писал Дехлеви.
Выпью только для того,
Чтоб взбодриться, не хмелея,
Все равно от черных кос
Неизбежно опьянею.

И в только этом смысле можно только согласиться с утверждением Элизабет Бремон о том, что черный представляет собой образ хаоса. Вместе с тем, следует помнить, что хаос и физически, и метафизически характеризуется максимумом энтропии, а черный цвет — как “скрытая энергия”, например, бессознания — являет собой максимум негэнтропии, то есть максимальные возможности для восстановления жизненной энергии, которая в нем заключена.
В рассуждениях о душе человеческой Платон (Федр, 253 d) наделил черным цветом именно эту, бессовестную ее часть, которая (вопреки традициям общества) неистово добивается своих низменных желаний. В хроматизме эта бессовестная часть души человеческой, или как ее определил Платон — «друг наглости и похвальбы» — несет семантику всех телесных потребностей, то есть того, что Фрейд обозначил бессознательным, а мы — бессознанием.

4.3.3. Психология черного цвета
С этих позиций можно легко понять, почему психология цвета утверждает, что лица, выбирающие черный цвет и ставящие его на первое место (среди ахромных), находятся в оппозиции к обществу. Испытывают явное отвращение к происходящему. Проявляют агрессивность в сочетании с деструктивной и импульсивной тенденциями, негативизм, конфликтность и демонстрируют четкую позицию протеста. Так, и де Боно  связывает черный цвет с негативизмом и искренней убежденностью в том, что «никогда в жизни ничто не может складываться так, как надо».
При этом негативизм черного цвета не имеет отношения к разрешению проблем, он лишь указывает на их наличие. Образно говоря, черный — критик, а не творец, аналогично тому как женское бессознание в состоянии аффекта критикует все то, что творить придется мужскому подсознанию (см. серый цвет). Так, анархизм (от греч. anarchia — безвластие) возник где-то 150 лет назад в противовес крепнущим государственным и социальным институтам (характеризуемым белым цветом — см. белый). Поэтому черный цвет можно по праву считать архетипом анархизма.
Действительно, черные одежды носят обычно агрессивно настроенные упрямцы, протестующие анархисты и др. Поэтому в нем можно видеть и помощь слабовольным пациентам в укреплении силы духа. “Черный юмор” — это переворот интеллекта (обратный религиозному перевороту в посту). Здесь уже правит не белое сознание, как в сатире, и не подсознание, как в юморе светлом, обычном. Здесь правит бессознание и его черные законы. Черный цвет одежды выбирают те, кто пошел против общества, против общественного сознания. Это нигилисты и анархисты XIX века. Это и фашисты 10-х, и битники 50-х, и рокеры 80-х, и бандиты 90-х годов XX века.
Любопытное по своей проницательности толкование белого и черного цветов дает Татьяна Забозлаева, когда говорит о причинах их возникновения в период ампира. Считая белое и черное принципиальным отсутствием красочности, она пишет: “К власти пришли строители нового мира, которые все начинали с нуля…” Смысл этого сочетания раскрывается просто: от бессознательной жизни (черный) перейти к сознательному (белый) построению нового мира… Действительно, и большевистские ленинцы 20-х, и американские мафиози 30-х, и российские бандиты конца 80-х — начала 90-х годов или банкиры конца XX века — все они начинали с нуля. Все они начинали с черного.
Вместе с тем мрачность черного цвета никак не сказывается на его чрезвычайной популярности у женщин. Ибо в наше время критерии кардинально изменились и черный цвет стал символом утонченности и элегантности. Это до сих пор удивляет психологов: нравится одно, выбирают другое, а носят третье… Здесь-то мы и видим всю “противоречивость” логики женского интеллекта, всю жизненность логики бытия в одной и той же «женственной» категории ИНЬ: сознанию нравится белый, для мужа выбирается серый, а для себя, для бессознания — черный.
И здесь же мы сталкиваемся с якобы противоречивой «цельностью» этой логики в масштабе мировой культуры. Как известно, на Западе женщины обычно носят белые одежды («Женщина в белом» и т. п.), тогда как на Востоке — черные (черные мандилы у хевсурок, черные покрывала (буибуи) у кениек и т. п.).
В трауре же, как и в любых других экстремальных условиях жизни женщины одевают черное на Западе и белое на Востоке. Замечу в связи с этим, что мода на черные повседневные одежды в России 1998/2001 годов определялась именно этими экстремальными условиями жизни, то есть стрессовой ситуацией женщин, одевшихся в черное. Итак, во всех случаях женщина оказывается правой — и белый и черный являются женскими цветами ИНЬ. Женщине остается лишь выбирать.
Хотя и оказывается, что не все женщины знакомы с целительным свойством черного цвета. Например, сексологи и сексопатологи лечат аноргазмию советами типа “сосредоточьтесь на своих ощущениях, и вы достигнете оргазма”. Казалось бы, все правильно: ощущения отвечают функциям бессознания, возбужденное состояние которого и должно доминировать в половом акте для достижения оргазма. Но программная установка сексолога на “сосредоточение” обязательно включает тормозящее все и вся сознание. Белый цвет последнего никак не вписывается в черный цвет бессознания…
Это не метафора. В самом деле, зрелым женщинам известны приемы переключения обыденного сознания на доминанту бессознания ярким представлением черного цвета… “Back-out”, как утверждают англичане… И этот-то черный и рождает то самое сновидное состояние интеллекта, когда наяву все бывает лучше, чем в самом хорошем сне… В этом и заключается “сексуальность черного цвета” — ни-о-чем-не-думание, не-сосредотачивание, вообще-ничего” — только черный цвет бессознания. И сам собою приходит оргазм…
Считается, что черное белье вошло в европейскую моду с сексуальной революцией. Однако задолго до этого в галантном веке были модны черные мушки, в конце XIX века стали модны бархотки на шее (“Олимпия” Мане), черные чулки и т. д.
Любовный акт — это измененное состояние интеллекта. Именно интеллекта, как хроматической модели личности. Интеллекта, перевернутого прежде всего у женщины. Отрешиться от всех условностей своего (общественного!) сознания. Делать все наоборот — то, что в обычных условиях жизни делать нельзя… «Праздничная, перевернутая культура», как ее обозначал М. М. Бахтин. А Гюисманс в знаменитом романе «Наоборот» даже описал в цвете подобный переворот: кушанье сервировано на черной скатерти, столовая обтянута черным бархатом, дорожки в саду посыпаны золой, в бассейн налиты чернила и обнаженные негритянки подают «русскую еду»: черную икру и черный хлеб.
В связи с цветовым описанием русской еды вспомним, что в средней полосе России очень часто встречаются и аналогичные названия рек и речек «Черная» , о семантике которых можно лишь заметить, что как и будущее время, они остаются неизведанными, неизвестными, в общем черными.
Так, Платон диалектически полагал черный цвет наиболее верной характеристикой будущего времени. В народе эта характеристика сохраняется и сегодня: «отложить денег на черный день», это значит — на неизвестное будущее. Об этом говорит и семантика черного ворона, который может «накаркать» недоброе будущее. Да и примета с черной кошкой говорит о некоем будущем (единственное различие: в России она перебегает дорогу — дурное предзнаменование, а в Англии, к примеру, — доброе). Николай Гумилев также связывает черный цвет с непознаваемостью будущего:

Ну, собирайся со мною в дорогу,
Юноша светлый, мой сын Телемах!
Надо служить беспощадному богу,
Богу Тревоги на черных путях.

Итак, рассмотренные выше данные позволяют заключить, что, во-первых, черный цвет сублимирует в себе хроматический архетип иррационализма (анархизма, терроризма и т. п.). Во-вторых, черный сублимат непосредственно связан с общемировым бессознанием женщины в хроматической модели интеллекта. И, наконец, в-третьих, временной аспект черного сублимата — будущее: “Не знаем, куда придем… Нам туда не заглянуть никогда…”


Глава 5. Материальность теплых цветов

Название «теплые» эти цвета получили вследствие того, что оказались жестко связанными с цветами «теплых» предметов: солнце, огонь, жар, кровь и т. п. Как отмечал Гете в § 764 «Хроматики», цвета положительной стороны [цветового круга] суть желтый, красно-желтый (оранжевый), желто-красный (сурик, киноварь)…вызывают бодрое, живое, деятельное настроение.
Макс Фридлендер, по-видимому, хорошо знакомый не только с теорией Гете, но и с концепциями Шопенгауэра и Освальда, так сказать, антропоморфизирует цвет, полагая, что теплые цвета выражают близость, замкнутость, интимность, приземленность. В самом деле, ниже мы столкнемся с этими свойствами теплых цветов не только в их прямом, но и в переносном смысле.
Согласно исследованиям французских ученых, теплые цвета выражают возбуждение, силу, власть, мощь, активность, задор, радость и веселье. Эти цвета возбуждающе действуют на интеллект прежде всего через симпатический отдел вегетативной нервной системы, который связан с функционированием таких функций бессознания как пищеварение, сердцебиение, терморегуляция и т. п.
Как при активации симпатического отдела, так и при действии теплых цветов бессознание противостоит внешнему воздействию различными путями. Здесь и расширение зрачков, и увеличение адреналина в крови, и усиление сердцебиения, и расширение бронхов, и выведение глюкозы из печени и т. п.
Эксперименты с рН-метром показали, что воздействие на интеллект теплыми цветами обладает своеобразным окислительным эффектом. Теплые цвета характеризуют экстравертные типы интеллекта, то есть людей все мысли и чувства которых направлены на внешний мир.

5.1. Красное либидо «мужчины»

Не пугайся слова «кровь» –
Кровь, она всегда прекрасна,
Кровь ярка, красна и страстна,
«Кровь» рифмуется с «любовь»
Булат Окуджава

Как грудные младенцы начинают первыми выделять красные игрушки из всех цветных, так и первобытные люди первым (после белого и черного) выделили и вербально опредметили красный цвет. Так, если в могильниках древних обществ начиная с эпохи нижнего палеолита красной охрой посыпали тела умерших в знак воскрешения из мертвых и очистительной силы огня, то перед обычной охотой мужчины красились в красный цвет для придания своему духу энергии, активности и бесстрашия.
У австралийских аборигенов первая стадия обряда инициации (то есть посвящения юношей во взрослое состояние) состояла в уводе посвящаемых из стойбища несмотря на имитируемое сопротивление женщин. При этом тела мальчиков обязательно раскрашивались кровью или красной краской в знак того, что одновременно с испытанием смертью они получали второе рождение.
У бушменов самцы антилопы изображались только охрами красного цвета. В Древнем Египте красной или красно-коричневой краской всегда окрашивались изображения богов, а нередко и мужчин. В Китае красным цветом обозначалась исключительно мужественная категория ЯН. Иначе говоря, красный — мужской цвет, который на Западе до сих пор ассоциируется с левым экстремизмом (коммунизмом). Как пишет Джон Фоли, красный — наиболее агрессивный цвет.
В иудаизме красный цвет символизировал не только мерзости и разные грехи, но и сам День Страшного суда. Но одновременно красный украшал и стены первых иудейских храмов, и одежды первосвященников, и одеяния воинов. Так (Наум 2: 3), щит героев Израиля красен, воины его в одеждах багряных... в день приготовления к бою. Ибо, как писал Шерцль: «Красный — есть символический цвет войны и проливаемой крови».
???
В буддизме красный наряду с коричневым цветом характеризует цвет отца и означает материальность, радость, активность, созидание и жизнь. Так, согласно давней традиции, китайцы и монголы посылают друг другу красные полоски бумаги, которыми без каких-либо слов желают счастья и выражают любовь и уважение. Как отмечали этнографы середины XIX века, «в новейшее время лучшая часть духовенства (буддисты) отреклась от безбрачия и носит красные шапки».
Тантризм же наряду с экстрасенсами связывает энергетический центр красного цвета с усилением жизненной энергии и повышением иммунитета или выносливости, а также с той или иной степенью неуравновешенности нервной системы и эгоцентризма. Индийские иоги усматривают в ауре красного цвета следующие оттенки и смысловые значения: красный с оттенком пламени — чувственность и животная страсть, красный на черном фоне — гнев от ненависти или злобы; красный на зеленом фоне — гнев от ревности.
У древних греков красный это также активный мужской принцип как противовес пурпурному, царскому и пассивному женскому принципу (по цвету длиннополых восточных одежд). Это прежде всего цвет Эроса как божества страстной любви и Ареса — бога войны. Воины Спарты, Карфагена и Рима одевали во время войны красные плащи и туники. На триумфальных шествиях римские полководцы выступали в одеяниях красного цвета; а после особенно важных побед даже окрашивали все свое тело в красный цвет.
Красный как наиболее выразительный, насыщенный, яркий цвет означал у первых христиан любовь Бога, огонь Веры, а также кровь Христа и гнев божий.. В иконографии многие символические значения были непосредственно связаны с оттенками данного цвета. Поскольку же оттенки красного — особенно в русской иконе — поражают своим богатством (алый, багряный, багровый, червчатый, кармазинный, смородиновый, брусничный), то и символика красного цвета содержит огромнейшее разнообразие смыслов и значений.
В изобразительном искусстве иконография закрепила за отдельными персонажами Нового завета определенные тона одежд. Так, Бог-Отец обычно изображался в багрово-красных одеяниях, святая Троица — в красных, синих и зеленых, серафимы — в красных, апостол Павел — в красных и зеленых.
С другой стороны, багряно-красный цвет посвящен Святому Сыну, что позволяет понять и ассоциации красного со Страстями Господними. С кровью Иисуса Христа, пролитой во спасение человечества. “Убеление риз кровью Агнца” — что это, как не осознание своего бессознательного порождения через мучение. Дни святых пишутся красным цветом, откуда и произошло известное выражение «красный день календаря».
В православной символике темно-красный (пурпурный) цвет богослужебных облачений означает высшую духовность и крестный подвиг Спасителя и, соответственно используется в праздники и дни памяти о Кресте Господнем (Воздвижение и др.). Красный же — как знак страданий за веру Христову — в праздники и дни памяти мучеников. В литургии католиков красные тона также установлены в память о распятии и мученичестве.
В чувственных образах цвета пламенности и огня (как карающего, так и очищающего) выявляются и «божественные энергии» красного цвета. Ибо — это также и цвет животворного тепла и крови Христа, а значит, — по богословской аргументации, — знак истинности его воплощения и грядущего спасения рода человеческого.
По мнению искусствоведов с этой семантикой связано и наименование «пламенный», которое получил огненный серафим — представитель высших чинов небесных сил — в иконе «Успение Богоматери» (оборот «Богоматери Донской») XIV в. Этот образ принято приписывать Феофану Греку, который представил Христа с душой Богоматери, осененного ярким пламенем божественного огня, который словно вспыхивает от ярко-красного огонька свечи, горящей у ложа усопшей Богоматери.
В православии красный цвет вслед за белым продолжает пасхальное богослужение как символ неизреченной любви Бога к роду человеческому. Как цвет крови он используется также в красных или багряных облачениях, надеваемых для служб в честь мучеников. В католичестве красный цвет символизирует не только дни мучеников, но и собственно Троицу. Этот же цвет, означающий рвение в вере, силу и достоинство, присвоен одеждам кардиналов как слуг Папы.
В исламе мужчинам обычно запрещено носить красные одежды и золотые украшения. Ибо, с одной стороны, это цвет украшений в праздники. Так, например, в день свадьбы отец невесты обязательно опоясывается алым кушаком, а сама невеста (до недавних «европеизирующих» времен) одевала оранжево-красные одежды. С другой стороны, иранским мусульманам, шедшим на войну (с Ираком) на лоб повязывалась красная лента — символ мученичества .
Каббала же наделяет красного бога солнца строгостью и непреклонностью. В алхимии “красный” символизирует “мужской принцип”, связанный и с Драконом, и с Солнцем, и со Львом различными стадиями “Великого опыта”. В масонском обряде наиболее ярко это следует из алых “цветов борьбы” андреевских лож. Близки к ним и красные тона “Королевской арки” или тевтонических крестов высшей ступени посвящения.
В геральдической радуге красный трактуется как погасший гнев Бога. При возведении в почетный сан рыцаря благородного человека одевали в белое, красное и черное платье, где красное символизировало кровь, которую он должен был проливать в защиту церкви и государства. О том, что красный цвет буквально олицетворяет собой фанатизм и беспощадную силу мужчин говорят и психологи.
Обыкновенно красный цвет ассоциируется с мужским активным принципом, с кровью, с огнем. Практически все культуры исповедуют этот принцип. Так, согласно Гете, энергичные, здоровые, суровые люди находят особое удовольствие в этом цвете. Склонность к нему обнаружена повсюду у диких народов.  Кандинский также считал красное ничем не ограниченным цветом, в котором сказывается как бы мужественная зрелость. И в этом смысле красный цвет — оригинален.
Оригинален он и как первый цвет, появившийся и в фило-и в онтогенезе. Оригинален и в том смысле, что и отмечаемая Витгенштейном, постоянная оригинальность мужества, о которой его же словами можно сказать: «Гений — это мужественность таланта». Поэтому вряд ли можно считать совпадением, что именно при красном цвете создавали свои возбуждающие и страстные творения Вагнер и Мопассан.
Сравним с этим действием красного цвета и то, как Николая Гумилева

…опьяняет красная повязка.

Сопоставим английские обороты “to see red” (прийти в ярость, в бешенство) и “to paint the town red” (предаваться веселью, устраивать шумную мужскую попойку) и, может быть, поймем, почему красный цвет практически всеми культурами считался и считается показателем мужественности, или, как сейчас принято говорить, маскулинности.
Об этом говорят и женщины: «Я полагаю, что красный цвет связан с мужскими проявлениями и физиологией — сексуальной потребностью, кровью, деструктивными тенденциями и способностью отстаивать свои интересы». Так пишет профессионал-психотерапевт Джоанна Келлог, имевшая достаточно большую практику для выработки адекватного мнения о цвете.
По данным У. Бера, некоторых людей, этот цвет возбуждает и опьяняет так, что у них резко понижается рациональный контроль за своими действиями. Об этом «говорят» и младшие школьники, которые начинают капризничать и безобразно вести себя в классах, окрашенных именно в красный цвет.
Об этом говорит и случай с Антониони. Так, когда он начинал снимать «Красную пустыню» в помещении с ярко-красными стенами, то его сотрудники постоянно ссорились, выясняли отношения и чуть ли не дрались. Однако как только помещение было перекрашено в зеленые тона, все успокоились и съемки продолжались уже без каких-либо эксцессов.
Поговорка “Красное дураки любят” справедлива не только в России, ибо красное — это средоточие бессознательного, физического, физиологического. Красный фонарь, например. Или красный цвет «мужской категории» ЯН в традиционном Китае. Или красный цвет бога войны — Марса. Или красные накидки самых воинственных воинов — лаконийцев и римлян. И, наконец, красный цвет крови.
Если все это не убеждает, то вспомним имя нашего прародителя: Адам означает “красный человек”. И, вероятно, не только войну или стыд имел в виду Марк Твен, когда давал весьма лестное определение для мужчины: «человек — это единственное существо, которое краснеет или, по крайней мере, должно краснеть» .
Символика красного цвета у англичан Нового времени в основном совпадала со многими народами, например, с русским, для которого красный был образом огня и солнца в их ощутимо языческом аспекте. По-видимому, эти значения красного и привели к тому, что практически повсеместно он стал «цветом» Нового года.
И в России красное стало синонимом красивого. Красная площадь, красный угол, красная строка. И даже дйвица у нас, и та — крбсна. А ведь красным характеризуется экстремальное состояние женского интеллекта при оргазме, месячных и родах. Не зря же в древних и пережиточных обществах красным цветом наделяли шаманок в их экстремальных службах племени. И красным же цветом экстремумов смущения или стыда наделяется женщина, но не мужчина, который, как мы только что видели, и так красный.
В Европе красный цвет одежды соответствовал действию, горению, страстности, желанию и воле к победе. При Бургундском дворе красные одежды означали “пламенную и страстную любовь”. Сочетание красного с черным — “смерть любви”, а красного с голубым — “непоколебимую верность вечной страсти”. Отсюда возникают ассоциации и с любовью, с сексуальным возбуждением, страстностью и т. п. Так, Н. Гумилев, к примеру, писал о мучительных красных лобзаниях.
Освальд Шпенглер красный цвет называл цветом материи, близости и языка крови: «Красный — это собственно цвет сексуальности; оттого он — единственный цвет, действующий на животных. Он предельно близок символу фаллоса» Как аполлонический и политеистический цвет, по Шпенглеру, красный — цвет переднего плана, также и в социальном смысле, стало быть, цвет шумного общения, рынка, народных празднеств, цвета наивной беспечной жизни, точечного существования.
«Красный это образ либидо, — пишет Элизабет Бремон и приводит в пример красный фонарь борделей, отмечая, — Красный цвет связывается прежде всего с нашей телесностью — с цветом чувственности, с цветом архетипического соблазнения женщины, с цветом силы, мощи и господства». Уточняя это положение, она практически следует принципам хроматизма: «Нам приходится «краснеть от удовольствия в чувственности приходящего жара. Поэтому красный — цвет, не контролируемый нашим сознанием, цвет игры, либидо и удовлетворения» .
В Англии XYII века существовал “цвет пламени”, или “огненный”, — красный, отличный от “королевского цвета”. Он выражал пламенную страсть. Вдохновенное горение и был цветом сценических любовников. Но он пользовался также большой популярностью и в реальной жизни, не только в костюмах, но и в быту. Например, подушки, обтянутые огненным шелком, считались элегантными не только на постели, но и в экипаже.
К “огненному” у Шекспира примыкал “цвет Кэтрин Пир”, а в просторечии “честная шлюха”. Его любили профессионалки, вроде приятельницы Фальстафа Долль Тершит. И когда она появлялась на подмостках в платье такого цвета, зрители без слов понимали, что она за птица. Но вряд ли моральный облик куртизанки мешал им любоваться ее нарядом. Во всяком случае, разгульному принцу Гарри само благодатное солнце представляется “пригожей горячей девкой в платье из огненной тафты”.
Не зря Рембо полагал, что женщину в красном легко соблазнить. Ибо красным цветом она уже «высказывает», что была бы не прочь испытать некоторое возбуждение. В самом деле, с позиций модельеров и женщин, «красный цвет действует возбуждающе, но при этом он привлекает внимание и оттеняет кожу лица».
С другой стороны, красные фонари во всем мире показывают путь туда, где предлагается сексуальное возбуждение, отмечает Г. Клар. Вспомним, что мужчины красный цвет считают любимым много чаще, чем женщины. Хотя он одинаково сильно возбуждает оба пола. Возбуждение это сугубо мужское — физическое, мускульное — типа красного коня Петрова-Водкина, которые, по-видимому, могли вспоминаться и Марине Цветаевой:

Посмотрим, посмотрим — в бою каков
Гордец на коне на красном!

Согласно Гегелю, красный как деятельный, конкретный цвет представляет мужское, господствующее, царственное начало. Так, и по сведениям Аллы Черновой, ярко-красный с малой примесью желтого считался «королевским цветом. Однако в своих костюмах короли Англии любили разные оттенки красного. Так, Эдуард VI предпочитал “цвет крови”, Мария Тюдор — “рубиновый”, Елизавета I — “цвет гвоздики”, означающий безопасность. Рубиново-красный, “гвоздичный”, “винный” почитались также цветами власти и могущества (см. Пурпур).
Красный был также символом праведности и мученичества. Мария Стюарт в момент казни была освобождена от верхнего платья и предстала в нижнем — из алого шелка. Представляется, что смысл такого наряда королевы на эшафоте тот же, что и в изречении “В моем конце — мое начало”, алый — символ воскресения. Красный цвет означал также царственность и возрождение.
У шекспировских воинов-лица, красные от гнева, окрашенные кровью доспехи и мечи. Франты, желающие, скажем, своим видом показать, что они жаждут убийства соперника, могли одеться в “цвет крови”. Он означал жестокость, и ярко-красный цвет был цветом палача. В “Макбете”, описывая убийство, Банко говорит:

В цвет ремесла себя окрасив, спали убийцы у дверей.

Красный цвет часто вызывает волнение, беспокойство и усиливает нервное напряжение. По данным де Боно красный является очень эмоциональным цветом, так как символизирует гнев, ярость и внутреннее напряжение Януш Корчак также связывал багрянец с гневом и возмущением. Повышая уровень активности, красный заставляет больше внимания уделять и окружающему миру.
По-видимому, с этим свойством красного цвета частично была связана не только его семантика, но и символика. Так, в середине XIX века была создана международная организация Красный Крест (Международный Красный Крест), заботящаяся о раненых и военнопленных во время войны и помогающая гражданскому населению во время стихийных бедствий, эпидемий и т. п. В мусульманских странах появились аналогичные организации Красный Полумесяц (Общество Красного Льва и Солнца в Иране).
В качестве политического символа, как упоминают античные авторы, впервые красный цвет использовали во Фригии восставшие рабы, которые в качестве отличительного знака носили красные фригийские колпаки. Красный цвет был применен также во время антифеодального восстания иранских крестьян в провинции Торган в 778–779 гг. и многих других восстаниях. Одно из последних использований красного цвета во время восстаний на Востоке в доимпериалистическую эпоху относится к середине XIX века (1850—1864 гг.), когда красные военные знамена применялись во время восстания тайпинов в Южном Китае.
По данным В.В. Похлебкина, в Европе красный цвет получил значение символа восставших против монархической тирании, начиная с 1789 года, когда он был отнят — как регальный цвет — у короля и стал цветом санкюлотов и якобинцев, носивших красные «фригийские» шапочки и шарфы. В 1832 и 1848 годах красный цвет был цветом восставших во Франции и Германии революционных масс, участвовавших в буржуазно-демократической революции своими отдельными отрядами и объединениями.
С 1871 года, после Парижской коммуны, красный цвет становится символом пролетарского международного революционного движения. Именно как таковой его с 1876 года принимают русские революционеры, а с 1898 года красное знамя становится партийным знаменем РСДРП. В 1917 года красный цвет становится символом коммунизма. Поскольку коммунизм возник около 150 лет тому назад как оппозиция доллараровой религии США, но исключил из оранжевого (архетипа утопического социализма) желтый (архетип женского бессознания), то его красный цвет является не только символом, но архетипом коммунизма.
В силу аберрации глаза и двойственности цветового зрения хроматические свойства красного таковы, что днем он приближается к нам, выступает вперед и даже наступает, надвигается на нас. А в сумерках служит фоном и создает странное впечатление глубины, происхождение которой также не оставляет в покое. Поэтому мощное возбуждение психики от красного цвета имеет весьма навязчивый характер, своего рода принудительный стимул к активной экстраверсии, то есть к деятельности, направленной вовне личности.
В этом принуждении участвует весь организм человека. Пульс учащается и усиливается. Увеличивается артериальное давление крови и внутриглазное давление. Дыхание учащается и углубляется. Активизируется мускульная система. Увеличивается скорость движений, так как время в красном цвете переоценивается. Может, поэтому красные стены бистро и кафе располагают людей к более быстрой еде. С чем же все это может быть связано? Не с внутренним ли представлением этого цвета, который и вызывает все эти реакции? 
Красный цвет может вызывать также состояние сильного возбуждения и агрессивности. Поэтому предпочтение красных цветов чаще встречается у молодых людей и лиц, которых природа наделила импульсивными чертами характера. С другой стороны, равнодушное отношение или неприязнь к этому цвету может указывать на упадок жизненных сил и снижение сексуальных возможностей человека.
Эксперименты показали, что при красном свете наблюдается стеническая реакция и переоценка временного интервала, более свойственная мужчинам. Заметим, что и количество красных кровяных телец (эритроцитов), и скорость движений всегда больше у мужчин. Женщины же объективное время вечно недооценивают — вечно опаздывают — поэтому и живут дольше. По сравнению с белым красный цвет освещения в 2 раза увеличивает силу сжатия кисти. Да и вообще, за счет возбуждения нервной системы красный вызывает в начале резкий подъем работоспособности.
Например, производительность труда уже через 10 минут повышается на 26%, ибо увеличивается мышечное напряжение и скорость движений. Ускоряется реакция “счет чисел”. Однако при адаптации к красному цвету число правильно решенных задач снижается на 20%, а производительность труда — на 34% (после 20 минут адаптации). Появляется цветовое утомление, приводящее к дальнейшему понижению работоспособности.
Соотнесение звука и цвета показывает громкий характер красного. Как отмечал Кандинский, светло-тепло-красное возбуждает чувство громкого триумфа и напоминает звук фанфар; киноварь же звучит подобно трубе и может быть поставлена в параллель с сильными барабанными ударами. Спокойно его не вынести. К нему применимо, наверное, только определение Шопенгауэра: Сила шума, которую спокойно может вынести человек, обратно пропорциональна его умственным способностям и поэтому может служить довольно точным мерилом этих способностей.
Какие же способности у красного цвета? Психологами отмечено, что ношение красных очков спортсменом повышает его реакцию и выносливость. Выявляет боевую борцовскую решительность в его характере. Красный более характерен для вкусов молодых. Если до 20 лет он часто ставится на первое место, а к 30 годам — несколько реже, то к 60-ти красный уже стоит где-то в середине цветового ряда предпочтений. Красный цвет помогает активно преодолевать жизненные препятствия. Улучшает динамичность жизни и даже предприимчивость.
Поэтому в качестве возбуждающего красный весьма эффективен при лечении депрессий, подавленности и меланхолии. Немецкими исследователями давно отмечалось, что красные цвета соответствуют холерическому темпераменту. Хроматическое соотнесение типа темперамента с так называемыми основными цветами Люшера было основано на гипотезе о резонансном взаимодействии внешнего и внутреннего цветового пространств, принципы которого были намечены Рудольфом Арнхеймом.
Так, при хроматическом соотносении красного цвета с каким-либо типом темперамента оказалось, что внутренним красным цветом характеризуются прежде всего холерики При этом среди холериков статистически достоверно преобладают мужчины. Об этом писал еще Вячеслав Иванов: «Мужская природа гения часто роднит его с темпераментом холерическим, неблагоприятным для таланта».
Вместе с тем, сопоставление люшеровской интерпретации цветов, данных цветового теста отношений (ЦТО), тестов Айзенка по шкалам экстра-интраверсии, нейротицизма (EPI) и хроматических характеристик интеллекта позволило выявить связь каждого из типов темперамента с доминантой определенного компонента интеллекта.
Так, если по Люшеру выбор 3-го цвета на 1-м месте определяется такими характеристиками как активный, наступательно-агрессивный, то по Айзенку (EPI) — возбудимый, агрессивный, импульсивный, беспокойный, локомоторный, а ЦТО называет его энергичный, напряженный, уверенный. В хроматизме же именно с этими характеристиками связана именно доминанта «мужского» бессознания при нормальных (N) условиях опыта. Так как эта связь достоверно подтвердилась и на примере цветового круга, то число темпераментов может быть равным числу полихромных фокусных цветов с максимальной насыщенностью. То есть числу спектральных тонов, по Ньютону—Гете.
С. Пэнкост использовал красные световые ванны при лечении параличей, истощения и туберкулезов третьей степени. Доктор Вайс рекомендовал одевать во время цикла красные трусики или колготки для уменьшения болей и напряжения. Рекомендации оказались достаточно плодотворными. Вайс объясняет это действие цвета эффектом резонанса и близостью этой зоны к красным цветам. Объективно же это действие можно объяснить с позиций меньшего содержания гемоглобина в артериальной крови женщин, вероятно, компенсируемого красным цветом белья.
Из-за значительной проникающей способности в кожу он болеутоляюще воздействует на нервную систему и способствует заживлению ран. Поэтому в процессе цветолечения резко уменьшаются воспалительные явления. С помощью эндоскопа в красном свете лечатся язвенные болезни желудка, воспаления гениталий и др.
Хорошо зарекомендовали себя рекомендации по лечению красным цветом острых экзем, кори, оспы, рожистых процессов и др. Наиболее эффективен при лечении гиперстезии как основы большинства симптомов неврастений. При этом часто проходят головные боли, головокружения, а также боли в позвоночнике и др. Красная шерстяная нитка, обвязанная вокруг ушиба, издавна использовалась для снятия боли и скорейшего выздоравливания.
Красный стрептоцид как прообраз современных сульфаниламидных препаратов спас жизнь не одному поколению. Нередко красные цвета успешно используются для лечения детской анемии и апатии, так что увеличивается число эритроцитов. За счет выделения адреналина при воздействии красным цветом повышается физическая активность. Улучшается пищеварение. Улучшается аппетит и растет вес ребенка. Возможно, это и привело немецкого исследователя семантики цвета Ульриха Бера к соотнесению красного цвета с возбуждающей материей жизни, то есть по нашей терминологии — с бессознанием.
В заключение этого раздела обобщим результаты проведенного анализа. В хроматизме красный цвет сублимирует архетип тотемизма и, в частности, коммунизма. В сублимате же красного цвета заключено хроматическое проявление мужского бессознания при нормальных и женского при экстремальных условиях жизни.

5.2. Телесная близость оранжевого

Непосредственно этот цвет связан с цветом тепла как объединяющего в себе солнечное сияние желтого и жизненную силу красного цвета. Символически этим цветом в Древней Индии обозначали «эротическую настроенность обоих полов». Авторы книг о семантике цвета на Западе также считают, что оранжевый может содержать в себе сексуальное значение. Так, по их данным, этот цвет доминирует в живописи подростков с развитым либидо.
Купер и Мэтьюз полагают, что в силу основной ассоциации оранжевого цвета с пряностями и пикантностью этот цвет используется в одежде также весьма умеренно. Ибо, как и пряности, так и он, — используемый в небольших количествах, — напоминает радость, веселье и яркое солнце, Однако его избыток покажется нахальным и наглым. А это, как они пишут, уже выглядит вульгарным и дешевым. Впрочем, как и излишнее проявление либидо.
Однако это касается исключительно западной культуры, которая, по-видимому, принципиально не любит оранжевый цвет. Хотя и на Западе не все придерживаются этого мнения. Так, активно творивший жизнь более 80 лет Иоганн Вольфганг Гете в §773 «Хроматики» отмечал, что оранжевый цвет приятен в обстановке и в той или иной мере радостен или великолепен в одежде. На Востоке же, действительно, любящем пряности, оранжевые одеяния встречаются много чаще вплоть до настоящего времени.
В буддистских и других восточных верованиях шафраново-оранжевые одеяния служителей культа или монахов (в основном в Тибете, Монголии, Индокитае) символизируют отказ от всего, отсутствие желаний, отречение и смирение во имя одновременного сочетания в себе функций также обоих полов. Тантрическое же учение усматривает в оранжевом энергетическом центре способность вознесения к чистому искусству (сублимация?). Здесь же появляется и возможность освобождения от таких пороков, как страсть, похоть, жадность, ревность и т. д.
Экстрасенсы находят в ауре ярко-оранжевых оттенков различные черты. С одной стороны, оранжевый — как цвет солнца и жизненной силы — связан с аурой, указывающей на жизнесопособность и самообладание. В этом же ряду значений находится вдумчивое, внимательное отношение к другим. Приобретение аурой желтоватого оттенка соответствует некоторой застенчивости. Возможно, это имел ввиду Поль Гоген, когда придавал «желто-оранжевое покрывало непорочности».
С другой стороны, в человеке, имеющем ауру оранжевого цвета отмечаются гордость и честолюбие. Любопытно, что почти такими же значениями наделяет блестящий оранжевый народная мудрость: “Рыжий да красный — человек опасный”. Кандинский почему-то также отметил “особую неустойчивость и неравновесность” оранжевых оттенков. Каббала же придает оранжевому цвету фигуральный смысл лоска, блеска и глянца.
По данным Эдгара Кейса в раннем христианстве оранжевый цвет означал славу, добродетель и плоды земли. В православии, согласно существующей символике цвета богослужебных облачений, оранжевые цвета употребляются обычно в значении желтого и / или красного цветов и наряду с желтым (золотым) цветом олицетворяют славу, величие и достоинство. Присвоены воскресеньям как дням Господа — Царя Славы.
Около 500 лет тому назад в Европе снова возникли платоновские идеи «утопического социализма» (Томас Мор, Кампанелла и др.), но уже как оппозиция цинично-синему бизнесу протестантов, забывших о равенстве людей, обладающих животом (бессознанием). Поэтому оранжевый цвет можно соотнести и с архетипом утопического социализма, который на витке второго тысячелетия воспроизводил новые оттенки практически тех же цветов, что и в первом тысячелетии до нашей эры были у буддистов.
Вообще же, этот цвет часто ассоциируется с удовольствием, роскошью, радостью и пламенем. Почему с пламенем и т. п. — понятно. Но кто-нибудь может объяснить, почему с роскошью? Откуда могла взяться эта странная ассоциация? Мог ли быть апельсин роскошью, скажем, для мандарина? Или ассоциации наши порождены северянами, для которых оранжевый цвет — в самом деле роскошь и пряность?
Во времена французской Реставрации слово «оранж» в арго обозначало вообще женский пол, подобно тому как сегодня мы говорим «розовый». В современной Франции до сих пор существует обычай украшать волосы невесты венком из оранжевых цветов «в надежде на плодовитость», вероятно, по аналогии с тем, что цитрусовые считаются самыми плодовитыми деревьями.
В природе оранжевый цвет встречается менее часто по сравнению с остальными спектральными цветами. Именно это объективное свойство оранжевого цвета используется в окраске и / или маркировке тех объектов, которые, по возможности, придется быстро и эффективно разыскивать. Показательно, что оранжевые отенки (коричневый, рыжий, бежевый, бурый) оказались характерными только для прозы. Как констатирует В. А. Москович, в базе данных анализируемой им поэтической речи ни разу не встретились эти цветообозначения.
Действие оранжевого цвета вызывает у нас некоторое возбуждение. Менее сильное, чем от красного, и потому более приятное. Создает ощущение благополучия и веселья. Имеет сильное стимулирующее влияние на чувства. Увеличивает силу сжатия кисти в 1,5 раза по сравнению с белым.
Оранжевый цвет может возбудить и вдохновить человека, помогает ему выйти из состояния депрессии и апатии. Его предпочитают люди общительные, веселые и плохо переносящие невнимание к своей особе. Оказывает благоприятное воздействие на работоспособность при условии периодического отдыха. При длительном восприятии оранжевого может возникнуть утомление и даже головокружение. Легкое ускорение кровообращения практически не сказывается на давлении крови. Незначительно учащает пульс и дыхание.
В функциональной психологии красновато-оранжевый цвет в качестве предпочтительного означает стремление человека к переживаниям, стремление к высокому уровню активности из-за неудовлетворенной жажды приключений. Оранжевый — это активная интенсификация самораскрытия и установления контактов с окружающими. Влечение к стихийным действиям. Тяготение к неосознаваемым сладострастно-радостным впечатлениям. При этом энергия красного теряет свою целевую направленность и становится неким состоянием возбуждения.
По данным А. Черновой, в гардеробе Елизаветы, на портретах и в описаниях ее платьев часто встречается так называемый “персиковый цвет”, то есть нежный розово-оранжеватый. Он означал мечтательность, простодушную любовь и утрату. А на сцене — потерю храбрости и богатства. Он вызывал смех зрителей, так как считался цветом комических волокит, юбочников. Так, когда принц Гарри юмористически отчитывает своего придворного гуляку Пойнса за распутство, он говорит, что у того в гардеробе водятся чулки персикового цвета.
Вспомним, что абрикосово-оранжевые цвета шляпок, шарфов, галстуков и т. п. были в моде у нас не только перед Первой мировой войной, но и снова возникли в эпоху НЭПа, когда сладострастие затмевало собой всю суть мироздания. И здесь же можно отметить безудержную веселость оранжевого цвета в праздник Халлуин на Западе.
Исторически оранжевый цвет связан и с политической борьбой. Например, в Нидерландах он применялся начиная с XVI века так называемыми оранжистами, партией консервативных бюргеров, интеллигенции и мелкого дворянства, поддерживавшей принцев и правителей Нассаусской династии (принцев Оранских).
Оранжисты сохраняют свою партию до нашего времени и имеют в качестве партийных знаков оранжевые шапочки, шарфы или воздушные шары, с которыми выходят на политические демонстрации. Ответвление оранжистов, эмигрировавших в Южную Африку и создавших Оранжевое свободное государство в ЮАР и свою партию, выступало на рубеже XIX–XX веков под именем буров в войне с Англией 1900–1901 годов, также используя оранжевые флажки и вымпелы. (Одна из полос флага ЮАР до сих пор осталась оранжевого цвета.). Таким образом, семантика оранжевого цвета косвенно оказалась действенной и в символике.
В медицине оранжевый цвет оказывается промежуточным между красным и желтым. Применяется при лечении детской апатии и анемии. Доводит число эритроцитов и гемоглобина до нормы. По Вайсу, оранжевый цвет обладает стимулирующим действием на грудные железы и благоприятствует выработке молока.  Нередко поддается лечению и диспареуния, поскольку интимная жизнь в идеальном случае предполагает, прежде всего, единство мужского и женского восприятия. Оранжевый цвет и создает это единство.
Очевидно, в этом и заключается ответ на поставленный выше вопрос. Роскошь оранжевого цвета представляет собой возможность партнеров иметь одинаковые взгляды на жизнь. По-видимому, психологическая потребность в этом единстве и сказывается на предпочтениях юношей, достигающих половой зрелости. Так, по Люшеру, они чаще выбирают красно-оранжевый цвет и, по определению, имеют огромное либидо, о котором говорилось в начале этого раздела.
Оранжевые цвета благоприятно действуют на пищеварение и усиливают аппетит. Любопытную психологическую реакцию оранжевый вызывает у пациенток, страдающих излишней полнотой и диспареунией (аноргазмией и т. д.) — они его начисто отвергают. Так же, как красный и желтый. И предпочитают сине-зеленые тона.
По мнению исследователей, если оранжевый цвет можно было бы соотнести с каким-либо цветом по темпераменту, то он оказался бы ближе к желтому, чем к красному, и еще более — к коричневому, чем к желтому. Принципы хроматического соотнесения этих четырех цветов с бессознанием различных уровней (см. семантику черного, красного и желтого цветов) подтверждают справедливость этого тезиса.
Заключая этот раздел, отметим, что в хроматизме оранжевые оттенки сублимируют архетипы различных вероисповеданий Востока: даосизма, буддизма и ламаизма и т. д. Единство же мужского и женского бессознаний в оранжевом сублимате означает единство красного и желтого. То есть, единство их общечеловечески-телесных функций.

5.2.1. Коричневая приземленность

Густо-коричневое повисло
Будто на все времена.
В. В. Кандинский

Это чисто земной цвет — тут и собственно почва, и кора деревьев, и шкуры животных и т. п. И ассоциируется он у большинства людей с приземленностью, с укоренением повседневности. Так, немецкие исследователи выделяют такие качества коричневого как грубый, трудный, земляной, тупой. Вспомним, что и в Древнем Египте, и на Крите художники канонически окрашивали изображения мужчин красно-коричневым цветом. Вместе с тем, индийские традиции (передавать в цвете свои эмоциональные состояния) наделяют эротическую настроенность оранжевым и коричневым цветом.
В буддизме коричневый цвет (наряду с красным) характеризует цвет отца и означает материальность, радость, активность, созидание и жизнь. В системе религиозных верований иогов коричневый цвет ауры с красноватым оттенком выражает скупость и жадность
Если в раннем христианстве темно- и коричнево-красный означал гнев божий, то позднее его стали связывать с насилием, силой, страстностью, плотской любовью, отчего уже в XII веке красно-рыжий тон употребляется как цвет сатаны и геенны огненной.
В западной культуре предпочтение коричнево-красного цвета среди других также говорит о страстном желании физического истощения. Иногда он остается даже в случае явного переутомления. Например, при супружеской неверности или ревности. А в христианской символике этот цвет обозначает даже духовную смерть. Так, коричневый цвет одеяний Христа в западной живописи обычно связан с отречением от мира.
По мнению Л. Н. Мироновой, ислам связывает с коричневым цветом функции гибели, распада и старости. В самом деле, казалось бы, коричневый напоминает нам гниение зеленого, цвет болота под зеленым покровом, цвет торфа как сгнивших растений. И хотя в Коране фигурирует выражение “коричневый сор” (87: 4–5), мы не найдем, наверное, ни одного ковра, ни одной мечети, ни одного медресе без деталей этого цвета на зеленовато-голубом поле стен, куполов и украшений (( Цв.рис.13).
Местные жители на мой вопрос «Зачем же на таком красивом фоне мечетей и медресе делаются вкрапления коричневого?» отвечали: «Для того чтобы глаз врага нашей веры отвлекся на них и не мог сглазить божественную красоту остального».
Вероятно, поэтому коричневый цвет осуждается в одной из сказок «Тысячи и одной ночи»: «Твой цвет — цвет буйвола, и видом твоим брезгают души, и если есть твой цвет в какой-нибудь вещи, то ее порицают, а если он есть в кушанье, то оно отравлено». Однако, цвет буйвола может быть близок к цвету верблюда, видом которого не брезгают души; мечети с «коричневым сором» не порицают, а уж коричневый изюм или корицу просто любят. Поэтому мне кажется было бы не совсем обоснованным утверждать полностью негативную семантику коричневого цвета в мусульманской культуре.
В ауре тускло-коричневых тонов экстрасенсы замечают признаки себялюбия, а в красновато-коричневых — скупость и жадность. Коричневый оттенок оранжевого цвета является признаком лени и свидетельствует о беззаботности и отсутствии честолюбия. Быть может, поэтому коричневый цвет много чаще встречается в прозе, чем в поэзии. И вместе с тем, творцы — своевременно осознававшие сублиматы настоящего — ярким образом этого цвета могли наделять свою эпоху. Так, Василий Кандинский с приходом коммунистов писал :

Во всех углах загремело.
Густо-коричневое повисло
Будто на все времена.

Для любителей социальной психологии интересно отметить как менялась интерпретация коричневого цвета по отношению к социальным условиям жизни. Так, в начале 30-х годов советские психологи и искусствоведы полагали, что коричневый — спокойный, сдержанный, серьезный; выражает крепость, устойчивость, тепло; создает спокойное мягкое настроение, иногда склоняет к серьезному и мрачному .
В самом деле, люшеровская методика позволяет определить в коричневом цвете уход от интеллектуальных к сугубо телесным потребностям и даже примитивным инстинктам. По мнению психологов, лица, предпочитающие коричневые тона в одежде, имеют весьма устойчивые взгляды на жизнь. Они постоянны, умеренны, аккуратны. Коричневый цвет считают «естественным и приземленным» даже американцы.  Вероятно, именно из-за этой приземленности коричневые тона цветового окружения способствуют укачиванию, особенно в самолете.
Иначе говоря, коричневый цвет предпочитают люди солидные и сильные, но медлительные и нередко испытывающие проблемы со здоровьем. Они высказывают осторожные, консервативные взгляды, у них чаще всего отсутствует гибкость в решении жизненных вопросов. Многие из них страдают от депрессии и заболевания поджелудочной железы. Темно-коричневые тона несут в себе меланхолию, грусть и угрюмость. 
Как предпочитаемый цвет коричневый означает существование сильной потребности в отдыхе и расслаблении, поскольку символизирует беспроблемной и бесконфликтной, приятной атмосферы. Так, например, в том случае, если человек отвергает этот цвет, психологи утверждают, что он пренебрегает повседневностью, не любит рутину и банальные решения.
Бегство в коричневый цвет нередко вызывается нежеланием осознавать настоящее. Это создает зависимость от общества и нужду в его поддержке. Как ярчайшее проявление животного начала в человеке, коричневый может вызывать асоциальность и антиобщественное поведение. Больному в коричневом цвете кажется, что этим он укрепляет свое положение в обществе.
Эпитет “коричневый” нередко употребляют как обозначение политических пристрастий к национал-социализму. В отличие от итальянских «чернорубашечников» (1919 г.), для которых черный цвет символизировал бунтарство, германский фашизм отождествлялся с «коричневыми», «коричневой чумой» — по цвету униформы штурмовых отрядов Гитлера СА (в 1921–1945 гг.).  Так как германский нацизм добавил к черному архетипу итальянского фашизма оранжевый архетип утопического социализма, то в итоге появился коричневый цвет. Поэтому, в частности, для XX века коричневый цвет можно считать архетипом национал-социализма (нацизма).
Наглядную версию происхождения этого эпитета высказала Татьяна Забозлаева. Первые фашистские объединения появились в среде крестьян, для которых коричневый цвет был и привычен (земля), и необходим для жизни (хлеб). Именно эти символы сытости и благополучия показаны в романе Вайскопфа “Лисси”, описывающем безбедную жизнь героини после того, как муж стал фашистом: коричневый кофе, темно-коричневые ломти хлеба с маслом и желто-коричневым медом. Как замечает Забозлаева, коричневый — цвет нищих, прорвавшихся к медовому пирогу.
Однако лицу, увлекающемуся излишней рассудочной деятельностью и пренебрегающему земной жизнью, могут быть рекомендованы именно коричневые цвета. Коричнево-желтые оттенки свидетельствуют о потребности в забытьи или в ласково-чувственных наслаждениях (“медовый месяц”, коньяк, шампанское и т. п.). Коричнево-зеленые тона в качестве предпочтительных содействуют расслабляюще-чувственным восприятиям в ощущениях собственного тела при внешне возбуждающих развлечениях (путешествия и др.).
Коричневые тона подкрепляют интеллект эротикой, вином, телесно-чувственными ощущениями, сексуальным удовлетворением  и др. Как показывает практика, коричневый цвет периодически необходим и лицам, желающим просто “расслабиться”. То есть пожить в простом крестьянском доме, побродить по лесу или порыбачить, поохотиться и т. п., — в общем, отдохнуть от достаточно навязчивых условностей цивилизации и собственного сознания (( Цв. рис.34).
Вообще говоря, коричневые цвета выражают телесные жизненные потребности, которые в той или иной степени определяются оттенком или светлотой. Так, светлый и легкий розовато-бежевый оттенок какао может означать прежде всего материальное довольствие и сытую жизнь; желтовато-коричневатые тона светлого янтаря высказывают потребность в нежности; темно-коричневые тона могут свидетельствовать о мужской силе и желании выделиться на каком-либо светлом фоне.
В качестве вывода для семантики коричневых тонов можно отметить, что хроматическим архетипом тоталитаризма (любого вида) можно назвать именно коричневый сублимат. В частности, для XX века коричневый цвет можно считать архетипом национал-социализма. В хроматической модели интеллекта коричневый цвет моделирует доминанту черного бессознания неизвестного будущего над оранжевой “обезличенностью” мужского и женского бессознаний в настоящем.

5.3. «Желтое тело» женщины

Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце.
Екк 11: 7

Как считал Гете, «Желтый это ближайший к свету цвет…. В своей высшей чистоте желтый всегда обладает светлой природой и отличается ясностью, веселостью и мягкой прелестью». Современные исследователи семантики цвета представляют список ассоциаций на желтый по результатам опроса художников и искусствоведов: теплый, ободряющий, радостный, заманчивый, почти кокетливый.
Если уж мы говорим о гендере, то можем ли приписать эти свойства «мужчине»? Вряд ли. Вместе с тем, солнечно-желтый как цвет божественного озарения обычно ассоциируется и с цветом Афродиты, и с одеждами Афины, и с ореолом Аполлона, и с аурой Будды, и с нимбом Христа. То есть не только с обычным женским, но и с экстремальным мужским (цветом творцов).
Вспомним гендерные значения красного и вновь отметим, что различия в цвете могут относиться и к полу. Так, если у бушменов самцы антилопы обозначались красным цветом, то самки — светло-желтым. В Древнем Египте изображения богинь и женщин канонически окрашивались в желтый цвет (ср. с красным изображением богов и мужчин ( Цв. Рис.23 и 24).
В традиционном Китае (где долго царили матримониальные отношения, и женщина в связи с передачей наследства занимала центр мироздания) желтый цвет считался священным и обозначал женственность (Инь) земли (И цзинь). Относительно патриархальных обычаев Запада эта культура может считаться как бы перевернутой, то есть пребывавшей в экстремальном состоянии интеллекта.
В таком состоянии именно император мог носить самые царственные (женщины царствовали в семье) цвета. Так, при династии Цин желтый был исключительно цветом одежд и эмблем императора. Согласно Конфуцию, желтый цвет должен символизировать веру. А ведь всем известно, что большинство истинно верующих — женщины.
Индуизм улавливает в этом цвете бессмертно-жизненную истину, наделяя им семя человеческое.. В Индии новобрачная покрывает свои руки желтым Для того чтобы обозначить то счастье и единство, которого она ожидает. Будда, как аватара (олицетворение) синего Вишну, представлен в мифологии и живописи одетым в желтые одежды. Желтый цвет в буддизме означал богатство, любовь и духовность. В энергетическом центре желтого цвета тантризм усматривает увеличение жизненной силы и приобретение крепкого здоровья. Тут же находится и способность ясно излагать свои мысли (опять женщины!).
Показательно, что экстрасенсы, отождествляющие интеллект с интуицией, находят в ауре золотисто-желтого цвета высокие умственные качества и широкие, блестящие возможности. Помимо этого существует также истинный первичный золотисто-желтый цвет — показатель духовного просветления, слабо видный вокруг головы духовно-великих людей.
Золотые и желтые цвета одежд православные священники надевают на богослужения праздников Иисуса Христа (Рождество, Сретение, Преображение, Вознесение), в воскресные дни, а также в дни памяти апостолов и святителей. В католичестве светло-желтый цвет символизирует интуицию, интеллект и веру, а кроме того, истину, обретенную в откровении, и эмоциональную теплоту Солнца.
Духовную красоту характеризует золотисто-желтым цветом Каббала и франкмасоны. Желтый цвет в геральдической радуге трактовался как божественная щедрость. Однако желтый флаг в Европе означал карантин. Не зря же и Второй, и Третий рейх упорно заменяли желтый на белый в государственном флаге Германии.
Наиболее цельной картиной описания цветовой символики шекспировских времен является исследование Аллы Черновой. Так, в частности, описывая желтый как один из цветов, известных с глубокой древности, то есть с тех времен, когда невесты красили свои одежды и покрывала в разные оттенки шафранового, она констатирует, что некоторые свои древние значения желтый сохранил и до шекспировских дней.
Сюда относятся такие значения желтого как свет, изобилие, богатство. В ренессансном английском цветовом коде положительным знаком среди желтых были отмечены все золотистые цвета (“цвет согласия”, “цвет ржи”) и само золото. Согласно данным Т. В. Козловой, ювелирные изделия успешнее продаются, если они представлены на желтом или пурпурном фоне.
Заслуживает интерес и особый характер “понимания” этого цвета в России начала XX века. Желтые тона “Мира искусств” тогда прекрасно уживались с фиолетовыми цветами модерна. Примечательно, что в основе стиля модерн лежит тезис, согласно которому форма в искусстве важнее содержания. И как отмечает О. О. Савельева, источником этой формы стали природа и женщина. Модерн — стиль женский. Действительно, еще Кандинскому желтое представлялось как поднятый до большой высоты звук фанфар. А кому же более свойственны высокие тона голоса, как не женщине.
Именно это дает реальную интерпретацию желтой кофты Маяковского, в которой пресловутый эпатаж публики, на мой взгляд, был лишь внешним выражением чувств. По существу же, это была та трансцендентность его души, которая женственностью своей ощущает гармоничность, созвучность, цельность поэтической картины мира. И как истинное «Облако в штанах», Маяковский не мог не замечать чисто внешнего диссонанса — и одновременно внутренней гармонии — между мужественностью своего тела и женственностью вселенской души. Гений не мог пренебрегать внутренним. Или как он сам об этом писал:

Хорошо, когда в желтую кофту
Душа от осмотров укутана.

Желтый Бакст и сиренево-фиолетовый Врубель. Синий Блок и желтый Маяковский… “Как перевернут сновидно мир весь”. В России даже золотистому лютику было присвоено насмешливое “куриная слепота”. Вспомним: “Курица — не птица, баба — не человек”. И в России до сих пор можно встретить женщину на дорожных работах, строительстве и даже на укладке рельс.
В цивилизованном же мире желтый цвет всегда сопоставлялся с женским телом — с бессознанием женщины. Поэтому женщинам, продающим свое тело (свое бессознание) под “красным фонарем” выдавали не красные, а “желтые билеты”. Ибо красный привлекал мужчин, а желтый (как “паспорт” женского тела) характеризовал проституток. Не говорит ли и этот ряд о сочетании желтого цвета с ослепительным цветом женского тела, с женским началом. Собственно, с женственностью.
Ибо кто, как не женщина, “золотой серединой” своего сияния снимет любые крайности детей ли, мужчин или подруг? Кто, как не женщина, отдаст Богу Богово? Только женщина (Откр. 12.1):

“И явилось на небе великое знамение — жена, облеченная в солнце”.

Шпенглер называл желтый цвет политеистическим, материальным, праздничным цветом жизни, популярным, в частности, у женщин. Золотисто-желтый связывается также с лучисто-интуитивной целеустремленностью или с интеллектуальным оптимизмом. Кандинский усматривает в этом цвете бессознательное стремление к человеку — стремление перешагнуть границы обособленности каждого из нас. И кто же, как не женщина стремится к человеку… Кто же, кроме женщины все и вся материализует в нашей жизни… Кого же как не женщину мы называем праздничными цветами нашей жизни.
Д-р Вайс вслед за Кейсом полагает, что у людей, имеющих в ауре желтый цвет, от природы прекрасные умственные способности; они доверчивы и легко учатся. А кто более интуитивен, доверчив и легко учится, женщина или мужчина? Безусловно, женщина. Не зря же «солнечное сплетение» — ипостатическая суть женщины: как Солнце вообще дает жизнь на Земле, так женщина своим «солнечным сплетением» дает ее в частности.
Восприятие желтого цвета вызывает более нежное, по сравнению с оранжевым, действие на пульс и дыхание. То есть бодрое, веселящее возбуждение. Возможно, это связано с тем, что желтый цвет как бы исходит от своей поверхности и распространяется на расположенные рядом с ним цвета. А может быть, потому что желтый наиболее благоприятен для большей скорости зрительного восприятия, устойчивости ясного видения и остроты зрения. В любом случае, как писал Гете (§ 778) желтый цвет всегда несет с собой свет, а этим он стимулирует зрение, а следовательно, и нервы, укрепляя и поддерживая работу мозга.
Желтый цвет стимулирует умственную деятельность, помогает в исследовательской работе, поднимает настроение. Согласно Максу Люшеру, если вы любите желтый, то стремитесь к поиску интеллектуальных приключений и имеете самые разнообразные хобби. Иначе говоря, если вы помещаете желтый цвет на первое место, то обнаруживаете стремление к независимости и надежду на счастливую жизнь, не отказываясь при этом от активного участия в реализации своих планов.
Показательны в этом смысле так называемые желтые ленты, которые в США, являясь символом разлуки и надежды, вывешиваются (или носятся на себе) родственниками военных во время военных действий. С позиций выявленной семантики желтого цвета можно легко видеть, что люди в разлуке именно надеятся на желтый цвет как на солнечно-творческое озарение их родных и близких при выполнении опасных военных операций, и в то же время — как на женственное самосохранение жизни родственников. Таким образом, даже у американцев коллективное бессознание сохраняет свои сугубо архетипические значения цвета, — несмотря на весь пресловутый рационализм их общественного сознания.
Уже д-р Бэббитт заметил, что желтый цвет освещения (фильтры на окнах, шторы и др.) неблагоприятно и перевозбуждающе воздействует на организм, пребывающий в состоянии нервного возбуждения или раздражения.
Хроматическое соотнесение типа темперамента с так называемыми основными цветами Макса Люшера основано на гипотезе о резонансном взаимодействии внешнего и внутреннего цветового пространств, принципы которого были намечены Рудольфом Арнхеймом. Так, при хроматическом соотносении желтого цвета и типов темперамента оказалось, что внутренним желтым цветом характеризуются прежде всего сангвиниики. При этом среди сангвиников чаще встречаются женщины, чем мужчины.
Семантическая близость люшеровской интерпретации цвета № 4 («желтого»), данных цветового теста отношений (ЦТО), тестов Айзенка по типу темперамента (EPI) и хроматических характеристик интеллекта позволила выявить связь каждого из типов темперамента с доминантой определенного компонента интеллекта.
Так, если по Люшеру выбор 4-го цвета на 1-м месте определяется такими характеристиками как веселый, эксцентричный, активный, любознательный, то по Айзенку (EPI) — жизнерадостный, беззаботный, контактный, активный, а ЦТО называет его разговорчивый, общительный, открытый. В хроматизме же именно с этими характеристиками связана доминанта «женского» бессознания при нормальных (N) условиях опыта.
В середине XIX века Грасманом был сформулирован закон аддитивного смешения цветов: два световых потока, окрашенных в какие-либо цвета, при смешении дают цвет, находящийся в цветовом круге между ними. Так, например, ощущение желтого цвета может возникать не только под действием чистого спектрального желтого света, но и в том случае, если свет состоит из спектральных красного и зеленого в определенном количественном соотношении. При этом, как отмечает Н. Д. Нюберг, мы можем видеть желтый цвет, даже, если в составе получаемого света совершенно отсутствует желтый спектральный свет.
При этом нередко опускается тот факт, что интенсивность получаемого светового потока оказывается меньше интенсивности спектрального желтого. Для цвета поверхности это будет означать уменьшение светлоты и / или насыщенности поверхности образца по сравнению с этими же величинами, полученными при отражении этой же поверхностью от спектрального желтого. Иначе говоря, при освещении тел смешанным потоком для реальных тел получится не желтый, а серовато-желтый цвет образца (см. следующий раздел).
И, тем не менее, вслед за цветоведением в функциональной психологии принято считать, что цвета (выбираемые в качестве предпочтительных или отклоняемых) подчиняются закону аддитивного смешения. При этом нередко подменяются понятия света и цвета. К примеру, обратим внимание на рассуждения психологов: если к зеленому свету добавить красный, то получится желтый. Это оптическое объединение обоих цветов в желтый соответствует и психологическому началу желтого цвета.
Какое же начало существует у желтого цвета, по мнению психологов? Красный как возбуждение, а зеленый как напряжение создают в результате состояние возбужденного напряжения. Это психическое состояние приводит к взрыву, к разрядке, к эксцентрическому расслаблению, как например, смех после фразы, раскрывающей смысл анекдота. Итак, желтый выражает эксцентрическое разрешение возбужденного напряжения. Иначе говоря, как считает Г. Клар, желтый цвет следует понимать как изменение и снятие наличествующего напряжения с помощью раздражающего действия, как поиск и ожидание освобождающей разрядки, и, наконец, как собственно эксцентрическую разрядку.
Согласно концепции Люшера, предпочтение желтого означает стремление к независимости и к расширению горизонта восприятия. Значение желтого цвета обычно включает и живость чувств в самораскрытии интеллекта, и радостную бодрость при нежных возбуждениях. Сюда же можно отнести и эксцентрические устремления к снятию напряжения в познании тайн бытия, а также ожидание контактов в поисках счастья и смысла жизни. Такие люди нередко надеются на разрядку с помощью освобождения от нагрузки или от какой-либо связи, которая угнетает их как зависимость.
Желтый цвет стимулирует умственную деятельность, помогает в исследовательской работе, поднимает настроение. Согласно Люшеру, если человек ставит желтый цвет на первое место, то можно говорить о его стремлении к поиску интеллектуальных приключений и обладании всевозможными типами хобби. Иначе говоря, предпочтение желтого цвета позволяет обнаружить потребность в интеллектуальном возбуждении и надежду на счастливую жизнь, без какого-либо отказа от активного участия в реализации своих жизненных планов.
В таком случае психоаналитики рекомендуют следить, чтобы жажда перемен не привела этого человека к погоне за иллюзорными целями, которые либо недостижимы, либо не стоят затрачиваемых усилий. Это связано с тем, что приверженцы желтого цвета в ожидании возможных контактов склонны к некоторой суетливости и как следствие — к опрометчивым поступкам.
Если же человек не приемлет этот цвет, то психологи утверждают, что он может являться интеллектуально ограниченным невольником собственных мыслей, поскольку боится самораскрытия перед собственными же чувствами. Вообще говоря, если желтый цвет оказывается на последнем месте, то его интерпретируют как некое выражением поверхностного отношения к жизни. В таком случае желтый цвет кажется этому человеку слишком ярким, кричащим и неприятным.
Психологами замечено, что противникам этого цвета не хватает определенной стабильности и психологической самостоятельности. Они часто поддаются нажиму окружения, все время чувствуют себя в опасности, нередко впадают в депрессию.
Так это или нет, наука до сих пор ничего определенного сказать не может. Это связано с отсутствием информационной модели человека, то есть научного представления базовых уровней его личности. В связи с этим сопоставим ряд опытных данных для их последующей систематизации и хроматического анализа на уровне информационной модели интеллекта.
Характерная черта желтого цвета — светоносность, этим он создает хорошее настроение с позиций психологической метафизики. Физика же и физиология цветового зрения утверждают, что «эффект тумана» (при действии на глаза УФ излучения) исчезает, если пользоваться желтыми очками (из-за поглощения УФ света желтым стеклом). Кроме того, как отмечал Н. Д. Нюберг, при рассматривании окружающих предметов через желтоватое стекло, создается впечатление более яркого освещения, чем оно есть в действительности.
Практически в этом же ряду явлений находится известный водителям факт «пробивания» сплошного тумана световым потоком желтого цвета, действующим намного эффективнее, чем белый свет. Здесь же имеет смысл привести экспериментальные данные С. В. Кравкова о том, что для различения черных объектов на белом фоне наиболее выгодны желтые лучи; насыщенность же спектрального желтого имеет резко выраженный минимум по сравнению с остальными цветами спектра.
Сопоставим эти феномены с другим рядом явлений. Объективно полоса поглощения желтых образцов находится в синей и фиолетовой областях спектра. Кларк же приводит аналогичные, но уже субъективные данные о сопоставлении момента оргазма с кратким желтым цветом, после которого наступает покой синего цвета. В то же время Дерибере отмечает, что у детей меньше проявлялось желание пачкать стены, окрашенные в желтый цвет. С другой стороны, на Западе существует мнение, что желтые тона интерьера создают потребность в большей работоспособности.
В функциональной психологии утверждается, что желтый цвет во временн?м отношении указывает на будущее и осуществление в нем определенных возможностей. И здесь же этот цвет соотносится с оптимизмом и интересом к объективному миру.. Вместе с тем, в психологии творчества существует положение о связи желтого цвета с состоянием озарения (инсайта). Об этом говорится и в психологии цвета, что отмечалось выше в связи с нимбами Будды и Христа.
Главные черты учения Будды — отречение от мирских благ и любовь к ближнему. Монахи-буддисты обычно узнаются по шафраново-желтым одеждам. Иначе говоря, желтый цвет свидетельствует в данном случае об уходе от действительности благодаря самоуглублению, или, как говорят психологи, интроспекции. В христианстве же желтый цвет в силу амбивалентности золота и цвета, а также его цветообозначения означал порицание ухода в себя, то есть отрицание самопознания, поскольку основой учения Христа является вера в Бога, но не в себя.
Итак, вначале классифицируем эти весьма разнородные данные, для чего попарно сопоставим основные предикаты функций желтого света и цвета, приведенные в пп. 1–5:
более яркое освещение в желтом и лучшее различение черных объектов на белом фоне,
исчезновение «эффекта тумана» и факт «пробивания» сплошного тумана,
дети не пачкают желтые стены и минимальная насыщенность желтого света,
потребность в большей работоспособности и интерес к объективному миру,
интроспекция и уход от действительности благодаря самоуглублению,
желтые цвета оргазма и сине-фиолетовая область поглощения,
указание на будущее и состояние озарения.
С позиций хроматизма уже эти сопоставления дают основания предположить существование в интеллекте достаточно определенной картины мира. Так, в разделах о сером и черном цветах мы встречались с понятием “туман” и его соотнесенностью с тремя вещами: настоящим временем, творческим подсознанием и его доминантой при опьянении. Черным же цветом характеризовалось общемировое бессознание и будущее время.
В круге цветов, моделирующем настоящее время, желтый цвет является сублиматом женственного бессознания. Достаточное количество экспериментальных и опытных данных позволяет полагать, что этим компонентом интеллекта характеризуются и творцы, способные вынашивать в себе будущее дитя, то есть ждать, надеяться и рождать именно в состоянии озарения, которое — как и реальные роды женщины — нередко сопоставлялось с оргазмом.
Именно поэтому желтый свет из-за наименьшей насыщенности субъективно превышает яркость белого света и для реальных образцов является наиболее близким к серому цвету, Благодаря этому свойству желтого света можно представить и закономерности взаимодействия между объективными и субъективными предикатами желтого.
Во-первых, тот факт, что черные предметы лучше распознаются на белом фоне в желтом свете свидетельствует о том, что именно желтый свет активизирует бессознание, которое и позволяет лучше распознать информацию черного будущего на фоне белого цвета прошлого. Белый же свет активировал бы прежде всего сознание, которое в силу хроматической оппозиции с бессознанием принципиально не может воспринимать информацию последнего. Эмпирически это доказывают популярные во всем мире “Желтые страницы”, где вместо желтого света на белом фоне используется желтый фон.
Во-вторых, за счет временнуго сродства — то есть соотнесения и желтого бессознания, и серого подсознания с настоящим временем — возможно осуществляется освещение желтым цветом бессознания серого тумана подсознания. А это, в свою очередь, и создает осуществление обоих явлений: субъективно “пробивается“ объективный туман на дороге и объективно исчезает эффект субъективного тумана (точнее говоря, флуоресценции глазных сред и усиления собственного свечения сетчатки под действием УФ излучений).
В-третьих, творческое в своей голубизне подсознание детей “не позволяет” пачкать собственное же светоносно-желтое бессознание. Можно только предполагать психическое состояние ребенка, который ощущает, что образующийся цвет приведет его во взрослое состояние, исключающее какое-либо творчество. Однако здесь невозможно провести четкую грань, поскольку отсутствуют данные о возрасте этих детей.
В-четвертых, большая работоспособность определяется желтым цветом, связанным с интересом к внешнему миру. По-видимому, это происходит за счет творчески подсознательной интроспекции информации в собственном бессознании. Так, в частности, уход от действительности в бессознание осуществляется для извлечения из него — благодаря именно самоуглублению — информации, актуальной для настоящего, что и приводит к большей работоспособности за счет предвидения в будущем.
В-пятых, желтые цвета оргазма являют собой поистине творческое проявление подсознанием информации, хранимой желтым бессознанием. Для понимания метафизики этого действа можно привлечь хроматическую аналогию со срезом распиленного дерева. Так, кольца обнаженно-желтой сердцевины дерева долговременно хранят получаемую информацию и “выдают” ее лишь при снятии коричнево-земных покровов ствола.
В-шестых, сине-фиолетовый сублимат творческого подсознания выступает как приемник, способный принять (поглотить) эту информацию. Именно поэтому, вероятно, собственно стадию озарения сами творцы нередко связывают с желтым цветом одежд или окружения. И как в психофизике последовательным образом к желтому цвету является сине-фиолетовый ореол, так и в интеллектуальном последействии за желтым цветом озарения (или оргазма) следует стадия обработки полученной информации в синем подсознании (или покой синего цвета).
И, наконец, в седьмых. Как мне кажется, базовое состояние истинно творческого озарения совместимо лишь с активностью женственно-желтого бессознания. На основании опытных данных можно допустить, что оно в свою очередь, вызывает одновременную активизацию и долговременной памяти мирового творческого бессознания и его черного сублимата. Информация же последнего — при “освещении” желтым светом женственного бессознания — во временнум аспекте и указывает на будущее, о чем уже говорилось в п. 1 комментариев.
Однако вернемся к нашим цветам. Каждый теперь может их сам интерпретировать. Желтый цвет символизирует пространство, а, следовательно, освобождение ото всего, что стесняет и гнетет. Этот цвет, традиционно считающийся цветом весны, вновь просыпающейся от зимней спячки жизни, говорит о веселом, жизнелюбивом, мягком характере. Желтый цвет высвобождает животворные силы организма, которые устраняют печаль и гасят депрессию. Что ж, все эти свойства желтого цвета вполне согласуются с сублиматом женственного бессознания.
Поэтому, на мой взгляд, вполне можно принять интерпретацию, которую дает Г. Клар: «красный цвет по времени соответствует современности, тогда как желтый указывает на будущее». В самом деле, современность отвечает настоящему времени, которое на ахромной оси моделируется серым цветом, тогда как будущее — черным. Серый сублимат характеризует творческое подсознание, которое чаще доминирует у мужчин, характеризующихся в круге цветов красным цветом. Черный же сублимат характеризует рождающее бессознание женщины, которое в круге цветов семантически связано именно с желтым цветом.
Справедливость этого положения может быть представлена и на уровне психофизиологии. При красном цвете освещения человек выполняет какие-либо действия быстрее, чем при желтом. То есть, если можно так сказать, то красный мужчина уже выполнил что-то в настоящем, а женщине это еще предстоит в будущем в силу более медленной реакции желтого.
Интересно сопоставить любовь к желтому беременных женщин, которые прошли курс обучения для “безбоязненных” родов, и грудных детей. С одной стороны, желтый излечивает детскую анемию, а с другой — успокаивает отдельные виды женских психоневрозов и препятствует колебаниям в состоянии здоровья. Стимулируя деятельность мозга, желтый цвет вызывает у человека интеллектуальный интерес к объективному миру.
Вероятно, поэтому ярко-желтый цвет часто отвергается алкоголиками. Вместе с тем, в функциональной психологии отмечалось, что желтый цвет отвергается располневшими женщинами. По-видимому, здесь следует учесть светлоту желтого, расширяющего объекты, а также и тот факт, что желтый принимает участие в развитии головокружений.
Пристрастие женщины к желтому цвету одежд часто говорит о самовлюбленности, о скрываемой чувственности и женственности, которая в сексе легко обращается в красную активность мужского начала. Наверное, поэтому незамужние беременные женщины, для которых ребенок будет совсем “нежеланным”, категорически отвергают желтый цвет. Психоаналитики полагают, что в этих случаях сказывается тематическая фиксация при сужении области переживаний и самораскрытия, озабоченность и т. п.
Де Боно соотносит желтый цвет с оптимизмом и жизнеутверждением, в котором живут надежда, позитивное мышление и поиск возможностей. Очевидно, прежде всего, при жизненных разочарованиях может оказаться полезным действие желтого цвета как ярко выраженного стремления к человечеству. То есть, — к интуитивному преодолению межличностной напряженности и чисто женственной непринужденности в общении или в ожиданиях.
Рассмотренный выше материал приводит нас к заключению, что желтые тона сублимируют архетипы определенных индуистских верований. В модели интеллекта сублимат желтого цвета характеризует хроматические черты женственного бессознания при нормальных условиях жизни и мужественного — при экстремальных.

5.3.1. Цвет золота
Прежде, чем начать разговор о золотом цвете, коснемся основных отличий блестящих и матовых поверхностей, отражающих какие-либо цвета. Так, еще Гете в §767 «Хроматики» отмечал, что золото в совершенно чистом виде дает нам, особенно если еще присоединяется блеск, новое и высокое представление об этом цвете; также и яркий желтый оттенок, выступающий на блестящем шелке, наприменр, на атласе, производит великолепное и благородное впечатление. И сегодня нередко считают, что насыщенный желтый цвет вообще выигрывает при блестящей окраске и проигрывает при матовой.
Современное цветоведение основывается на экспериментальной проверке этого мнения. Р. М. Ивенс приводит данные о том, что помимо цветового тона, насыщенности и светлоты на восприятии существенно сказываются такие вещи как глянцевость или матовость отражающей цветовой поверхности. В определенных условиях наблюдения эти факторы могут даже изменять видимую насыщенность или цветовой тон независимо от распределения энергии в спектре источника света.
Так, матовая поверхность нередко может казаться более белесоватой чем ее реальный цвет из-за того, что имеет множество мелких бликов, сливающихся в одно — слегка осветляющее — целое. Вероятно, поэтому у Н. Д. Нюберга сложилось впечатление, что блестящие цвета можно отнести к твердым материалам, а матовые — к мягким.
Цвет освещения может быть узнан по цвету бликов на блестящих поверхностях. Однако, согласно данным С. В. Кравкова, от блескости страдает различительная чувствительность глаза, ибо блеские поля оказываю слепящее действие и ухудшают остроту зрения. При этом наибольший ущерб от блескости терпит видность синих полей и наименее вредят блеские источники желтого цвета.
Различие блестящих и матовых поверхностей состоит в их отражательной способности. Блестящие отражают свет преимущественно в одном направлении, тогда как матовые — во всевозможных. Вследствие этого при одинаковом коэффициенте отражения матовые поверхности дают большую освещенность, чем блестящие той же площади.
Блеск золота как блестящего желтого цвета всегда воспринимался человеком как светоносность, как застывший солнечный свет. Но золото с древнейших времен — богатство, а, следовательно, и власть и укрепляющая ее вера. Так, Будда предстает непременно золотым во множестве скульптурных и живописных изображений.
Экстрасенсы усматривают в золотистых цветах ауры крепкое здоровье и благополучие. Как писал Эдгар Кейс, такие люди способны позаботиться о себе, редко волнуются и легко учатся. Они обладают живым умом, радостны, дружелюбны, готовы оказать помощь.
Из золота делалось множество ювелирных украшений и у египтян, и у евреев (особенно во времена Соломона), и у греков. Многие греческие скульптуры были инкрустированы золотом и другими драгоценными материалами. И как писал Платон в трактате «Гиппий Больший» (289 е — 290 b), все мы знаем, что если к чему присоединится золото, то даже и то, что раньше казалось безобразным, после того как украсится золотом, представится прекрасным.
В раннем христианстве вслед за Платоном самыми прекрасными считались те цвета, которые больше блестят, то есть те, которые больше причастны к свету, ибо «царь цветов — свет». Такое отношение к цвету сохранялось на протяжении всего средневековья. Так в XIII веке Фома Аквинский пишет: «То, что имеет блестящий цвет, называют прекрасным». Отсюда золотой цвет (как блестящий желтый) символизировал божественность как подвиг христианского мученичества через очищение страданием. Святой Петр — хранитель веры, заступник людей перед Богом часто изображался в золотых ризах.
Желтое воспринималось в Византии как «златовидное», а золото — как «световидное». Высокая значимость золота прежде всего как символа света (а именно божественного непроницаемого света, «сверхсветлой тьмы») перешла и в византийскую культуру, приобретя новое семантическое поле уже христианских значений.
Золото, как средство украшения, высоко ценилось и светской и духовной администрацией Византии. Золотом расшивались императорские одежды, в тронном зале, — как это красочно описал в Х в. кремонский епископ Лиутпранд, посетивший Константинополь, — была масса хитроумных вещей, золотых и позолоченных. В храме св. Софии было множество золотых изделий.
«Золото полуденного солнца, — считал Е. Н. Трубецкой, — из цветов цвет и из чудес чудо. Все прочие краски находятся по отношению к нему в некотором подчинении и как бы образуют вокруг него «чин». Золотой фон — вот первое, что появляется, когда иконописец создает икону. Мастер как будто воспроизводит образ сотворения мира: как божественный свет вызывает к жизни видимые формы, так и «света» иконы рождают ее изображение.
В самом деле, золотое сияние, окутывая изображаемое событие облаком ирреального света, удаляло его от зрителя, возвышало над эмпирией суетной жизни. В художественной структуре мозаичного изображения и иконы золото фонов и нимбов выступало важным гармонизирующим фактором, подчиняющим себе весь цветовой строй изображения.
Как отмечает И. Е. Данилова, в древнерусской живописи золото сохраняет свое значение (как и в западноевропейской) овеществленного света. Сопоставим это значение с отношением к золоту как живописному фону и сравним западноевропейское к нему отношение. Как продолжает И. Е. Данилова свое исследование, художники Возрождения не любили золото; они видели в нем не только характерный признак варварского средневекового прошлого, но и наиболее иррациональное, неподвластное воле художника живописное средство.
Теоретики Возрождения нередко даже порицали художников, использовавших золото, требуя, чтобы они изображали его желтыми красками. Это бы, по их мнению, создавало истинную живописную иллюзию блеска и не связывало художников иррациональными эффектами золота с его собственной — свободной от кисти — световой жизнью.
К примеру, Альберти отмечал, что некоторые позолоченные поверхности сияют там, где они должны быть темными, и кажутся темными там, где они должны быть светлыми. Леонардо да Винчи также писал (§259), что истинный цвет каждого цвета обнаруживается в той части, которая не заслонена тенью любого качества и не блестит, если тело полированное. Уже в Новое время такой мэтр западной живописи как Делакруа в «Дневнике» (22.04.1850) подчеркивал: «Золотой фон совсем затирает фигуры и нарушает гармонию живописи. Он навязчиво выпирает, лишая картину фона, который должен служить интересам целого».
И эти мнения сегодня имеют достаточно серьезное обоснование. Согласно экспериментальным данным С. В. Кравкова, всякое яркое раздражение, падающее на сетчатку глаза, рефлекторно вызывает двигательный импульс, заставляющий направить взор на это яркое поле. От ярких раздражителей в поле зрения возникают заметные последовательные образы, мешающие последующему восприятию. Поэтому блеские поля и ухудшают остроту зрения.
В России же иконописный золотой фон воспринимался несколько иначе. Так, Павел Флоренский в статье «Храмовое действо как синтез искусств» пишет: «Золото — варварское, бессодержательное при дневном рассеянном свете — волнующимся пламенем лампады или свечки оживляется, ибо искрится мириадами всплесков, то там, то здесь, давая предчувствие иных, неземных светов, наполняющих горнее пространство. Золото — условный атрибут мира горнего, нечто надуманное, аллегорическое в музее, есть живой символ, есть изобразительность в храме с теплящимися лампадами и множеством свечей».
Первые деньги делались в виде золотых монет. Как показано в 7 главе «Античного хроматизма», деньги представляют собой опредмеченное время.А это уже дает основание для сопоставления денег и времени в хроматическом аспекте анализа. Так, в следующих главах мы увидим, что зеленый цвет сублимирует в себе семантику денег. По данным же лингвистов, в русском языке слово «золото» восходит к тому же корню, что и «зеленый» и «желтый». По А. Г. Преображенскому, первоначальным значением слова «золото» было блестящее желтое. Того же происхождения немецкое слово god — золото.
В этой связи оказываются весьма актуальными высказывания Макса Фридлендера о золотом цвете. Согласно его построениям, золото принадлежит к тем средствам, которые выводят произведение искусства из земной сферы, помещая его в сферу призрачно-иллюзорного. Так драгоценная материя становится символом духовного и бестелесного. Золотой фон отрицает пространство.
Несложно показать, что при хроматическом сопоставлении цитированной выше овеществленности света, а также опредмеченности времени с этой внепространственностью фона семантика золотого цвета приобретает парадоксальный характер: в золотом фоне опредмечены свет и время, тогда как пространство распредмечено. Очевидно чувствуя эту парадоксальность, Фридлендер констатирует: «Количество золота в церковной картине всегда говорит о степени консерватизма религиозного духа».
Об этом консерватизме свидетельствует тот факт, что и в византийской, а затем и в русской иконописи фон изображался преимущественно в ирреально-вневременных тонах ассиста. На Западе же где-то с конца XV века можно встретить изображения реальных фигур на каком-либо реальном фоне (пейзаж, интерьер и т. п.).
Следуя за предположением Р. М. Ивенса о том, что различные люди по-разному улавливают взаимосвязь между типом поверхности (матовым или глянцевым) и собственно ее цветом, можно сказать, что это происходит автоматически, или как уточняет Ивенс, подсознательно.
Иначе говоря, на Западе можно «сознательно» различитьв соотношение между фоном и фигурой в силу отсутствия иррационально-золотого фона. В России же ассист церковной живописи постоянно вводит верующего в этот иррациональный мир подсознания, а строго говоря, — как это доказывается в хроматизме, — бессознания. Может поэтому умом Россию и не понять? Не зря же Сергей Есенин иррационализировал даже избу:
Все равно я остался поэтом
Золотой бревенчатой избы

Как чудом застывшие лучи, золото и в Новое время символизировало свет, благодать, славу, просвещение, мудрость, милость, избранность. Лицезрение золота, как писал Омар Хайям, дает свет глазам и радость сердцу… Оно делает человека смелым и укрепляет ум”.
Кто как не женщина любит золото. Кто же, как не женщина, способен сделать человека смелым? Кто укрепляет ум мужчины? Кто дает свет глазам и радость сердцу? Да и собственно блеск золота радует глаз:

Наготою грубой
Дразня и слепя до слез —
Сплошным золотым прелюбом
Смеющимся пролилось

— так архетипически смело прорисован образ Мариной Цветаевой — мужественной в творчестве и женственной в жизни... Или, как в «Триолете» одевал это сущностное золото женщины в белые одежды Сергей Соловьев:
Твое боа из горностая
Белее девственных снегов.
Моя царевна золотая,
Твое боа из горностая
Как пена, что ложится, тая,
У черноморских берегов.

Интересно, что у женщин к золоту наблюдается достаточно выраженный интерес по сравнению с мужчинами. Так, в «Золотых кладовых» Эрмитажа мне неоднократно приходилось наблюдать совершенно различную реакцию мужчин и женщин. Если у большинства мужчин интерес к экспонатам внешне достаточно демонстративен, но практически никак не отражается во взоре, то у преобладающего большинства женщин при виде золотых украшений зрачки расширяются примерно также, как и при лицезрении Мадонны с младенцем.
Николай Гумилев вывел замечательный тип мужской характеристики золота:

Распутник в раззолоченном плаще.

Сейчас раззолоченные плащи или парчу на мужчинах можно встретить только в цирке, да на эстраде. Правда, с начала 90-х годов ХХ века в России довольно часто стали встречаться «бандиты и бизнесмены» с золотыми цепями на шее и / или с золотыми урашениями и серьгами в ушах, то есть практически в той же парче. Как по этому поводу справедливо замечает Татьяна Забозлаева, увлечение парчей — это всякий раз тяготение к своего рода показухе, стремление «показать себя», это недоверие к собственным внутренним достоинствам.
Психологи же в один голос утверждают, что это недоверие преимущественно характеризует женщин, по сравнению с Я-концепцией мужчин. Любопытную аналогию с человеком можно усмотреть в царстве пернатых. К примеру, до тех пор, пока самец строил гнездо, его окраска сливалась с окружающей средой. В то момент, когда самец замечает самку, он приобретает блестящую окраску брачного периода, которая и привлекает самку.
Можно полагать, что вышеупомянутая потеря остроты зрения из-за блескости функционально связана — в силу детализации и конкретизации каких-либо составляющих поле зрения — с формальной логикой. Действительно, и та, и другая в наибольшей степени характеризует женственное сознание как компонент интеллекта. Поэтому-то предбрачная блескость самцов (в нашем случае — представителей мужского пола) при взгяде на них вполне может привлекать внимание женщины из-за потери ею остроты зрения.
Подобные вещи отмечаются и в символике аналогично этому явлению. К примеру, Гегель замечает, что блеск и матовость цвета также имеют в себе нечто символическое: первый соответствует обычно веселому настроению человека, находящегося в блестящем положении; матовый цвет, напротив, — пренебрегающему всякой пышностью простому и мирному характеру.
В функциональной психологии отмечалось, что золото, независимо от своей покупательской способности, выражает чувство лучезарного счастья. Выводилось это заключение следующим образом: если желтый цвет — есть выражение освобождения и счастья, то именно это его значение усиливается благодаря полированной, блестящей поверхности золота.
В заключении этого раздела можно заметить, что блеск золота может свидетельствовать прежде всего о женственности человека — кем бы он не был — мужчиной или женщиной. Среди же религиозных направлений, по-видимому, архетип золотого цвета может быть связан с буддизмом.

5.3.2. Оттенки желтого
Нередко даже специалисты могут не обращать внимания на оттенки цвета, обобщая в одном цветообозначении совершенно различные смыслы. Так, например, Ева Геллер полагает: Желтый цвет хорош как золотой и плох как опальный. Поэтому прежде всего при анализе цветовой семантики следует особое внимание обращать на оттенки. Так, если светло-желтые тона связаны с солнечным светом, а следовательно, и с первопричиной жизни, с первыми весенними цветами — одуванчиками, с выводком цыплят, золотом или лимоном, то затемненные тона желтого цвета — с гноем, мочой и калом, с цветом жалящих ос, с неподвластными человеку песками пустынь (У. Бер).
Быть может, поэтому темно-желтый цвет обычно ассоциируется с изменой, скупостью и недоверчивостью. Экстрасенсы также усматривают в ауре темно-желтого цвета чисто эгоистические проявления морально низшего порядка. Гегель же полагал, что за желтым цветом стоит и символ желчной зависти.
В самом деле, если в раннем христианстве желтый полностью отождествлялся с золотым, то с XII века его оттенки приобрели самостоятельные, как правило, противоположные золотому, отрицательные значения: бледно-желтый — предательство, обыденность, плотскость; охристо-желтый — страх, боязнь; тускло-желтый — деградация, ревность, прелюбодеяние.
И в старом английском цветообозначении yeow удивительным образом сочетается вся совокупность этих значений: «желтый, завистливый, ревнивый, подозрительный (о взгляде)» и в сленге даже — «трусливый», то есть практически все негативные характеристики женственности. В средневековой Европе желтый цвет считался цветом презираемых и изганных. Так, евреи должны были нашивать себе на платье кружок из желтого сукна, желтый платок как знак стыда были обязаны носить развратницы.
И вероятно, вспоминая это, в §771 «Хроматики» Гете отмечал, что получается неприятное впечатление, если желтая краска сообщается нечистым и неблагородным поверхностям, как обыкновенному сукну, войлоку и тому подобному, где этот цвет не может проявиться с полной силой.
Как уже говорилось, желтые и шафраново-желтые одежды всегда носили буддисты. И сегодня на Востоке желто-оранжевые одежды встречаются много чаще, чем на Западе. По-видимому, это связано с тем, что в христианстве желтый (в отличие от золотого) «попал в немилость». Если светоносное золото сохраняло мистическую репутацию сакральности и божественности (хотя сам объект должен был вызывать алчность и страсть к накоплению), то затемненный желтый Средневековье ассоциировало с враждебностью и предательством. Так, в западной живописи Иуда до сих пор изображается в желтой тунике.
В средневековой Испании жертвы аутодафе были одеты в желтое для подчеркивания их ереси и предательства, то есть преступлений, за которые инквизиция и приговаривала их к сожжению на костре живыми. Некоторые страны тогда даже приняли законы, по которым «из-за предательства Иисуса» одежды еврееев должны быть желтыми. Этот образ обмана, измены и вероломства преследовал еврейский народ вплоть до II Ватиканского Собора, аннулировавшего определение «предательский». Но нацисты вернулись во времена Средневековья и заставляли евреев носить желтую нарукавную повязку или желтую звезду.
Как отмечал Гете, незначительное и незаметное смещение превращает прекрасное впечатление огня и золота в гадливое, и цвет почета и благородства оборачивается в цвет позора, отвращения и неудовольствия. Так могли возникнуть желтые шляпы несостоятельных должников, желтые кольца на плащах евреев; и даже так называемый цвет рогоносцев является, в сущности, только грязным желтым цветом.
Прекрасные примеры этого приводит и Сергей Эйзенштейн относительно желтых тонов жен: желтый цвет — цвет обманутых мужей, желтый бал — бал рогоносцев, а выражение “жена окрашивала его с ног до головы в желтый цвет” означает, что жена ему изменяла.
Как это понимать? Если желтый — цвет женского тела, цвет женского бессознания, то почему он становится цветом рогоносцев? Одну сторону мы уже отметили в оппозиции черного и белого цвета (аноргазмия). Однако существует и другая сторона медали, и ответ здесь не так уж прост, как кажется.
Очень редко — по сравнению с мужчиной, разумеется — женщина изменяет без влюбленности. Влюбленность же — как экстремальное состояние ее интеллекта — оборачивает цвет ее бессознания в красный и подсознания в фиолетовый. И мужу ничего не остается (для устойчивости их семьи), как окрасить свое бессознание в желтый цвет. Он становится женщиной, ждущей своего активного партнера.
Но у мужчины преобладает серый цвет воображающего все и вся подсознания. И сочетание желтого и серого дает “все цвета ревности”. Те цвета, которые еще древние называли “желтым чудовищем”, “желтым глазом зависти”. Например, у буддистов Тибета этот оттенок желтого цвета имел эпитет "желтый глаз" и обозначал ревность.
Итак, грязно-желтый цвет — знак позора, ненависти, безумия и болезни. Быть может, поэтому и Кандинский утверждал, что желтое есть типично земная краска, связанная с выражением безумия, с признаками слепого бешенства. С этим загрязненным желтым связано и предательство Иуды; и серовато-желтые тона Достоевского — и стен его квартиры, и его романов; и широко известные выражения “желтый дом”, “желтая пресса” и т. п. С «желтой прессой» однако нельзя смешивать «Желтую книгу» — ежеквартальное авангардистское издание конца XIX века, участниками которого были такие творцы как Обри Бердслей, Оскар Уальд и другие.
Если следовать утверждениям этнологов и искусствоведов (“желтое — это женское”), то получается, что женское бессознание, которое не достигло оргазма, действительно, безумно. Действительно, если оно просветлено, оно — солнечно. Если загрязнено остатком черного, не получившего выхода при аноргазмии, то — бешеное (см. черный цвет).
Вернемся к описанию Аллы Черновой и увидим, что подобно другим цветам, желтый амбивалентен, поскольку, как сказал кто-то из английских исследователей костюма, и золото и лимон желтые, но их желтизна говорит о разном. Поэтому затемненные оттенки желтого означали не только негативные смыслы и вещи, но и смешные. Причем это соответствовало как бытовой традиции, так традиционной символике цвета на английской сцене вообще. Количество вариантов желтого цвета и его символических значений огромно.
Каков по виду “цвет ржи”, “цвет соломы” или “цвет топленого молока”, мы хорошо представляем. А вот что такое “цвет льва”, очень популярный тогда в театральных костюмах? Судя по всему, это был цвет, составленный из желтого с примесью темно-красного, цвет, похожий на дубленую кожу, оранжево-коричневый. Он обозначал высокомерие и мужскую силу (в смысле некоего павлиньего апломба самца). Желтое в обуви и в чулках означало влюбчивость, призыв к любви.
Но где любовь, там и ревность. Если женщина после свадьбы надевала желтые чулки, то ими она как бы говорила о замужестве, а также, возможно, о властной любви, в комедии — навязчивой, переходящей в ревность. Отсюда понятна насмешка Беатриче:
Граф ни печален, ни болен, ни здоров.
Он просто благопристоен,
Благопристоен, как апельсин,
И такого же цвета — цвета ревности.
Безумие символизировал тоже желтый. Вернее, грязно-желтый. Кроме того, он был символом зараженного и проклятого места, “цветом глины”, из которой сделан человек со всеми его земными, низменными чувствами: завистью, унынием, подозрительностью, ревностью. В “Зимней сказке” старая фрейлина Паулина, держа на руках новорожденную принцессу (отец которой из ревности, считая, что дочь не от него, совершил ряд безумных поступков), произносит как заклинание:
Природа-мать, великая богиня,
Ей сходство даровавшая с отцом!
Когда ты будешь создавать ей душу,
Возьми все краски мира, кроме желтой, —
Да не внушит ей желчное безумье,
Что не от мужа дети у нее.
Тускло-желтый считался цветом предательства. Так, во Франции двери предателей даже красили в желтый цвет. Именно этот цвет и был столь часто упоминаемым “цветом Иуды”. Во всяком случае, у Иуды на фресках Джотто и Гольбейна плащи тускло-желтые. По обычаю, установившемуся еще в средние века, евреи, и в том числе, шекспировский Шейлок, обязаны были носить желтую шапку и плащ, у которого с левой стороны, на месте сердца, нашивался желтый круг.
В Европе той эпохи желтый цвет одежд означал вызов и враждебность. Так, например, Генрих Вюртембергский, вместе со своей свитою облаченный в желтое, проследовал мимо герцога Бургундского и дал знать герцогу, что затеяно сие было против него, — пишет Хейзинга.
Серовато-желтый цвет символизировал также сумасшествие, шутовство и глупость. В реальной жизни как цвет безумства он был присвоен костюмам умалишенных. А понятие “желтый дом” сохранилось до наших дней. Так, в политологии известное обобщение “желтые” применяется до сих пор по отношению к профсоюзам и Второму интернационалу как знак предательства, соглашательства.
До сих пор в народе говорят: желтый цвет одежд к измене. Как это объясняется в хроматизме? Нередко за измену народ принимает уход человека в сферу собственного бессознания из-за того, что желтый цвет одежд этого человека говорит о его самоуглублении и единении с серым цветом подсознания. С позиций внешней среды это в самом деле является «изменой», но изменой лишь до тех пор, пока подсознание не извлечет с помощью желтого цвета необходимую для того же народа информацию.
Итак, заключая этот раздел, отметим, что по своим функциональным проявлениям темно-желтые цвета сублимируют в себе сверхдоминанту женского бессознания в интеллекте. То есть уход человека в аффективность без осознания своих действий (скандалы и как следствие, — неверность, которая сопровождается скандальной ревностью и т. д.).

Глава 6. Зеленые тона самосознания

Зеленые тона занимают промежуточное положение между теплыми и холодными цветами. Как пишут исследователи, зеленые цвета являются цветом природы и роста, что оказывает успокаивающее нейтральное настроение, создает впечатление мягкого, приятного и благотворного покоя. В самом деле, обыкновенно воздействие леса, лугов или садов создает спокойное, мягкое, ясное, умиротворенное настроение.
По-видимому, здесь сказывается своеобразная дополнительность зеленого и красного цветов — цветов растительной и животной воспроизводимости. Так, Рене-Люсьен Руссо даже посвящает отдельную главу этой дополнительности, включая сюда дополнительные цвета хлорофилла и гемоглобина, которые являются взаимодополнительными не только по цвету, но и по жизненно важным функциям друг друга.


6.1. Цивилизация хаки
Как правило, желтовато-зеленые оттенки вызывают ассоциации с вынужденным раскрытием и связываются с распусканием почек на деревьях. Среди всех полихромных цветов зеленовато-желтый обладает наиболее ясной и отчетливой областью видения. Это связано с тем, что максимальная чувствительность глаза приходится на эту область спектра. И в то же время желто-зеленый цвет имеет наименьшую насыщенность. Поэтому в нормальных условиях он не утомляет зрение.
Однако при укачивании, например, желто-зеленые тона ухудшают самочувствие и усиливают вегетативные расстройства. И не только при укачивании. Так, например, в невесомости образцы зеленого цвета кажутся испытуемым желтовато-зелеными и даже зеленовато-желтыми. В нормальных же условиях последние цвета психологически воспринимаются как что-то слегка ядовитое, сернистое, жесткое.
Экспериментальные исследования на возникновение свободных ассоциаций полностью подтвердили справедливость этого мнения. Так, оказалось, что желтовато-зеленые цвета связаны с такими качествами и свойствами человеческой личности как болезненный, желчный, раздражительный, сварливый, ненадежный, вероломный. Как отмечают экстрасенсы, аура лимонно-зеленого цвета является признаком лжи и уклончивости. Быть может великий Гете чувствовал это когда писал, что цвет серы, отдающий зеленым, имеет что-то неприятное .
Возможно, в силу перечисленных свойств зеленовато-желтый (цвет серы) в христианстве считается цветом повелителя ада Люцифера (в дословном переводе с латинского — «несущего свет»). В то же время “цвет жухлой травы” в эпоху Возрождения означал долголетие. Как отмечал тот же Гете, желтый и зеленый в сочетании имеют всегда что-то пошло веселое. Действительно, по отчетам писхологов желто-зеленый цвет может воздействовать несколько навязчиво.
Сегодня же желтовато-зеленые, коричневато-зеленые и другие оттенки являются цветом камуфляжа туристов и военных. Казалось бы, с позиций хроматизма можно сопоставить цвета хаки с их маскировочным характером в определенной местности, как это было сделано для серого цвета чиновничьей маскировки в городе. Однако там были, так сказать, вселенские (ахромные) цвета, а здесь — гендерные (полихромные). Поэтому данное сопоставление было бы неправомерным.
Замечательную характеристику этих цветов дает К. С. Петров-Водкин: «Цвет характеризует прозрение и затемнение целых исторических эпох и говорит о молодости, расцвете и старости цивилизаций. Не случайно современная цивилизация сфабриковала цвет хаки, мотивируя его защитностью на полях войны. Думаю, дело обстоит серьезнее, — этот гнилой цвет есть знамя сбитых, сплетенных мироощущений одной из отживающих свой исторический черед цивилизаций».
Разумеется, мало кому хочется связывать с ними отрицательный контекст желто-, или болотно-зеленых оттенков — приземленность, ревность, моральное падение, зависть. Некоторые иследователи пытались объяснить последние черты тем, что желто-зеленые тона напоминают цвет лица человека, снедаемого завистью, ревностью и т. п. 
Однако в предыдущей главе мы видели хроматические причины загрязнения желтого цвета и здесь лишь добавим, что привнесение к желтому любых других оттенков лишает его солнечной непосредственности женственного бессознания. Да и собственно хаки лишь условно мог быть применим для военных, поскольку, как отмечает Г. Клар, например, коричнево-зеленые тона создают расслабление вегетативной нервной системы, приобретая значение чувственной пассивности.
Поэтому коричнево-зеленый цвет выражает, прежде всего, ощущения собственного тела и чувственного восприятия. Лица, которым нравится коричнево-зеленый, хотели бы наслаждаться состоянием, благотворно влияющим на чувства и содействующим отдыху. Так, Жан Кокто пишет, что встретил Чарли Чаплина как богатого режиссера в твидовом костюме горчичного цвета. Люди же, предпочитающие темный коричнево-зеленый цвет, добиваются возбуждения извне посредством наслаждений.
Лица, предпочитающие зеленовато-желтый цвет, как правило, на уровне самозащиты тормозят свои движущие импульсы и контролируют свое поведение, чтобы не вступать в конфликт с окружающими. Такие люди всегда следят за тем, чтобы не подвергнуться критике, не получить отказа или не скомпроментировать себя. Нередко среди этих людей встречаются импотенты, бессознательно тормозящие свое возбуждение с помощью сознательного самоутверждения и самонаблюдения.
Чаще всего светлые тона желто-зеленых оттенков предпочитают люди, добивающиеся какого-либо возбуждения извне. Как показывает опыт, предпочтение зеленовато-желтых тонов означает стремление человека устанавливать новые контакты или желать встреч с чем-то неизвестным. При этом, к примеру, в путешествиях, или у военных нередко возникает чисто психологический феномен исключения автоматизмов из-за непредвидимости последующих ситуаций и, соответственно, собственных действий. Вместе с тем зеленовато-желтые цвета предпочитают больные со склонностью к спазмам гладкой мускулатуры. Поэтому пациентам с желудочно-кишечными и другими заболеваниями следует внимательно отнестись к цветам своей одежды.
Нежелательно использование этих тонов и в определенных случаях фригидности, когда женщина упорствует в желании снять внутреннее возбуждение только за счет действий партнера. Однако желто-зеленые цвета могут быть рекомендованы лицам, жаждущим внешнего возбуждения за счет новых знакомств или в путешествиях, поскольку к самораскрытию желтого этими оттенками прибавляется внешнее самоутверждение зеленого.
В заключение этого раздела отметим, что с позиций хроматизма сочетания фемининного желтого (цвета женственного бессознания) и маскулинного зеленого (цвета самосознания мужчин) могут быть интерпретированы как своего рода лесбийские тенденции интеллектуального развития.

6.2. Зелень Осириса

И увидела жена, что дерево хорошо для пищи,
и что оно приятно для глаз и вожделенно,
потому что дает знание…
Бытие 3: 6

Тысячелетиями человек рос, жил и отдыхал рядом с зеленью. И растительная жизнь связана с Воскресением. С весенним обновлением природы. Понятно, что зеленый цвет благоприятно действует на человека. И ассоциируется с юностью, с жизненной возможностью, с рождением и надеждой. Согласно де Боно, зеленый цвет как символ плодородия, как растение, пробивающее путь к свету сквозь толщу земли символизирует создание ситуаций, пробуждающих сознание, или (как наделяет психология личности преимущественно мужской интеллект) «Я-концепцию».
Да и «зеленый змий», или «зелье», или «тоска зеленая» — это тоже скорее мужские признаки, чем женские. Об этом же пишет У. Бер: «в зеленом сильнее всего выражается мужское начало». Да и Людвиг Витгенштейн советовал: Всегда спускайся с голых вершин рассудительности в зеленые долины глупости.
В Древнем Египте зеленый — строго канонизированный цвет Осириса (“произрастающего”). Так, в статье, посвященной семантическому анализу символики цвета, Л. Н. Миронова утверждает, что зеленый не символизирует Осириса, а является им самим. Вместе с тем, немного далее в этом же исследовании зеленый рассматривается ею и как женский, поскольку демонстрирует пассивные свойства по отношению к мужскому красному и связан с землей как принципом женского начала.
Однако, во-первых, в Древнем Египте существовали матрилинейные отношения, то есть женское начало в некотором роде доминировало над мужским, — хотя бы при передаче власти. И, во-вторых, с учетом того, что Осирис — муж Исиды и отец Гора, несложно понять, почему практически во всех интерпретациях принято считать, что Осирис (его сублимат — зеленый) символизирует мужское начало, или, как отмечалось ранее, самосознание. Так, например, Ева Геллер уверена, что зеленый цвет Осириса — символизирует мужской принцип.
Подобно этому казусу иногда встречается и смешение совершенно различных мифологических принципов, из-за которого путаются функции различных божеств и соответственно их цвета. Так, в главе о зеленом цвете авторы коллективной монографии “La coueur” утверждают, что Осирис был богом произрастания и смерти. На мой взгляд, это положение не может быть доказано, так как Осирис был прежде всего богом производительных сил природы и царем (но никак не богом!) загробного мира. То есть он мог лишь судить покойных, но никак не умерщвлять живых. Об этом говорит и цветовая, и мифологическая семантика: зеленый Осирис всегда противостоял оранжевому Сету.
Конфуцианская традиция наделила зеленый цвет свойством гуманности. Так, например, в Традиционном Китае всегда существовала четкая связь между мужественным принципом ЯН и нефритом; при этом последний, согласно А. Е. Ферсману, всегда характеризуется зеленым цветом. Практически эти же качества ауры ярко-зеленого цвета усматривают экстрасенсы: терпимость к мнениям и верованиям других, умение легко приспосабливаться к изменяющимся условиям: такт, вежливость, житейскую мудрость и т. п. То есть те качества, которые иногда могут трактоваться как «тонкий обман».
По преданиям, зеленый хризопраз дает носящему его прекрасную память. В Индии же считалось, что зеленый цвет укреплял не только память, но и собственно знания. В Бангкоке же, столице Тайланда находится знаменитый Храм Изумрудного Будды со статуей Будды, сотворенной из цельной глыбы жадеита (минерала яблочно-зеленого цвета). Аналогично этому в буддистских верованиях ярко-зеленый олицетворял цвет отца и цвет сыновей и являлся символом жизни.
В зеленом энергетическом центре тантрическое учение находит прежде всего обретение власти над своим “Я”, ощущение внутренней силы, контроль над речью и чувствами, преодоление препятствий и трудностей. Так, одежды Робин Гуда всегда были зелеными. Так, в день Святого Патрика (17 марта) принято одветься в зеленое. Так, Ирландию называют «изумрудным островом» и, по словам популярной ирландской песни, «облачение в зеленое» выражает проирландские симпатии. Так, Н. Гумилев усматривает в зеленом цвете явные признаки мужественности:

Земля забудет обиды
Всех воинов, всех купцов,
И будут, как встарь, друиды
Учить с зеленых холмов.

Аналогичная семантика выявляется и в других культурах. Этим, возможно, объясняется и шпенглеровское соотнесение зеленого цвета с цветом одиночества, с фаустовским, монотеистическим цветом судьбы, как имманентного вселенной стечения обстоятельств. Наряду с синим, Шпенглер определяет зеленый цвет развоплощающим действительность и созидающим дали силой.
Смарагд (изумруд) был любимым камнем Соломона. Иначе говоря, зеленый — мужской цвет. “И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву сеющую семя” (Быт. 1, 11), и стали “сыны человеческие... — как трава (Пс. 89, 4–6). Как о сыновьях своих вспоминают они о... дубравах своих у зеленых дерев... (Иер. 17,2). Злодеи же и делающие беззаконие [мужчины] как трава… как зеленеющий злак, увянут (Псалт. 36.1–2).
Пятидесятница — это праздник зелени. Зелеными ветками забрасываются полы, украшаются стены. Как в Древнем Египте зелень олицетворяла бога Осириса, так в Древней Греции Вакх (Дионис) — античный образец мужской творческой и оргиастической потенции — поверх алого плаща был традиционно увит зеленым плющом и зелеными виноградными лозами.
Одними из живых знаков праздника Шавуот до сих пор являются зелень и цветы, которыми украшают жилые дома и синагоги. По преданиям, это связано с тем, что мать прятала Моисея в зеленых зарослях тростника на берегу Нила. Или с зеленой (тогда еще) горой — Синаем, где была вручена Тора. Христианская традиция на Пятидесятницу обязательно украшает зеленью дома и церкви.
В Риме же мы находим любопытное сочетание слов vir (мужчина), viridis (зеленый, могучий) и viriis (мужской) со словами virgo (девушка) и virga (ветка, побег), которое может указывать на гендерную обоеполость зеленого цвета в нормальных для мужчин и экстремальных для женщин условиях существования.
Так, император Нерон имел обыкновение смотреть на мир сквозь изумрудные стекла и любил как мужчин, так и женщин (Светоний. Нерон 34–35). Так, зеленые мужчины создают свой мужской язык «арго», который во Франции традиционно называют именно «зеленым».
В Византии, по Псевдо-Дионисию, зеленый цвет символизировал юность и цветение. Это типично земной цвет, он противостоит в изображениях небесным и «царственным» цветам — пурпурному, золотому, голубому. Поэтому в иконописи зеленый цвет зачастую применяли и в одеждах святых. По христианским канонам Иоанн Предтеча обычно изображается в светло-зеленых тонах одежд, апостол Павел — в зеленых и / или красных, святая Троица — в красных, синих и зеленых. Замечательно, что этот типично земной цвет, наряду с белым, доминировал в изображениях райского сада с его причудливыми травами и деревьями.
В иконографии нередко зеленый цвет одеяний Христа оказывается связанным с земной жизнью Христа и такими символическими представлениями как триумф жизни, надежда на воскресение, духовное посвящение в тайну. Ибо цвет травы, листвы, деревьев — зеленый цвет — предельно материален и близок человеку своей неназойливой повсеместностью. Как подчеркивает Л. Н. Миронова, имеет значение и то, что культ Христа воспринял многие черты древнейших культов Осириса, Атиса, Думузи и других богов, символом которых был зеленый цвет воскресения и периодического обновления.
Как образ молодости и полноты сил звучит зеленый цвет в одеждах правого ангела рублевской «Троицы». Этот персонаж символизировал Духа Святого, и его зеленые одежды как нельзя более точно передают свойства все обновляющего и возрождающего к новой жизни «утешителя».
Зеленый — жизнь, возрождение, справедливость, юность по аналогии с недоспелым плодом. С этими значениями, по-видимому и были связаны представления ранних христиан о том, что в зеленом цвете традиционно заключен символ земной жизни Христа. В православии изображения первых русских святых Бориса и Глеба с XII века не только наделялись зеленым нимбом, но и украшались зелеными побегами и ростками, практически так же, как в Древнем Египте изображения Осириса. Одежды Св. Иоанна — зеленые, что великолепно согласуется с обожествлением им Слова и, вообще говоря, процесса вербализации (Иоанн 1: 1–14).
Особенный характер этого цвета подчеркивается исламом, где зеленый — святой цвет. Райские сады — зелены. Как зелено “майское дерево”. Как зелены и священные знамена пророка Магомета. Некогда использование зеленого цвета в коврах было категорически запрещено — нельзя топтать ногами священный цвет Магомета. Поэтому зеленый присвоен одеяниям высшего духовенства ислама, а для большинства правоверных является праздничным цветом. Так в райском саду истинно верующих обслуживают отроки вечные и на них одеяния зеленые (Коран 76: 19–21). Так в зеленом цвете ислама соединились земное и небесное начала.
В семантическом цветоведении зеленый цвет ислама обычно интерпретируется как цвет долгожданного зеленого оазиса на желто-сером фоне песков пустыни. В хроматизме одной из взаимосвязанных областей изучения является гендерная проблема. С позиций ее модельного разрешения ислам оказывается восточным религиозным направлением, в котором патриархальность общества доведена до своего логического предела. То есть того предела, когда «высшая цель религии не правильная вера, а правильное действие», — как замечает Эрих Фромм после исследования рабской любви к отцовскому божеству.
Как указывает, В. В. Похлебкин, политическая символика цвета в последнее время развивалась в основном в Европе, и поэтому, выходя за национальные границы отдельных европейских стран, могла не совпадать с трактовкой определенного цвета в странах Азии, Африки, на Ближнем Востоке. Так, например, зеленый цвет в Греции исторически, с времен Византийской империи, трактовался как цвет жизни, развития, роста, свободы, позднее он стал партийным цветом партии ПАСОК (Всегреческое социалистическое движение).
В то же время «зеленая линия» на Кипре и в Бейруте по терминологии 60–90 годов XX в. означала нейтральную линию, то есть то, что в Западной Европе в аналогичной ситуации считалось бы «белой линией», ибо она отделяла разные «миры»: в одном случае — греческий Кипр от северного, турецкого района на Кипре, а во втором случае — Западный Бейрут от Восточного, то есть два противоборствующих района,— и считалась священной, неприкосновенной.
Это связано с тем, что в Восточном Средиземноморье, на Ближнем Востоке, в бывшем эллинском мире «зеленое» означает и неприкосновенное (священное), и свободное, развивающееся, в то время как в исламском мире, в Азии и Африке, «зеленое» — религиозный цвет ислама, причем принятый как священный и общий, независимо от партийных принадлежностей [ср. «Зеленая книга» — основная, основополагающая, принципиальная книга Муаммара Каддафи (Ливия)].
С середины ХХ века «зелеными» на Западе называют себя представители экологических движений и партий, то есть зеленый цвет толкуется как цвет жизни, гармоничного развития. В нашей стране, где имеется и многомиллионное мусульманское население, и широкое, хотя и рыхлое, экологическое движение со своей «партией зеленых», по данным В. В. Похлебкина, находят применение оба толкования зеленого цвета. Тем не менее, всегда следует помнить, что в исламе зеленый цвет представляет собой сублимированное значение маскулинного самосознания, тогда как в обозначении «партии зеленых» — предметный цвет окружающей зелени.
В Каббале зеленый цвет олицетворяет победу. Белое знамя с зеленым крестом Великого Командора масонов XVIII века украшал девиз “Dieu e veut” (Этого хочет Бог). В геральдической радуге зеленый цвет трактовался как надежда на божественное великодушие. Однако на море флаг зеленого цвета международная символика приняла как знак кораблекрушения. У алхимиков «Зеленый Лев» или «Зеленый Дракон» — начало «Великого Опыта», юный бог зерна, рост, надежда.
Как отмечает Елена Блаватская, из подлинных герметических книг уцелел лишь отрывок, известный как «Изумрудная Скрижаль». Поскольку, по ее же словам, Западные каббалисты не принимают женщин в свои ряды, то это цветообозначение также может свидетельствовать о преимущественном соотнесении зеленого цвата и мужского начала в Каббале.
Как считает А. Чернова, зеленый был любимым цветом Шекспира, как впоследствии и Мольера. Возможно, тут причина психологическая, связанная с успокаивающей способностью зеленого. Возможна и причина концептуальная — ведь в комплексе положительных значений его символики главенствовали: Влюбленность, нетленная юность и цветение. Зеленые шнурки и подвязки носили шекспировские любовники. Светло-зеленый — цвет роста и развития — в Англии считали цветом молодых людей.
Поэтому и странствующий рыцарь должен одеваться в зеленое, как отмечает Й. Хейзинга. Темно-зеленое нефритовое надгробие на могиле Тимура было установлено по его завещанию в Гур-Эмире. Зеленый цвет мундиров ввел Петр I в России и Наполеон во Франции. Зеленый цвет доллара ввел также мужчина, для которого до сих пор «нажива — цель жизни». Или как пишет Н. Гумилев,

Он садится под тенью пальмы,
Обернув лицо зеленой вуалью,
Ставит рядом с собой бутылку виски
И хлещет ленящихся рабов.

Кандинский соотносил “пассивное зеленое” с самодовольностью буржуазии, с ее ограниченностью. В самом деле: карточный стол, как и столы банкиров, покрыты зеленым сукном. И там, и там нужно считать. И там, и там нужно осознавать свои действия. Быть может, зеленый — самосознание мужчин? Ведь женщины-банкиры, как и настоящие буржуа — исключение из правил. Зеленые цвета пиджаков “новых русских” лицезрела Россия начала 90-х годов. И все это может означать, что приходящая с новым сознанием власть утверждается в своем зеленом самосознании.
Эти свойства зеленого цвета в «Хроматике» (§802) отмечал еще Гете: Наш глаз находит в нем действительное удовлетворение…, глаз и душа отдыхают… Не хочется и нельзя идти дальше. Причем в §819 он давал уточняющее сопоставление зеленого цвета с реальным удовлетворением. Согласно наблюдениям Кандинского, зеленый — представляет собой полную неподвижность и покой. Впрочем, этот покой вполне можно сравнить с сознанием человека, который достиг каких-то высот и совершенно не желает идти дальше.
Зеленый цвет предельно материален и действует успокаивающе, но может производить и угнетающее впечатление. Так, в Новое время на Западе гадали на картах, каждая масть которых имела иной цвет и соответствующее символическое значение, причем зеленая масть означала печаль, горе, досаду. Да и в России не случайно тоску называют "зеленой", а человек от зависти "зеленеет"). Или, как говорят итальянцы: «В зеленом пропадает самое прекрасное». Все это с позиций хроматизма объясняется сугубой приземленностью возвышенного, идеального в рационально зеленом самосознании человека.
Зеленые тона при фокусировке хрусталиком глаза располагаются практически в плоскости сетчатки, что вызывает комфортное состояний покоя и отдыха, укрепляет нервную систему. Психологи считают, что отвержение зеленого цвета указывает на неуравновешенность личности. Действительно, дети, предпочитающие зеленый цвет, обычно более уравновешены, самостоятельны и не проявляют излишних эмоций.
А из женщин, пожалуй, единственные Екатерина Медичи и Елизавета Петровна любили зеленые тона одежд и правили не хуже мужчин. Р. Л. Руссо приводит замечание великого кутюрье о том, что женские и детские платья зеленого цвета продаются намного хуже, чем платья других цветов. С этим же согласуется и мнение Т. В. Козловой, которая чисто по-женски рассуждает о цвете женских платьев: «желтый цвет, говорят, утоньшает, а зеленый, даже темный, — толстит». Любопытные данные приводит Элизабет Бремон: у женщин зеленый цвет ассоциируется с «мужественным» запахом и, в частности, с запахом дезодорантов для мужчин.
«Цвет культуры — зеленый, и цвет революции — огненный…но зеленый цвет дополнителен красному», — считал Андрей Белый. Прямое подтверждение этим выводам находим в воспоминаниях сестры Бориса Пастернака: “В начале 20-х годов Боря привез в Берлин свою молодую жену… Боре отвели маленькую рабочую комнатку: стол, стул, лампа. Абажур был розовый… “Не могу же я писать при розовом абажуре!” — воскликнул он возмущенно и купил зеленый”. Традиции охраняют культуру как материнское сознание охраняет самосознание сына.
Как традиции являются почвой для самосознания человечества, или как мужчина является опорой для женщины, так и зеленый цвет лугов и полей олицетворяет надежность и твердость жизненных устоев. Вспомним, к примеру творчество А. П. Чехова, о котором говорит в «Романтиках» К. Г. Паустовский: «Чехов писал за простым письменным столом, светила лампа с зеленым абажуром». И в этом смысле зеленый цвет чрезвычайно близок к белому: самосознание — это часть сознания.
Каждый, наверное, кто наблюдал закат или восход солнца — с борта самолета, летящего выше облаков — мог заметить отсутствие зеленого цвета между голубыми и желтыми тонами спектра, возникающего на горизонте. Аналогичные данные постоянно констатировались и космонавтами. Эти данные позволяют полагать возможным возникновение и существование зеленого цвета как чисто человеческого феномена, связанного с развитием на Земле. Об этом, как мне кажется, говорил еще Дарвин.
Как показывают эксперименты, зеленый по самому существу своему — здоровый для человека цвет. Нормализует кровяное и внутриглазное давление. Увеличивает остроту зрения. Сужает величину слепого пятна сетчатки. Приводит к нормализации дыхания и пульса, увеличивает длительность выдыхания (по сравнению с теплыми цветами). Уменьшает величины мускульной реакции. Создает несильный, но прочный подъем умственной работоспособности. Благоприятствует концентрации внимания. После привыкания к зеленому число правильно решенных задач увеличивается на 10% при сокращении числа ошибок на 20%. Наблюдается небольшое замедление реакции “счет чисел”, поскольку возникает определенная недооценка времени.
Зеленый наиболее показан лицам, которые периодически страдают невралгиями и мигренями, вызванными повышенным кровяным давлением. Ибо — как никакой другой — зеленый цвет способствует нормальному наполнению кровеносных сосудов; поднимает жизненный тонус и создает реальное ощущение отдыха при нервной раздражительности, истерии или бессоннице.
Принято считать, что зеленые стекла очков имеют уравновешивающий и успокаивающий характер, поэтому могут быть рекомендованы при нервных срывах и переутомлениях. Психоаналитики в нем находят “довольный собой цвет, ограниченный в духовном пространстве. Или законсервированную продолжительность саморегуляции и самооценок”.
В заключение обобщим полученные данные. В межконфессиональном круге цветов зеленый цвет является хроматическим архетипом ислама. В хроматической модели интеллекта зеленый цвет сублимирует черты мужского самосознания при нормальных условиях и женского — при экстремальных.

6.3. Цвет синевато-зеленый (затемненный)
Сочетание синего с зеленым имеет что-то пошло противное, поэтому наши добрые предки называли его дурацким цветом, — писал Гете, одновременно отмечая, что зеленоватый цвет морской волны скорее приятная краска. “Зеленый свет — успокаивающий, — пишет и д-р Гейл. — Темно-зеленый склонен терять свои свойства”. В буддизме голубовато-зеленый — как цвет отца и цвет сыновей — является цветом жизни также как и ярко-зеленый.
Однако в тантризме энергетический центр цвета морской волны вызывает контроль над умом, волевые решения и умение логично осуществлять поставленные задачи. Показательно, что и в состоянии физической перегрузки (при ускорениях космического корабля) зеленый цвет кажется испытуемым сине-зеленым.
Как пишет Алла Чернова, в диалоге дона Армадо и его пажа Мотылька о Далиле зашифрованы различные смыслы оттенков зеленого цвета:
АРМАДО Определи мне точнее ее темперамент...
МОТЫЛЕК Зеленый, цвета морской воды, сударь.
АРМАДО Да разве есть такой темперамент?
МОТЫЛЕК... Это самый лучший из всех.
АРМАДО Конечно, зеленый цвет означает любовь, но, по-моему, Самсону не стоило выбирать себе возлюбленную зеленого цвета. Наверно, он полюбил ее за ум.
МОТЫЛЕК Так оно и есть, сударь. У нее был ум зеленого цвета.
То есть чисто мужской ум, — скажем мы. В самом деле, “цвет темной зелени” в Англии тех времен считался символом укрытия и был маскировочным цветом лесных разбойников — “лесных” или “зеленых людей” (green men). Зеленое сукно, в которое одеты “любимцы луны” под предводительством принца Гарри, должно быть, именно такого цвета; насыщенный зеленый цвет костюма указывал на лесное происхождение персонажа.
И Шекспир прекрасно обыгрывает эту двойственность («муже-женственность») Далилы: малыш Мотылек демонстрирует большую изощренность в игре цветовыми символами. Рядом с зеленым цветом, который мог означать не только влюбленность Далилы, но незрелость ее ума, он называет цвет “морской воды”, который означал вероломство, чаще всего свойственное мужчинам. А ведь Далила и была самой вероломной возлюбленной на свете.
В средние века существовал обычай дарить девушкам к майскому празднику зеленое платье. Во времена Шекспира яркие зеленые рукава указывали на легкое поведение. Возможно, тут таится ассоциативная связь с одной майской “забавой”, когда покладистую девицу катали, смеясь и целуя, по траве, а выражение “зазеленить платье” имело весьма определенный смысл.
Во Франции тех времен, согласно «Геральдике цветов», зеленый — это цвет новой любви, синий же — цвет верности. Так, например, когда расцвет поэтической любви миновал Гийома де Машо, он видит свою возлюбленную во сне: ее образ витает над его ложем, она отворачиает от него свое лицо, она одета в зеленое, «qui nouveetй signifie» («что означало жажду новизны»). Поэт обращает к ней балладу упреков:
«Вы зеленью сменили синь одежд».

Вспомним шпенглеровское отнесение темно-зеленого цвета (в работах Грюневальда) как цвета судьбы — как имманентного вселенной стечения обстоятельств. Как замечает Шпенглер, «этот голубовато-зеленый цвет… во всем его молчаливом величии столь же далек от пышного золотого фона древне-христианских византийских изображений, как и от болтливо-веселых «языческих» красок расцвеченных эллинских храмов и статуй», Поэтому, как мы видели выше, далее он и определяет зеленый цвет развоплощающим действительность и созидающим дали силой.
С середины ХХ века в клинической практике стали вводиться зеленые тона стен операционных и халатов хирургов. Здесь уже на примере красок мы встречаемся практически с тем же эффектом, при котором зеленый — дополнительный цвет к пурпурно-красному цвету крови — устраняет цветовое утомление глаз хирургов от воздействия на сетчатку красного цвета крови. Ранее же зрению хирурга мешали возникавшие (при переводе взора на белый цвет стен или халатов коллег) последовательные цветовые образы от красного цвета, которые существенно мешали работе, что часто отмечалось до введения зеленого окружения операционных.
Согласно Люшеру, затемненный синевато-зеленый может обладать характеристикой ограниченного самовыражения. Поэтому выбор зеленого цвета обнаруживает потребность самоутверждения, желание убедиться в собственной полноценности либо посредством реализации каких-то намерений, либо стараясь разными способами понравиться другим. Зелень — это и символ жажды власти. Выбор зеленого свидетельствует также о собственной идеализации и одновременной склонности улучшать поведение других.
Так, «зеленая религия американцев» возникла где-то 150 лет тому назад. Вообще говоря, религиозность народа характеризуется не по формальному, а по сущностному признаку. К примеру, сегодня религиозные объединения США ежегодно тратят больше на коммунальные нужды (около 7 миллиардо долларов), чем корпорации (около 6 миллиардов). Затемненный синевато-зеленый — архетип долларизма США.
Функциональная психология наделяет затемненный синевато-зеленый цвет напряжением воли и настойчивостью в овладении собой. Как уже говорилось, хроматическое соотнесение типа темперамента с так называемыми основными цветами Макса Люшера было основано на гипотезе о резонансном взаимодействии внешнего и внутреннего цветового пространств, принципы которого были намечены Рудольфом Арнхеймом. Так, при хроматическом соотносении затемненного синевато-зеленого цвета с определенным типом темперамента оказалось, что этим внутренним цветом характеризуются прежде всего флегматики. При этом среди них чаще встречаются мужчины, чем женщины.
При учете же близости люшеровской интерпретации цвета № 2 («затемненного синевато-зеленого»), данных цветового теста отношений (ЦТО), тестов Айзенка по типу темперамента (EPI) и хроматических характеристик интеллекта была выявлена связь каждого из типов темперамента с доминантой определенного компонента интеллекта.
Так, если по Люшеру выбор 2-го цвета на 1-ом месте определяется такими характеристиками как пассивный, уверенный, удерживающий, неизменный, то по Айзенку (EPI) — пассивный, спокойный, надежный, ровный, а ЦТО называет его самостоятельный, черствый, невозмутимый. В хроматизме же именно с этими характеристиками связана именно доминанта «мужского» подсознания при нормальных (N) условиях опыта. Поэтому предпочтение сине-зеленого может означать честолюбие и переоценку собственных сил. Притязания на собственную значимость и самовозвеличивание. Сине-зеленый — это и жажда власти, и нежелание каких-либо внешних перемен. И убежденность в собственной полноценности, и недооценка жизненных сложностей, и многое другое. В общем, вполне человеческая противоречивость застойно интеллектуального возбуждения.
Как цвет внутреннего напряжения, зеленый выражает основной психоаналитический принцип “Я”, то есть, скрыто-энергетическое отношение человека к самому себе, саморегуляцию и самооценку. Действительно, он укрепляет волевые устремления и честолюбивые помыслы в самоутверждении. Английский психолог Х. Эллис отмечает излюбленность этого цвета геями (К этому вопросу мы еще вернемся.). Как пишет Г. Клар, затемненный синевато-зеленый может обладать характеристикой ограниченного самовыражения, концентрического напряжения, инерции и самоутверждения.
В самом деле, этот цвет не имеет такой, к примеру, черты характера, как выплескивающаяся наружу активность красного с его бурной кинетической энергией. Нет, зеленые тона содержат как бы заключенную в себе потенциальную энергию, свойственную скорее растительному миру. И, вероятно, именно эта энергия, если можно так сказать, заряжает интеллект внутренне напряженным состоянием, и в то же время, не позволяет ему разряжаться наружу в виде каких-либо аффектов, эмоций и т. п.
Поэтому выбор зеленого цвета обнаруживает потребность самоутверждения, желание убедиться в собственной полноценности либо посредством реализации каких-то намерений, либо стараясь разными способами понравиться другим. Выбор зеленого цвета означает и жажду власти, и бескомпромиссное стремление к выполнению собственных решений.
Неприятие же зеленого, согласно Люшеру, свидетельствует о некоторой экстравагантности и эксцентричности. В этом случае человек хотел бы благодаря своей «гениальности» освободиться от тягостной апатии, но ему не хватает смелости для принятия решения. А это означает, что пришло время дать самому себе отчет о причинах такого положения вещей и либо примириться с собственной пассивностью и отсутствием стремлений, либо, что гораздо перспективнее, отважиться использовать свою «личную индивидуальность».
Как успокаивающий, сине-зеленый цвет уменьшает влияние укачивания, смягчает морскую болезнь и предотвращает рвоту. Оказывает слабое гипнотизирующе-болеутоляющее действие. Как самый спокойный из всех цветов, он никуда не зовет, ничего не требует. Иэто его свойство вполне может компенсировать излишнюю активность и эмоциональность подростков пубертатного возраста.
Как пишет Грэйс Крэйг, и мальчики, и девочки этого возраста беспокоятся по поводу своей кожи: почти половина подростков выражает озабоченность прыщами и угрями. Поэтому активным молодым людям (страдающим в “переходном возрасте” угреватостью кожи) можно рекомендовать именно сине-зеленые тона. Считается, что угри на лице юноши или девушки связаны с гормональной перестройкой организма, с жирной пищей и т. д.
Вместе с тем, с позиций хроматизма это объяснение не учитывает такой первопричины, как человеческое воображение, и, в частности, нереализуемые сексуальные фантазии. По данным Г. Крэйг, девочки-подростки посвящают больше времени фантазиям на тему романтических отношений; мальчики, чтобы дать выход своим сексуальным импульсам, чаще используют мастурбацию. Последняя же нередко и вызывают гормональную недостаточность через гипоталамо-гипофизарную деятельность мозга.
Как отмечает Грэйс Крэйг, как мастурбация, так и фантазии на сексуальные темы широко распространены среди представителей обоих полов пубертатного возраста. Так, исследование 1979 года показало, что приблизительно половина девочек и три четверти мальчиков занимаются мастурбацией. С позиций хроматизма оптимальным самопротиводействием этому могут служить именно зеленые и сине-зеленые тона, которые переводят потребность в самоудовлетворении на внешние стороны деятельности и не дают особого простора ни сексуальным, ни каким-либо иным фантазиям в силу их функций самосознания.
В неврологической практике затемненный сине-зеленый может быть рекомендован для “вынужденного” контроля за своими мыслями и действиями. Однако его использование в течение длительного времени может вызывать умственную инерцию, следование стереотипам и т. п. Поэтому только в соответствии с результатами тестирования цветотерапевтом серовато-зеленые и темно-сине-зеленые цвета (к примеру, одежды) могут быть рекомендованы лицам, стремящимся приобрести настойчивость, выдержку и манеру уверенно держаться в обществе. Быть может, этот образ и возникал у Николая Гумилева:
Так радует серо-зеленый
Живой и стремительный весь…

В заключение хотелось бы отметить постоянное смешение цветовой семантики и цветообозначений, которое наблюдается даже у специалистов. Так, например, авторы великолепно изданного коллективного труда пишут: «зеленый является самым амбивалентным цветом» и в качестве доказательства этого тезиса приводят такие противоречивые предикаты зелени как «жизнь — гниение», «великодушие — коварство» и т. п.
Так, например, Л. Н. Миронова в великолепном пилотажном исследовании отмечает негативный смысл зеленого цвета в христианской символике: Это цвет глаз дьявола и его чешуи (когда он принимает образ «зеленого змея» или дракона). Сопоставим это мнение с немецкой точностью, которая используется при цветовом описании каких-либо личностных качеств, например: «злобные желчные черно-зеленые слова А. Шопенгауэра». Можно ли соотнести последнее семантически четкое описание с зеленым цветом вообще, как это осуществляется многими учеными? Нет.
Выше уже неоднократно говорилось, что среди полихромных (в отличие от ахромных) цветов не может существовать амбивалентности в силу жесткой однозначности каждой точки цветового пространства и наличия образного концепта для каждой из этих точек. Иначе человечество не смогло бы адекватно существовать в этом светоцветовом мире. Иное дело — цветоообозначение, которое включает в себя весьма существенные сегменты этого пространства. Это связано с ограниченностью вербального языка и принципиальной невозможностью словесного обозначения каждой точки цветового пространства.
В заключении этого раздела можно заметить, что среди мировых конфессий затемненный синевато-зеленый — архетип долларизма США. В хроматической модели интеллекта этот цвет образуется из серого, голубого и зеленого, и соответственно, является преимущественно мужским самосознанием, идеализирующим материальность денег.


Глава 7. Идеализация холодных цветов

«Холодными» эти цвета называются вследствие связи с цветами «холодных» предметов: лед, вода, небо и т. п. Чувство бесконечности и необъятности неба, морей, океана производит на человека впечатление возможностей, которые ничем не ограничены. Высота неба и глубины вод во всех смыслах отражают благородный характер холодных цветов.
В этой связи Макс Фридлендер отмечает, что холодные цвета выражают отрешенность, удаленность, просветленность и вместе с тем сдержанное благородство. И далее следуя скорее всего замечаниям Леонардо, рассмотривает их по отношению к перспективе: «то, что расположено вдалеке, имеет более холодные цвета, чем расположенные вблизи».
Согласно исследованиям французских ученых, теплые цвета вызывают, внушают и выражают спокойствие, кротость, слабость, доброту, отдых, созерцание, грусть, печаль, уныние и их различные вариации, которые мы рассмотрим более детально и, по возможности, обоснованно для каждого цвета.
Использование этих тонов в одеждах отмечается практически во всех странах мира. Эти цвета успокаивающе действуют на интеллект посредством активации парасимпатического отдела вегетативной нервной системы, который определяет степень функционирования таких функций бессознания как пищеварение, сердцебиение, терморегуляция и т. п. Как при активации парасимпатического отдела, так и при действии холодных цветов происходит сужение зрачков, и замедление ритма сердца, и сужение малых бронхов, и стимуляция пищеварения и т. п.
Воздействие холодными цветами обладает своеобразным восстановительным (болеутоляющим, имеющим основной характер рН) эффектом. Холодные цвета характеризуют интровертные типы интеллекта, то есть лиц, для которых внутренний мир их чувств и переживаний значит много больше, чем что-либо во внешнем мире.


7.1. Голубая мечта женщины

Доколе меня
Не умчит в лазурь
На красном коне —
Мой гений
Марина Цветаева

Как небесный, голубой цвет ассоциируется с ясным небом, прозрачностью воды, впечатлительностью лириков. Нередко также возникают ассоциации со льдом, стеклом, кристаллом и холодом. Так, в традициях Древнего Египта цвет богини неба был канонически голубым. Голубым же был священный лотос как символ женственно-земного лона. Нефертити обычно изображалась в голубой тиаре; танцовщицы, согласно сохранившимся документам Древнего Египта — в голубых прозрачных одеждах, подчеркивавших, очевидно, сугубо эстетический (подсознательный) характер изображенных действ.
В символике голубой означает цвет больших глубин и женскую стихию вод. Наряду с белым небесно-голубой был цветом Великой Матери в доиудаистических верованиях и позже стал цветом Девы Марии в христианстве. Это также первоначальная простота и бесконечное пространство, которое, будучи пустым, может содержать все. Конфуцианство нередко связывало с голубым цветом небес женственность стихии Инь.
В Древней Иудее голубой цвет символизировал священность, божественность, честность. И цветом ризы иудейского первосвященника был именно голубой с золотыми украшениями. Оба эти небесных цвета служили образом высших духовных совершенств: «И сделай верхнюю ризу к ефоду всю голубого цвета» (Исх 28: 31–41; Лев 8: 4–9). Голубоватый оттенок имеют и белые одежды Христа.
В буддизме голубой цвет как «цвет духовных сыновей» означал холод Небес наверху и Вод внизу. Его же сине-голубой оттенок представлял всю мудрость Дхарма-Даты как неразрывного единства интеллекта и Вселенной. В мифах навахо (Северная Америка) верхновной богиней считалась «Бирюзовая женщина».
С энергетическим центром голубого цвета тантризм связывает ясность зрительного осмысления действительности, а также способность к духовной поэзии и понимание сновидений. Как отмечают индийские экстрасенсы, голубой цвет ауры, особенно яркого и светлого оттенка, выражает духовность. Когда человеческий интеллект впитал идею духовности и посвящает себя достижению духовного могущества, то яркий и блестящий голубой цвет образует кайму вокруг золотисто-желтого цвета.
«Голубое пространство наших душ и голубое небо, нам смеющееся, — одна реальность, один символ», — полагал Андрей Белый. В христианстве голубой цвет посвящен Деве Марии как будущей Царице Небесной. Он также символизирует небесную истину, вечность, веру и верность. Поэтому в иконографии голубые тона закреплены и за херувимами. Выше мы уже видели семантическую близость Торы, голубя и голубого цвета, как проявлений духовности человечества.
В христианстве же эта близость нередко воплощалась как зримый образ святого Духа в виде голубя. И в сцене Благовещения мы легко могли убедиться, что Дух святой снизошел на Марию, опредметив всю ту ипостатичность женственности, что она явила миру в Сыне человеческом. В статье «Дух Святой» С. С. Аверинцев специально оговаривает женский род еврейского и арамейского слов для обозначения «духа» и, соответственно голубя, а строго говоря, голубицы.
В византийской эстетике синий и голубой цвета осмыслялись как знак непостижимых божественных тайн, как символы трансцендентного мира. Обладая сильным духовным очарованием, они ассоциировались с вечной истиной. Не случайно в письме новгородского владыки Василия о рае говорилось, что путешественники-новгородцы, достигшие земного рая, видели там на горе «написан Деисус лазорем чюдным и велми издивлен паче меры, яко не человечьскыма руками творен, но Божию благодатию». Как упоминает В. Горшкова, «цветики лазоревые» расцветают, по русским народным духовным стихам, над могилою Богоматери.
«Преображение» работы Феофана Грека в Третьяковской галерее пронизано холодным голубым сиянием трансцендентного «Фаворского света». Его излучают голубые сферы, окружающие Христа, и блики и отсветы его разбегаются по всей иконе: мы видим их на одеждах Ильи, Моисея, учеников, на земле и деревцах. Святому Иоанну (Откр 1:13) и сам Господь представляется облеченным в подир, то есть в голубые ризы. В эпоху позднего средневековья голубыми нередко изображаются и ангелы.
Символика цвета в православии гласит, что голубой цвет богослужебных облачений соответствует праздникам Пресвятой Богородицы (Введение во храм, Благовещение, Успение и др.), а также дням ангелов Господних, бесплотных ангельских сил; всех дев и девственников. В католичестве голубые тона одежд Марии были канонизированы Папой Иннокентием III и с XII века символизируют верную любовь и терпение.. Соответственно этому, голубые литургические цвета посвящены событиям из жизни Марии.
В Каббале этот цвет означает благодарность. Каббалистически-голубой священный треугольник с оком Провидения появляется в ложах франкмасонов как знак этического приобщения к миру. Миролюбивые начала голубого цвета подчеркнуты в убранстве лож и в одеяниях братьев иоанновского масонства.
Голубой цвет бирюзы считался национальным цветом персов и турок, которые полагали, что этот цвет предохраняет от сглаза и способствует процветанию. Так, ковры на полах мечетей и домов мусульман нередко содержали элементы чисто голубого (но только не зеленого) тона. В то же время в средневековом арабском мире бирюзово-голубые тона украшений никак не использовались в одеяниях царей, так как эти цвета уменьшали уважение к ним.
С другой стороны, богатые супруги мусульман нередко отличаются именно синевато-голубым бордюром своих вуалей, а у жен туарегов очень часто вся вуаль такого же цвета. Как отмечает Джон Фоли (со ссылкой на книгу Луи Данза), у арабов синий (голубой) является наиболее выразительным цветом, поскольку это «цвет материальных небес, которые и поддерживают звезды на своих местах».
Английский поэт и художник-прерафаэлит Д. Россетти полагал голубой мир далеким от солнца, от шагов всего живого. И Морис Метерлинк помещает Синюю птицу счастья в призрачно голубом мире будущих рождений. Николай Гумилев связывает смыслы голубизны с «печалью голубой темноты». Немецкий писатель эпохи романтизма Новалис в романе «Граф фон Офтердинген» говорил об голубом цвете как о символе мира идеального, о цвете сокровенной мечты. Вслед за Леонардо сине-голубые цвета Гете представлял как холодные и печальные, ассоциирующиеся с небом и горными вершинами.
В начале XX века возникает мощный интерес к холодным цветам. Так, Уистлер пишет свои «ноктюрны» с господством серовато-голубого. В России создается художественное объединение «Голубая роза». Неизменная любовь к синему и голубому характеризует творчество Сергея Есенина и Велимира Хлебникова. В Германии Василий Кандинский и Франц Марк, автор картины «Башня синих лошадей», основывают группу «Синий всадник».
Голубой период в творчестве Пикассо (1901–1904 гг.) нередко характеризуется фатально трансцендентным характером восприятия и безысходным явлением печальных персонажей. Как приверженец голубых тонов веры того символического времени, Пикассо считал, единственным, что существует в этом мире… цвет всех цветов самый голубой из всех голубых. Э. Бремон также находит в голубом цвете романтичность идеалистов, душевное пространство принцесс, девичьи праздники детства. Концептуально голубые тона любят производители идей, творцы, поэты, художники, писатели, музыканты — все те, кто любит мир идеальный, а не материальный.
Однако же серой ипостаси «Мыслителей» — как и предгрозовым облакам — нередко становится тесно в этом голубом мире метерлинкского будущего, как уверяет нас Эмиль Верхарн:

Но вновь и вновь они клубятся
При вздохе ветерка.
Нам ощущение знакомо,
Что вся голубизна,
Вся беспредельность окоема
Их зодчеству тесна.

С XVII века в Европе для обозначения отборных или привилегированных наемных войск служил термин «голубая бригада». Впервые это название получила бригада, завербованная королем Швеции Густавом II Адольфом (во время Тридцатилетней войны 1618–1648 годов) из немцев-протестантов Померании. Она сражалась вместе с регулярными финскими и далекарлийскими полками шведской армии и использовалась в самых жарких схватках, в частности участвовала в кровопролитных битвах при Брейтенфельде (7 сентября 1631 г.) и при Лютцене (6 ноября 1632 г.). Первоначально название «Голубая бригада» было дано немецким наемникам по цвету их мундиров, но затем оно превратилось в символическое, что ставило «голубые» части в привилегированное положение, однако нисколько не уравнивало их со шведской королевской гвардией. После Вестфальского мира в 1648 году «Голубая бригада» была расселена в районе Штеттина (Польша), а в 1652 году распущена.
С тех пор сложилась традиция давать наемным иностранным военным формированиям в случае участия их в европейских войнах других стран обозначение «голубые» для отличия их от регулярных частей собственно воюющих сторон. Отсюда термин «голубой» получил в прогрессивной среде XVIII–XIX веков презрительный оттенок. (Ср. М. Ю. Лермонтов: «...И вы, мундиры голубые, и ты, послушный им народ».)
В Новейшее время «голубыми» корпусами были шведские и норвежские отряды добровольцев, воевавших против Красной Армии в период советско-финской войны 1939–1940 годов. В годы Второй мировой войны военные формирования франкистской Испании, воевавшие на стороне гитлеровской Германии на Восточном фронте против Красной Армии, носили название «Голубая дивизия» (прибыла на фронт в октябре 1941 г., численность — 20 тыс. человек, т. е. фактически почти две дивизии).
Практически сразу после Второй мировой войны была учреждена Организация Объединенных наций. Отсюда и термин голубые каски, которым в современной прессе с 60-х годов стали обозначать войска ООН, связан с голубым цветом флага ООН и касок солдат ооновских военных контингентов. И здесь нельзя не признать, что разумное человечество приняло своим цветом голубой (то есть доминанту женского верующего подсознания) как цвет мира для исключения оппозиционного коричневого рецидива фашизма. Поэтому голубой цвет можно сопоставить с архетипом мира на Земле.
Голубые купола и внутренние украшения мусульманских мечетей, синие и голубые тона православных сводов небесной тверди… Божественные цвета, успокаивающие душу. Успокаивающие и направляющие не на творчество, а на Веру. На служение Деве Марии.
Это ли не образ духовности, преданности и веры женского подсознания? Веры в божественное предназначение? Невозможно не привести стихотворные откровения философа и поэта Владимира Соловьева, которые объединяют семантику хроматических характеристик женского интеллекта в нормальном состоянии. Метафизика сочетания золотисто-желтого как сублимата бессознания (“жена, облеченная в солнце”) и есенинского лазурно-голубого как сублимата подсознания не может не поразить:

Пронизана лазурью золотистой,
В руке держа цветок нездешних стран...
...........................................
Вся в лазури сегодня явилась
Предо мной царица моя...
......................................
И меж тех цветов, в том вечном лете,
Серебром лазурным облита,
Как прекрасна ты, и в звездном свете
Как любовь свободна и чиста!

(Там я богиня, впервые тебя
Ночью туманной узнал...)
Голос отчизны в волшебных речах,
В свете лазурных речей...
И только я помыслил это слово Вдруг золотой лазурью все полно,
И предо мной она сияет снова –
Одно ее лицо — оно одно.
Больше половины младенцев лет до трех не воспринимают голубых тонов. У взрослых этой же формой дальтонизма страдает примерно один человек из десяти. И обычно — мужчина. Следует ли отсюда, что мужчина слеп и глух к небесной голубизне и возвышенности женских чувств? Да. Но не по своему высокомерию. Ибо как дальтоник он слеп от природы: “Мария, дай!.. При чем тут голубое, ведь ты как роза…”. Слава Богу, что сознание женщины научилось лечить и этот вид мужского дальтонизма.
Не зря же в России голубой цвет называют «нравственно высоким», имеющим к мужской эротике примерно такое же отношение как «дамские романы». Авторы книги La coueur постоянно называют красный цвет маскулинным и физическим, а голубой — фемининным и одухотворенным. «Как мирный, — пишут они, — голубой цвет несет свежесть, уединение с чем-то неземным и душевный покой».
Так, в Шотландии на смерть принцессы Дианы создали специальный тартан (клетчатая ткань из шерсти особой выделки), включающий голубой цвет и означающий любовь к Диане. Это ли не лучшая характеристика женственно-голубого восприятия мира.
Психологи голубым цветом наделяют романтичность. Эту же характеристику наиболее наглядно передает устойчивое во Франции выражение “a voyage dans e beu” (витание в облаках, мечтания). В самом деле, как юной девушке традиционно было не свойственно проявлять активность по отношению к юноше, так и голубой цвет витает в своей небесной самости, ожидая от красного солнышка естественной активности.
«Это небесный божественный план, тот план, которого, по Фрейду, стремятся достигнуть и сублимировать наши инстинкты». Так пишет Рене Люсьен Руссо, постоянно называя голубой женственным цветом. Существующие исключения (творцы-мужчины) лишь подтверждают правило. Как и женщины в розовом, так и они, — живут в голубом. Ибо творчество — экстремум жизни. Время при восприятии голубого цвета недооценивается еще более, чем в зеленом.
Да и не только время. Само пространство этого цвета днем как бы удаляется от нас.. Хотя вечером оно выдвигается на передний план примерно также, как «голубая мечта» юной девушки. Может быть, поэтому голубой — впрочем, как и женщина — уменьшает уровень тревожности у мужчин. Успокаивает и расслабляет более холодным образом по сравнению с зеленым.
Распространенным штампом конца ХХ века была фраза «голубая мечта человечества — встретить братьев по разуму». Как пишет Вайс, голубой цвет всегда был символом созерцательности и неба. В голубом большинство людей довольствуется духовной пищей, и их жизнь проходит под знаком альтруизма. Альтруизмом же всегда характеризовались душевные качества женщин, в отличие от эгоцентризма стремящихся к власти мужчин (см. красный цвет). К кому же, как не к женщинам, можно отнести «лазурь прощений», о которой говорит Януш Корчак.
Да и лучшими исполнителями блюзов всегда были женщины, в отличие от «красного» рок-н-рола. Блюз же как музыкальная форма ведет свое название от английского цветообозначения bue (голубой-синий, грустный) и традиционно вызывает лирическое впечатление прекрасной грусти, которая вдохновляет петь и / или слушать блюзы для утешения в катарсисе именно голубого цвета. То есть в катарсисе вечной женственности мира. Великолепнейший образ этой женственности создал Булат Окуджава в «Голубом шарике:

Девочка плачет: шарик улетел.
Ее утешают, а шарик летитЖенщина плачет: муж ушел к другой.
Ее утешают, а шарик летит.Девушка плачет: жениха все нет.
Ее утешают, а шарик летитПлачет старушка: мало пожила…
А шарик вернулся, а он голубой.
Некоторые даже считают голубой чуть-чуть беспокойным: за счет его серьезности, печали и т. п. Это относится прежде всего к женщинам. Связь голубого цвета с параметрами тревожности обсуждалась психологами с середины 80-х годов. В итоге же пришли к выводу, что женщины более тревожны по сравнению с мужчинами.
Еще бы, при таких-то мужчинах, и быть не тревожными... Связь между голубым цветом и тревожностью в целом подтверждается тем, что с одной стороны женщины более тревожны по сравнению с мужчинами, а с другой, именно женщину можно чаще встретить в голубой верхней одежде. И в тоже время голубая лента для новорожденных мальчиков служит традиционным знаком их приобщения к женственной голубизне мира. Романтизм этой небесной голубизны замечательно выразил Александр Блок:
Если только она подойдет —
Буду ждать, буду ждать…
Голубой, голубой небосвод…
Голубая спокойная гладь.

При воздействии голубого у человека снижается мускульное напряжение и кровяное давление. Дыхание замедляется, становится менее глубоким. Увеличивается длительность выдыхания. Немного снижается частота и сила пульса, — хотя иногда эта реакция после адаптации может стать и обратной. Как у мужчины при общении с женщиной. Да и психологически голубой цвет связан с ощущением чего-то мягкого, нежного и сладкого. Поэтому и сахар обычно выпускается именно в белых с голубым упаковках.
Вместе с тем о «съедобности» голубого говорит и Пастуро, сопоставляя его духовность с сугубо материальными свойствами пищи. Так, в главе о цвете пищевых продуктов ХХ века он приводит замечательные примеры натуральных цветов для всех продуктов, кроме ванильного йогурта. В самом деле, этот «несъедобный характер» небесно-голубого цвета наглядно демонстрирует принципиальную невозможность естественных продуктов питания обладать «идеально-голубым» цветом неба.
Функциональная психология называет голубой “возвышающимся над страстями” или “фригидно-стерильным”. Как цвет беспечности и беззаботности, он не предъявляет претензий и поэтому не принимает обязательств. Отмечалось также, что обладательницы голубого белья — неисправимые идеалистки, полные возвышенных мыслей; и чем ближе цвета приближаются к синему, тем мысли возвышенней. Или, как замечал Гете, нежный эффект достигается с помощью пассивной стороны цветового круга и, в ч астности, голубых тонов.
Любопытно, что этим голубым цветом наделены младенцы и женщины, область крестца которых имеет нежно-голубую окраску кожного покрова. Об идеализирующем все и вся подсознании женщины говорит и «голубой цвет» ее артериальной крови, которая по сравнению с мужской содержит достоверно меньшее количество красных кровяных телец (эритроцитов). Так, по данным спектрофотометрии, женская артериальная кровь является более голубой и в силу наличия в ней большей концентрации ионов меди, чем в мужской крови, которая, соответственно содержит больше ионов железа.
Не отсюда ли ведет свое происхождение идиома “голубая кровь”, свидетельствующая о благородном происхождении аристократов, точнее, аристократок. Прямо — цвет геев, еще называемых в России “голубыми”. Кстати, цвет фона на гербе Международной ассоциации лесбиянок и геев — голубой. Характерно, что в бытовом языке понятие «голубой» постепенно приобрело полунасмешливый-полупрезрительный оттенок недоверия и порицания дамской наивности. (Ср. выражения: «Что ты смотришь на меня голубыми глазами?», «Как же, принесут тебе на блюдечке с голубой каемочкой»).
Негативные значения голубого цвета в основном вытекают из пессимистического страха перед теми же самыми реалиями несколько иных оттенков. Так, свежесть может восприниматься как охлаждение и замерзание, уединение как изоляция от внешнего мира, спокойствие как инертность и т. п. При этом симптом появления голубых тонов в окраске кожного покрова при страхе практически идентичен симптому, возникающему от холода, воды, болезни (озноб) и т. п. Как отмечает Руссо, холод продуцирует на человеческий организм воздействие, сравнимое с воздействием страха: та же внешняя анемия, то же прерывистое дыхание, тот же феномен повышения концентрации сахара и выделения адреналина.
Показательно, что этот же симптом в виде «мурашек» или «гусиной кожи» наблюдается у тех женщин, которые в любовной прелюдии боятся, не хотят и / или не могут «расстаться с собственной личностью», то есть отключить свое подсознание и полностью отдаться партнеру для достижения адекватного оргазма. А ведь для этого отключения требуется так мало — всего лишь выражение нежности, любви и ласки. Именно эта потребность составляет суть женственного интеллекта, поскольку любовные (включая сюда и словесные) ласки партнера переведут ее бессознание в красный цвет, которого и ожидает голубой цвет ее подсознания как своего изначального дополнения до ахромного единства себя с другим в себе.
Как показали эксперименты психологов, женщина намного быстрее реагирует на словесные (вербальные) стимулы, а не на зрительные. И здесь-то, именно в подсознании женщины, по-видимому, и заложена вся ее религиозность, выражаемая в словах молитв. На данном этапе исследования это предположение может быть лишь семантически связано с окраской слов в мифах и легендах. Так, Брама спрашивал: «Кто сохранит все созданное мною?» И из уст его в то же мгновение вылетело голубое пламя, отвечая: «Я». И дал Брама имя Вишну ему — своему слову, проявившемуся из него в этом виде.
При цветолечении используют болеутоляющее свойство голубого цвета. При локальном применении он оказывает антисептическое действие. Возможно, поэтому наряду с синим, голубой используется как средство, отгоняющее мух и других насекомых. Эффективен при воспалительных процессах и нередко уменьшает нагноение ран за счет стимуляции лейкоцитов. Голубой применяется при лечении рака и практически незаменим при некоторых ревматических болях.
Голубые тона одежды нередко рекомендуют при кожных заболеваниях, а также при воспалении печени. Может использоваться как эффективное антирвотное средство; голубые цвета посуды и скатерти существенно снижают аппетит сидящих за столом. Для нервных больных является более успокаивающим, чем зеленый. В психиатрии обычно рекомендуется для ослабления нервных припадков при маниакальных состояниях и для рассеивания навязчивых идей. Наиболее наглядное свидетельство этому — аппарат для страдающих бессонницей, излучающий мягкий голубой свет.
Особенным свойством женственности наделяет В. В. Набоков нежно-голубую ткань в «Других берегах». По мнению польских модельеров, женщины в голубой одежде выглядят моложе, поскольку голубой придает свежесть. Так, рассказывают, что в 60-е годы прошлого века один из профессоров Краковского университета ставил хорошие оценки студенткам, одетым в голубые платья. Несомненно, этот профессор эмпатически чувствовал подсознательные устремления девушек к человеческой доброжелательности, сублимированной в голубом цвете.
Не зря же этот цвет постоянно сопоставляют с цветом покоя, сосредоточенности, доброжелательности, умения ладить с людьми. Однако если голубой цвет оказывается предпочтительным, то человек, как правило, удовлетворен своей жизнью, окружающие его уважают, ценят и предпочитают его общество. В случае же отрицания голубого цвета считается, что данное лицо находится в критическом периоде своей жизни и активно ищет выход из этого положения. В некоторых случаях более темные оттенки голубого психологи интерпретируют как жесткость и тяжесть упрямства, страдания от внезапной изоляции или закоренелой гордости.
В качестве выводов, заключающих этот раздел, следует отметить, что голубой цвет — как хроматический архетип — сублимирует основы иудаизма. В хроматической модели интеллекта сублимат голубого цвета характеризует функции женского подсознания в нормальных, и мужского — в экстремальных условиях.

7.2. Синяя птица идей

Чтобы понять, что небо везде синее,
Не нужно ездить вокруг света.
И. В. Гете

Реалии синего цвета — небо, море, бесконечность, непостижимость вечной божественной истины. Вероятно, поэтому иудаизм практически всегда причислял этот цвет к общечеловеческой логике мироздания. Синим была украшена уже крыша первого храма Яхве.
Глубокомысленными воспринимаются синие тона в буддизме: как «цвет духовного отца» синий цвет олицетворяет вечность и верность. Так, в синем энергетическом центре тантрическое учение видит интуитивно-творческое обретение спокойствия, освобождение от желаний, ведущих к различным действиям во внешнем мире. Ведическое учение приписывает этот цвет плащу Индры, царя богов. Вишну — особенный покровитель плодотворного времени года, постоянных дождей — изображается сидящим на белом лотосе и узнается по синему или сине-зеленому цвету кожи.
Яркие тона синей ауры ментального тела человека означают альтруизм, сопряженный с религиозностью. Так, согласно Кейсу, темно-синий цвет ауры говорит о том, что человек нашел свое призвание и полностью отдался ему. Такие люди всегда необычны, ибо на них «возложена миссия», и они неуклонно выполняют ее. По большей части это духовно устремленные люди, посвятившие себя бескорыстному служению в науке, в искусстве или в общественной деятельности. Так, на мой взгляд, представляет себе этот образ Булат Окуджава:

Просто надо очень верить этим синим маякам
И тогда желанный берег из тумана выйдет сам.

Практически это же — образ духовной устремленности — описывает Райнер Мария Рильке:

Дрожа, ощущаю порою
По жизни глубинный свой путь.
Слова воздвигались стеною,
А за ними синеет грядою
И сияет их суть.

В канонах христианства синим цветом изображается престол Бога-Отца. Темно-синий цвет, символизирующий непостижимые тайны, начинает свой ассоциативный ряд от восприятия голубого цвета неба. Отсюда — наименьшая материальность и «чувственность» этого цвета, его сильное духовное очарование.
В изобразительном искусстве и литературе синий цвет одеяний самым тесным образом связан с цветом небес, божественной любви и истины. Так, Гете в «Фаусте» соотносит синий цвет и с Богоматерью:
Миродержица, склонись
В лицезримой тайне
Всей твоей, взнесенной ввысь,
Синевой бескрайней!
Словословий не отринь,
Я от чувств наплыва
Воссылаю в эту синь
Их благочестиво.

Синий также является символом Святого Духа. В иконографии за Петром закреплены белые и синие тона одеяний, за Святой Троицей — красные, синие и зеленые.
В восточнохристианской культуре он воспринимался как символ трансцендентного мира и ассоциировался с вечной божественной истиной. Знаменитый дионисиевский синий фон фресок Ферапонтова монастыря побуждает к созерцанию и размышлению. В синем хитоне обычно изображали поясного Спасителя. Относительно же лазури облачений — среднего ангела рублевской «Троицы» сказано очень много: «драгоценный самоцвет», «кусок небесной лазури», «свет надзвездного пространства» — вот только некоторые сравнения исследователей. Синий — это традиционный знак воплотившегося Сына Божия. Выделяя среднего ангела «пренебесной лазурью» одежд, Андрей Рублев прославил неиссякаемую божественную любовь.
Согласно православной символике цвета, темно-синий цвет богослужебных облачений может использоваться в посты. В интерпретации же литургических цветов у католиков имеются разночтения. Так, по данным Элизабет Бремон, «использование синего в литургии запрещено». Вместе с тем, как пишет, Джон Фоли, «первоначально синий цвет был указан для богослужений, но в настоящее время, когда цвет не является обязательным, он используется время от времени в Испании на мессах».
Однако в средневековой Испании синие и голубые одежды нередко надевались во время траура. Эта традиция, вероятно, связана с влиянием исламской культуры, где голубые цвета были траурными наравне со светлыми. Но траур — это экстремальное состояние человека. Мы же говорим о нормальных условиях его существования.
В Англии орден Подвязки был учрежден в 1348 году. Рассказывают, что у одной из дам королевского двора упала синяя подвязка для чулок, которую тут же подхватил и поместил на свое колено Эдуард III, воскликнув “honni soit qui ma y pense”. С тех пор орден Подвязки считается самой почетной наградой английских аристократов. Знаками ордена являются: 1) синяя бархатная лента с вытканной золотом каймой и золотой надписью с упомянутой фразой; ее носят ниже левого колена и прикрепляют золотой пряжкой (королева носит ее на левой руке); 2) на синей ленте украшенный бриллиантами золотой медальон с изображением св. мученика Гергия — покровителя Англии.
Протестантство как реакция на развращенный золотом католицизм возникло около 500 лет назад. Понятно, что проповеди мирского аскетизма (отрицания золотого цвета) и полная реформа церкви с нередким отказом вообще от ее многоцветного антуража никак не могли включать какую-либо иную цветовую символику, кроме синей. Поэтому во многих странах Европы истинного протестанта называют "синим". Так считает известный исследователь западной символики цвета Мишель Пастуро. Следовательно, можно полагать, что синий цвет — архетип протестантства.
Синий цвет является одним из цветов триколора, символизирующего Францию на ее национальном флаге. Начиная с 1789 года, этот цвет обозначает «Декларацию прав человека и граждан» приобретает всеевропейское политическое значение. Как объединяющий идеи различных стран синий цвет принят за основной на флаге Европейского Сообщества.
Во времена же французской буржуазной революции он символизировал третье сословие, буржуазию и ее партии. Если в Великобритании голубой (светло-синий) цвет стал партийным цветом тори (консерваторов), то на континенте Европы он отождествлялся с либерализмом, а на востоке Европы — даже с буржуазной демократией (так, блок СДС в Болгарии применял на митингах как «свой» светло-синий цвет в 1990–1991 гг.).
«Синие книги» — термин, первоначально означавший акты обеих палат английского парламента, а также дипломатическую переписку, дебаты, обсуждение договоров и их ратификацию. Постепенно последняя группа внешнеполитических вопросов стала обособляться, издаваться в отдельных переплетах. С 1835 года эти парламентские книги в синих дешевых бумажных переплетах продавались уже и для всеобщего пользования. В народе на бытовом языке их быстро окрестили «синими книгами», так как их официальное название было длинным.
За пределами Великобритании, после революции 1848 года в Европе, под термином «синие книги» стали понимать только правительственные документы по вопросам внешней политики, касающиеся преимущественно спорных или противоречивых вопросов. Практика издания таких «синих книг» установилась после франко-прусской войны. В отличие от Англии, в других странах стали называть свои книги дипломатического характера по цвету переплетов.
Синее движение, согласно данным В. В. Похлебкина, — это общественная организация «За социальную экологию человека» с чрезвычайно неясной, путаной, рыхлой в политическом отношении программой, порожденная призывами М. С. Горбачева «повернуться лицом к человеку» (вариант польского лозунга начала 80-х годов «Социализм с человеческим лицом»). Оба призыва оказались недейственными из-за отсутствия конкретности в их осуществлении.
Отсюда сам факт избрания названия «Синее движение» для подобной организации, которая не в состоянии четко определить свою программу и задачи, продиктован явной политической некомпетентностью ее организаторов. Они трактуют «синее» как синоним и символ «нейтрального», исходя из того, что «красное — это коммунизм», а «белое — это капитализм» и что они, следовательно, не первые и не вторые, а «нейтральные» и «человеколюбивые» вообще.
Однако синий цвет в политике никогда не символизировал нейтральность, — указывает В. В. Похлебкин. Действительно, в отличие от гендерной характеристичности хроматизма, в военно-учебных играх, откуда и заимствовали политики этот термин, «синий» означал неопределенного, теоретически абстрактного противника. Именно эта неопределенность и была характерна для советского «синего» движения. Однако использование им синего цвета (по мнению В. В. Похлебкина, неоправданное и неграмотное с геральдической и символической точки зрения), на мой взгляд, вполне объяснимо с позиций хроматизма как движение, объединившее людей в их общей вере.
«Синий крест» — международный распространенный термин, имеющий в разных странах разные лексические формы и символическое изображение и соответственно им — различные значения. Так, «Синий крест» в Великобритании («Bue cross») — добровольное ветеринарное общество (оказывающее бесплатные услуги) с эмблемой в виде гельветического синего креста на белом фоне. «Синий крест» в России является государственной ветеринарной службой с эмблемой в виде синего плавающего гельветического креста на белом поле.
«Синий крест» — термин, обозначающий в западноевропейских странах движение трезвенности. Эмблема — синий равносторонний (греческий) крест или чаще — узкая синяя лента. Вместе с тем, «Синий крест» в Швейцарии, Германии, Латвии и Эстонии) обозначает религиозное общество протестантской ориентации, возникшее в 1877 г. в Женеве. К настоящему времени частично влилось в союз евангельских христиан-баптистов.
«Синяя лента» — международный распространенный термин, имеющий различные значения, но одинаковое эмблематическое изображение — узкую синюю ленточку. Так, «Синяя лента» в Европе — символ высшего достоинства или высшей награды, приза и обозначается только словесно как символическое выражение.
«Синяя лента» — символическое обозначение Международной организации трезвости (т. н. абсолютной), в отличие от других, существовавших ранее. Основана в Питтсбурге (США) в 1877 году ирландцем Фрэнсисом Мэрфи. Символ организации — синяя лента — заимствован из Библии (IV Моис 15: 38–39) и означает «жизнь». Эмблемой членов организации служит узкая шелковая ленточка, нашиваемая на одежду (рукав, петлицу, лацкан, грудь, головной убор).
«Синяя лента Атлантики» — почетный отличительный титул, присуждаемый ежегодно пароходствами США, Канады и Великобритании лучшему пассажирскому линейному судну, курсирующему через Атлантический океан.
Семантические характеристики этих титулов и объединений основаны прежде всего на психофизических принципах восприятия синего цвета. Синяя поверхность кажется удаляющейся от человека, увлекает взгляд в собственную глубину. Восприятие этого цвета обыкновенно вызывает ассоциации со Вселенной и мыслью. С верностью и божественной мудростью. Вместе с тем, де Боно в семантике синего цвета находит управление мыслительным процессом и связь с другими цветами. Так как синий нередко считался женским цветом, то попытаемся выяснить, что это за связь и с какими цветами.
Вспомним, что такие идиомы как «синий чулок» или «синие очки» практически во всех культурах приписывались женщинам, которые выделялись своей непохожестью на остальных представительниц прекрасного пола. Так еще Ф. М. Достоевский отмечал: надев синие очки, барышни немедленно стали иметь свои собственные убеждения.
Поэтому обратим внимание на тот факт, что в большинстве европейских языков далеко не всегда проводится вербальное различие между синим (нейтральным) и голубым (женским). По-видимому, отсюда и вытекает нередкое символическое отнесение к женскому и голубого, и синего цветообозначения.
Так, синий цвет одежды влюбленного свидетельствует о его верности; у Кристины Пизанской дама отвечает влюбленному, указывающему ей на свою одежду синего цвета:

«Одежды синий цвет не убедит,
Равно как и девиз, в любови прочной;
Но кто душою предан и хранит
Честь дамы сердца от хулы порочной, …
Не в синем, хоть любовью дорожит,—
Неверный же, который все грешит,
Скрывает грех одеждою нарочной,
Облекшись в синее...».

Вместе с тем здесь, по-видимому, кроется объяснение того, почему синий цвет — используемый из лицемерных побуждений — в эпоху Возрождения стал и обозначением неверности и почему вследствие трансформации его начали относить не только к неверным, но и к обманутым. «De bauwe huik» [«синим плащом»] именуют по-нидерландски неверную жену, тогда как французское выражение «cote beu» [«синяя юбка»] обозначает жертву супружеской измены:

«Кто коттой синею меня снабдил,
Что тычет всяк перстом,.
Пусть он умрет».

Можно ли из всего этого сделать вывод о значении синего цвета как цвета просто-напросто глупости, — спрашивает Йохан Хейзинга — ведь обозначает же выражение «bauwe scute» [«синяя лодка»] колымагу для дураков, — вопрос этот остается открытым.
Однако учтем, что Праздник Дураков — средневековый народный праздник, представляющий собой пародирование церковных обрядов, карнавальную изнанку официальной церковности. Так, например, избранного “Папу” (“епископа”, “князя”) дураков возили по городу в повозке синего цвета в виде ладьи на колесах, проводилось шутовское богослужение с ослом в роли священника и т. д. и т. п.
Иначе говоря, в этот праздник осуществлялись типичнейшие экстремальные условия и, следовательно, измененное состояние интеллекта. В «Хроматизме мифа» мной был дан детальный анализ цветовой инверсии при этих условиях и здесь можно лишь отрицательно ответить на вопрос Хайзинги.
Объясняется это тем, что инверсия синего цвета в экстремальных условиях жизни становится профанной (для сознания) в той же степени, что и «Папа» или священник. Ибо интеллекту жизненно необходим отдых от гнета собственного (по существу, социального) сознания. И доминирующее в этом состоянии подсознание может творить, наконец, — даже с собственным цветом — все, что только придет в голову. Все это было прекрасно изображено
По сравнению с голубыми, синие цвета могут оказывать тормозящее действие на человека или порождать своеобразное беспокойство. И даже печальное настроение, усталость или слабую угнетенность. Одна из причин этого — обычная для человека близорукость к синему цвету. Поверхность синего цвета как бы удаляется от смотрящего на нее. Гете в “Учении о цвете” писал об этом так: “Подобно тому, как охотно мы преследуем приятный предмет, который от нас ускользает, так же охотно мы смотрим на синее… потому что оно влечет нас за собою”. Как гипноз, уводящий в мир иной. Не зря же в Германии до сих пор сохранились выражения «да, он синий от шнапса», «насинячился до чертиков» и т. п.
В западной культуре семантика синих тонов нередко связывается с природной печалью, которая означает дорогу в царство сверхчувственности и конечно же в Рай. Как уже говорилось, в Англии ало-красный цвет был цветом одежд и епископов, и королевской власти. Синий цвет одежд протестантов являлся поэтому знаком оппозиции в согласии с библейским принципом, согласно которому дети Израиля должны пришивать к своим одеждам кисти синего цвета. Этим, возможно, объясняется и тот факт, что Освальд Шпенглер наряду с зеленым соотносил синий цвет с трансцендентным, духовным, фаустовским, монотеистическим, развоплощающим действительность, созидающим дали силой и считал его цветом судьбы, как имманентного вселенной стечения обстоятельств.
Для романтиков синий — цвет мечты и тоски по внеземному идеалу. Этот цвет зовет в неведомые выси, в неизвестность познания. “Синяя птица” Метерлинка — поиск неведомого счастья. Счастья непознаваемости. Но что есть неизвестность познания? Что есть сверхчувственное? Это чисто человеческая тяга к творчеству. К неведомым ранее высям и мыслям. К бесконечности познания. К подсознанию, гипнотизирующему наш интеллект.
Дыхание становится менее глубоким, чем при голубом. Длительность выдыхания еще более увеличивается. Пульс уряжается и ослабляется. Почти исчезает чувство боли. Синий цвет снижает мускульное напряжение. При длительных физических работах отрицательно сказывается на производительности труда. Время в этом цвете также недооценивается. Как у вечно опаздывающих женщин. Может, поэтому синий цвет считается женским? Но тогда непонятным становится известное во всем мире прозвище “синий чулок” и т. п. (см. выше). Вспоминается Есенин:

Синий свет, свет такой синий!
В эту синь даже умереть не жаль…

— и многое становится на свои места.
Творчество и работа не подразделяются по полу. Вспомним синие одежды китайцев, синие костюмы американских бизнесменов. Поэтому-то происхождение оборота “синий чулок” обязано женщинам, которые поставили научное творчество выше творчества домашнего. Ведь «синий чулок» имело несколько презрительный смысл и употреблялось для обозначения сухих педанток, лишенных женственности и погруженных в книжные, отвлеченные интересы. Поскольку этот оборот зародился на Западе, где, как уже говорилось, очень редко различают синие и голубые цветообозначения, то возможно, он связан с лазурью женского подсознания. Подсознание женщины, верующей (зачем-то) в науку.
Итак, мы можем заключить, что синий — действительно цвет, связанный с другими цветами, а именно: с голубым сублиматом женского подсознания и фиолетовым сублиматом подсознания мужского. И подобно тому, как оранжевый сублимат радует своим бессознательным единением тел мужчину и женщину, так и синий сублимат связывает их интеллекты единством подсознательного эстетического восприятия мира. Руссо со ссылками на старинные сказания называет синий цвет андрогинным, то есть одновременно содержащим и мужской, и женский принцип, супружеством двух естеств, их единством.
А в единстве — сила и смысл человеческого рода. Спокойствие интеллекта. Не зря же А. И. Скрябин наделил ярко-синим цветом именно тему РАЗУМА. Разума, который без подсознания был бы, наверное, жалким компьютером, не имеющим ни алгоритмов бесконечности, ни счастья, ни смысла жизни... Наш же разум, наш интеллект, и конкретно наше подсознание нередко находит смысл жизни в неподвластной ему бесконечности познания.
Не об этом ли размышлял В. В. Кандинский на уровне обобщающих все и вся сублиматов: Чем глубже становится синее, тем больше зовет оно человека к бесконечному… к сверхчувственному. Синее есть типично небесная краска. Очень углубленное синее дает элемент покоя (как торжественная углубленность). Темно-синее делается подобным бесконечному углублению в серьезную сущность, где нет конца и быть конца не может .
В функциональной психологии синий проецируется на потребность в мирном и расслабленном покое. Как уже говорилось, хроматическое соотнесение типа темперамента с так называемыми основными цветами Макса Люшера было основано на гипотезе о резонансном взаимодействии внешнего и внутреннего цветового пространств, принципы которого были намечены Рудольфом Арнхеймом.
Близость смыслов люшеровской интерпретации цвета № 1 («темно-синего»), данных цветового теста отношений (ЦТО), тестов Айзенка по типу темперамента (EPI) и хроматических характеристик интеллекта позволила выявить связь каждого из типов темперамента с доминантой определенного компонента интеллекта. Так, при хроматическом соотнесении темно-синего цвета с каким-либо типом темперамента оказалось, что этим внутренним цветом характеризуются прежде всего меланхолики. При этом среди них достоверно чаще встречались женщины, чем мужчины.
Так, если по Люшеру выбор 1-го цвета на 1-ом месте определяется такими характеристиками как чувствительный, пассивный, спокойный, тревожный, то по Айзенку (EPI) — сдержанный, легко расстраивающийся, тревожный, а ЦТО называет его честный, добрый, справедливый. Герике и Шене также связывают синий цвет с меланхолическим типом темперамента и дают такие вербальные характеристики, как серьезный, неэнергичный, пресыщенный жизнью, унылый, успокаивающий, ласковый, печальный.
В хроматизме же именно с этими характеристиками связаны доминанты и «женского», и «мужского» подсознаний при нормальных (N) условиях опыта. Очевидно, в силу своей «меланхолической» специфики, общей для обоих полов, синий цвет и служит для восстановления сил при глубоких переживаниях.
Так, по Люшеру, синий выражает стремление к безопасности или к забвению. К гармонии и пассивной чувствительности. К приятной связи и удовлетворению. Как цвет душевного покоя, связан с самоанализом и самоуглублением. Низкий уровень тревожности синего цвета определяет и притязания на любовь со стороны некоего активного лица.
Среди пациентов, считающих синие цвета любимыми, часто встречаются тучные женщины. Широко известно, что темно-синие и черные тона зрительно уменьшают объем фигуры. Психология цвета находит в этом предпочтении “обманутые ожидания, депрессивное состояние и пассивное стремление к безопасности”. Для страдающих ожирением психологически характерно некое чувство одиночества, прячущееся за синим цветом. Это подтверждает все большая склонность тучных женщин к синему цвету с возрастом; и вместе с тем, — все большее отклонение желтого как предпочтительного. Женщина в синем не может не покоряться обстоятельствам. “Синее, как движение совершенно противоположное, тормозит желтое…” — говорит Кандинский.
В старину отвар из васильков прикладывали к глазам, “опухшим от слез”. Применяли его и при воспалениях глаз, ибо он существенно улучшал зрение. И сегодня многие прибегают к очкам с синими стеклами, приносящими успокоение не только нервной системе, но и больным глазам. Известные опыты врачей конца XIX века по анестезии синей лампой Р.-Л. Руссо интерпретирует не как анестезию физиологическую (как от эфира), а как психологическую, действующую только на «высшие этажи» интеллекта, то есть на его подсознание, которое уже в свою очередь воздействует на бессознание, на тело.
Можно заметить, что режиссеры используют аналогичные приемы в художественных фильмах. Так, при постановке любовных сцен как правило задается освещение и общий фон холодных (сине-голубых) тонов, чтобы личность зрителя подвести к художественному образу любви, то есть к божественной эстетике идеального плана, к подсознанию. В отличие от этого порнография всегда предстает в пурпурных, красных и оранжевых тонах, акцентирующих животный характер любви и этим вызывающая в интеллекте зрителя доминанту бессознания.
Да и в женской эротической моде слабо раскупается белое, зеленое, голубое и синее белье. В тоже время черное, красное, коричневое, оранжевое, желтое и пурпурное белье пользуется неизменным спросом. По-видимому, это связано с той же анестезией чувств синими тонами, что и анестезия синей лампой, которую применяли хирурги XIX века.
Синими лучами Э. Бэббитт рекомендует проводить лечение в следующих случаях: возбужденные состояния нервной системы; воспаления и кровотечения; диарея и расстройство органов пищеварения; тошнота, плеврит, сердцебиения; меноррагия, обильные менструации; болевые и воспаленные места; невралгии, головные боли, боли в позвоночнике и т. д. В темно-синих бутылках, по методу Бэббитта, заряжается вода для лечения диареи, воспалений и бессонницы. Как сообщают французские цветотерапевты Вайс и Шавелли, синий цвет уже широко используется в больницах для лечения желтухи у новорожденных. Отмечены случаи отрастания волос при облучении синим светом в сочетании с солнечным. Согласно Вайсу, синий замедляет процесс выработки материнского молока.
Как наиболее духовный для обоих полов синий цвет обладает замечательными свойствами и может быть рекомендован пациентам, страдающим недоверчивостью, беспокойством, напряженностью, бредом ревности и др. В принципе, синим можно вызвать даже установку на самопожертвование. В качестве успокаивающего этот цвет положительно сказывается на поведении экстравертов. Однако всегда следует помнить о возможности угнетения “замкнутого” интеллекта в силу реальной интроверсии (направленности во внутрь) синих тонов. В хромотерапии синий используется для лечения маниакальных состояний невропатов при сверхвозбуждении или буйности. При депрессивных и меланхолических состояниях сине-фиолетовые цвета противопоказаны.
Приведем выводы, заключающие этот раздел. В хроматическом круге цветов (как модели межконфессиональтного пространства) синий цвет проявляет архетипические черты протестантства. Как сублимат интеллекта, синий передает эстетику творчества и восприятия, то есть чувственно-образную логику подсознания, единую для обоих полов.


Глава 8. Пурпурные цвета творчества

Дискуссия о смысле пурпурного цвета продолжается вплоть до настоящего времени. С одной стороны, это связано со свидетельствами античных авторов, которые называли пурпурными цветами область от синевато-красных до багряно-фиолетовых тонов естественных красителей, добываемых из улиток и, естественно, различающихся, в зависимости от того или иного региона Античного мира.
С другой стороны, здесь появляются разночтения между теориями Ньютона и Гете. Так, в частности, в теории Ньютона пурпур считается цветом, образованным красными и синими лучами спектра, а зеленый — простым цветом. В теории же Гете пурпурный является простым цветом, а зеленый — цветом смешения желтого и голубого цветов: «Кто знает призматическое происхождение пурпура, тот не сочтет за парадокс, если мы будем утверждать, что этот цвет частью актуально, частью потенциально содержит в себе все остальные цвета».


8.1. Лиловые вечера

И кажется лицо бледней
От лиловеющего шелка…
Анна Ахматова

Фиолетовый в своих ассоциациях обычно связывается с такими обобщениями как религиозная страсть, святость, трезвость, покаяние, печаль, умеренность, ностальгия, горе, траур, старость. Помимо этого упоминаются также ассоциации со смирением и рассудительностью многоопытной женщины, испытавшей многие страдания и покаяния. С мистическими знаниями и жертвенностью матери. С религиозным самоотречением и святостью.
Генрих Фрилинг и Ксавер Ауэр связывали «взыскательный фиолетовый» цвет с мистическими действиями, с обременительным беспокойством, претенциозностью, исключительностью и глубиной, с помощью которых можно понять внутренние причины бытия.
Древние называли фиолетовый цветом мудрости. Цветом познания истины. Цветом печали. “Кто умножает знание, тот умножает скорбь”. Так, в Древнем Китае вечернее небо характеризовалось мужественным принципом (ЯН) и обозначалось фиолетовым цветом. В буддизме этим цветом характеризовали «цвет духовного отца».
В ауре насыщенного фиолетового цвета экстрасенсы усматривают альтруизм и высокие духовные качества, свойственные людям, которые ищут сое призвание и веру. Аура же ярко-лилового цвета говорит о серьезных религиозных помыслах, а темно-фиолетового — о депрессии. И если индуизм одевал мужественного мужа из мужей Кришну в сине-фиолетовые одежды, то тантризм усматривал в энергетическом центре фиолетового цвета гармонию и мудрость во взаимоотношениях с окружающими.
В христианстве фиолетовый цвет одеяний Христа символизирует страдание и покаяние. Так, на средневековых полотнах, изображавших Страсти господни, Христос предстает в фиолетовых одеждах. Поэтому и в православной символике фиолетовый цвет богослужебных облачений (наравне с пурпуром) посвящен праздникам и дням памяти о Кресте Господнем (Воздвижение и др.).
В католичестве этот цвет символизирует истину, пост, покаяние, скромность, печаль, страдание и безвестность. Это также и цвет Марии Магдалины, и цвет, означающий священнические права и власть. Лиловые сутаны (“цвет высшей мудрости”) носят католические епископы. На Рождество и в Великий пост надевают фиолетовые митры кардиналы. Во время Страстной недели крест и алтарь покрывают фиолетовым полотном.
Каббала выявляет в этом цвете первоначало или основу основ — идеальную первопричину возникновения. В XIX веке фиолетовый камень аметист считали неприличным дарить даме или девушке, поскольку это было бы величайшим для нее оскорблением. Ведь аметист — камень закоренелых холостяков. Может быть это и простое совпадение, но уже в латыни название фиолетового цвета (vioa) странным образом сближено с совершением насилия (vioo). И опять — мужчины...
В самом деле, можно ли какой-либо женственной особе без каких-либо обид приписать склонность к мрачно-меланхолической серьезности и взволнованно-тоскливому настроению? Однако Г. Клар вслед за В. Вундтом вполне обоснованно все это соотносит с фиолетовым цветом. И Хаустен, и Дерибере приводят слова доктора Сетчи: «В этом фиолетовом есть что-то меланхолическое, депрессивное, действующее на душу; поэтому-то поэты облекали меланхолию в лиловые одежды».
В начале же XX века этот камень стал излюбленным атрибутом декадентствующих поэтов. Как известно, Art Nouveau — ведущий стиль тех времен — характеризовался сочетанием фиолетовых и желтых цветов. Позже огромный аметист на груди носил Даниил Хармс. Итак, фиолетовый — творение нового. Неожиданного, незнаемого.
Вспомним Врубеля, утверждавшего, что «вообще «Демона» не понимают — путают с чертом и дьяволом, тогда как черт по-гречески значит просто «рогатый», дьявол — клеветник, а «Демон» значит «душа» и олицетворяет собой вечную борьбу мятущегося человеческого духа, ищущего примирения обуревающих его страстей, познания жизни и не находящего ответа на свои сомнения ни на земле, ни на небе». Не зря же еще Александр Блок сравнивал фиолетовые тона лермонтовски-врубелевского Демона — этого неукротимого и вечно стремящегося к борьбе человеческого духа — со “сладострастием тоски”.
Не будем здесь останавливаться на содержании «лиловых вечеров для мужчин» и «лиловых вечеров для женщин», которые имели место в годы НЭПа. Все это составляет предмет изучения истории нравов. В «Групповом портрете с дамой» Генрих Бель удивительно ярко выразил женственное отношение к фиолетовой окраске этого духа человеческого:

Я девою с небом вступила в союз.
Господи помилуй.
Чудесно, лилово оно любит мужскою любовью меня.
Господи помилуй.

Александр Блок — творец мистической поэзии и поэтической символики — оказался творцом неосознанного: нового мира знаний, мира символов и цвета. Ведь именно Блок провозгласил: “Искусство есть ад”, — и узрел в реальности этого ада “лиловые миры революции”. То есть опять рождение чего-то нового… Согласно Вайсу, фиолетовый цвет можно часто встретить у исследователей, охваченных идеей и отдающих ей всю свою жизнь. Как «символ воздержанности и оригинальности», Э. Бремон также соотносит этот цвет со сосредоточенностью, так необходимой мужчине и в истинном творчестве, и в любовных объятиях.. Г.Клар называет фиолетовый «восторженным самопожертвованием», а Рейнер Мария Рильке находит ему метафизические реалии:

И темных лоз густая сень
Раскрыла нам объятья,
И фиолетовая тень
Легла на складки платья.Нам грудь наполнил счастья хмель.
Мы в вихре оньяненья…
Нам в бархат разодетый шмель
Приносит поздравленья.
Как считают психологи, все оттенки фиолетового выражают тягу к простору, свободе, ко всему, что не признает границ. Психологически фиолетовый цвет ассоциируется с интериоризацией, сублимацией и означает глубину чувств. Фиолетовые одежды выдают (в носящем их) жажду к самовыражению. К интеллектуальному заполнению эмоционального вакуума. И опять же, к творчеству.
Как отмечает Г. Клар, уничтожение субъективно-объективных противоположностей, мистическое, магическое, способное уничтожить противоположность между желанием и действительностью, это — фиолетовый цвет. В хроматизме это уничтожение противоположностей моделируется именно творческим опредмечиванием субъективного образа подсознания с его желанием перевода в объективированную картину сверхсознания, оперирующего уже относительно объективными вещами — красками, словами, предметами. Это подтверждается и словами известного архитектора: «… фиолетовый для меня — не цвет покрашенной плоскости, а какой-то глубокий, внутренний — сложный цвет» (разрядка моя — Н.С.)
Вспомним любовь Наполеона к зеленым мундирам. И сопоставим его необыкновенную любовь к фиалкам. Зеленое и фиолетовое. Сознание и подсознание мужчины. Вместе с тем сиренево-фиолетовые тона иногда называют цветами исхода жизни, упадка. Так, у Гете фиолетовый (сине-красный) цвет вызывал беспокойство, по-видимому в связи с его нематериальностью. Ибо как он писал, обои совершенно чистого насыщенного сине-красного цвета были бы невыносимы.
С фиолетовыми и зелеными тонами была связана эстетика декаданса начала XX века. Наиболее ярко эти тона проявились в стиле модерн. В стиле, где мужское творчество, творчество мужского подсознания превзошло самое себя. Охлажденное синим красное в физическом и психическом смысле звучит несколько болезненно, — как отмечал Кандинский.
Что же может быть болезненного в фиолетовом цвете?.. Творчество. Рождение того, что еще не знал человек. Рождение нового. Нормально ли это? Нет. Нормально все то, что существует в реальном мире. Творец же своим подсознанием входит в мир виртуальный. В мир непознанного сознанием. В мир неосознанного. Архетипического. Божественного.
Можно ли уподобиться Богу? Нормально ли это? Вряд ли. Не зря же творчество запрещал еще Платон в своем идеальном “государстве”. Не зря же все как один тоталитарные режимы прибирали к рукам творцов. Делали из них рядовых “инженеров человеческих душ”.
Вспомним в связи с этим хроматическую интерпретацию того, как честолюбивые феминистки и властные жены с позиций своего сверхсознания считают мужчин «инфантильными», у которых на самом деле «инфантильным» оказывается лишь их доминирующее подсознание.
И психологи отмечают, что в фиолетовом цвете наблюдаются колебания между красным и синим, между импульсивным желанием и осмотрительной восприимчивостью. Это-то и дает такое значение фиолетового цвета как чувствительность, чувственное отождествление, которое часто стоит именно на ступени инфантильности и оценивается как внушаемость.
Интересно психофизическое действие фиолетового на человека. Так, лучи этого цвета обладают наименьшей длиной волны (в видимой области спектра) и, соответственно наибольшей энергией. Поэтому, с одной стороны, наблюдается наибольшая из всех интровертных (холодных) цветов степень замедления дыхания. Уменьшается его глубина и увеличивается длительность выдыхания. Замедляется и слабеет пульс.
Даже при кратковременном воздействии фиолетовый понижает физическую работоспособность более, чем полная темнота. По-видимому это связано с тем. среди всех полихромных цветов фиолет является наиболее утомляющим для глаз. Максимально замедляется реакция “счет чисел”. Нередко оказывает подавляющее действие на интеллект. Заставляет падать духом. Или вызывает депрессивно-меланхолическое состояние. С другой стороны, воздействие фиолетового на сердце, легкие и кровеносные сосуды увеличивает их органическую выносливость.
Элизабет Бремон относит фиолетовый цвет к активным, мистическим и магическим цветам, так как он гипнотически передает смысл и неизвестности, и очарования с полным подчинением гипнотизеру. Поэтому, если человек ставит фиолетовый цвет на первое место, то психологи полагают, что он подвержен влиянию других людей, и одновременно сам хотел бы оказать влияние на окружающих. Чаще всего он создает вокруг себя атмосферу гармонии и согласия, однако нередко колеблется, принимая какие-либо решения.
Если же какому-либо лицу совершенно не нравится фиолетовый, то его подсознание этим как бы высказывает потребность в чувственных и глубоко эмоциональных переживаниях. И здесь же проявляется его совершенно немотивированное стремление «сделать человеком» своего близкого. Любопытно. Некогда именно он считал этого близкого своим идеалом… А теперь переделывает и переделывает его «по образу и подобию своему» так, будто бы он — чужой…
Разумеется, и с человеком, и с цветом надо быть весьма осторожным, чтобы не навредить ни себе, ни ему, ни своей семье. Так, вместо того, чтобы ставить себя в пример, ему следовало бы подойти к своему близкому более обдуманно. И попытаться как можно лучше представить себе, — а следовательно, и ему, — мотивы своего и его поведения. Вообще говоря, с отклонением фиолетового связана потребность человека в рациональном контроле своей чувственности, то есть в ограничении сфер собственного подсознания.
В люшеровском подборе восьмицветового теста фиолетовый приобретает оттенок пурпурного. Функциональная психология соотносит предпочтительный выбор фиолетового с желанием очаровывать и, вместе с тем, со склонностью к внушению. В фиолетовом цвете проявляется чувственное отождествление с партнером как стремление к магически-эротическим действиям. Однако, как рекомендуют Купер и Мэтьюз, не стоит увлекаться этим цветом, поскольку он — а следовательно, и вы — порой выглядит довольно искусственным.
В нормальных условиях жизни этот цвет предполагает следование общественным нормам поведения. Наблюдается определенного рода консерватизм. Любопытно, что интеллектуалы отклоняют фиолетовый. В экстремальных условиях его предпочтение характеризует необязательную готовность к контактам. И даже определенную аффективность или импульсивность, свойственную скорее красному.
Так, фиолетовый предпочитают беременные женщины с будущим “безудержным” поведением во время родов. Это признак сильной неуравновешенности вегетативной нервной системы. Предпочитают фиолетовый алкоголики и дебильные дети, что также подтверждает их вегетативную лабильность. Если учесть связь фиолетового цвета с действием на гипоталамо-гипофизарную систему, то становится понятным и его выбор в качестве предпочтительного пациентами, страдающими нарушениями функций щитовидной железы.
Поэтому же, вероятно, на первые места ставят фиолетовый с синим и геи. Вспомним данные Эллиса о сине-зеленом, любовь наших геев к голубому, французских и американских — к фиолетовому и т. д. Все это указывает на интровертный тип их взаимоотношений с обществом, свойственный более женщинам. Возможно, конфликтная ситуация такого рода и приводит к большему представительству творцов среди геев. Например, к уходу в творчество от конфликтов с неосуществленным идеалом…
Вспомним, что излюбленные цвета модерна — все тона фиолетового, включая сиреневые и лиловые. Вспомним взаимоотношения творцов — Ахматовой, Гумилева, Цветаевой; вспомним гендерные отношения того времени и все становится на свои места. Если в нормальных условиях жизни небо над нашей головой — голубое, то в экстремальных (вечерних, ночных, грозовых) — фиолетовое. К экстремальным состояниям интеллекта в хроматизме относятся сновидные и сексуальные. Или, как писал Николай Гумилев

То мучит, то нежит лиловый
Томящий и странный цветок

В цветотерапии фиолетовый используется при лечении буйных больных. Применяется и в качестве наркотически болеутоляющего средства. Быть может, это и привлекает беременных? Ведь никто еще без наркоза не рожал безболезненно.
Верхние же фиолетовые одежды владелицы часто говорят не только о ее подверженности влиянию других людей, но и о непреодолимом желании самой оказывать на них влияние. И Люшер, и Клар настаивали на большой степени внушаемости фиолетового цвета. Фиолетовый с синим оттенком вызывает меланхолию с оттенком грусти. Неудивительно, что для искреннего признания преступников этот цвет служит так же, как и во времена раннего католицизма при раскаянии и смирении грешников.
Рассмотренные данные позволяют сделать определенные выводы. Так, в межконфессиональном пространстве религий, которое в хроматизме моделируется кругом цветов, фиолетовый сублимирует архетип католичества. В хроматической модели интеллекта фиолетовый цвет характеризует мужское подсознание при нормальных условиях жизни и подсознание женщины при экстремальных.

8.2. Сиреневый (разбеленно-лиловый)
Сиреневый цвет является не только разбеленным лиловым, но и «результатом соединения голубого цвета — цвета положительного материнства с розовым — цветом сублимированной сексуальности. Сливаясь, они производят сиреневый цвет». Так пишет Джоанна Келлог.
С положительным аспектом сиреневого цвета, по ее мнению, связано ощущение единства с вселенской жизнью. Этот цвет может также передавать опыт нового рождения. Она также обращает особое внимание на связь сиреневого цвета с религиозными и мистическими переживаниями.
По данным Дж. Келлог сиреневый цвет или цвет лаванды нередко используется при изображении в мандале таких форм, которые напоминают языки пламени и исходят от неких мифологических существ. Данный цвет, как правило, символизирует единство с божественной матерью.
Возможно, поэтому действие сиреневого цвета благотворно сказывается на женских гениталиях. Не зря, видно, во всем мире он издревле считался цветом нижнего белья. В Индии Нового времени баядерки носили шаровары светло-сиреневого цвета. Нередко сиреневый цвет ассоциируется с влюбленностью. Так, у В. В. Маяковского возникает замечательный образ:

Влюбленным на звезды смотреть
Из ихней беседки сиреневой

Как полагают ученые, светлые тона фиолетового цвета создают впечатление болезненной утонченности, сентиментальности, нежности. Герике и Шене называют сиреневый цвет «сладким и милым» и отмечают, что как осветленный лиловый цвет он часто употребляется женщинами в одежде и ассоциируется с запахом фиалок и благоухающих женщин.
Как писал Гете, в очень ослабленном виде мы знаем этот цвет под названием сиреневого; но и здесь он имеет что-то живое, однако лишенное радости. Однако в арабском мире «сиреневая дева» давала радости и услаждала героя новеллы Амира Хосрова, писавшего:

Для тех, кто понимает в этом толк,
Прекраснейшая вещь — лиловый шелк!
Красива молодая чаровница.
Одень ее в лиловый шелк — царица!

Да и обобщения, полученные в функциональной психологии показывают, что оттенки светлых фиолетовых тонов с их пикантно-эротическим воздействием имеют смысл чувственного отождествления. Как замечает Г. Клар вообще о фиолетовых тонах, в таком состоянии находится будущая мать, эстет, эротоман и человек, верящий в таинственное, божественное.
Так называемые «шестидесятники», наверное, помнят, что где-то с 1956 по 1958 год в моде были сиреневые и лиловые цвета платьев и блуз. И это, действительно, было время, когда советские люди еще верили в нечто таинственное, что могло бы изменить их жизнь. Но этого не случилось и в моду вошли их противоположности — зелено-синие, а затем и желто-зеленые: оливковый, бутылочный, цвет мха.
С позиций хроматизма сублимат сиреневого цвета может являться указателем на сознательную доминанту интеллекта с его возможным переключением на подсознательные чувства и / или их опредмечивание в творчестве и / или катарсисе.

Глава 9. Значения пурпура

Полыхни малиновою юбкой,
Молодость моя! Моя голубка
Смуглая!
Марина Цветаева

Как важнейший в византийской культуре — цвет божественного и императорского достоинства — пурпурный цвет. Только Василевс подписывался пурпурными чернилами, восседал на пурпурном троне, носил пурпурные сапоги; только алтарное Евангелие было пурпурного цвета; только Богоматерь в знак особого почтения изображали в пурпурных одеждах. Символика пурпура как цвета власти была настолько общеизвестна, что, как пишет Виктория Горшкова, мятежники, претендовавшие на императорский трон, надевали на себя пурпурную обувь, а этот красноречивый жест приравнивался к государственной измене.
Особое внимание к пурпуру в сфере высшей власти проистекало, вероятно, из его особых неуловимых свойств соединения в себе несоединимого, то есть теплых и холодных цвета одновременно. Благодаря этой двойственности он приобрел особое значение в антиномической византийской культуре мышления. На уровне же византийской цветовой символики пурпур объединял вечное, небесное, трансцендентное (синее и голубое) с земным (красное). Будучи символами небесного и земного, их соединение, как бы снимало свою противоположность.
Вероятно, из-за этих свойств пурпура III Вселенский собор (Эфес, 431 г.) постановил изображать Марию и Анну в пурпурных одеждах «в знак наивысшего почитания». С тех пор Богоматерь — некогда земную Деву, принявшую в себя божественный свет и ставшею Царицей небесной — изображали в пурпурном мафории.
С этим символом связана и одна из самых интересных особенностей композиции «София Премудрость Божия» — пурпурные лик, крылья и руки Софии. Князь Е. Н. Трубецкой считал, что это образ «Божьей зари, зачинающейся среди мрака небытия: это восход вечного солнца над тварью».
Двойственную семантику пурпурно-красный цвет приобрел еще с раннехристианских времен, как отмечает В. В. Бычков. Вспомним евангельский эпизод «Поругания Христа», когда римские воины надели на Иисуса багряницу (символ царской власти) и «насмехались над Ним, говоря: радуйся, Царь Иудейский! и плевали на Него и, взяв трость, били Его по голове» (Матф 27: 29–30). Для них багряница была атрибутом буффонады, тогда как для христиан багряница в изображении «поругания» являлась символом «царства» Христова и знаком его мученичества.
С этим, вероятно, связана и православная символика пурпурного (темно-красного) цвета богослужебных облачений, означающего высшую духовность и крестный подвиг Спасителя и используемого в праздники и дни памяти о Кресте Господнем (Воздвижение и др.).
Еще Гете заметил, что действие и природа этого цвета — единственные в своем роде: он объединяет в себе активную и пассивную, горячую и холодную части цветового круга в их предельном напряжении, то есть объединяет (снимает) противоположности. В пурпурные цвета, согласно Гете, одеваются и «достоинство старости» и «привлекательность юности».
По данным А. Черновой, пристрастие к пурпуру, главному царственному цвету, не изменилось со времен Юлия Цезаря. Пурпур и во времена Шекспира вызывал почти мистический восторг. По-прежнему эта краска привозилась издалека и стоила бешеные деньги. Причем ценили натуральный пурпур, добытый из определенного сорта моллюсков.
Бедняки любовались алыми, фиолетовыми и синими оттенками пурпура в костюмах богачей, осуждали это пристрастие как грех. Отголоски такого отношения слышны в шутке Фальстафа по поводу красок пьяной рожи Бардольфа: Когда я смотрю на твою физиономию, я вспоминаю о богаче, который всю жизнь одевался в пурпур, а после смерти попал в ад. Ведь он там в своем одеянии так и пылает.
В этой тираде есть нечто от самой природы пурпура, от взаимодействия красного и синего в нем. Возможно, древнее пристрастие к пурпуру и происходило от его особого психофизического воздействия, соединяющего в себе крайние части спектра. Именно в пурпуре раскрываются все возможности от синего до красного, способных выразить самые разные состояния — от адски мрачного до херувимски радостного.
Так, сине-фиолетовый пурпур мог выражать холод, ночь, глубину, успокоение, справедливость. Пурпур фиолетовых тонов — молчание, смирение, раскаяние и любовь. Красно-фиолетовый означал страсть, движение, тяжесть. Красный же пурпур символизировал веселье (необузданное), силу, гнев, месть, кровь, адское пламя. Античные поэты представляли себе это примерно так:

Бросил шар свой