Назад

Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Шпионы и все остальные

   Шпионы и контрразведчики, диггеры и миллиардеры, поиски подземных сокровищ и криминальный сбыт золота – в центре головокружительных событий диггер Леший, офицер ЦРУ Грант Лернер, оперативник ФСБ Евсеев и карлик Бруно Аллегро, который на какое-то время даже становится крупной политической фигурой. Но жизнь расставляет героев по своим местам, в соответствии с логикой и закономерностями развития, – и шпионов, и всех остальных…


Данил Корецкий Рок-н-ролл под Кремлем. Книга шестая. Шпионы и все остальные

Глава 1
Линии судьбы

Линия масс-медиа

   – А что, этот карлик и реально такой крутой? – рассеянно интересуется Алфей Бабахов, внимательно рассматривая в зеркало, как гример Саша украшает его и без того прекрасное звездное лицо. Результат шоумена не удовлетворил, нижняя губа капризно оттопырилась. – Левый глаз недокрасил, а правый снаружи слишком толсто…
   – Сейчас поправлю, Алфейчик, – Саша даже язык высовывает от старательности – слишком многое стоит на кону. – Кисточка вроде колонковая, а сразу же вылезла с одного бока…
   – Совершенно реально, – говорит редактор программы Валерий. Он стоит за спиной шефа, чуть левее, чтобы не мешать визажисту. – И в тюрьме сидел, и в цирке работал, и нож метает, и под землю ходил…
   – А террористы? – перебивает Алфей. – И тон на скулах толстый, размазать надо…
   – И террористы были, и в предотвращении взрыва участвовал. Но это секретно, официальных подтверждений нет. Если разговоришь…
   – Да это я вижу, Алфей, что-то ты меня сегодня уж совсем зачморил… Не дошел еще просто…
   – А что он драчливый, правда?
   – Чистая! Если что не так – сразу в морду! Он вообще с пол-оборота заводится!
   – Вот, смотри, где толстый тон? Его вообще не видно, а скулы обострились…
   – Это хорошо. Ты его и заведи. Да сразу их не разнимайте, даже когда я начну тебя звать. Пусть подерутся… И точку под глазом убери…
   – Я понял, Алфей! – это уже отвечает начальник охраны Сергей.
   Он стоит за спиной Бабахова и чуть правее. Каждый член команды знает формат передачи и свое место в ней. Если отбросить дипломатические обороты, то задача состоит в том, чтобы все, кто в кадре, к концу оказались вымазанными в говне, и только ведущий стоял посередине в белом отутюженном костюме и с безупречным лицом. Чем больше говна, тем сильнее контраст, тем выше рейтинг.
   – Все, нет точки.
   – Только чтобы крайним не оказаться, – бурчит Сергей.
   Алфей Бабахов с удовольствием рассматривает себя в зеркало, проводит языком по губам, чтобы блестели. Во всех передачах он поддерживает тех, кто сильнее и богаче, даже если приходится выкручиваться, как ужу под вилами. Апофеозом стал случай, когда член оргпреступной группировки убил перешедшего дорогу его автомобилю студента. Алфей свел мораль к тому, чтобы пешеход и водитель были взаимно вежливы. И он себе нравится. Как внутренне, так и внешне. Бабахов повернул голову вправо, потом влево. Придраться было не к чему.
   – Такая ваша судьба – быть крайними, – говорит он. – А эти приглашенные уроды еще крайнее. Только один человек в центре – это я! А вокруг – миллионы зрителей. Я владею их умами, дирижирую их чувствами, формирую их настроение! Ясно?!
   – Ясно, шеф.
   – Тогда в студию! До эфира пять минут…
   – Успеем, Алфей, все будет классно. Не впервой!
   И действительно, ровно в 19 часов на экранах почти всех телевизионных приемников страны появилась заставка самой рейтинговой передачи «В спорах рождается…» Заставку тут же сменило ухоженное лицо ведущего.
   – Здравствуйте, дорогие телезрители! – вскричал он, как будто ему только что сделали укол кофеина. – С вами я – Алфей Бабахов и приглашенные гости, которые, как всегда, уникальны и незабываемы! Это циркач Бруно Аллегро и известный политолог, писатель, философ Святослав Майский! Встречайте!
   Под аплодисменты зрителей в кадре появились двое: пожилой мужчина с седой гривой до плеч, перхотью на потертом кожаном пиджаке и с повадками постаревшего светского льва и… бородатый карлик в ярком цирковом трико. С разных сторон они прошли к центру студии и уселись на заранее указанные мягкие диванчики, расположенные в нескольких метрах друг от друга. Выполняя инструкции, зрители изо всех сил обивали себе ладони.
   Майский никогда не занимался политологией, не имел философского диплома и не издал ни одной книги, что не мешало ему быть узнаваемой медийной фигурой. Его приглашали во все передачи: сегодня он обсуждает проблему вооружения населения, завтра выступает за запрет абортов, послезавтра дискутирует насчет посещения Земли инопланетянами… Кроме знания любой проблематики, Майский щедро демонстрировал заносчивый нрав, дурные манеры и агрессивность, благодаря чему каждая передача заканчивалась скандалом.
   Сейчас он исподволь рассматривал очередного партнера и испытывал несвойственную себе неуверенность. С циркачом Святослав встречался впервые, но почувствовал, что в нем столь же мало интеллигентности, сколько в нем самом, зато нахрапистости и агрессивности, пожалуй, побольше. Это открытие его обескуражило. Тем более что Валерий прозрачно намекнул: от него ждут решительности и напора, а с оппонентом в этот раз можно вообще не церемониться! Но карлик не был похож на обычного цивилизованного человека, он напоминал обезьяну из джунглей Борнео или дикаря-пигмея… Как можно с таким «не церемониться»? Скорей, нецивилизованный дикарь бесцеремонно обойдется с писателем и философом!
   А Бруно Аллегро ни на кого не обращал внимания – сидел, болтал ногами и вертел головой, осматривая непривычную обстановку и демонстрируя всем желающим свой специфический профиль, похожий на кукиш. За участие в передаче ему посулили тысячу долларов, и он просто ожидал расчета, который должен был наступить в любом случае через пятьдесят минут, что бы ни придумали эти дылды. А на ту ерунду, которую прошептал ему в ухо глупый помощник главного дылды, указывая на седого павиана с прической камерного петуха, он вообще не обратил внимания. Потому что лучший выход из любой сложной ситуации – это хороший крюк справа, который всегда при нем. А раз так, то и заботиться заранее не о чем!
   – Уважаемый Бруно, – заглядывая в шпаргалку и лучезарно улыбаясь, начал Алфей Бабахов. – У нас есть сведения, что вы достигли немалых успехов в цирковом искусстве, но судьба изменилась, и вам пришлось отсидеть в тюрьме, разумеется, совершенно незаслуженно…
   – Ты знаешь, может, и заслуженно, – перебил его Бруно, громко почесав затылок. – Эти два фраера только выступали не по делу, а я им черепухи разнес… Не, заслужили, базара нет, но я тоже не совсем прав был. Надо было одному приложить, а на второго посмотреть – вдруг он убежит? Ну, и пусть бежит… А я сразу и второго уложил!
   – А как считаете вы, уважаемый Святослав Аскольдович? – обратился Бабахов к Майскому. – Прав был уважаемый Бруно в этой ситуации или все-таки не прав?
   Впервые за долгую телевизионную карьеру Майскому не хотелось оценивать поведение оппонента. Наверное, потому, что тот вынырнул в привычный мир слов из непривычного мира дел и мог в любой момент поступить с его бесценной «черепухой» так, как когда-то обошелся с «черепухами» неизвестных «фраеров».
   – Гм… Ну… Думаю, что можно было принять альтернативное решение, – пробормотал он, и Бабахов понял, что дело плохо: от Майского пользы не будет, передача под угрозой. Надо было выправлять положение.
   – Спасибо за вашу оценку, уважаемый Святослав Аскольдович! А что, уважаемый Бруно, вы исполняли в цирке?
   – Разные номера работал. Человек-ядро, потом с орангутангом боролся, да много всякого делал, – буднично ответил карлик. – И в Америке выступал. Через Ниагарский водопад по канату ходил, с одного небоскреба на другой перелетал. Башни-близнецы знаете? На одной пушку поставили – бабах! И я уже на другой… – Он зевнул. – Ну, это давно было, еще до того, как их взорвали.
   – А вы могли бы показать телезрителям какой-нибудь номер? – ослепительно улыбнулся Бабахов.
   Бруно задумался.
   – Пушки нет, сетки нет – значит, человек-ядро отпадает, – совершенно серьезно рассуждал он. – Ниагары тоже нет, и небоскребов… Вот побороться можно. Орангутанг у вас есть?
   Шокированный Бабахов развел руками:
   – К сожалению, этот момент мы упустили. А без орангутанга никак нельзя?
   Бруно улыбнулся. Улыбка вышла нехорошей: какой-то пугающий оскал.
   – Как же бороться, если нет орангутанга? Кого бороть? Правда, могу вот эту мартышку припечатать, – он показал пальцем на Майского.
   Тот покраснел и закашлялся.
   – Позвольте, что за оскорбления? Разве я для этого сюда пришел? Или мне уйти?
   – Вообще-то наша передача исключает подобные вещи…
   Бабахов незаметно подмигнул Бруно, явно поощряя его к действиям. Но у того мысль уже сделала очередной зигзаг.
   – А давайте-ка лучше я нож брошу! – Он сунул руку в карман трико, через секунду из корявого кулака выщелкнулся блестящий клинок. – Пусть этот клоун к стенке станет, а на башку мы ему яблоко положим… Яблоко хоть есть?
   – Это уж слишком!
   Майский вскочил и, размахивая руками, скрылся за кулисами. Впервые неустрашимый полемист столь бесславно покидал место дискуссии. Но Бруно не обратил на это внимания.
   – Да пусть бежит, коли зассал! – Он махнул рукой. – Без него обойдемся! Давай, ты и становись! А на чеклан хоть яблоко ложи, хоть арбуз! Бруно Аллегро не промахивается…
   Лицо Бабахова окаменело, даже улыбка неестественно застыла, как приклеенная.
   – Сейчас мы найдем ассистента… Сережа, Валера, вы где? Или Сашу приведите, или еще кого…
   Но никто не спешил подставить голову вместо шефа. Пауза затягивалась. Бруно нетерпеливо подбрасывал нож на ладони.
   – Ясно, все зассали! – наконец озвучил он свой бескомпромиссный вывод. И сделал быстрое движение рукой.
   – Ап!
   Нож, вращаясь, пролетел около десяти метров и вонзился в бутафорскую перегородку, пробив ее насквозь. Зрители бурно зааплодировали.
   – И все дела! – подвел итог Бруно, раскланиваясь, как в лучшие времена своей жизни.
   Бабахов тоже аплодировал и вымученно улыбался.
   – Да, уважаемый Бруно не бросает слов на ветер! А расскажите нам главную свою тайну: как вы участвовали в борьбе с терроризмом и предотвратили страшный взрыв под Москвой!
   – Да какая тайна, уже все газеты расписали, – пожал плечами карлик. – Это была банда Амира Железного. Они в метро взрыв устраивали, потом решили Кремль взорвать. Пришли ко мне: отведи, мол, мы тебе мильен заплатим. Думаешь, рублей? За рубли я бы и разговаривать не стал. Долларов, конечно!
   Алфей Бабахов всплеснул руками:
   – А зачем им миллион платить? Неужели сами дорогу в Кремль не найдут?
   Бруно высокомерно улыбнулся.
   – Так им же не по улице идти! Под землей, по тайным тропам-переходам! Их никто не знает, только я! Ну, и еще несколько человек…
   – Да, это совсем другое дело, – согласился Алфей.
   – Ну, я и сделал вид, что согласился. Они мне чемодан денег, а я их в детский дом отдал. Мне-то зачем, у меня и так все есть! Ну, пошли, короче… Там мрак, холод, сырость… Да еще эти… Пугалки! Душу наизнанку выворачивает. Если бы не кокс, совсем бы пропал… В смысле, кока-кола. Она силы придает…
   Алфей покосился на часы. Все нормально. Еще три минуты, как раз успеет закруглиться. И, несмотря на трусость Майского, передача прошла хорошо, рейтинг будет не ниже обычного…
   – Короче, заманил я их на глубину и убежал. Они вслед палили из всех стволов, пули кругом свистели, жесть… Только где им в меня попасть, тем более я отстреливался, двоих завалил! Короче, ушел я. А они пропали на глубине…
   Бабахов глянул на часы. Тридцать секунд. Как раз. Оставалось красиво выйти из кадра.
   – Спасибо, отважный Бруно! Дорогие телезрители, напоминаю, у нас в гостях был неподражаемый Бруно Аллегро! И вы могли убедиться, что дело не в росте человека, а в силе его духа! Хотя Бруно лилипут, он смелее…
   Заключительная фраза оборвалась на полуслове. Человек-ядро бросился вперед и ударил лобастой головой в солнечное сплетение главного сплетника страны. Тот согнулся и тут же, получив крюк справа, рухнул тряпичной куклой на пол студии, которая видела самые разные шоу, но такого еще не видела.
   – Нельзя говорить «лилипут», нельзя говорить «карлик», дылда! – рявкнул разъяренный Бруно. – Мы маленькие люди, но никто не смеет нас оскорблять!
   В оценке рейтинга Бабахов ошибся: рейтинг этой передачи взлетел на недосягаемую высоту. Кадры нокаута десятки раз показали ведущие телеканалы страны. А Бруно Аллегро стал самым узнаваемым из маленьких людей всего мира. Начался бум на маленьких людей, и он оказался на самой вершине новой модной волны. Бруно Аллегро получил десятки приглашений в телепередачи и сотни предложений работы. И воспользовался и теми и другими. Хотя и сам не мог представить, что его ждет…

Линия политики

   – Идея должна быть свежей! – сказал Кирилл Сулимов.
   Спортивный, подтянутый, он, как всегда, выглядел строго официально: темный серый костюм, выглаженная белая сорочка, скромный однотонный галстук, зеркально блестящие туфли, короткая стрижка, аккуратный пробор, едва уловимый аромат дорогого одеколона. Так и должен выглядеть личный советник президента, который каждый день встречается с Самим. Или может встретиться.
   – Кто ж спорит, – устало ответил Крыгин.
   Валентину недавно исполнилось двадцать девять. Он был полной противоположностью собеседнику, хотя и был на десять лет младше – грузный, с отекшим лицом, мешками под глазами, растрепанной шевелюрой, в мятом спортивном костюме и босой. Сейчас он лежал в глубоком кожаном кресле перед телевизором, положив ноги на банкетку и шевеля пальцами с давно не стриженными ногтями. В одной руке Крыгин держал широкий стакан, из которого время от времени прихлебывал соломенного цвета жидкость, во второй – пульт, с которого переключал каналы один за другим.
   Если бы с ним не говорил уважительно столь высокопоставленный чиновник, если бы разговор не происходил в трехкомнатном люксе «Президент-отеля», если бы он пил самогон, а не «“Джонни Уокер” голубая марка», его можно было бы принять за безработного забулдыгу. На самом деле Валентин Крыгин являлся креативным директором избирательных кампаний и личным имиджмейкером первого лица. Его нашли в Пензе, где он слыл «генератором идей», которые, как известно, в наше время никому не нужны, а потому влачил однообразную, тоскливую и бесперспективную жизнь безработного забулдыги.
   Но из каждого правила есть исключения, одно из которых и вознесло Валентина на верхний этаж власти. Его забрали в столицу без всяких протекций, без «барашка в бумажке», и даже при нормальной сексуальной ориентации. И он оправдал ожидания, а потому задержался в Москве, пил элитный виски и не платил за дорогущий номер.
   – Только все свежие идеи давным-давно потеряли свежесть, – меланхолично сказал он, продолжая щелкать кнопками в поисках чего-то интересного. – Можно, конечно, придумать заговор… ЦРУ, проплаченная оппозиция и все такое… Народ это любит.
   – Не годится, – Сулимов подошел к окну и с высоты восьмого этажа смотрел на Москву-реку, на чешуйчатый купол храма Христа Спасителя, на бегущие по Большой Якиманке машины – некоторые из них, может быть, ехали как раз в Кремль. Хотя вряд ли: все такие машины Кирилл хорошо знал.
   – Можно раскрыть подготовку покушения… Народ любит пострадавших. Или тех, кто мог пострадать…
   – Не годится, – повторил Кирилл.
   – Почему?
   – Крупные выборные кампании начнутся не скоро. А то, что ты предлагаешь, – разовые акции. Пик интереса, потом он сглаживается, сходит на нет, и даже круги расходятся. Нужна идея долгосрочного проекта.
   – Да понимаю я, понимаю… Только в голову ничего не приходит! – Крыгин потер виски, еще больше растрепав и без того лохматые волосы. – «В спорах рождается…» посмотреть не хочешь?
   Сулимов подошел, глянул на экран, где крупным планом здоровался с публикой ухоженный и намакияженный Бабахов.
   – Я этого идиота терпеть не могу!
   Ведущий стал представлять участников передачи.
   – А это что за чучело? – спросил Кирилл. – Карлика какого-то притащил… Циркач, что ли?
   – Да, интересно! – Валентин отложил пульт в сторону.
   Некоторое время они смотрели молча.
   – Надо отдать должное, нагнетать обстановку он умеет! – негромко произнес Сулимов, когда карлик метнул нож, а Майский убежал из студии. – Думаю, все это разыграно…
   Крыгин не ответил. Он буквально впился в экран. Даже недопитый стакан с виски отставил на журнальный столик.
   – Нельзя говорить «лилипут», нельзя говорить «карлик», дылда! – орал на экране разъяренный Бруно, избивая ведущего. – Мы маленькие люди, но никто не смеет нас оскорблять!
   – Ничего себе! – изумился Сулимов. – Это точно не заготовка! Алфей слишком себя любит, чтобы подставляться под кулаки!
   Крыгин от души рассмеялся, зааплодировал.
   – Ура! Вот это находка! Ай да молодец!
   Сулимов вопросительно поднял бровь.
   – Что ты так разошелся? Чем он тебя так обрадовал?
   – Я не ему хлопаю, а себе! Это я молодец! Давай выпьем, Кирилл!
   – Хватит пить! Твоя задача – выдать перспективную идею, а не пьянствовать!
   – Есть идея, есть! Великая, свежая, беспроигрышная идея! Вот она!
   Лучший имиджмейкер страны вытянул руку, указывая пальцем на огромный плазменный экран, на котором крупным планом застыло перекошенное злобой лицо бородатого карлика.

Линия семейных финансов

   – Кто там?
   Голос раздавался из переговорного устройства рядом с дверью.
   – Это Леший. Я звонил утром, мы договаривались.
   Лязгнули невидимые замки, дверь медленно распахнулась.
   Барыга стоял один, в домашних трениках и каких-то смешных удмуртских тапках с загнутыми носами. Он совершенно облысел за эти годы, постарел, стерся как-то.
   – Давненько здесь не бывал, – сказал Леший, входя и оглядывая прихожку. – Эх, молодость!.. Помнишь ту старинную серебряную сахарницу, в девяносто девятом? Отличная была вещь! А николаевские рубли, которые тебе Хорь схабарил? Помнишь Хоря?
   – Я всех помню, – сухо проронил барыга. – В чем проблема?
   – Проблем нет, – весело сказал Леший. – Есть золото, чистяк, «трижды девять».
   – Сколько?
   – Много.
   – Откуда?
   – Из «минуса», откуда еще. Не паленое. Отвечаю.
   Барыга смотрел мимо Лешего, чего-то соображал.
   – Хорь в две тысячи втором был в последний раз. Ты и того раньше. Это десять лет получается, – сказал он.
   – И что?
   – Много воды утекло. Кому сбывал все это время?
   – Никому. Вышел из «минуса», завязал. Другие дела подвернулись. Сейчас вот развязался.
   – И сразу чистый голд нарыл?
   – Хорош допрос устраивать, – сказал Леший. – Раньше тебе насрать было, откуда хабар, вопросов не задавал!
   – Раньше ты был диггер. А сейчас неизвестно кто. Мне сказали, ты в Контору ушел.
   – Это никого не еб…т. Как ушел, так и вернулся. Я тебе дело предлагаю, а не замуж выходить.
   Барыга молчал.
   – Если бы я тебя в разработку хотел отдать, прислал бы молодого кренделя, ты бы ни о чем не допер, – сказал Леший. – А так я пришел сам. Соображай.
   – Ладно, – сказал барыга. – Пробы на месте?
   – Типа того.
   – Что это значит?
   – Большой кусок, десять кило. Я отпиливал от него понемногу. Маркировка нарушена.
   Дальше прихожей Лешего пока что не пускали. Это была даже не прихожая, а комната для предварительных переговоров… нет, скорее карантинная камера: впереди стальная решетка и плотная штора, сзади – входная бронированная дверь, справа – обклеенная клеенкой стена, слева – запертая кладовая, в которой, Леший это помнил по прошлым визитам, есть выход в соседнюю квартиру, а там – черный ход на улицу. Барыгу звали Михаил.
   Миша Зеленоградский, когда-то он считался у диггеров вполне надежным скупом. Поменялось ли здесь что-то за последние годы, Леший наверняка не знал. Но идти больше было не к кому.
   – Десять кило голда? Одним куском? – повторил Михаил, сверля дверь кладовой задумчивым взглядом.
   – Уже не десять, если быть точным, – сказал Леший.
   – Неважно. Очень большой кусок. Этот голд из Гохрана. Частникам такие глыбы не продают. И ты утверждаешь, что он не паленый?
   – Да.
   – Так не бывает.
   Лешему не нравилась эта его новая манера смотреть мимо собеседника. Он уставился в переносицу Михаилу и сверлил ее до тех пор, пока тот не встретился с ним взглядом. И взгляд этот тоже не понравился.
   – Короче. Берешь или нет? – сказал Леший.
   – Мне нужен образец, – проговорил Михаил и моргнул. – Лучше весь кусок…
   – Ага. Таскаю его в авоське по городу, конечно. Вот, держи.
   Леший протянул спичечный коробок с небольшим, в ноготь, отпилом. Михаил взял его, и лицо его сразу заострилось, на носу обозначился хрящик. Он любил золото так же, как Леший свой «минус». Точнее, не сам «минус», а говно, которого там, как известно, много. Потому что главное не в нем – в золоте или говне, – главное в окружающем его пространстве. Михаил любил пространство, где покупают и продают ценные необычные вещи. Он был неплохим скупом, даже по-своему честным. Именно поэтому Леший и Хорь в прошлом пользовались его услугами, никаких косяков не было ни разу. Но это все в прошлом…
   – Мне надо провести анализ, – сказал Михаил.
   Леший кивнул.
   – Дело хозяйское.
   – Пять минут. Даже меньше. Подождешь здесь, о'кей?
   Раньше ему было достаточно посмотреть на вещицу, потереть ее пальцем или ногтем, вот и весь анализ.
   – Не проблема, – сказал Леший. – Я подожду. Мне здесь даже нравится.
   Он подошел к решетке, подергал ее рукой.
   – Кстати, как там Кривицкий? – спросил он. – Ничего о нем не слыхать?
   – Кривицкий? – Михаил насторожился.
   – Ну да. Боря Кривицкий. Такой же барыга, как и ты. Я с ним по давности работал иногда тоже…
   – Я ничего не знаю о Кривицком. – Взгляд Михаила опять заблудился в районе кладовой. – А разве что-то не так?
   – Да все так, – сказал Леший.
   – Нет, постой. Ты меня в чем-то подозреваешь?
   – Нет. Иди, делай свой анализ. Я тут, за решеточкой, отдохну.
   Михаил не сдвинулся с места.
   – У меня не было никаких дел с Кривицким! – упрямо повторил он. – Чего ты Кривицкого сюда приплел?
   Леший вздохнул.
   – А по мне, Миша, так лишняя хитрожопость только во вред. Это лично мое мнение. Я вот Кривицкому как-то товар сдать хотел, а он «братков» на меня навел. С тех пор про Кривицкого никто не слышал, у кого ни спрошу. Вот так-то.
   Михаил мрачно выслушал его.
   – Я своими делами занимаюсь, в чужие не лезу, – проговорил он.
   – Это хорошо, Миша.
   Леший проследил за его взглядом, подошел к двери кладовой, приложил к ней ухо, послушал. Грохнул в нее кулаком.
   – Хватит там дышать, слышь?! – крикнул он. – Золота с собой нет, зато РГД-5 есть, если тебе интересно!
   Михаил метнулся к решетке. Леший успел сбить его с ног, схватил за шиворот, ударил головой о стальные прутья, отбросил обмякшее тело. В это время дверь кладовой с грохотом отлетела, оттуда шагнул человек с пистолетом в руке. Он уставился на корчащегося на полу Михаила, потом поднял вытаращенные глаза на Лешего.
   – Брось, – сказал Леший.
   В правой руке он сжимал гранату, усики были сведены. Одно движение – и кольцо вылетит, освобождая предохранительную скобу. Человек наклонился и осторожно положил пистолет на пол. Из-за портьеры послышались шаги, кто-то хрипло выкрикнул:
   – Миха, ты? Чего так долго?
   – Открой дверь! – тихо приказал Леший.
   Человек из кладовой, не сводя с него испуганных глаз, подошел к двери, привычно защелкал запорами, перещелкнул какой-то рычаг, нажал какой-то тумблер. На вид ему было не больше двадцати пяти, редкая бороденка, морда кошачья. «Хрен их поймет сейчас, – подумал Леший. – Бандиты какие-то пошли левые, и на бандитов-то не похожи…» Он нагнулся, выхватил из руки скупщика коробок с отпилом. Тот приоткрыл мутные глаза.
   – Что за шум, Миха? – снова раздалось из-за портьеры.
   Редкобородый, наконец, справился с замком и открыл дверь. Леший выскочил на лестницу, быстро сбежал вниз. Двор переходить не стал, прошел вдоль стены, обошел дом, притормозил возле следующего подъезда. Если бы этот с кошачьей мордой вышел через черный ход и опять сунулся – свернул бы шею, жалеть не стал. Леший успел утвердиться в мысли, что пистолет у него тоже левый: пневматика или в худшем случае – травматика, уж больно дуло узкое…
   Но никто не сунулся. Леший вышел на улицу, поймал первое попавшееся такси и поехал домой.
* * *
   Лифт не работал, пришлось идти пешком на девятый этаж по дымовой лестнице. Пуля хотела снять квартиру на двенадцатом в этом же подъезде, там был второй санузел и вид красивее. Хорошо, что не послушал ее, пришлось бы еще три этажа топать. Да и, опять же, дороже…
   Она открыла дверь, потрясла перед собой растопыренными пальцами и совершенно невпопад заявила:
   – Вся линейка упоротая! От костюмов до жакетов, даже, блин, джинсы! Особенно по бедрам заметно. А цвет? Отдавать семьсот баксов за этот отстой, да, блин, пусть меня повесят!
   – Чего? – не понял Леший.
   – Это не тебе, – быстро проговорила она другим тоном. – Да это мой пришел!.. Так слушай, о чем это я?
   Ушла в спальню. Он только сейчас заметил трубку телефона, которую она прижимала плечом. Легкие взмахи разведенных в стороны ладоней говорили о том, что Пуля только что красила ногти.
   – Не говори! Гальяно совсем опаскудился, хуже Вали Юдашкина! Скоро рабочую форму для проституток шить начнет! С дырой на заднице, такие, знаешь! Ха-ха-ха!
   Голос утих, она прикрыла за собой дверь. Леший пошел в ванную, вымыл руки. Поставил чайник на кухне.
   По дороге он успел все обдумать. Нет, он все правильно сделал. Конечно, есть вероятность, что Миша Зеленоградский не при делах, он просто перестраховывался, поэтому и посадил того кекса с пушкой в кладовую. Ну, боялся типа, что Леший придет и обыск у него сделает. Или просто вынесет весь хабар из квартиры… Теоретически так. Практически это невозможно. В этом бизнесе старым клиентам принято доверять, иначе каждая сделка будет заканчиваться кровавой баней. Или ты доверяешь клиенту, или не доверяешь, только два эти состояния. А если ты не доверяешь и в то же время соглашаешься на встречу, да еще прячешь в кладовой кекса с пушкой, – значит, стопроцентно ты хочешь его поиметь.
   Поиметь себя Леший не дал. Но радости от этого было мало. Миша был последним из старых барыг, кого Леший знал по диггерским временам. Последний вариант. Больше обратиться было не к кому.
   – Где был?
   Пуля зашла на кухню, дуя на свеженакрашенные ногти.
   – Прошвырнулся по старым знакомым. Обедать когда будем?
   – Спроси лучше – где.
   Леший про себя выругался.
   – Ты о чем? Опять ресторан?
   – Я не успела ничего приготовить. Светка с мужем поссорилась, мы сперва в «Чанг Мэй» сидели, потом ей надо было по магазинам прошвырнуться. Сеанс шоп-терапии.
   – Какой-какой терапии?
   – Шоп, – раздельно повторила Пуля. – По-английски магазин. Шоп-терапия. Но ей все по барабану, ревела всю дорогу, хотела димедрол глотать с горя… – Она замолчала, посмотрела на Лешего. – Блин. Ну, в чем дело? Я что, должна была котлеты тебе лепить, когда моя лучшая подруга вешается?
   – Светка? Да какая она тебе лучшая подруга? Ты ее и полгода не знаешь! Познакомились на какой-то распродаже, сходили на пилатес, выпили по коктейлю – и все, капец, теперь не разлей вода, ходите вместе, дурью маетесь!
   Пуля картинно выпятила нижнюю губку, сделала задумчивое лицо и присела в глубоком реверансе.
   – Пардон, товарищ майор. Я забылась. Опростоволосилась. Совершенно упустила из виду, что хождение по старым знакомым требует дополнительных калорий. Ах, это тяжкое бремя государственных обязанностей! Вы совсем себя не щадите, ваше величество! А я – ах, какая же я дура. Ах, ах, ах. Казните меня, милостивый государь!
   Лешему иногда хотелось врезать ей по шее. Но у нее здорово получалось вот так издеваться, ничего не скажешь. Даже рука не поднималась.
   – Никакого ресторана сегодня не будет, – сказал он. – И завтра тоже. Деньги закончились.
   Между тонкими безукоризненными бровями (идеальный пример осевой симметрии) пролегла складка.
   – Ты серьезно?
   – Абсолютно. Наличных денег больше нет.
   – Какая хрень, однако… И пока не предвидится? Денег, в смысле?
   – Не знаю! – рыкнул Леший. – Я голоден! Собери что-нибудь пожрать, в конце концов! Я достаточно ясно выразился?
   Пуля воткнула руки в карманы спортивных брюк («Пака Гарсиа», белое и розовое), крутнулась на носках, задумчивым шагом отправилась на кухню.
   – О! У нас есть какой-то замороженный кусок чего-то вкусного! – радостно сообщила она оттуда. – И банка с капустой!
   – Вот и сообрази что-нибудь! И побыстрее!
   Она сообразит, можно не сомневаться. При необходимости Пуля достаточно легко трансформировалась из гламурной дамы обратно в обычную девчонку из «хрущевки». Пока еще трансформировалась…
   Леший заперся в спальне, достал телефон, набирая номер, выглянул в окно. Девятый этаж. Он ни на минуту не забывал, что это девятый этаж. Высота. Под ногами двадцать пять метров. Для него, привыкшего к «минусу», вросшего в «минус» по самую макушку, это было все равно что болтаться в воздухе на веревочке… В своей квартире на Сивцевом Вражке он чувствовал себя куда увереннее. Первый этаж, выход в подвал через пол в прихожей. Но Пуля там не смогла жить. Или не захотела. Запах, шум, шныряющие под окнами тени… Да и холостяцкая его хибара, если на то пошло, больше походила на руину, чем на любовное гнездышко… Правда, он даже ремонт сделал, но не помогло…
   – Алло, – густо раздалось в трубке.
   – Андрей, здоров. Короче, накрылось. Миша отпадает. Надо искать что-то еще.
   Андрей Исаков отвечал медленно, заторможенно, как с похмелья.
   – Да, вот засада… Жалко… Черт. Я не зна-аю…
   – Ты что-то про надежного парня говорил, – сказал Леший. – У тебя есть его телефон?
   – А?.. Ща-ас… Не помню. Подожди…
   Ждать пришлось долго. Исаков кряхтел и стучал где-то там у себя, потом и вовсе затих.
   – Ты уснул там, что ли? – не выдержал Леший. – Алё!
   – Я здесь, – отозвался он. – Ищу телефон… Во, нашел, кажись. Нет, не то… Щас, ща-ас…
   – Опять на стакан сел, что ли?
   – Нет. Все в порядке. Торможу немного… Прикемарил тут как бы… А с чего ты новые каналы ищешь? У тебя же все схвачено было…
   – Было, да сплыло! Сегодня пришел к старому знакомому, так еле ноги унес…
   – Слушай, я за этого ручаться не могу, – включил заднюю Исаков. – На вид вроде надежный, а как на самом деле – не знаю… Может, внутри он гнилой, как зуб…
   – Чего ж ты мне голову морочишь?
   Леший отключился. Нельзя сказать, что этот разговор поднял ему настроение. Тем более, хотелось есть… Ладно, сейчас перекусит, жизнь станет веселей.
   …Но «замороженный кусок чего-то вкусного», когда Пуля попыталась разморозить его в духовке, вдруг резко задымил и завонял горелой тряпкой.
   – Я не знаю, Леш, честное слово! Совершенно забыла! Это мы в «Вог» сидели на Кузнецком, и какой-то урод жвачку на столе оставил! А я прямо локтем!.. – Пуля едва не плакала. – И мне кто-то сказал, что если намочить и на ночь положить в морозильник, то жвачка потом легко отлепится! Ну, я и положила, и – забыла, блин! Полгода, наверное, прошло! Искала же, искала потом его, всю квартиру перевернула, чуть не руки на себя не наложила… Это же Брунелло Кучинелли, не хрен собачий! И, главное, сложила так аккуратно, ну, блин, чисто кусок фарша, представляешь?! Ну, как нарочно!
   – Ничего не понимаю, – сказал Леший. – Так что это было-то? Брунелло… Как его?
   – Брунелло Кучинелли! Итальянский модельер!
   Леший посмотрел на дымящийся обугленный сверток в мойке.
   – Здорово же ты его уделала.
   – Ручная вязка, Лёш! Мне Поплавская его из Милана привезла!
   – Кого? – никак не въезжал Леший.
   – Свитер, кого! Свитер, блин! – У Пули по щекам натурально текли слезы. – Ты что, издеваешься?
   Он подошел к окну, открыл раму, чтобы выветрился дым. Это та самая Пуля, думал он, которая когда-то через весь город ночью летела ко мне на Сивцев Вражек после ссоры с матерью… Та самая, которая просила показать ей тайный подземный город, где дома крышами врастают в небо, где сутки напролет горят разноцветные фонари и горожане танцуют медленные танцы и никуда не торопятся. Сколько разного вздора они тогда несли!..
   Нет, та девчонка из «хрущевки» определенно куда-то делась, никакими обратными трансформациями ее уже не вернуть.
   И когда же это произошло?
   Леший точно не знал. Постепенно, исподволь. Незаметно. Ведь все сначала было здорово. Он чувствовал себя двадцатилетним… Ну, ладно, пусть двадцатипятилетним. Молодым. Казалось, начинается новая жизнь. Рядом дорогой человек, с которым готов шагать до самой последней черты. Какие-то общие точки, интересы, разговоры до утра, планы на будущее… На совместное будущее.
   И вот все расползается в стороны, рвется. Сейчас, здесь. В этот самый момент, когда он, хоть убей, не может подрубиться, кто такой этот хренов Брунелло-Хуелло, как можно реветь из-за какого-то свитера, и почему вместо того, чтобы спокойно сесть и пообедать, как нормальные люди, они стоят над этой вонючей дымящейся тряпкой?
   – Будет тебе обед, успокойся! – обиженно всхлипнув, сказала Пуля. – Ровно через пятнадцать минут! Я маме позвонила!
   – Когда? Зачем? – удивился Леший.
   – А что мне было делать, по-твоему?
   – И что? Мама тебе рассказала, как приготовить жаркое из подгоревшего свитера со жвачкой?
   Она выдохнула через стиснутые зубы.
   – Нет. Она приедет к нам, привезет пельменей и салатов каких-то. Она сказала, у нее полный холодильник…
   – Ты что, с ума сошла?! – заорал Леший. – Твоей мамы нам здесь только не хватало!
   – Что поделать, ваше величество, что поделать! – Пуля опять пошла в атаку. – Маменька моя, простая женщина из народа, не может допустить, чтобы ваш монарший желудок испытывал какие-то неудобства! Летит сюда на крыльях всеподданнейшей любви! Простите ей великодушно этот порыв!
   Нет, когда-нибудь он ей все-таки врежет по шее…
   Леший с необычайной ясностью вдруг понял, что а) пельмени будут магазинные, б) весь обед ему будут вкручивать мозги и в) лучше бы он остался совсем без обеда.

Линия сбыта золота

   Москва. Плюс тридцать, мутно и липко. В подвальном помещении на «Новокузнецкой» еле дышит кондиционер. Пахнет метрополитеном. Охранник в углу. Длинная стойка. Надпись из грубо нарезанной пленки:
   Скупка! Лом, юв. украшения, драг. камни!
   У нас выгоднее!
   Припудренный пылью кассовый аппарат. Кабинка, как в пункте обмена валюты. Если бы вместо матовых стекол в ней были густо зарешеченные окошки, она напоминала бы исповедальню в католическом храме. Тем более что разговор в ней идет глубоко доверительный: кто-то открывает израненную душу приемщику. Он старается говорить тихо, интимно, но просительный шепот то и дело срывается на требовательный фальцет.
   – Нет, я без претензий… Обычный лом, это ясно… Я ж не говорю, что это ювелирное изделие или там кусок от скульптуры, я ж понимаю… Хотя сейчас такие скульптуры пошли, что и не разберешь, где у нее лицо, а где… Я и цену прошу по нижней ставке… Сто грамм лома!
   Приемщик – худощавый, лысый, неопределенного возраста, рассматривает в монокль трехгранную пирамидку из желтого металла, с сомнением жует узкими сухими губами, аккуратно опускает на весы.
   – Сто пятьдесят три и шесть десятых грамма, гражданин.
   Сдатчик нервно проводит по щеке, скрипит неряшливая щетина. Ему около сорока, хотя отчетливо читаемая на лице привычка к алкоголю стирает достоверность возрастных границ. И он заметно волнуется.
   – Сколько?.. Во, видишь, ошибся малость… Я ж особо не разберу – какой тут вес… Это у тебя глаз-алмаз!
   Но приемщик не ведется на грубую лесть.
   – Только от чего ее отпилили? – угрюмо спрашивает он, капает на пирамидку капельку густой жидкости из крохотного флакончика, растирает ее кисточкой, снова смотрит сквозь увеличительное стекло.
   Сдатчик начинает волноваться еще больше.
   – Да ни от чего не отпиливали!..
   – А то не видно! – усмехается приемщик. – Вот эти две поверхности гладкие, матовые, а эта – блестящая, вся в полосках… Ясен пень – свежий отпил! Ножовкой, скорей всего…
   – Ну, может, и пилили, – бормочет сдатчик. – Какая разница?! Я принес бытовой лом, хочу получить двести тысяч – разве много? Это ж червонное золото, сейчас такого не найдешь!
   – Да, это точно! – приемщик задумался. – Очень подозрительный факт! Откуда оно у вас, гражданин?
   – Да какая разница? Мне от деда досталось! Нет, тьфу, даже от прадеда!
   – Не кричите, вы не на базаре, – приемщик настороженно вслушивается.
   Сдатчик замолчал. Стало тихо. Где-то тоненько прозвенело, словно крохотный колокольчик. Шуршание. Потом заговорил приемщик:
   – Паспорт есть?
   – Какой паспорт? Зачем паспорт?
   Посетитель вновь перешел на шепот.
   – Цыгане мне без всякого паспорта двести тысяч давали! А цыгана не обманешь! Он сам кого хочет…
   Приемщик положил пирамидку на крохотный столик. Вид у него был строго официальный.
   – Вот что, гражданин, вы не в цыганском таборе! Такой металл я принять не имею права. Тем более без паспорта. Закон не позволяет.
   Сдатчик протянул морщинистую, в цыпках, руку, вздохнул.
   – «Не имею права», «закон не позволяет», – передразнил он и сунул золото в карман. – Так говорят, когда не хотят что-то делать. А когда хотят – то делают: сразу и права появляются, и законы добрей становятся!
   Проявляя удивительную в данной ситуации сдержанность, приемщик промолчал. И только когда странный посетитель вышел, ядовито заметил:
   – Разбежался я клевать на ваши подставы! Такому лоху «три девятки» дали… Если бы три коронки, то взял бы и без паспорта… Грубо работаете, господа, на дураков!
   Хотя никаких господ в обозримом пространстве не было.

Линия контршпионажа

   Самолет в камуфляжной окраске выполняет вертикальный взлет: чуть покачивая крыльями, отрывается от бетонной полосы, набирает высоту… Небольшой крен на левое крыло, сопла двигателей вздрагивают, наполняются белым светом. Стремительный рывок. На долю секунды самолет пропадает с экрана… И появляется снова. Слышен треск и гул, сквозь них пробивается неразборчивая речь в переговорном устройстве.
   – Нормально, «Грач»… Набирай пять тысяч и в разворот…
   Синее небо, серо-коричневые разводы на треугольных крыльях, голова летчика за прозрачным «фонарем» кабины. Изображение дрожит. Самолет отдаляется, выполняет «бочку» – сверкнуло на солнце серебристое, как у рыбы, брюхо.
   – Что у тебя, «Грач»?
   – …стабилизация! Пробую…
   Треск, помехи. Самолет резко клюет носом и снова пропадает с экрана. Небо, дымка облаков. Спустя несколько секунд видно, как от пикирующей машины отлетает «фонарь», короткая вспышка света. Голос в переговорном устройстве:
   – …твою мать! «Грач» катапультировался!.. Падает!.. Что?.. Повторяю… Квадрат семь-ноль-два! Срочно…
   Самолет все глубже заваливает нос, ввинчивается в штопор. Видно, что сопла одного из двигателей погасли. Осевое вращение ускоряется, что-то отрывается от обшивки самолета, летит в сторону… Самолет исчезает в облаках. Небо. Дымка. Дымка. Белый туман… Конец записи.
   Проекционный экран за спиной генерала Ефимова погас. Сам он сидел, склонившись над бумагами, делал какие-то пометки. Поднял голову, посмотрел на собравшихся, на пустой экран, отложил в сторону старомодную авторучку.
   – Итак, вы всё видели. Еще раз: речь идет о несанкционированной записи испытаний нового истребителя в Жуковском. Авария, пилот едва не погиб… Знает об этом узкий круг лиц. Очень узкий. А мы получили запись из Службы внешней разведки: оказывается, она активно изучается в ЦРУ!
   «Значит, в ЦРУ у Службы свой человек! – подумал Евсеев. – Скопировал материал, вынес, передал… Это ж какие надо нервы иметь…»
   – Юрий Петрович, вас это тоже касается, между прочим.
   Генерал Ефимов сделал паузу и посмотрел на Евсеева поверх очков. В реплике не было никакой необходимости – майор Евсеев и без того был весь внимание, и генерал это знал. Это был сигнал, намек. Евсеев его прекрасно понял: «Слушай и вникай, поскольку работать по этому эпизоду будет твой отдел…»
   Генерал похлопал ладонью по одной из папок, лежащих перед ним на столе:
   – Потенциальный противник получил совершенно секретную информацию. Для нас это прямой вызов со всеми вытекающими. Ваши соображения?
   В мешковатом костюме и сдвинутых на кончик носа очках генерал Ефимов выглядел по-домашнему уютно и безобидно. Но каждый из присутствующих, и Евсеев в том числе, знали, что впечатление это ошибочно. Если бы Ефимов окончил экономфак и работал бухгалтером, то, скорей всего, действительно оправдывал бы свой вид. Но в течение жизни личность шлифуется, и основной шлифовальный диск – это профессиональная деятельность. Работа в госбезопасности сделала его иным человеком.
   – Непонятно, товарищ генерал, – встал замнач управления информационной безопасности подполковник Русак. – По записи похоже, что ее вели с самолета, который взлетал одновременно с экспериментальным МиГом. Странно, что как бы несанкционка, и так открыто, на виду у всех…
   – Да, согласен. Есть вопросы? – бросил генерал. – Кто еще выскажется?
   Он обвел глазами кабинет: Лемех (оперативно-технические средства), Коротков (аналитика), Русак и Месхиев (военная контрразведка)… Задержался на Евсееве.
   «Понедельник – день тяжелый», – подумал майор. И тут же услышал:
   – Юрий Петрович, ваше мнение?
   – У меня пока что не сложилось определенного мнения, товарищ генерал, – честно сказал Евсеев.
   Ефимов прокашлялся, отпил из стоящего перед ним стакана.
   – Очень плохо, – сказал он. – И тем не менее, Юрий Петрович, МиГами займетесь именно вы. Так сказать, по доброй традиции или как там еще. В одиннадцатом году вы неплохо отработали по ракетным ЧП и спутнику-невидимке[1]. Может, повезет и в этот раз… Знаете, как вас называют в управлении?
   Евсеев знал. «Сантехник», «Дядя Юра», «Тараканыч». Специалист по утечкам и протечкам. Да, и еще по домашним паразитам-шпионам…
   – Ну-ну, не обижайтесь, Юрий Петрович! – Ефимов улыбнулся, сложил руки на столе и окончательно стал похож на патриархального дедушку, доброго сельского учителя. – Тем более что для вашего уровня задача не очень сложная. Разбор ситуации, подтверждение факта утечки. Определение круга осведомленных лиц, идентификация источника. Профилактические меры. Ну, и так далее, как обычно…
   Ефимов снял очки, потер переносицу. Оглянулся зачем-то на пустой экран на стене.
   – Да, и еще! – вспомнил он. – Молодых сотрудников привлекайте активнее, Юрий Петрович! Продвигайте молодежь, дайте возможность раскрыться талантам! Этого вашего старшего лейтенанта Пушко, к примеру… Я правильно вспомнил его фамилию? Неплохой юноша. Обтрясите с него университетскую пыль. И ему польза, и нам, как говорится, прибыль… Вам все понятно? Свободны!
   На этом совещание закончилось.
* * *
   В подмосковном Жуковском старший лейтенант Пушко провел пять дней.
   Тихая солнечная погода. Белые инверсионные стрелки в синем небе. Знаменитая аэродинамическая труба ЦАГИ. Улица Гагарина, улица Королева, улица Чкалова, Туполевское шоссе… Авиаград, Наукоград, Крылатый Город – как его только не называли в советское время! Каждый второй человек, встреченный на улице, работает на российскую авиацию или учится, чтобы на нее работать в будущем. Очень симпатичные, надо сказать, люди. И город симпатичный. А дело, которое привело сюда Пушко, поначалу казалось таким простым, обыденным, почти «домашним».
   – Нет, на видео испытывается не МиГ. Это ширма, камуфляж. Это совсем другой аппарат. Тяжелый истребитель пятого поколения, условное название «изделие пять», И-5. Очень перспективная модель.
   Это начальник испытательного аэродрома Шубин – открытое волевое лицо, будто сошедшее с киноафиши советских времен: смелые разведчики, мудрые генералы. Говорит спокойно, неторопливо, не частит. Видна привычка к общению с представителями разных ведомств и разных уровней власти.
   – Разработка уже закончена? – спрашивает Пушко.
   Шубин пожимает плечами:
   – Конструктора отчитались, что в целом закончена. Правда, нет еще двигателя, вооружения и электроники…
   – Но ведь это самое важное! – восклицает Пушко. – Или не так?
   – Так. Но сейчас во многих вещах другие критерии, – Шубин отворачивается и смотрит на взлетающий самолет. – Испытывался, фактически, фюзеляж. Аэродинамика, управление, прочность… Чтобы обеспечить конспирацию, его закамуфлировали под МиГ – накладки на крыльях, хвостовом оперении, фальшивые воздухозаборники… Хотя испытания проводились в то время, когда известные спутники-разведчики над нашим районом не пролетали…
   – А как встретиться с конструкторами?
   – Они засекречены. И не станут контактировать даже с вами, с ФСБ. Ни по какому вопросу.
   – Как осуществлялась эта видеозапись?
   – Запись велась официально, у нас каждый испытательный полет фиксируется с самолета сопровождения. В этот раз была «сушка», Су-24, пилот из нашего отряда, он не один десяток испытаний сопровождал… Сразу после приземления диск забрал руководитель полетов. Под роспись в бортовом журнале, как по инструкции положено. Дальше я уже не знаю, куда и как эти записи идут. В пределах моего аэродрома никаких секретов не осталось. Тем более что и фюзеляж разбился…
   Литвинов, летчик-испытатель. Согласился встретиться во время семейного похода в супермаркет. Жену с двумя мальчишками-близнецами отправил в детское кафе на второй этаж, сам вышел к Пушко на парковку.
   – Да, я сопровождал полет И-5. Записывающая аппаратура установлена стационарно на фюзеляже, в двух точках. Камеры с автоматическим наведением, пишут все с первой секунды старта и до приземления. Носитель, куда записывается информация, находится в кабине, в специальной ячейке. Я туда доступа не имею вообще. Ячейку вскрывает руководитель полетов или главный конструктор, ну или кто-то по их доверенности.
   – Для этого они должны попасть к вам в кабину?
   – Ну, как когда. Иногда ключ дают, чтобы я передал носитель…
   – А в тот раз как было?
   – Ну, «рупору» вообще не до того было… – Литвинов поймал взгляд лейтенанта, уточнил: – Руководителю полетов, я имею в виду. Сами знаете… Изделие навернулось, Погребняк катапультировался, никто еще толком не знал, живой или нет. Я тоже бегал вместе со всеми. Потом уже вспомнили. По-моему, главный конструктор, Родзянко… Да, он забирал носитель. Точно. Забрал и унес с собой.
   Главный конструктор легендарного КБ-09 Родзянко Кирилл Матвеевич. Чем-то напоминает Алексея Толстого на иллюстрации в школьном учебнике: высокий лоб, глубокие уставшие глаза, аристократичные складки у рта… Трубки только не хватает. Такого человека трудно представить залезающим в пилотскую кабину истребителя.
   – Отлично помню. Как не помнить. Мы эту запись тщательно изучали, все-таки ЧП. Копирование запрещено, хотя в этом и нет особого смысла, я считаю… Отработка деталей полета идет в узком кругу специалистов. Это люди с самым высоким уровнем доступа.
   – Но копии все-таки существуют…
   – Да, я сделал копию по распоряжению министра обороны… Мне оно было спущено через генерального: так и так, необходимо предоставить информацию для доклада в правительстве…
   – Что за доклад? С чем это связано?
   – Даже не доклад, а, как бы это вам сказать, молодой человек… – Родзянко надул щеки, выдохнул, повозил по столу элегантный серебристо-черный мобильник. – Большая головомойка, скорее… Отчет по колоссальным средствам, вложенным в проект… «Черная пятница». Обычно рабочие совещания в Совмине проходят по понедельникам и средам. Во все другие дни собираются только по экстренным, чрезвычайным и всяким неприятным поводам. Вот в этот раз попало на пятницу, потому мы так и зовем…
   – Вы были докладчиком?
   – Одним из докладчиков. Общий обзор проекта, отчет по расходам, протоколы испытаний, анализ текущего состояния… Я освещал техническую сторону.
   – Видеоматериалы испытаний демонстрировались?
   – Да. На этом настоял премьер-министр. Для большей показательности, наверное.
   – Носитель с записью все время был при вас?
   – Перед докладом я передал его работнику секретной части Совмина, который… Ну, в общем, он там отвечает за всякие компьютеры и прочее. После доклада флешку мне вернули.
   – Запись могли скопировать без вашего ведома?
   – В общем-то там защита от копирования, и довольно хитрая защита… – Родзянко вдруг посмотрел на лейтенанта так, как будто только сейчас понял цель его визита. – Но ведь это полная ерунда, молодой человек. Если вы полагаете, что эта запись способна чему-то серьезно повредить, какие-то секреты… Разве что морально – да, неприятно, когда твои неудачи демонстрируют всему миру. И не более того. Ну, летит самолет – два крыла и хвост… Ну, двигатель отказал. Пилот катапультировался, самолет упал. И что? Поймите, там ровным счетом ничего нельзя сказать по характеристикам, по вооружению, по РЛС, по другим приборам. А это ведь главное…
   – Вы полагаете, утечки секретной информации здесь нет?
   – О какой утечке речь? Все уверены, что это МиГ-35! И прекрасно!.. Целый отдел, молодой человек, четыре сотрудника, занимаются в нашем проекте только тем, что создают ИИФ – «искаженный информационный фон». И они сработали как надо. Самолет был закамуфлирован под МиГ, некоторые узлы скрыты под дополнительной обшивкой – там, где это необходимо… Вполне допускаю, что так называемая утечка была предумышленной, выполняла какие-то задачи. Вполне допускаю.

Линия тещи

   Так когда это произошло?
   Он знал. День, час, даже минуты. Тринадцатое мая 2011 года, около девяти вечера. Они с Пулей собирались в Большой на «Иоланту». Нет, на самом деле не собирались. Это была отговорка для ее мамы. На Лешем новый костюм, Пуля в серо-жемчужном платье и туфлях вот на таких каблуках… Весна, теплынь, роскошный закат…
   И вместо «Иоланты» они отправились смотреть «тайный город», как называла его Пуля. Или, как называл его сам Леший, – горизонт «минус двести». Вполне понятно, что на такую глубину Пуля спуститься заведомо не могла, да и Леший без специальной подготовки не сунулся бы дальше второго уровня. К тому же то, что в действительности находилось за «Адской щелью», мало походило на придуманный Пулей красивый романтичный город с разноцветной подсветкой, прекрасной музыкой и танцующими красивыми парами. Поэтому им предстояла простая прогулка на первом уровне, как бы красиво она ни называлась.
   По дороге заехали к нему домой, переоделись, взяли кое-что из снаряжения. Закинулись спокойно, прошли две большие развилки, ног почти не замочили. Он тогда думал, ведь до чего все удачно у них складывается! Май сухой, дерьмо под ногами не булькает, даже запаха нет, – будто все это специально, чтобы Пуля прониклась, поняла, и чтобы жили они потом долго и счастливо…
   Полчаса провели они вместе в «минусе». Леший даже что-то успел показать – «Подвал Сивого», например, где они с Хорем серебряный клад нашли, и «Делирий», весь выстланный какими-то непонятными светящимися грибами, и «Комнату Видений», где он едва концы не отдал в 2002-м и откуда впервые проложил путь в тот самый «тайный город».
   А потом началось. В какой-то момент он почувствовал, как наверху, на поверхности, громыхнуло. Даже не услышал, а именно почувствовал. Здорово громыхнуло, как авиабомба. И еще раз. Пуля ничего не слышала, она любовалась этими светящимися поганками, там ведь в самом деле чувствуешь себя как под кайфом, особенно когда от грибных спор или еще от чего начинают руки светиться, и лицо, и натурально кажется, что ты на другой планете или просто спишь.
   – Нам пора, – сказал он.
   – А город? – удивилась она.
   – В другой раз.
   Они еще не успели сдвинуться с места, когда послышался нарастающий гул, как будто поезд несся к ним по тоннелю на всех парах. Хуже этого звука здесь, под городом, ничего быть не может. Даже смерть во время взрыва «метановой ловушки» не так мучительна, как во время потопа, когда, прежде чем ты утонешь, тебе переломает все кости в кипящей мясорубке… А это был именно потоп – первая весенняя гроза 13 мая 2011-го. Разбушевавшаяся стихия обрывала в Москве провода, валила деревья и рекламные щиты, «ливняки» не справлялись со стремительно прибывающей водой, и по улицам несся мутный поток.
   Он старался поменьше объяснять, чтобы не тратить время попусту. Просто схватил ее за руку и волок за собой. Через три-четыре минуты вода доходила уже до колена. У них оставалось еще столько же времени. Три минуты. Или четыре. Пуля как заведенная повторяла: «Что это такое? Я не понимаю! Что это?» Благополучно прошли один опасный коридор с сужающимся сечением, вышли во второй. И тут по ногам побежали крысы, целые полчища… Вот чего он не учел. У Пули началась истерика. Она остановилась, прыгала, кричала, царапала ему руки и лицо. Он ударил ее и поволок дальше…
   На поверхность вышли на Знаменке. Их вынесло, скорее. Грязные, окоченевшие. Таксист постелил им какой-то целлофан на сиденье, а еще Леший купил у него водку, заставил Пулю сделать несколько глотков. А на нее сразу напала дикая икота. Она даже плакать перестала. Со стороны, наверное, смотрелось смешно, только смеяться не хотелось.
   Потом, ночью, она сказала, что ей никогда еще не было так страшно. Что у нее, наверное, как это… Клаустрофобия. Или крысофобия. Какое-то заболевание, наверное. Она все понимает, конечно. Им просто не повезло с этой закидкой, роковое стечение обстоятельств. Но с тех пор она ни разу не вспоминала про «тайный город», он просто перестал существовать. Раз и навсегда.
   Вот она, эта точка, с которой начался разлом в их с Пулей отношениях. Как микроскопический скол от камешка на лобовом стекле автомобиля. Со временем от него расползаются трещины, а потом стекло просто раскалывается на части.
   Но это пока еще только скол. И маленькая трещина.
   …Зато Пуля полюбила рестораны. Их яркий свет и шум, блеск столовых приборов, ароматы Тосканы и Прованса, праздную болтовню ни о чем, вышколенных официантов, роскошь, уверенность, защищенность, в конце концов. Что может быть менее похожим на тесные коллекторы «минуса», чем кафе «Рюс» или «Турандот» на Тверском?
   Там, среди этой публики, она нашла своих новых друзей. Светки какие-то, Стеллы, Алевтины, Стефании. Две психологини, одна бизнесвумен, остальные – домохозяйки при богатеньких мужьях. Клуб Ухоженных Дам, Бюро Духовных Приключений, Пункт Утилизации Денежных Купюр. Леший называл их просто – «бирки магазинные».
   Сперва все это казалось забавным. Леший на самом деле понимал, что ей хочется жизни яркой, светлой. Не такой, как у мамы. Что, возможно, тот поход в «минус» только лишний раз убедил ее в этом. Ну и ладно. И на здоровье. Сам-то он ощущал себя в то время человеком очень небедным. Как-никак кусок золота в полмиллиона долларов – можно и гульнуть!
   Только сбыть этот кусок оказалось непросто. Просто пойти в скупку с целым слитком – это все равно что сразу в тюрьму. Отпиливать по кусочку и сдавать как золотой лом – тоже опасно. Надо было искать надежный канал. Леший вышел на одного ювелира, который занимался такими делами, но рожа его уже при знакомстве сразу не понравилась. Потом подвернулся Саксофон, дело кое-как наладилось, хватало и на рестораны, и на шмотки… А потом в городе начался шмон – стали шерстить золотоскупки, искать сбытчиков… И – все. Две недели Леший на подсосе. Как в какой-то древней притче: стоит по горло в воде и умирает от жажды… Нет, как в другой притче: все, до чего дотрагиваешься, превращается в золото, и «счастливец» умирает от голода.
   А Пуля – не понимает. Духовные приключения. Соревнования на самый модный аксессуар сезона. Конкурс на самого щедрого мужчину. «Лёш, там всего-то посидеть один вечер в “Снобе”, а потом показать счет, мы будем счетами меряться, понимаешь?..»
   Наверное, она думает, что у него чемодан денег. Или он рисует их ночами. Или грабит банки. Про золотой слиток и свои проблемы он ей, конечно, ничего не говорит, но дело не в этом… Просто они становятся чужими, вот и все.
   Вот и все.
* * *
   – Ну, вот что, молодые люди. Это мое последнее китайское предупреждение. Можете больше на меня не рассчитывать. Хоть помирайте тут с голоду. Хоть ешьте друг друга. В конце концов, мне пятьдесят пять. Двое здоровых лбов не могут приготовить себе обед, а я, пожилая женщина…
   – Да ладно тебе, маман! – проговорила Пуля с полным ртом.
   – …Я должна лететь через весь город с сумками! В конце концов, – Лидия Станиславовна посмотрела на Лешего, – у вас есть машина, могли бы по такому случаю хоть личный транспорт организовать.
   – Я вас сюда не звал, – сказал Леший.
   Лидия Станиславовна сделала паузу, прищурила глаза и достала из сумки любимый коричневый мундштук.
   – Очень органично. Брависсимо, – сказала она.
   – Не за что.
   – Вообще-то Полина сказала мне по телефону, что вы тут корчитесь в последних судорогах от голода.
   – Наврала. Ей просто лень было стоять у плиты.
   Она взяла из пачки сигарету, оторвала фильтр, положила его на блюдечко. Сигарету заправила в мундштук. Закурила, не дожидаясь, когда Леший поднесет ей зажигалку. Пуля все это время увлеченно лопала пельмени, словно разговор ее не касался.
   – Мне кажется, вы оба просто маетесь дурью, – сказала Лидия Станиславовна. – Подчеркиваю: оба. Без работы, без определенных занятий, без жизненных перспектив. Причем вы, Алексей, вдвое старше Поли. Вас это не напрягает?
   – Что именно? Что старше или что без перспектив?
   Леший не притронулся ни к пельменям, ни к винегрету. Пиво у него, к счастью, было свое. Он взял из холодильника банку, сделал хороший глоток. Лидии Станиславовне предлагать не стал. Хамство, конечно. Рядом с ней он очень органично чувствовал себя в роли хама.
   – Не понимаю, – сказала она, оставив его вопрос без внимания. – Я до сих пор не могу взять в толк, на какие средства вы живете. То вы покупаете машину, одеваетесь в дорогих бутиках, обедаете в ресторанах… Квартиру эту сняли на проспекте Мира, хотя можно было в три раза дешевле в каких-нибудь Мневниках.
   Она с внимательным ленинским прищуром смотрела на Лешего.
   – А потом у вас наступает полный, простите, голяк. Или я ошибаюсь? Может, вам и в самом деле просто лень, скажем, дойти до… Ну, до банкомата, что ли? Или до вашей сказочной пещеры, где свалены в кучу сокровища? Странно как-то. Загадочно даже. Вы не могли бы мне прояснить этот момент, Алексей? Чисто как будущей теще?
   В последнее время Леший начал сомневаться, что это будущее вообще когда-нибудь наступит. Но вслух говорить об этом не стал.
   – По-разному бывает, – буркнул он. – Зависит от обстоятельств. Вообще-то это наше сугубо личное дело.
   – Вот как, – сказала она.
   Посмотрела на Пулю. Та рассеянно клевала винегрет и только пожала плечами.
   – Очень странно, – повторила «будущая теща». – Но ведь я правильно поняла: вы нигде не работаете, Алексей, ведь так?
   – И не собираюсь, – заверил ее Леший.
   Она вздохнула.
   – Что ж, прекрасный пример для моей дочери. Вы в курсе, что она бросила институт?
   – Ну, хватит, маман! – встряла Пуля. – К тому же не бросила, а ушла в академ!
   – Я в курсе, – сказал Леший. – Ей, бедной, просто некогда учиться. Она участвует в международном конкурсе на самый эффектный бюстгальтер, а еще на самого крутого любовника, ну и в тысяче других конкурсов.
   – Любовник – это вы? – поинтересовалась Лидия Станиславовна.
   – Надеюсь.
   – Как-то засиделись вы в этой должности, Алексей. Пора бы уж переходить на более продвинутый уровень, вам не кажется? Может, тогда вы могли бы строить отношения на более прочной основе… Там, глядишь, и обед был бы на столе, и бардака в квартире поменьше. И, собственно…
   Она окинула кухню долгим печальным взглядом, словно корень зла находился где-то здесь, в районе вытяжки или за одним из шкафчиков.
   – …Собственно, и о своей квартире пора подумать.
   Леший чуть не поперхнулся пивом.
   – То есть?
   – А что? Не век же вам по чужим углам мыкаться!.. Уж дойдите как-нибудь до вашей сказочной пещеры, наберите сокровищ побольше да купите квартиру!..
   – Ну, что ты несешь, маман! – перебила ее Пуля. – Еще чего не хватало! Никаких квартир! Я не хочу жить в квартире! У нас будет свой дом на Новорижском шоссе! Три уровня! В стиле Корбюзье! Я сама его спроектирую! И сад! И пруд!
   Это было что-то новое. Леший и Лидия Станиславовна переглянулись. На какое-то мгновение в глазах ее мелькнуло сомнение или даже испуг. А может, Лешему только показалось. Потому что тут же «будущая теща» невозмутимо заявила:
   – Хорошо. Пусть будет дом на Новорижском! Как по мне, так у Корбюзье слишком много бетона и мало фантазии… Но – так и быть – я согласна! – Она посмотрела на вытянувшееся лицо Лешего и рассмеялась. – Нет, молодой человек, а что вы хотели? Помните, я ведь вам говорила: для моей дочери золото бывает только одной пробы – высшей! Девятьсот девяносто девять и девять десятых процента! Уж такие мы с ней люди! Так что крепитесь, молодой человек!
   Странно, Лидия Станиславовна никогда не производила впечатление человека глупого и легкомысленного. Все что угодно, только не это. Но сейчас она несла полную дичь. Леший едва сдержался, чтобы не запустить в нее банкой из-под пива или учинить еще чего-нибудь похуже.
   – И что? – мрачно усмехнулся он. – Вы думаете, достаточно просто обладать этим золотом, и всё? А что с ним потом делать, вы хоть представляете? Куда его, блин, девать? – И в конце концов все-таки заорал: – Вы вообще когда-нибудь имели с ним дело?! С золотом-то?! А?!
   Лидия Станиславовна прикусила губу и выразительно посмотрела на дочь: ого, а твой-то совсем свихнулся!

Линия криминала

   На Тверской Заставе метут тротуар широкими цветастыми юбками три цыганки – Зора, Лала и Рада. Лала беременна, из-под облегающей курточки с надписью «Adidas» выпирает большой живот. Двигаются цыганки плавно, расслабленно, кто-то семечки грызет, кто-то курит, смотрят внимательно, все примечают.
   – Все, все про тебя знаю, послушай, что скажу…
   – Вэй, ждет дорога дальняя, вижу-вижу, не проходи мимо…
   – Золото-серебро-камни покупаем, честную цену даем…
   – Человек ты хороший, добрый, а счастья нет! Подойди на одну минуту, не бойся, говорю же!.. Э-э, вэй!
   Рядом Белорусский вокзал, рядом метро, рядом Тверская-Ямская. Много прохожих, человеческие потоки закручиваются в огромный водоворот. Все спешат по своим делам, бегут, время поджимает, встреча срывается, поезд уйдет, сбежит любимый, закроется магазин, ждать никто не станет. Вэй! Так вся жизнь пробегает…
   И только цыганки никуда не спешат. Прошли до Грузинского Вала, повернули – пошли обратно юбками мести.
   – Лачо дывес, Сережа! Бахт лачи! Доброго дня и доброй удачи!
   Светлокудрый полицейский сержант Сережа сдержанно кивает и идет дальше по своим делам. Патрульный немного понимает по-цыгански, научился. Чуть дальше через дорогу стоит сержант Алеша, молодой и красивый, в синей новенькой форме. Он тоже понимает и тоже в деле. Здесь царит нехитрая система взаимных интересов и ответственности: свои работают, чужих прокатываем со свистом.
   Вот подбежала к Зоре помятая-пожеваная деваха на свалившихся каблуках, прошептала скороговоркой:
   – Сивый в голяк просрался… В долг просит! Горит!
   – К Манушу ходи, глупая! Как он скажет, так и будет! – надменно роняет Зора.
   Мануш сидит в припаркованном неподалеку свежеумытом «Мерседесе» с тонированными стеклами. Деваха на полусогнутых спешит туда, осторожно стучится в окошко. Зора подает знак – дверца сразу открывается, деваха исчезает внутри, а через минуту выскакивает обратно, радостная, окрыленная, осчастливленная. Зора оглядывается на сержанта Алешу, касается пальцем правой щеки: все чисто, свои. Алеша, похоже, это и так знает. Деваха убегает с дозой в кармане, никто не чинит ей препятствий.
   Идут, метут. Сигареты пых-пых. Семечки щелк-щелк.
   Только в стороне, в микроавтобусе со шторками, тоже что-то пощелкивает. Щелк-щелк. Фотоаппарат с мощным объективом. И рация, переключаясь с приема на передачу: «Ведите Лахудру подальше и пакуйте, она с товаром…»
   – Вэй, беда будет, красавица, вижу-вижу, нехороший человек думает о тебе, зло замышляет! Расскажу, что делать, подойди, не бойся!..
   – Золото-серебро-камни покупаем, хорошую цену даем!..
   – Парень, счастье тебе будет! Дай погадаю! Мне денег не надо, я так тебе все скажу, постой!
   Останавливается кто-то пожилой, седой, приличный с виду, перекидывается с Зорой парой слов и идет дальше. Это местный барыга, сбытчик краденого. У него есть товар, но «перетереть» на месте нельзя – возможен «хвост».
   – Золото-серебро-камни… Погадаю, всю правду скажу…
   Смотрят в шесть глаз, семечками щелкают, все примечают. Живот Лалы торчит, словно носовой бульб корабля, в уголке рта дымит сигарета, цыганки уверенно рассекают поток прохожих, так пиратские барки рассекают мирный строй торговых бригантин.
   – Золото… погадаю… серебро-камни… погадаю…
   – Сглазили тебя, девушка, ой, вижу, поди, скажу, что делать! Уйдешь, сама потом пожалеешь, вспомнишь меня! Вэ-эй!
   – Сигаретки не найдется, молодой человек? Не пожалей для бедной женщины!.. А я тебе погадаю, расскажу про тебя все.
   Через несколько минут барыга снова подходит, Рада подмигивает: все чисто, делай свое дело, дорогой, смело! А Зара расшифровывает прямым текстом:
   – Мануш у себя, в машине, иди, толкуйте с ним.
   Знак сидящим в «Мерседесе», знак сержантам. Барыга свой, он в доле, можно расслабиться.
   Пока в машине идут переговоры, из толпы неожиданно выныривает неприметный, помятый в прямом и переносном смысле мужчинка без определенных возрастных признаков и примет. Единственное, что обращает на себя внимание, это его неуместные летом и, вдобавок, нечищенные ботинки.
   – А золото без паспорта принимаете? – напряженно шутит он.
   – Зачем мне твой паспорт, вэй! Я и так тебя насквозь вижу! – говорит Зора. – Сколько у тебя?
   – А я думал, ты так увидишь! – мужчинка оглядывается.
   Зора хмыкает и что-то говорит своим товаркам по-цыгански. Те смеются, сверкая золотыми коронками.
   – По тебе сказать, красавчик, так и обручального колечка будет много! Не похоже, чтобы жена за тобой смотрела!
   – Это правда. Жены у меня нет, – соглашается мужчинка. – Ну, и фиг с ней, так даже лучше. А вот у нее, например, муж есть? – Он показывает на беременную Лалу. – На его месте я бы всыпал ей по первое число! Ребенка носит, а дымит, как паровоз! Разве так можно?
   – Это не твое дело, вэй! Со тукэ трэби? Иди куда шел! Сам худой, бедный, будешь еще учить нас!
   – Какой же я бедный, девушки! – он не обижается, смеется. – Золотишка у меня много, чистого, вы такого и не видели!
   – Ничего, сейчас увидим…
   Зора еще раз меряет его взглядом и вразвалку направляется к телефону-автомату. Не оглядываясь, вскидывает руку: иди за мной. Мужчинка послушно следует в кильватере пиратского корабля. Когда они ныряют под синий колпак, как под крышу, Лала и Рада становятся вокруг, отгораживают их от посторонних взглядов. Как при детской игре в домик.
   – Показывай.
   – Прямо здесь?
   – Я тебя не прошу штаны снять, вэй! Да и тогда на тебя бы никто не посмотрел! Не будь глупым!
   Он запускает руку во внутренний карман куртки и извлекает увесистый кусок ярко-желтого металла. Зрачки Зоры сразу суживаются, как у кошки, выскочившей из подвала на солнечный свет.
   – Давай… – Она осторожно берет золотую пирамидку за самый уголок, рассматривает со всех сторон, скребет длинным ногтем, беззвучно шевелит губами. Потом дзынькает тем же ногтем по металлу, подносит к уху, слушает. Экспертиза закончена. Зора возвращает металл владельцу. – Хорошее золото, – говорит она уже другим голосом. – Высшая проба, «три толстяка»! Вес знаешь?
   – Сто пятьдесят граммов с небольшим.
   – Сколько хочешь за него?
   – За двести тысяч уступлю. Купишь?
   – Я – нет, – Зора покачала головой. – Нанэ лавэ! У меня нет таких денег! Манушу показывай, Мануш за хорошее золото платит щедро!
   – Кто такой этот Мануш? Где он?
   – Да вон, в машине сидит! Он здесь все решает, он главный, к нему иди!
   Мужчина оглядывается, видит «Мерседес», из которого выходит солидный седой человек. Он не слышит, как в зашторенном микроавтобусе кто-то говорит в рацию: «Ведите Бобра, в стороне хлопайте!»
   Судя по лицу седого, он полностью удовлетворен переговорами. Подмигнул цыганкам и растворился в толпе, очищая переговорное поле для следующего посетителя. Продавец золота направляется к «Мерседесу», останавливается у машины, вопросительно смотрит на цыганок.
   – Постучи в стекло, вэй!
   Тук-тук-тук.
   – Э-э… Мужики, мне нужен Мануш!
   Открывается дверца. Приемная Мануша впускает в себя очередного посетителя.
   – Вот башкир, вот дурень, в самом деле! – бросает Зора.
   Она смотрит через дорогу на сержанта Алешу, касается рукой левой щеки. «Чужой пришел, не наш!» Алеша по привычке одергивает форменную куртку и направляется к ним.
   – Рыжье в самом деле хорошее? – спрашивает Лала, выпуская в сторону дым сигареты.
   – Лучше не бывает! Один жир! – Зора усмехается. – Хватит тебе, чтобы на крестины богатый стол накрыть! И на ожерелье из монет твоему малышу останется!
   – Это хорошо, – Лала оглаживает живот.
   – А как ты его назовешь? – спрашивает Рада.
   – Бруно назову. Так Иван велел.
   Раз муж приказал – дело святое. Но Раду гложет сомнение.
   – В честь того карлика? Он, конечно, духовитый, при всей стране этого напыщенного дурака проучил… Но разве Бруно – цыганское имя? И разве среди рома есть карлики?
   – Никакой он не карлик, просто невысокий… И потом, Иван знает, кто рома, а кто гаджо!
   Рада и Зора согласно кивнули. С этим не поспоришь. Иван три раза сидел, он в авторитете – как сказал, так и правильно!
   На какое-то время цыганки замолчали, наблюдая за действиями сержанта Алеши. Полицейский пересек дорогу, обошел «Мерседес» сзади, чтобы сбытчик, находящийся внутри, ничего не заподозрил и не смылся. Сейчас Алеша откроет дверцу, грозно рыкнет: «Ваши документы, граждане! А это что такое? Золото? Откуда оно у вас? Сбываете краденое?!» Сбытчик наверняка запаникует, попробует убежать. Ему никто препятствовать не станет. Рыжье же, конечно, останется у Мануша. И не надо никаких двухсот тысяч. Все правильно.
   В зашторенном микроавтобусе прозвучала резкая команда: «Работаем!»
   Лала сплюнула на асфальт и выбросила окурок:
   – Иван многих знает. А те, кого он знает, говорят, что Бруно правильный, отчаянный и ничего не боится! Значит, настоящий рома! – закончила она свою мысль.
   И тут же из потока машин, движущихся в сторону Тверской, резко выскочил зеленый УАЗ-«буханка». Едва не врезавшись в дверцу «Мерседеса», он остановился в каком-то сантиметре от машины, заблокировав двери с левой стороны.
   – «Башкиры»! – пронзительно завопила Зора. – «Башкиры» налетели! Вэ-эй! О-ой! Что делает, смотри!
   Из «буханки» выскочили несколько вооруженных автоматами парней в темных комбинезонах с надписью на спинах «УФСКН». Они в мгновение ока окружили «Мерседес», резко распахнули дверцы, сунули в салон автоматы:
   – Выходить всем! Руки за голову! Ну!
   Первым вытащили сбытчика в нечищеных ботинках, за ним следом показались два статных парня с напомаженными черными волосами. Последним кое-как выкарабкался очень полный надменный цыган в очках-«хамелеонах», с пальцами, унизанными золотыми перстнями. Всех их быстро затолкали в «буханку»; двое в комбинезонах скрылись в салоне «Мерседеса» – искали наркотики.
   Сержант Алеша озадаченно застыл, не успев дойти несколько метров до машины. Покрутил головой и прошел мимо, как ни в чем не бывало. Сегодня из него плохой помощник. Значит…
   – Мануша взяли! – пискнула потрясенная Рада. – Что делать?
   – «Башкиры» проклятые! – скрипнула зубами Зора. – Пошли отсюда скорее!
   Взметнулись цветастые юбки, сверкнули в оскале золотые зубы. Цыганки развернулись и быстро пошагали вверх по Грузинскому Валу.

Линия удачи

   Чердак был просторный, высокий, с крепкой, непротекающей крышей. Сквозь слуховое окно проникало достаточно света, но для ночевок Бруно выбрал самый дальний темный угол. Наломал веток, вымел весь мусор: голубиный помет, смятые газеты, пустые банки из-под консервов, бутылки, какие-то флакончики, шприцы… Потом повозил мокрой тряпкой, принес с мусорки чистую картонную коробку из-под телевизора, разобрал, расстелил на полу, сверху разложил шинель, в которой внук Самсоновны пришел из армии. И одеяло она дала. Из дальней части чердака притащил малярные козлы, завесил тряпками и таким образом отгородил угол. Получилось довольно уютно, не хуже, чем в биндежке череповецкой ИК-10/6 строгого режима. Только там кругом заборы, колючая проволока и вертухаи, а тут – вольная воля! Хочешь – заходи, хочешь – выходи, хочешь – делай что хочешь! Он жил здесь уже неделю и был очень доволен. Ну, положим, не очень, а просто доволен… Конечно, у Эльзы с Ингой комфортней, но эти маленькие сучки уже высосали бы из него все деньги. А так восемьсот долларов, оставшиеся от гонорара за «В спорах рождается…», целехонькие лежат в противоположном углу чердака, спрятанные в щель между балками, надежно, как в банке, только процентов не приносят… Ну, и на фиг ему проценты? Главное, свобода и чтобы пожрать было…
   Бруно достал из вещмешка буханку хлеба и банку шпрот, вылез на крышу, сел на краю, возле ограждения, и принялся жадно есть. Под ним открывался квадратный двор старого Замоскворечья, на лавочках сидели старушки, под окнами стояли машины, в песочнице ковырялись дети. Словом, шла обычная жизнь.
   Вчера приходили три бомжа, пытались качать права за якобы «свой» чердак, но он объяснился с ними на языке зоны и для убедительности распорол одному руку от кисти до локтя, после чего они все поняли и унесли ноги. Это тоже обычная жизнь. Вот только что делать, когда придет зима? В ту квартиру, где он жил по рекомендации Поляка, идти не хотелось: там настоящий воровской притон, если в нем обретаться, то долго на свободе не удержишься… И носить нечего – осталось только цирковое трико, в морозы оно не согреет.
   Бруно тяжело вздохнул. На квартиру Эльзе и в воровской притон можно было звонить, журналисты находили его, звали в телепередачи, приглашали на интервью и платили деньги. А кто позвонит на чердак? Он вздохнул еще раз. Хорошо бы выпить водки или занюхать кокса, сразу станет веселей. Но нельзя – если придется драться, то кайф не помощник, а драться, может, придется в любой момент. Может, вернуться в цирк? Но там за номер платят тридцать долларов, а когда он потребовал триста, то его просто выставили на улицу! Хотя тридцать – тоже деньги… Если выступление каждый день, то почти тысяча…
   Честно говоря, не в деньгах дело. Просто он уже давно не тренировался, набрал лишний вес, утратил навыки. Да и не хочется лезть в эту долбаную пушку… Там каждый выстрел так взбалтывает организм, что потом надо весь вечер отлеживаться. Нет, ну его на фиг, этот цирк! Надо пока здесь кантоваться, а там видно будет.
   За размышлениями он доел шпроты и хотел запустить банку вниз, но передумал: Самсоновна наверняка сидит внизу, а она специально просила его не свинячить – не гадить на чердаке, не разводить костер, не бросать мусор с крыши.
   Во двор въехала длиннющая черная машина, оттуда вышел амбал в черном костюме и стал что-то выспрашивать у старушек. Потом поднял голову. Бруно отпрянул. Похоже, старухи его сдали!
   Через слуховое окно он нырнул на чердак, поднял крышку люка и по вертикальной лестнице спустился на площадку пятого этажа. Но снизу уже раздавались тяжелые шаги, и он понял, что выскочить из подъезда уже не успеет. Снова залез на чердак, поискал – чем бы тяжелым привалить люк, но не нашел. Ладно… Он достал из тайника деньги, выщелкнул клинок ножа и притаился в темном углу. Кто это такой? Может, полицейский? Из-за того напомаженного идиота, которому он вывихнул челюсть? Или это по старым делам? Может, за Амира? А может, за тот карточный проигрыш? Но уже много времени прошло.
   И тут в крышку люка постучали. Вот это номер! Когда приходят разобраться, то в двери не стучат, их выламывают.
   – Здравствуй, Бруно! – раздался вежливый голос. – К тебе можно?
   Да что это происходит?! Карлик спрятал нож.
   – Заходи, коль пришел! – нарочито грубым голосом сказал он.
   Темная тень материализовалась над люком.
   – Бруно, ты где?
   – Здесь, – карлик из своего угла вышел на свет. В случае чего он сможет выскочить на крышу.
   – Меня прислал господин Трепетов, – сказала тень. – Он приглашает тебя на работу с постоянным проживанием, питанием и достойной зарплатой.
   Бруно молчал. Разве так бывает, чтобы затаенные мечты тут же воплощались в действительность? И потом…
   – Это какой Трепетов? Тот самый?
   – Да, Бруно, тот самый, – терпеливо разъяснила тень. Только теперь у нее блеснули зубы – тень улыбалась.
   – Ни фига себе! Так он что, к футбольной команде еще цирк собирает?
   – Нет, у тебя будут другие функции. Типа охраны. Шеф видел тебя по телевизору, и ты ему понравился.
   Бруно выпятил грудь и привстал на цыпочки.
   – В охрану я согласен! Пистолет дадут?
   – Все вопросы будут оговорены, – дипломатично ответила тень. – Поехали?
   – Поехали! – в этот раз великий прагматик Бруно Аллегро даже забыл спросить, какова будет зарплата.

Линия уголовного розыска

   «Золото – благородный металл желтого цвета, элемент периодической системы с атомным номером 79…»
   Это он знал и так, из школьной программы. Проходил, во всяком случае. Если честно, химией Комаров никогда не увлекался. Сами посудите, ну на кой ему, тогдашнему победителю всевозможных школьных, районных и городских спартакиад, нормальному здоровому пацану, на кой ему сдался этот атомный номер? Ну, семьдесят девять. Ну и что?
   Ладно, читаем дальше.
   «Буквенный символ золота – Au».
   Это правильный символ. «Ау, золото, ты где?» А в ответ – тишина…
   Так. Ау, значит. Это «ау», братцы, неспроста. Дело, братцы, в том, что на латыни золото – aurum. А-у-р-у-м. Слово, кстати, родственное со словом «Аврора». Вот вечером он спросит Ленку свою: «Скажи-ка мне, Елена Станиславовна, что есть общего между крейсером “Аврора” и твоим обручальным кольцом?» Она на него, конечно, глазами хлоп-хлоп: «Ты чего, с дуба рухнул? Переработался на своих дурацких “усилениях”?» Эх, Ленка, Ленка, темнота ты кромешная! Тут, понимаешь, дело такое, что и золото, и крейсер зовутся так в честь древнегреческой богини утренней зари Авроры! Аурум, понимаешь?..
   Нет, пожалуй, это сложновато для Ленки будет. И обидно. Начнет орать: «Чем умничать, лучше бы купил сережки или кулончик, или хоть сапоги новые на зиму… А то усиливаешься с утра до ночи, а толку никакого!» И будет права, между прочим!
   «Золото обладает высокой плотностью. Шар диаметром 46 миллиметров весит килограмм…»
   Комаров достал из стакана с ручками, карандашами и прочими мелочами пластмассовую линейку. Положил перед собой. Прикинул. Небольшой совсем шарик получается. Но тяжелый. Если жахнуть таким шариком по голове, особенно в районе теменной или затылочной области, будет вам как пить дать открытая ЧМТ. Черепно-мозговая травма, значит. Как у старухи Разиной, в которую собственный внук запустил кухонным молотком для отбивания мяса… А это, братцы, причинение тяжкого вреда здоровью, никак не меньше! Если по неосторожности, то статья 118 – штраф до восьмидесяти тысяч либо исправительные работы до двух лет… Вот это он знает! Правда, не понимает, как так – проломил человеку череп, а тебе за это исправительные работы? Вроде как насмешка!
   Хотя ясно, что никто по неосторожности не будет бить по голове шариком из чистого золота! Умышленное, сто пудов умышленное! Это уже 111-я! Там совсем другая песня – от двух до восьми! А если не откачают, если труп, то уже 105-я – от шести до пятнадцати, сиди и не рыпайся! А кстати, сколько раз убивали золотым шаром? Молотком, кухонным ножом, пестиком от ступки – это да, это часто бывает… Палкой сухой колбасы, крышкой скороварки, даже иконой Николая Угодника – было. А золотыми шарами еще никого не убивали! Мало их потому что. И разбрасываться такими штуками не принято!
   Впрочем, Комаров сейчас не убийство раскрывает, и золотые шары тут сбоку припека. Просто появилась информация, что в Москве объявились сбытчики золота, предположительно приискового. Информация была достаточно туманной: агентуре сложно уточнять и выяснять подробности – могут уши отрезать, причем в самом прямом смысле. Вот они и несут обрывки чужих разговоров и случайно подсмотренных картинок. Один агент – псевдоним «Зоркий» – сообщил, что какой-то перец пытался сдать в скупку что-то похожее на самородок, да в цене с приемщиком не сошелся, другой – «Отважный» (они ведь сами себе псевдоним выбирают, стараются, чтобы покрасивше да поблагородней) – видел, как крутой цыган ставил кусочек золота на кон «в очко», третий слышал базар, что ингушское золотое подполье озаботилось появлением конкурентов. Короче, сообщения были хотя и расплывчатыми, но из разных источников, что подтверждало их объективность.
   А тут вдруг появился и фигурант.
   Дудинского случайно задержали на Тверской Заставе во время рейда отдела по контролю за наркотиками. Он пытался продать стопятидесятиграммовый отпил золота 999 пробы. На самого без слез не глянешь – весь в морщинах, небритый, с темными зубами, засаленный пиджачишко, ботинки стоптанные. А отпил этот на двести пятьдесят тысяч тянул, даже по самым дурным ломбардным ценам. И золото к тому же непростое – «используется в промышленности и в качестве мерных слитков». На каком-нибудь аффинажном заводе утянул? На прииске? Хотя с виду похоже, что отхватили этот отпил ножовочкой от какого-то большого куска. Даже не от какого-то, а, судя по всем параметрам, от стандартного гохрановского десятикилограммового слитка, которые в свободную продажу не поступают и на улице не валяются. Что, согласитесь, тоже вызывает вопросы.
   Сам-то этот замухрон Дудинский «включил дурака», а может, и не включал, потому что изначально таковым и являлся, но тупо твердил, что нашел отпил в урне на станции метро. Обычное объяснение преступников. На улице находят оружие, наркотики, краденые деньги, – все вещественные доказательства по уголовным делам. Хотя обычные граждане, хоть все глаза проглядят, даже малокалиберного патрона на асфальте не найдут.
   Проверили его. Судимостей нет, в розыске не числится, документы в порядке. Просидел сорок восемь часов в ИВС, но и с сокамерником – единственной доброй душой рядом и моральной поддержкой откровенничать не стал: все рассказывал, как случайно наткнулся на урну, она перевернулась, а под ней блеснуло что-то желтенькое, ругал себя за то, что понес продавать цыганам, ругал полицию за то, что безвинно прессует. Опытный осведомитель рассказывал, что держался Дудинский грамотно, и создавалось впечатление, что он знаком с приемами оперативной работы. Опять вопрос: откуда?
   Через двое суток он повторил свои прежние показания и был отпущен на все четыре стороны. Но установку на него сделали и «наружку» приставили…
   Крохотная квартирка в Химках, живет с престарелой матерью, частенько выпивает, но не до полного угара – все как у людей. Кстати, никаких контактов с химическими производствами у него нет, работает слесарем-ремонтником на ТЭЦ. В приятелях у него несколько работяг, которые никакого оперативного интереса не представляют. Но, оказалось, есть у него еще одна связь – некто Рудин, с которым они изредка встречаются по каким-то делам, о сути которых ни мать, ни соседи не догадываются.
   Капитан Комаров убрал линейку. Напечатал запрос:
   «Прошу произвести установку на фигуранта розыскного дела Рудина Леонида Сергеевича…»
   Посмотрел на часы. Сегодня у него запланирована отработка тех, кто хоть каким-то боком «засветился» в контактах со скупщиками золота. Синцова он пощупает за вымя в три, Колбасин вызван на четыре, Ежиков – на пять. Вряд ли эти типы приведут к фонтанирующему в Москве источнику золота. Хотя чем черт не шутит? Да и работу надо показывать – приобщит их объяснения к имеющейся пачке, толстая получается пачка, сразу видно, что оперуполномоченный Комаров работает не покладая рук. Хотя все равно драть будут. Начальству нужна не работа, а результат!
   Он еще раз взглянул на обложку книги, озаглавленной просто и незатейливо: «Золото. Краткий справочник». Книжка потрепанная. На последней странице, где оглавление, чьей-то неумелой рукой выведено: «Аслан Багдасаров читал этот». Больше ничего, запись обрывалась. Книгу он взял в библиотеке ГУВД.
   «…Золото – самый первый металл, с которым в древности столкнулся человек. Добывать и обрабатывать его начали еще в V тысячелетии до н. э. В древнейшие времена золото уступало по стоимости железу, которое было тверже, прочнее и сложнее в обработке. По свидетельству древнегреческого историка Страбона, меновая торговля в африканских племенах велась в соотношении десять к одному. Известно также, что во времена Галльских войн, когда Цезарь буквально завалил Рим золотом, награбленным в северных землях, оно сильно упало в цене и стало дешевле серебра…»
   – Были же времена, однако! – вслух изрек Комаров. – Вот бы машину времени!
   Хотя с его зарплатой что серебро, что золото – одинаково недоступны, он ничего не выигрывал от такой смены котировок. А вот если б железо, то это да! Железа в наше время навалом! Сдал бы древним неграм свою ржавую «Ладу» и получил взамен «Хаммер» из чистого золота! Десять к одному, ха!
   Кстати, с чистым золотом все не так просто, как кажется.
   «…Золото 999 пробы используется в промышленности и в качестве мерных слитков. Ювелирные изделия из него плохо держат форму, полировка недолговечна, они быстро теряют вид. Причиной тому – необычайная пластичность чистого золота. По шкале Мооса его твердость составляет 2,5 и сравнима с твердостью человеческого ногтя…»
   Капитан Комаров не удержался, внимательно рассмотрел ноготь на своем указательном пальце. Он был толстый и желтоватый от табака, но на изделие из чистого золота никак не походил. И пробовать его на зуб охоты не возникало.
   «Для придания лучших механических свойств золото смешивают с медью, серебром, палладием, никелем и пр. Медь придает ему красноватый оттенок, платина и палладий – белый. Бывает золото голубое и даже черное (индий и рубидий соответственно). Но особенно ценится так называемое “белое золото” – сплав с палладием и никелем в строгом процентном соотношении…»
   Это уже не так интересно.
   Он взял чайник, вышел в туалет и набрал воды. На обратном пути в коридоре наткнулся на майора Чуприленко. У него рост два метра, мощный торс и бритая голова: отпустить оселедец – и вылитый запорожский казак с картины про письмо турецкому султану.
   – Комаров, бздыть, только что тебя вспоминал! – буркнул майор. – Что там с этим золотом? Говорят, по Москве большой шухер идет… Скоро перестрелки начнутся!
   Чуприленко – старший оперуполномоченный разыскной части. В руке у него пачка свежих разыскных ориентировок с размытыми фотографиями.
   – Реально нет ничего, – сказал Комаров. – Так, какие-то наметки…
   – Ну да, бздыть, так всегда бывает. Надо факты накапливать, чтобы прижать подозреваемого, когда появится. Вот тогда он у тебя запоет! Как этот Филипп, бздыть его, Кирконов!
   – Как Филипп Киркоров! Ага! Точно! Спасибо, что подсказал!
   Комаров поспешил в свой кабинет.
   Через минуту чайник тихо загудел. Капитан насыпал сахару в чашку, бросил пакетик, стал ждать. Синцов, Синцов… Что-то фамилия знакомая…

Глава 2
На земле и под землей

Бруно и его друзья

   В шашлычной на Ярославском вокзале, где обычно дым стоит коромыслом, сегодня непривычно тихо. Зал пуст. Из восьми приватных кабинок с обитыми старым дерматином перегородками занята лишь одна. В этой кабинке сегодня обедает Бруно Аллегро со своим корешем Поляком. Бруно – почетный гость заведения, личность планетарного масштаба, человек-ядро, человек-звезда и так далее.
   Раньше думали, что он просто феноменальный брехун, ан нет! Вон как прикинут: сшитый по заказу костюм из синего кашемира, белая накрахмаленная сорочка, красные (говорит, настоящие рубины) запонки, умопомрачительные кроваво-красные туфли с загнутыми носами. Только красный галстук содрал, скомкал и бросил на край стола. Развалился вольготно на протертом диванчике, барабанит пальцами по белой скатерти, на среднем толстая «гайка» с еще одним рубином. Его грубоватое и лобастое, как у всех карликов, лицо украшает модная бородка фасона «рэперский шнурок», дорогим одеколоном разит на всю шашлычную. Да и приехал он сюда на длиннющем «мерсе» представительского класса с водителем в черной тройке.
   Бруно не любит, когда вокруг бродят толпы любопытствующих, журналисты, собиратели автографов и прочий сброд. Росту в нем всего 1,41 метра, но если Бруно Аллегро чего-то не любит, то не любит конкретно, без всяких «но», и мало никому не покажется. Реакция у Бруно хорошая, вся страна видела, как он вырубил Алфея Бабахова (кстати, тот две недели провел на больничном и две передачи его знаменитого ток-шоу пришлось заменять, чему руководство канала не обрадовалось). Поэтому хозяин шашлычной запер двери на ключ и вывесил табличку «Спецобслуживание». Так лучше не только для Бруно, но и для постоянных клиентов заведения, и для всех остальных москвичей, которые могут сдуру сюда сунуться.
   – Ну, и как ты? Как остальные бродяги?
   – Да ничё так, пучком вроде…
   Поляк разлил водку, дзынькнул рюмкой о рюмку Бруно.
   – Краюха в другую бригаду свалил шоферить… Ну, и в жопу ветер. Валик в бегах… Филина видел на неделе – такой же худой и желтый, ничего с ним не сделается…
   Поляк зубами снял с шампура кусок дымящегося мяса и жадно проглотил, почти не жуя.
   – Ну, а ты? Тебе за этого Бабахова ничего не было?
   Бруно усмехнулся.
   – Кто он и кто я? Его вообще выгнать хотели, а меня взять на его место. Только когда мне? Я ведь в Москве не сижу, летаем с Романычем по всему миру. В Англию в основном. У него ж там футбольный клуб, недвижимость всякая, ну и другая хрень. Напрягает, конечно… Туда-сюда, как перелетная, б…дь, птица!
   Он вздохнул.
   – Иногда вот утром открою глаза и соображаю: то ли я в самолете лечу, то ли на яхте плыву, то ли, б…дь, дома в своей постели… А если дома, то в Москве дома или в Лондоне дома, или вообще на острове каком? У него ж, б…дь, всюду там золото и белая кожа, фирменный стиль. И кровати кингсайз всюду, широкие такие. Хрен проссышь.
   – Как? Даже в самолете кровати? – натурально удивился Поляк.
   – А хули. У меня и ванная там своя. В том и проблема. Пока до окна не доползешь, не увидишь там океан, б…дь, или облака, или там, б…дь, какого-то садовника, который кусты подстригает, до тех пор ни х…я не понятно, где ты и что ты, и вообще!
   Поляк почтительно внимал. Бруно взял рюмку, понюхал, нахмурился и поставил на место.
   – А ползти далеко! Там ведь повсюду, б…дь, площадя! А башка болит! С вечера ведь опять какого-нибудь коньяку французского нажрался! Или виски!.. В общем, иногда напрягает. Да. Но в остальном нормально так. Не жалуюсь.
   – Ну, ты перец! – покачал головой Поляк. – Самолеты, кингсайзы!.. А Романыч этот твой, ну… Он как к тебе, нормально вообще? Понты не колотит? Типа я хозяин, ты раб, пади в говно и все такое?
   – Ты что, ох…ел? – Бруно выгнул бровь. – Ты, Поляк, вообще понимаешь, какую х…ню несешь? Да Романыч бы у меня, б…дь, давно вместо коврика в прихожей бы лежал, если что! И любой другой ляжет, если что! Ты понял? Понял или нет, спрашиваю?!
   С каждым словом карлик распалялся все больше, ноздри его раздувались, глаза сверкали.
   – Ну. Ага. Понял, – Поляк взял графин и подлил себе еще водки. Видимо, вспышки гнева человека-ядра для него не внове, он привык.
   – Только он, б…дь, в отличие от тебя, умный мужик! – уже орал Бруно. – Он, б…дь, без калькулятора подсчитал, против кого можно выступать, а против кого – нет! Поэтому он и олигарх, понял? Поэтому у него доллары из жопы лезут, а из тебя только говно и хренотень всякая! Хозяин, б…дь! Раб, б…дь! Тоже мне!
   Бруно поерзал на диванчике, грохнул кулаком по столу.
   – Ты, б…дь, закусывай давай! Шашлык свой жри давай! А то сидишь бухой, х…ню всякую городишь!
   Дверь кухни приоткрылась, там показалось чье-то испуганное лицо и сразу исчезло. Поляк уткнулся в тарелку, чтобы Бруно не видел, как он лыбится во всю пасть.
   Карлик еще немного поорал, постучал по столу, после чего так же быстро успокоился. Он достал из кармана пиджака длинную толстую сигару, помахал ей в воздухе, поднес к носу, понюхал.
   – Эй, Захар! Обрезалку для моей сигары! – заорал он во все горло.
   Из кухни тут же явился сам хозяин с разделочной доской и острым хлебным ножом.
   – До сих пор, б…дь, не можешь нормальной обрезалкой обзавестись! – проворчал Бруно, ловко отхватывая ножом кончик сигары. – Учишь вас, учишь, никакого толку! В уважающем себя кабаке обязательно должна быть обрезалка, запомни!
   – Правильно это называется каттер, – сказал Захар.
   – Иди в жопу, – сказал Бруно. – Хотя нет, стой.
   Он порылся в карманах, достал двадцатидолларовую бумажку и бросил на доску.
   – Теперь иди.
   Хозяин взял доску и молча удалился.
   – Сам-то почему не жрешь, не пьешь? Почему нос воротишь? – укоризненно заметил Поляк, кивнув на его полную рюмку. – Захар старался, хавчик стряпал, от чистого сердца, так сказать, а ты… Небось, отвык в своих Лондонах от простых пацанских харчей?
   Бруно хотел по привычке что-то рявкнуть в ответ, но осекся. На лице карлика промелькнуло несвойственное ему выражение растерянности. И даже смущения. Он быстро схватил рюмку, опрокинул в себя. Потом затолкал в рот большой кусок мяса и стал старательно жевать.
   – Да ни х…я! – проговорил он с набитым ртом. – Я Захара уважаю, как не знаю кто! Не видишь, что ли? Глаза разуй, дылда! Сам зажрался, б…дь, как боров, морда салом заплыла, под собственным носом ни х…я разглядеть не можешь!
   Не дожевав, он налил еще рюмку и снова выпил.
   – Вот так! И пью и жру! Я – Бруно Аллегро, б…дь! Я тебя перепью, если захочу! Кого хочешь перепью! Я, б…дь, тебе не пидор какой-нибудь лондонский! Я – Бруно Аллегро! Человек-стакан, понял? Ты понял или нет, я спрашиваю?
   – Ага. Ну, теперь-то я понял! – уже в открытую лыбился Поляк. – А то даже сомневаться начал…
   – Чего-чего?!
   – Простая здоровая пища, Бруно, рождает простые и здоровые мысли, – сказал Захар. Он стоял в дверях кухни, сунув разделочную доску под мышку, и смотрел на них. – Так что поменьше выё…вайся, ага.
   – А кто выё…вается? – обернулся к нему Бруно. – Я выё…ваюсь?! Я тебе вообще сказал в жопу идти, ты не расслышал, что ли?
   Он замолчал, быстро взглянул на Поляка, вытер рот ладонью.
   – Ну, это, в общем… Ладно, Захар. Иди сюда, выпьем вместе, что ли! И не п…зди! А то встал там, понимаешь, как бедный родственник, и п…здит!..
   Через десять минут Бруно Аллегро картинно отдернул манжету и посмотрел на часы. Это были швейцарские «Balmain Chrono».
   – Ладно, пацаны. Все было ништяк, но мне пора сваливать. Сегодня в Екатерининский дворец надо быть к семи. Просили не опаздывать. А мне еще бриться, переодеваться, все такое…
   – И чего там делать, в этом дворце? – поинтересовался Поляк.
   – Как чего? Романыча поведу! Он ведь без меня ни на шаг! Как дитя малое! А там юбилей этого, как его, «Моэт э Шандо»! Банкет-фуршет, смокинги-хуёкинги…
   – Кого юбилей? – не понял Поляк.
   – «Моэт э Шандо», б…дь! – гаркнул Бруно. – Двести пятьдесят лет ихнему, б…дь, дому, заводу или как там его, не знаю! Ты что, глухой, Поляк? Не втыкаешь?
   Карлик ловко соскочил на пол, одернул пиджак.
   – Пойло такое французское! Шампанское, б…дь! С пузырьками! Или тебе еще объяснить, что такое шампанское?
   – Не надо мне ничего объяснять! – обиделся Поляк. – Пил я шампанское! Только не всякие там шандоны-гандоны, а нормальное шампанское, «Советское»!
   – Олух ты! – изрек Бруно, с нежностью разглядывая свои кроваво-красные туфли. – Это если я тебе в бокал сейчас нассу, это будет «Советское»! Даже лучше, чем «Советское», потому что я с утра французского коньяку накатил. А «Советское» – это вообще не шампанское, запомни! Вот «Моэт» – шампанское! Оно в Шампани делается, провинция такая во Франции, типа нашей области! Понимаешь разницу?
   Он повернулся к Захару.
   – Захар, б…дь, объясни ему! Ты ведь должен понимать!
   Хозяин шашлычной скромно сидел за столом, чистил сухую колбасу и нарезал на тонкие прозрачные дольки. Водку он почти не пил.
   – Вон, в «Перекрестке» на Тверской этого твоего «Моэта» хоть залейся, – заметил Захар. – Шампань как шампань, ничего особенного.
   – Во-во! Да ты раньше и названия такого не знал! – вставил Поляк. – Одну водяру глушил и мозги никому не компостировал!
   – Это я-то не компостировал? – удивился Бруно. – П…дишь! Не может быть! Я всегда компостирую! Особенно таким, как вы! А почему, угадай? А?
   Бруно выдержал паузу.
   – Потому что я умнее вас в четырнадцать раз!
   И он громко, от души расхохотался.

Подземная экспедиция

   Сердце у всех колотилось прямо под горлом: давно не спускались в «минус», тренированные организмы отвыкли от нечеловеческих условий подземелья. К тому же в любой момент ожидали подлянки. Фонари сперва не жгли, боялись. Двигались практически на ощупь.
   – А что делать, если стрелять начнут? – спросил Ржавый. – Наземь ложиться? Так тут грязи по щиколотку.
   – Хорошо, не говна по пояс, – огрызнулся Палец. – Кто в тебя стрелять станет?
   – На войне снайпер всегда командира выбирает, – сказал Зарембо. – А у нас самый нарядный кто? Ржавый!
   Действительно, они были в обычных рыбацких комбинезонах, а Середов – в специальном «подземном» облачении, похожем на то, каким пользовались «тоннельщики».
   – Командиру обидных прозвищ не дают! – возразил Середов. И пожаловался: – У меня уже ноги не идут… И кажется, что кто-то смотрит…
   – Это обычный страх «минуса», – сказал опытный Зарембо.
   Когда вышли в тоннель транспортной узкоколейки и там тоже никого не обнаружили – ни часового, ни даже старого вахтера, – после этого немного осмелели. Скоро из-под мусора стали проступать рельсы, а там и на первую решетку наткнулись. Обычная стальная решетка, приваренная к старой тюбинговой арматуре. Она даже до самого верха не доходила, там оставалась прореха сантиметров в десять. Срезали за пару минут. Аккумуляторная «болгарка» визжала так, что и в преисподней, наверное, слышно было. Но все обошлось, никто не сбежался. Тут уже включили налобники на полную мощность, заговорили в голос, бояться перестали вообще. Хотя нет, Середов все равно как-то странно дергался, потел и оглядывался все время.
   – И чего ты переживаешь, Ржавый? – весело поинтересовался Зарембо.
   – Не знаю… Непривычно… Вы-то, ясное дело, матерые подземные волки… А у меня опыт поменьше. Знаете, как летчиков различают? По налету часов! У одного тысяча часов в небе, а у другого – сто. Вот и у нас такая же разница.
   – Летчиков различают по-другому: кто летает, а кто просто сидит в кабине. Тебе ниже «Бухенвальда» спускаться и не придется. Будешь там скучать да нас дожидаться. Подушечку надувную взял?
   – Какая подушечка? – обиделся Середов. – Я что, по-твоему, спать туда иду?
   Пыльченко не удержался, тоже съязвил:
   – А что тут такого? Сидишь, делать нечего… Надул матрац, подушечку разложил, глядишь – время быстрей и пройдет. Особенно если выйдет карликовая красотка в одной набедренной повязке…
   Он был против того, чтобы брать Ржавого: тот всегда находился во втором составе и профессионализмом не отличался. Но Зарембо настоял. Или втроем, говорит, или один отправляйся. Третий – это страховка на всякий поганый случай. Отучился, видно, Зарембо рисковать в частной охране. Но чем Ржавый им поможет? Связи с поверхностью нет, к тому же ни МЧС, ни «скорая помощь», ни саперы на «минус двести» просто физически не спустятся. Так что это просто самоуспокоение. И еще одного Зарембо не учитывает: в случае ЧП, даже если жизнь ему спасут, то проживать ее он будет не в квартирке на Соколе, ресторанчиках уютных, не на ипподроме, а в многоместном бараке, в колонии…
   Ну, а Ржавый – действительно всегда использовался на вторых ролях. Ходил в связке с более опытными, инициативы не проявлял, маршруты прокладывать не рвался. «Минуса» толком не знает, в серьезных переделках не бывал, да и в обычных спусках толку от него было мало: выполнял команды на второстепенные задания – и только. Но других людей просто нет. Спецотряд «Тоннель» давно расформирован, бойцы разбрелись кто куда. Полосатый погиб, Рудин после той катастрофы замкнулся, говорить с ним не захотел, с Лешим они разосрались…
   Леший! Вот от кого была бы польза! Лучше его «минуса» никто не знает. Он бы и привел, и вывел. Но он слишком правильный, идейный… Еще тогда, в 2011-м, в Хранилище, когда они хотели поделить все по-честному, он один против четверых выступил: «Не позволю разграбить, мародеры…» За ствол схватился, завалить всех грозился. И завалил бы – командир слов на ветер не бросает! Только они, все четверо, заднюю включили. Правда, по слитку в конце концов он взять разрешил…
   Тогда Пыльченко казалось – на всю жизнь хватит, а вышло, что хватило только на «двушку» не в самом элитном доме и, конечно, без вида на храм или Кремль. А аппетит, как известно, растет во время еды. Вот и пошли снова. С Ржавым. Его одного и удалось найти, этого селезня… В риелторской конторе на Ленинском что-то гоношил – вроде учет какой-то вел. А может, ездил квартиры смотреть, мозги пудрил продавцам и покупателям… Неважно. Точно такой же, как и был: опрятный, вежливый, морда клином. Прямо скажем: не обрадовался Ржавый, увидев старых сослуживцев.
   – В «минус»? В «минус двести»?! Это еще зачем? Нет, ребята, я сейчас по другой теме…
   Но когда про золото сказали, глазки сразу загорелись.
   – Никаких проблем, парни, надо так надо!
   Про те пять слитков, которые они взяли два года назад, Ржавый не знает. И хорошо. Решили пока не говорить. Со временем, возможно, пронюхает, но пока лучше молчать.
   – Вот этот разлом, – сказал Палец, показывая на грубо заделанную дыру в бетонном тоннеле. – Через него Леший свалился сюда, когда за Амиром шел. Наверху трассу прорвало, и он сюда вместе с горячей водой ахнулся.
   Зарембо посмотрел наверх.
   – Как он только башку себе не разбил.
   – Может, и долбанулся чутка, кто знает, – сказал Палец. – Как отряд распустили, про него ничего не слышно.
   – Да, видел я его как-то, – вспомнил Зарембо. – Он в один дом на Ленинградке заходил, у нас там охраняемый объект. Весь деловой, морда каменная – как всегда, короче…
   – А Леший тут при чем? – спросил Середов. – Он тоже в деле?
   Палец посветил налобником в глаза Зарембо: мол, не болтай! Но тот только прищурился.
   – Успокойся, Ржавый. Леший ни о чем не знает, – сказал Палец. – И знать не должен!
   – Во-во! – гаркнул Зарембо. – Мы без него оприходуем оставшееся золотишко!
   – Что значит «оставшееся»? – не понял Середов. – Кто-то уже приходил за ним?
   Палец незаметно врезал ботинком по ноге Зарембо.
   – Нет. То есть мы надеемся, что оно на месте. Мы ведь не можем знать точно, времени много прошло.
   – А-а, – сказал Середов.
   На этот раз Зарембо, к счастью, промолчал. Дошло, наконец.
   …Чуть дальше направо уходила узкая штольня. Палец сверился по своей карте, которую рисовал когда-то по памяти. Штольни на карте не было. Может, просто забыл пометить. А может, ее пробили уже после них и выставили там самострел с датчиком движения.
   – Стойте!
   Замерли на месте.
   – Чего? – встревоженный шепот Середова.
   – Стой и молчи, – прогудел в ответ Зарембо.
   Палец подобрал с пола хороший кусок бетона, дошел по стеночке до входа в штольню, швырнул туда камень. Он со стуком упал где-то в темноте. Больше ничего. Ну, и что это значит? Что там нет самострела? Или что его датчик на маленький предмет не реагирует? Палец рискнул, посветил внутрь. Штольня заканчивалась тупиком метрах в пяти от входа. Может, это… как она называется? Замуровка. Но кто, кроме Лешего, в таких тонкостях разберется?
   – Пошли, – сказал Зарембо командирским тоном. Уверенно сказал, как будто ему все ясно и понятно.
   Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, едет поезд запоздалый…
   Они здесь не были два года. Это большой срок – там, наверху, на земле. Москва чуть не каждый день меняется. Что-то реставрируют, что-то сносят, новые кварталы строят. А здесь все по-прежнему. Даже странно. А может, это только кажется.
   Свет фонарей скользил вдоль рельсов, шарил по сырому бетону, по кучам мусора, наваленным у стен. Палец присел, провел рукой по поверхности рельса.
   – Ржавчина, – сказал он. – Вагонетками здесь никто не пользовался. Если бы ФСБ затеяло операцию по подъему металла, узкоколейку бы наверняка расконсервировали.
   – Значит, золото на месте? – сказал Середов.
   – Надеюсь.
   Зарембо что-то заметил в круге света среди мусора, наклонился, поднял сигаретную пачку.
   – Ого, моя «Ява»! – Он вытряс из нее четыре сигареты, понюхал. – Странно… Чего я ее выбросил, если не закончилась? Может, потерял? И табачок еще не выветрился, однако…
   – А с чего решил, что твоя? – спросил Палец.
   – Так никто из наших, кроме меня, ее не потреблял! У Лешего американские сигареты, у Полосатого без фильтра, типа «Примы», он другие не признавал.
   – Еще этот, как его… Колян. Ринго, – помнишь? Он тоже «Яву» курил.
   – Так его здесь отродясь не было! Он-то у нас и прослужил меньше года, и вообще на третий уровень не спускался…
   – Так вы что, еще и курили здесь? – Середов только головой покрутил. – Ну, ты даешь! Прямо Терминаторы! Небось, еще и окурки на языке тушили?
   – Да пошел ты, Ржавый! – огрызнулся Зарембо. – Ты помнишь, чтобы кто-то курил в «минусе»? Здесь и так дышать нечем, пятьдесят метров под землей! И метан к тому же! Да Леший бы в два счета морду разбил и из отряда выпер … Ты думай иногда, прежде чем ляпнуть!
   Палец взял у него пачку, осмотрел, тоже понюхал.
   – Точно. Пахнет. Но это не твои сигареты, Зарембо.
   – А чьи тогда?
   – Не знаю. За два года табак сто раз выветрился бы, – Палец швырнул пачку в темноту. – Думаю, оставили те хлопцы, что решетки варили здесь. Больше некому. А ведь они, кстати, с открытым огнем работали. Или не знали про метановые ловушки, или знали, что их здесь нет. Наверное, у них газоанализаторы были. – Он помолчал. – Нам бы тоже не мешало анализаторами разжиться. И глубиномерами. И сканерами пустот. И много еще чем.
   – Стволами, к примеру, а то у меня один левый тэтэшник на всех, – сказал Зарембо. – Хотя в Хранилище оружия навалом! И автоматы, и пулеметы, и гранаты…
   – А что, у вас в самом деле ничего нет? – удивился Середов. – Я думал, вы подготовились серьезно. Ну, думал, вы тоже скоммуниздили что-нибудь такое, когда «Тоннель» расформировали…
   – В смысле – тоже? – Палец посмотрел на него. – А ты что скоммуниздил? Может, газоанализатор?
   – Да нет… – Середов усмехнулся. – Зачем он мне нужен был? Я вот этот комбез взял, а еще ботинок две пары и разгрузочный жилет. Вещи добротные, на гражданке бешеных денег стоят.
   – Ага, конечно, – Палец мрачно сплюнул. – Самое ценное взял, молодец!
   – Нам-то в ту пору любые деньги по барабану были, – пробормотал Зарембо. – Весь мир в кармане, называется…
   – Как это? Почему? – поинтересовался Середов.
   – По кочану, – ответил за товарища Палец. – Потому, что идея была! Но ты не поймешь. Это мало кто понимает. Да теперь и мы, если уж быть совсем честными… Но мы-то в охотничьих комбинезонах закинулись, а не в спизженном снаряжении…
   – Ладно, заткнись! – сказал Зарембо. – Разболтались…
   Это – разведка, первая пробная экспедиция. План был простой. Ржавый остается дежурить у «Бухенвальда», Палец и Зарембо спускаются вниз, к Хранилищу. Просчитывают, как транспортировать слитки. Там были тачки, но как преодолеть «Адскую щель»? По тросу? Или еще как-нибудь? Затем Палец и Зарембо доставляют столько золота, сколько смогут, к шахте. Нагружают рюкзаки, привязывают к веревке, а Ржавый их поднимает, разгружает, рюкзаки спускает вниз, они их снова наполняют, а он снова поднимает…
   Если у них что-то идет не так, Ржавый спускается на выручку, в крайнем случае отправляется наверх за подмогой. Если все идет так, они поднимают на поверхность по два-три слитка, а за остальными сходить большой сложности не составит… Простой план. Но хороший. Однако, как говорится, «гладко было на бумаге…»
   На деле у них не получилось даже спуститься в «Бухенвальд». Вторая решетка перегораживала тоннель на подступах к шахте, метров за пятьдесят. И здесь была не обычная сталь, а легирка. Израсходовав весь запас дисков и посадив аккумулятор, они перерезали два прута в нижней части и отпилили один прут полностью, чтобы использовать его в качестве лома. С его помощью отогнули подпиленную решетку и кое-как протиснулись в образовавшийся зазор. Но особого смысла это не имело, поскольку спуск в «Бухенвальд» был закрыт уже не решеткой, а стальным люком. За которым, надо полагать, ждала еще одна решетка. Или не одна. К тому же замок люка, похоже, был оборудован датчиком сигнализации. Во всяком случае, какая-то лампочка там мигала.
   – Палец, ты понимаешь в этом что-нибудь? – Зарембо уставился на датчик, помахал перед ним рукой, но дотронуться не рискнул. – Он реагирует, когда пытаешься открыть, что ли? Или там камера и нас смотрят в режиме он-лайн где-нибудь на Лубянке?
   – К камере должен провод идти, провода здесь нет, – сказал Палец. – Без провода сигнал не пробьет, глубоко. Наверное, обычная сигнализация.
   – Круто, – сказал Зарембо. – Мало того что нам тут, похоже, спецтехнику подгонять надо, так они еще и сигнализацию поставили! Кто, интересно, всем этим занимался? Кто мог сюда дойти?
   Палец пожал плечами. Он понятия не имел, кто этим занимался. Он был очень зол. До него вдруг дошло, что все это время он, как дурак, надеялся на чудо: золото не охраняется, путь к нему открыт, единственная сложность в том, как пройти этот путь и вынести на своем горбу побольше тяжелых слитков. Но чуда не случилось. Настоящая полоса препятствий только начинается, а они уже без дисков, без «болгарки», у них даже нет возможности оценить, насколько здесь все плохо.
   – Так, мужики. Ну, а дальше-то что? – поинтересовался Середов. Грустным таким, гундливым голосом.
   – Дальше пока ничего, – сдерживаясь, сказал Палец. – Надо возвращаться.
   – С пустыми руками? Ни слитка, ни монетки, вообще ничего?!
   Зарембо посмотрел на него.
   – Ты чего, совсем упырок, Ржавый? Не доходит? Нет тут золота, откуда же оно появится? Вон, можешь этот лом с собой унести!
   Зарембо потряс перед собой прутом от решетки.
   – Можешь люк этот отодрать и тоже унести! Наверху толкнешь, б…дь, за хорошие деньги!
   – Ладно, заткнитесь, – сказал Палец. – Нам еще наверх выбираться, силы понадобятся… Всем заткнуться, я сказал!!! – заорал он, заметив, что Середов опять открыл рот.
   – Закрой пасть, понял? Ни слова больше. Всё. Это разведка. Убедились, что проход закрыт, возвращаемся, подумаем, как его открыть, подготовимся получше. Сейчас мы ничего больше сделать не можем. А ныть и психовать бесполезно.
   Он говорил уже спокойнее.
   – Да, и УКВ-аппараты на этой глубине не работают. Надо будет решать проблему связи тоже.
   – В шахтах шахтеры ведь как-то общаются! – сказал Зарембо. – Найдем что-нибудь! Я даже в Донецк готов скатать, если что!
   – Насколько я знаю, в шахтах проводная связь. Там проходчики тянут кабели через все штреки. Без этого никакой связи не будет.
   – Так чего, будем с катушками на спинах провод тянуть? – съехидничал Середов. – Как связисты в фильмах о войне?
   Они постояли какое-то время, разглядывая запечатанный вход в «Бухенвальд» и мигающую лампочку на замке люка.
   – Наша рация нужна, – задумчиво сказал Зарембо. – Она и на «минус двести» пробивала – мама не горюй! Как будто по городскому телефону говоришь… А сейчас валяется на складе, никому не нужная. Под землю-то больше никто не ходит. Может, и не понадобится никогда…
   – А ты этого прапора рыжего знаешь, кладовщика? – вдруг спросил Палец.
   – Не то чтобы близко, – пожал плечами Зарембо. – А что? Думаешь…
   – По-моему, он вполне доступен. И ненужную вещь вполне может продать.
   – А что, это мысль! – оживился Зарембо.
   – Дарю, – усмехнулся Палец. – А теперь сфоткаем тут все и двинемся обратно… А на досуге все обстоятельно рассмотрим и обмозгуем.
   Он сделал несколько снимков стального люка на горловине шахты. Сфотографировал решетку и тоннель, рельсы, мусор…
   – Готово!
   И бывшие «тоннельщики» отправились в обратный путь.
   Когда проходили первое заграждение, спиленное под корень, Середов засомневался:
   – Может, как-то приладить решетку на место, чтобы незаметно было? Хотя бы издалека? Вдруг кто-то увидит, тревогу поднимет, искать нас начнут?
   – Никто ничего не увидит, – сказал Палец уверенно. – Новых «тоннельщиков» у ФСБ нет. Иначе тут такую «дорогу жизни» укатали бы… Мы заметили бы обязательно. – Он поднял искореженную решетку, отшвырнул ее с дороги. Железо загремело в темноте. – А нам еще возвращаться сюда. И, надеюсь, скоро.

Оперативный поиск

   – Я не вижу здесь работы, – буркнул Ефимов.
   Он небрежно перелистал страницы рапорта, пожимая плечами и как бы говоря, что и сам мог бы написать не хуже, а то и получше.
   – Не вижу, – повторил он. – Что отсюда следует? Опубликованная видеозапись никакой ценности не имеет, факт утечки информации не подтвержден. Ну. При этом вместо МиГа там оказался какой-то глубоко засекреченный наш самолет…
   Генерал посмотрел на стоявших перед ним Евсеева и Пушко. Но обращался он почему-то только к Евсееву.
   – Где логика, Юрий Петрович? И еще, понимаешь, эту запись с какого-то бодуна «сконвертили» в Совете министров во время совещания… – Он щелкнул пальцами по бумаге. – И ты хочешь, чтобы вот это послание мы отправили наверх?
   – Материал сырой, я согласен, – кивнул Евсеев. – Но…
   – А мне кажется, все довольно логично, товарищ генерал! – неожиданно выпалил Пушко. – Я думаю так: либо кто-то целенаправленно работает по индийскому контракту с МиГами, и в таком случае ошибся… Либо просто сливает все подряд!
   Ефимов прищурился на лейтенанта через очки, как будто не расслышал. Повернулся к Евсееву.
   – Тот самый Пушко?
   – Как рекомендовали, – кивнул Евсеев.
   Генерал сдвинул очки на кончик носа и опять посмотрел на Пушко.
   – Вся сложность в том, лейтенант, что, судя по вашему рапорту, слив происходит через Совет министров. Через Правительство Российской Федерации! По принципу «кто больше знает, тот и виноват»!
   Он потеребил пальцем переносицу.
   – Это обывательский принцип, лейтенант. Это…
   Лицо генерала вдруг стремительно налилось краской, как будто он собрался чихнуть.
   – Для этого вовсе не обязательно заканчивать юрфак, академию, вообще ничего заканчивать, ничего знать не надо! Достаточно просто посмотреть в потолок! – взревел Ефимов. – Если мне когда-нибудь придется писать учебное пособие по теории и практике контрразведки, ваш случай я приведу как пример вопиющего заблуждения! Даже безграмотности! Вам понятно, лейтенант?
   Стало очень тихо. Красный Ефимов и позеленевший Пушко смотрели друг на друга. Казалось, первый неким волшебным образом поглощает второго, словно втягивает дымок от сигареты. Майору Евсееву пришла на ум фраза «ментальный каннибализм». Наверное, из какого-то фантастического романа.
   – Товарищ генерал… – Он деликатно кашлянул. – В рапорте Пушко есть некоторые дополнительные материалы. Страницы шесть, семь и восемь. Взгляните, пожалуйста…
   – Что? Что еще? – Ефимов схватил рапорт, помахал им в воздухе и грохнул об стол. – Какие еще глупости вы хотите мне подсунуть?
   – На шестой приведен список участников совещания, – сказал Евсеев. Он приблизился к столу и открыл нужную страницу. – Здесь не только члены правительства, товарищ генерал. Обратите внимание: представители администрации президента, депутаты Государственной думы, руководители госпредприятий, банков и крупного промышленного бизнеса. Это было неформатное мероприятие. И Пушко, как мне кажется, вовсе не грешит на наше правительство.
   – А чем администрация президента лучше? То есть, чем она хуже? То есть… – Ефимов чертыхнулся. – Вы что, ребята, в своем уме?
   Пушко расправил плечи и выпрямился во все свои богатырские сто девяносто два сантиметра.
   – Утечки по МиГам, товарищ генерал. Может, там еще что-то было, ну… Целенаправленное что-то. Всплески в связи с предыдущими испытаниями, с продвижением индийского контракта. Запросили Службу внешней разведки…
   – И?
   – Пришел ответ, что интересующей нас информацией СВР не располагает. По МиГам ничего вроде бы у них нет…
   – Вот это и в самом деле логично, – согласился Ефимов.
   – Но у Юрия Петровича есть кое-какие контакты в Ясеневе. Еще со времен работы в Комиссии по ракетным ЧП… На самом деле информация есть. Даже неожиданная информация…
   – Это что, по блату, что ли, вы ее добываете?
   – Горький опыт, товарищ генерал, – сказал Евсеев. – Он дает свои плоды. Никто не хочет повторения кризиса две тысячи одиннадцатого года. Никто не хочет еще раз оказаться в той же ситуации, когда потенциальный противник контролирует наши Вооруженные силы… Я говорил с заместителем директора СВР по операциям, мы вместе работали в комиссии. Как только речь зашла о том, что ЦРУ целенаправленно отслеживает испытания МиГ-35 и прототипа пятого поколения, мне сразу предоставили данные по последним утечкам. Точнее, это были выдержки из недавнего доклада-анализа, подготовленного Вторым зональным отделом – США, Южная Америка, Великобритания. Агент в ЦРУ отмечает непрерывный поток входящей секретной информации из России. Проекты решений по обороне, энергетическому комплексу, по торговле, по линии МИД. Протоколы совещаний и переговоров. Личные дела высших госчиновников. В общем, целая река…
   – Хорошо. Дальше, – коротко бросил генерал.
   – Дальше нужно искать «крота»! – сказал Пушко.
   – Искать – где? В Кремле? В правительстве? В Думе? Вы хоть соображаете, что это такое?
   – Ну, как бы… – Пушко оглянулся на Евсеева и пожал плечами. – Я не знаю…
   – Зато я знаю.
   Ефимов больше не кипятился, не краснел и даже рапорт оставил в покое. Он достал из стола специальную замшевую салфетку, снял и протер очки. В отличие от многих людей со слабым зрением, он не щурился и не казался в эту минуту жалким и беззащитным.
   – Вы свободны, – бросил он.
   Евсеев дернул Пушко за рукав и направился к выходу. Тот неуклюже повернулся, последовал за ним.
   – А как же рапорт? – шепотом спросил он у Евсеева.
   – Рапорт останется у меня! – сказал вдогонку генерал. – И хватит заниматься ерундой! Хватит!

Светская жизнь

   Шестиметровый «Майбах» цвета «черный бандит» заехал на круговую площадку перед Екатерининским дворцом и сбросил скорость.
   – Пятый, встречайте. Мы на месте.
   – Вижу вас, Первый. Встречаю.
   Часть группы охраны прибыла раньше, чтобы подготовить место для хозяина. К машине подбежали трое дюжих охранников – одного из них звали, кажется, Альберт. А может, Вася. Или как-то еще. Для Бруно все они были на одно лицо, имена он запомнить даже не пытался. Охраны у Семена Романовича Трепетова душ сто, не меньше. Голову сломаешь, пока каждого запомнишь. Для него все они были просто дылды, дылдари и долдоны.
   – Пять секунд буквально! – сообщил Вася-Альберт, сунувшись в окно к водителю. – Сейчас вице-премьерская тачка выедет, мы на ее место!
   «Вот мудаки», – подумал Бруно.
   Яркие огни иллюминации, забитая люксовыми авто площадка, огромное неоновое число «250» в вечернем небе, струящийся белым и красным логотип «Moёt & Chandon» над входом. Струнный квартет на травке, Дебюсси. Мужчины в смокингах и фраках, женщины в вечерних туалетах…
   – Ага! Вон та прошман… пардон, та дама, про которую я вам говорил, Семен Романович! – громко сказал Бруно, показывая пальцем куда-то в толпу. – Вон та, в зеленом платье с такой длинной херовиной! Ну, точно! Это она меня тогда в туалет затащить хотела! У нее в трусах была пробирка с коксом! Вон, идет с этим мужиком под ручку!
   – Бруно, заткнись, пожалуйста, а? – раздался бесцветный надломленный голос с заднего сиденья.
   Там сидела Маша, подруга Семена Романовича. Она два часа назад вернулась с Ямайки.
   – А кто это, Маш? Ты ее знаешь? – спросил Семен Романович, оглядываясь на даму в зеленом.
   – Да Сонька Печерская, кто ж еще… «Болтуху» какую-то ведет на Пятом канале… Мамочки, голова просто раскалывается…
   – Она тогда тоже в какой-то зеленый парашют завернута была! – сказал Бруно. – И со сцены чего-то зажигала! Про ответственность чего-то! Про мировой кризис! А мне говорит: заряжай, говорит, Брунчик, щас улетим нах!
   – По-моему, это сам Павел Давыдович с ней, – сказал Семен Романович, наблюдая за толпой. – Или это не он? Что-то я не разгляжу…
   – Вот сучка! – вяло отозвалась Маша.
   – А его я тоже по телевизору видел, мужика этого еёного! – заорал Бруно. – Он тоже со сцены зажигал!
   Маша болезненно поморщилась, простонала: «Бли-и-ин…» и воткнула пальчики в виски.
   – У него работа такая, Бруно, – сказал Семен Романович. – Он председатель комитета Госдумы.
   – А что такое «комитет», Семен Романович? – спросил Бруно.
   И сам себя перебил:
   – Вы ее, главное, ко мне не подпускайте, Соньку эту! Ну ее нах… В баню, то есть! По-моему, у нее кокс паленый! С ней точно чего-то не то! Гоните ее сразу, козу эту бешеную!
   – Ты предлагаешь, Бруно, чтобы Семен Романович немножко поработал твоим охранником? – послышалось с заднего сиденья.
   Бруно на секунду задумался.
   – Чего? Нет! Ну, в смысле, совсем немножко! На «полдыца», как говорится!
   Он почесал бородку.
   – Ну, я имею в виду, что, конечно же, ни хрена! Ни хрена, точно! Да плевать я хотел на ее кокс! Семен Романович, расслабься! Это я пошутил! Ха-ха! Вы под моей охраной, все будет четко!
   – Я уже расслабился, – проговорил Семен Романович. – Кажется, я никогда не чувствовал себя таким расслабленным.
   – Мамочки, у меня сейчас голова взорвется, – сообщила Маша. – Хочу обратно в Кингстон. На Ямайку. Срочно.
   – А почему мы не ездим на красной «Феррари», Семен Романович? – сказал Бруно. – Я вас, конечно, дико уважаю, но «майбахов» здесь штук сто, наверное. Вон, стоят, сараи сараями! И почти все черные, как наш…
   Вице-премьерская машина, наконец, отъехала. «Майбах» сразу же встал на ее место. Охранники распахнули дверцы, выпуская пассажиров.
   – Извините за задержку, Семен Романович, – пролепетал Вася-Альберт. – Здесь сегодня просто дурдом какой-то…
   – С начальником охраны объясняйтесь, – холодно бросил Семен Романович.
   Бруно Аллегро вышел из машины и важно изрек:
   – Отдыхай, Вася! Здесь шеф под моей охраной! Отвалите все, не мешайте работать!
   Карлик моментально преобразился. Теперь он уже не пассажир, не светский баловень и балагур, он – личный охранник самого Семена Романовича Трепетова, основного акционера нескольких ведущих российских и зарубежных компаний, председателя совета директоров холдинга «Недра», владельца десятка промышленных предприятий, четырех яхт, двух «боингов», дюжины вертолетов, обширного автопарка, а также вилл, особняков, пентхаузов и даже одного клуба английской футбольной премьер-лиги.
   Бруно был «пристяжным» – лицом, сопровождающим хозяина на мероприятиях, куда обычным секъюрити вход закрыт. Рауты всякие, банкеты вроде этого… Черный смокинг, естественно, бабочка, все дела. Работа непыльная: тусуешься где-то рядом, изображаешь из себя светского льва, шуточки отпускаешь, шампань, пивко, девочки, ну и по сторонам тем временем поглядываешь, ясень пень. Если кто-то на хозяина наедет или там хихикать начнет за его спиной, тогда бокалом в глаз, вилку в пузо. Раньше Трепетов обходился без «пристяжного», кстати. Это уже когда Бруно появился, он стал его брать с собой – поскольку масштаб личности, море обаяния, харизма там и прочие дела. А! – ну и, конечно: человек-ядро, чемпион мира по отмудохиванию. По отмудошиванию. По отму… По армрестлингу, короче! За Бруно Аллегро – как за каменной стеной, это всем известно!
   – Ба, Семен Романович! Ты, как всегда, опаздываешь! И, как всегда, правильно делаешь!
   – О, Машенька, что за чудное платье! Как Кингстон? В Негриле просто сказка, правда?
   Налетели. Фраки, туалеты… Фа-фа-фа, тра-та-та. Они все тут друг друга знают. Холодные, уверенные в себе, так что за сто метров одним взглядом сшибут, но когда общаются с равными себе, становятся бесконечно симпатичными, такими свойскими, иногда просто хочется пасть на колени и вслух читать стихи… А иногда – всандалить кирпичом по чьей-нибудь прическе за шестьсот евро.
   Горячий полушепот:
   – Последнюю новость слыхал, Семен? Макарского все-таки назначают!
   – Не может быть! А как же Колтунов? Указ же на него готовили, уже, вроде, на подпись занесли…
   – Как занесли, так и вынесли! У меня информация от того, кто выносил.
   – Н-да… Видно, Макар занес неслабо…
   – А как ты думаешь? От двух триллионов можно большой кусок отщипнуть!
   – …Хотела снять ту же виллу, что и в прошлом сезоне, созвонилась-договорилась, чики-чики, все о’кей, а приезжаю – там уже какие-то наркоторговцы живут, натуральные убийцы! Все в тату, дреды до самой жопы висят, и смотрят так на меня с ухмылочкой! Я просто в шоке! Представляешь, Негрил буквально за год превратился в помойку!..
   – К счастью, я на «Оборонэкспорт» не работаю, мне эти два триллиона до жопы. А что там по Цыбину? Будет соглашение?
   – По соглашению, похоже, опять проблемы, Сем… Цыбин ни в какую со своими двадцатью пятью процентами… Говорили, здесь вице-премьер должен быть, может, через него продавить это дело, как думаешь?
   – …Монтего еще больмень, а Негрил – жопа! Теплый мохито – двадцать баксов! Жирные американские старухи в обнимку с местными подростками! Я думала, блевану там прямо на месте!
   – …Вице-премьер где-то здесь, мы из-за него битый час простояли в очереди на парковку. Ладно. Попробую взять «Витька» за яйца, он теперь мой должник вроде как… А Цыбин где?
   – …Но, блин, как только приземлилась в Шереметьево, как вот ехала сейчас по Олимпийке, смотрела на все это унылое говно, ой, думаю, ну дурная я коза, ну какого пыра я оттуда уехала?!
   – …Цыбин в Норильске, он шампанское не пьет!
   – …Кстати, шампанское. Я думала, будут наливать еще у входа. Или я просто не заметила? Вот нажрусь, как свиноматка, че-есслово!
   – …Ой, Маша, а кто это с такой няшной бородкой? Это тот самый Бруно? Который по телику дрался?
   – Ага. Милый, правда? Имидж ему я сама выбирала по каталогу, у него раньше такая страшная пиратская бородища была, ты не представляешь! А он еще целый день от меня прятался, говорит: под пидора обрить меня хочешь, сбегу на фиг!
   – Ха-ха-ха! Маленький, а злой! Как он этому пижону заехал! А правда говорят, что у него… Ну, это… По колено?
   – Ну, не совсем так, конечно… Но очень необычно…
   – Ой, я так тебе завидую, Маш! Я себе такого же хочу-хочу!
   При этих словах Бруно не выдержал. Глянув снизу вверх на Машину собеседницу – кудрявую даму (или девушку, или старуху, хрен их поймет!) в чем-то серебристом и обтекающем, как рыбья чешуя, он рявкнул:
   – Меня все хотят! Становись в очередь, дура, будешь восемнадцатой с краю!
   Дама приоткрыла маленький детский рот и покраснела. Маша закатила глаза.
   – Бру-уно, ну как тебе не стыдно? Ты грубишь заслуженной артистке России!
   – И лауреату премии «Овация»! – напомнила заслуженная артистка.
   – Блин, и лауреату к тому же! – Маша рассеянно посмотрела на свои ногти и полезла в сумочку за пилкой. – Ну ты, блин, вообще!
   – А пусть не пристает! – огрызнулся Бруно. – Я при исполнении, между прочим! Нечего всякое фуфло толкать под руку! Арестую, и все дела!
   Для пущей важности он подул в спрятанный на лацкане пиджака микрофон и сказал:
   – Пятый, как слышишь? Следить за обстановкой в оба глаза! Вот так!
   В этот момент был, наверное, подан некий невидимый знак, и вся публика потянулась в фойе. Там стояли роскошные черно-белые диваны, пиликали скрипки, а прямо по центру высилась огромная многоэтажная пирамида из бокалов. Бокалы, как тут же убедился Бруно, были пусты. Зато рядом с пирамидой он заметил грустного лохматого ребенка во фрачной паре.
   – Пушистик, это ты весь шампань выпил? – строго спросил Бруно. – Что ты здесь вообще делаешь?
   – То же, что и ты, – промямлил лилипут. – Охраняю, типа того…
   Бруно расхохотался. Пушистик (он же Пушкин) в свое время был эскорт-боем для богатых московских клиентов обоего пола. В свои тридцать с лишним он был еще ниже Бруно, имел хрупкую фигуру подростка, тонкое одухотворенное лицо без малейшего признака растительности и с первого взгляда походил на учащегося детской музыкальной школы. Юного скрипача, к примеру.
   – Пушистик, мать твою! Охранник! Да на тебя любая болонка гавкнет – ты в обморок ляжешь!
   – Возможно. Но ты просто не владеешь ситуацией, – томно молвил Пушистик. – Сейчас маленькие люди – модный тренд сезона. Как плетеные сумки от Дольче и Габбана, как сапоги со стразами, крупные воланы, принты с природными мотивами…
   – Короче! – перебил его Бруно.
   – Ну, после той передачи, где ты кулаками махал, вообще такое началось! Ужас!
   Пушистик округлил глаза.
   – Меня пригласил один крупный банкир, спросил, какими видами единоборств я владею. Они теперь считают, понимаешь, что все маленькие люди очень хорошо дерутся… Я тогда в шутку сказал, что у меня черный пояс по кама-сутре. Он говорит: хорошо. Главное, говорит, чтобы боялись… Но сейчас они этой игрой увлеклись… «Белоснежка и семь гномов»… Вот я там и отрабатываю.
   Пушистик неожиданно схватил Бруно за полу пиджака, помял между тонкими пальцами.
   – Хороший смокинг. Английское сукно. Ральф Лоран?
   – Чего? А х. й его знает! Машка в Лондоне купила!
   – А мне перешивали хозяйский, – с разочарованием признался Пушистик. – Точнее, его сына. И все равно в паху великоват, топорщится. Как, сильно заметно?
   – Огурец туда положи, все будет нормал! – посоветовал Бруно. – Ладно, я пошел, вон, Романыч без меня скучает.
   Он сделал хозяину знак: все под контролем, не беспокойтесь! Тот, похоже, не обратил внимания. Трепетов разговаривал со своими дружками-партнерами из «Недр», продолжал обсуждать последние новости. Машка в окружении подруг развалилась на черно-белом диване, изнемогала от мигрени, приходящей в упадок Ямайки и уныло-говенной Москвы.
   А банкетный зал, как оказалось, еще не открывали! И пирамиду из бокалов никто не спешил наполнять! Охренеть просто. Раньше Бруно и предположить не мог, что на мероприятиях такого масштаба почтенной публике приходится томиться в ожидании. И, главное, никто не возбухнет даже. Странно. На зоне за такой беспредел виновных давно бы офаршмачили и посадили в ШИЗО…
   Как оказалось, все ждали главную гостью вечера – какую-то известную американскую актрису, она сейчас пиарит «Моэт и Шандо», ездит по разным тусовкам и пиарит, а еще в роликах разных снимается. Бруно не запомнил ее фамилию, у него плохая память на американские фамилии. Блондинка такая с припухлыми губами. Ну, в фильме этом еще играла, где все в белых трениках, типа на зоне или там под землей где-то… Неважно. Так вот, она застряла в пробке на Можайском шоссе, эта бледная курица, и весь банкет по этому случаю встал раком. Обосраться и не жить!
   Бруно от нечего делать стал прохаживаться по фойе.
   Вот вице-премьер, или, как его называет Романыч, «Витек!» – производное от приставки «вице». Надо сказать, что среди представителей российской политической элиты это прозвище употребляется давно и не носит никакого панибратского или уничижительного оттенка. «Витек» – это переходящий титул, причем весьма высокий. Нынешний «Витек» – кудрявый фраер с нахальными глазами и негаснущей кривой улыбочкой. Говорят, он что-то вроде политрука, заведует всякими идеологическими делами, ну и по ходу разруливает ситуации между чинарями и олигархами… Хитрюга, по роже видно. Он что-то рассказывал ослепительной красавице в открытом сиреневом платье, и та просто заливалась от смеха. Бруно как бы невзначай прошелся рядом с ними, чтобы она увидела, как выглядят настоящие мужчины, и перестала ржать, как дура. Даже подумал, не сделать ли ему двойное сальто с прихлопом. Потом передумал. Он на работе как-никак.
   Кинорежиссеры и артисты тусуются отдельной шоблой. Их можно узнать по трубкам и облаку табачного дыма, потому что никто больше здесь не курит. Тем более трубки. Здесь вообще нельзя курить, вон, и таблички висят. Но режиссерам всегда на всех насрать. Вот этот толстый, похожий на седую гориллу, когда-то предлагал Бруно сняться в одном сериале. Сыграть главного героя, у которого после крутой разборки отняли обе ноги и посадили на такую инвалидскую таратайку, типа тележки, и ему пришлось просить милостыню на Казанском вокзале, а потом он плюнул на все и поехал в буддийский монастырь, где научился рубиться без ног и без всего прочего, и потом ездил на своей таратайке по Москве и рубил всех подряд, как дурной… В общем, хня какая-то. И ладно, если бы предлагали сыграть дылду – через это унижение Бруно бы как-нибудь прошел ради хорошего гонорара. Так нет, ему предложили сыграть полдылды! Ну, натурально, хотели замотать в какое-то тряпье, будто он и в самом деле дылдарь, только без ног! Бруно всех послал. Ага. Еще чего не хватало…
   – Бро, дорогой! Ну как, еще не надумал? – окликнул его толстый режиссер. Он всегда почему-то называл его «Бро» и при этом скалился, как будто сказал что-то очень остроумное.
   – Я тебе такую партнершу подыскал – пальчики оближешь!
   – У меня с Голливудом контракт, ага! – невпопад ответил Бруно и отвалил от них подальше.
   Тусовка Романыча выглядела куда приятнее. Люди дела, бизнесмены, конкретные мужики. Никто не ржет, порожняк не гонят, пепел на паркет не стряхивают. Перетирают себе по-тихому, не мешают никому. А дела у них серьезные, не чета этим вашим сраным сериалам! Слияние компаний, акционерские соглашения, откаты всякие, наезды, разборки и тэдэ. Мужская работа. Как у Филина или Магомеда, только классом повыше. Они если не договорятся, то тогда наступает время Филина и ему подобных… Это Бруно понимал. Уважал. Да и Трепетов к нему нормально относится, если уж на то пошло. Точно нормально, без балды. Ведь для бизнесмена главное что? Главное – человека чувствовать, видеть его как облупленного. Понимать, говно безмозглое перед тобой стоит или цельная личность, превосходящая среднего дылду по всем параметрам раз в четырнадцать, а то и больше. Трепетов видел, потому и отношение соответствующее. Вон, на банкет с собой взял, опять-таки в «пристяжные» определил. Начальник охраны сейчас где-то в машине сопровождения сидит, как пес на привязи, чай из термоса дует, радио слушает – а Бруно в смокинге с иголочки среди гламурной публики по Екатерининскому дворцу рассекает, «Моэт и Шандо» квасит… Впрочем, нет, еще не квасит. Б…дь, заколебали уже, сколько можно ждать?!
   Бруно подошел к пирамиде из бокалов. Там в окружении любопытствующих орудовали двое официантов на стремянках, разливали шампанское. А еще двое стояли снизу, откупоривали и подавали бутылки. Ловко у них получалось, ничего не скажешь. Просто Ниагарский водопад какой-то! Пенные пузырящиеся каскады спускались вниз, постепенно заполняя воронкообразные шампанницы.
   – Бруно! Прихвати и нам парочку, будь добр! – крикнул ему Трепетов.
   Он покинул свою тусовку и присоединился к вице-премьеру с той красавицей в сиреневом платье.
   Бруно подождал, когда пирамида наполнится, дернул за штанину официанта на стремянке:
   – Эй, шеф! Мне четыре бокала, самых полных!
   Шампанницы были широкие и низкие, и – да, полные до самых краев. Удержать четыре в маленьких короткопалых ручках невозможно. Тогда находчивый Бруно поставил их на стол, залпом осушил одну, а потом продолжил путь.
   – Спасибо, Бруно! – поблагодарил Трепетов и повернулся к вице-премьеру.
   – Это мой личный охранник, легендарный Бруно Аллегро, прошу любить и жаловать! Человек-ядро, между прочим!
   – Наслышаны, как же! – проговорил вице-премьер, вонзая в карлика свои нахальные очи.
   – Харизму не спрячешь! – добавил он и рассмеялся.
   Бруно насупился, молча вручил по бокалу ему и сиреневой даме. Точнее сказать, не даме, а – девушке, девчонке, поскольку при ближайшем рассмотрении она оказалась еще моложе, чем думал Бруно. И еще красивее. Какая-то невозможная, жгучая красота, как ядерный реактор. Даже стоять рядом жарко. А она еще, как нарочно, посмотрела ему в глаза, широко улыбнулась и присела в легком реверансе. И сказала:
   – Очень приятно!
   А потом отпила из бокала и еще сказала:
   – Очень вкусно!
   Бруно вспотел. И покраснел. Ноги его приросли к полу, время как бы остановилось. Романыч и вице-премьер уже не обращали на него внимания, вполголоса перетирали про упрямого Цыбина и все чаще хмурились… Видно, доиграется, мудило, со своими двадцатью пятью процентами: вышибут мозги – и все дела! Или, в лучшем случае, посадят лет на десять. Хотя можно ли десять лет тюрьмы считать «лучшим случаем», Бруно не знал.
   Пока он размышлял над столь непростой диллемой, девушка куда-то смылась, а Бруно стоял как вкопанный, и в голове у него шумело. Он повидал за последнее время немало красивых женщин, причем в разных позах, этим его как бы не удивишь. Но здесь было что-то совершенно особенное. Он сам не понимал, что именно. Может, волосы – светлые, будто выгоревшие, какие бывают у подростков после лета. Или стройные ноги. Или грудь. Или, наоборот – лицо и глаза, из которых как будто искорки вылетают и прожигают насквозь. Короче, непонятно…
   И даже когда появилась наконец эта американская актриса и все вокруг сперва зашептались, а потом стали восторженно аплодировать, и какой-то замминистра приволок ей огромную корзину с розами, и подкатили журналисты, и кто-то стал совать ей то ли книжку, то ли диск для автографа… даже тогда Бруно как-то не врубился, а в чем тут, собственно, дело и что тут такого особенного.
   Актриса шла по ковровой дорожке к банкетному залу (уже открытому), улыбалась во весь рот, что-то успевала говорить в микрофоны, которые ей подсовывали со всех сторон, и махала ручкой. Официанты катили за ней тележку с огромной бутылкой шампанского… Ну, нормальная тёлка, не страшная, как какая-нибудь Леди Гага. На твердую троечку. Без обид…
   – А я бы и троечку не поставила, – услышал он знакомый голос.
   Это была Печерская. Стояла рядом, презрительно щурила глаза и покачивалась, как тростинка на ветру.
   – А где твой председатель? – спросил Бруно.
   – Там! – она махнула рукой в сторону толпы, окружившей актрису. – Там все наше парламентское большинство!
   – Ясно. А ты почему не с ними?
   Печерская посмотрела на Бруно. Судя по виду, она успела осушить где-то половину из той пирамиды.
   – Мой эфир завтра. Эта коза придет на мое ток-шоу, представляешь? – хихикнула Печерская. – Ну, вот скажи, чем я хуже? Почему, блин, она будет дрыхнуть этой ночью в люксе какого-нибудь «Ритц-Карлтона», а я как проклятая буду дописывать сценарий, сушить мозги и все такое? Посмотри – разве я чем-то хуже?
   Бруно посмотрел.
   – Если по чесноку, ты тоже ничего, – сказал он. – Только много п…шь.
   Печерская как-то странно дернула головой.
   – По чесноку? – переспросила она.
   – Да. По чесноку, – подтвердил Бруно.
   – По чесноку, по чесноку, – Печерская смотрела куда-то в сторону. – По чесноку… Слушай, неплохое название для ток-шоу! «По чесноку»… с Софией Печерской!.. Очень даже неплохо! Отлично! Блин! «По чесноку»! Логотип – головка чеснока и… Ха-ха-ха! Надо срочно переговорить с Костиком, будем готовить «пилот». Мать их за ногу, это будет бомба! Хватит сюсюканий! Головку им в одно место!
   Она поймала за плечо Бруно, собиравшегося тихо отвалить в сторонку.
   – Слушай, а если я тебя приглашу? Ты же такой брендовый, ты мне такой рейтинг забабахаешь!
   – Приглашай, рассмотрим, – важно кивнул карлик.
   – Какая прелесть! А ты не хочешь слетать на Проксиму Центавра, Брунчик? – Печерская подмигнула и похлопала себя по бедру. Похоже, кокс она хранила в прежнем месте. – У меня и билет есть – на двоих… По чесноку!
   Но у Бруно не было никакого настроения лететь на Проксиму Центавра в компании пьяной Соньки Печерской.
   – Отвали! – сказал он твердо. И пошел искать своего Романыча.

Подозреваемый Синцов

   Комаров занес данные в протокол и еще раз перевел взгляд с фотографии в паспорте на сидящего перед ним человека.
   Вот Синцов Алексей Иванович, так сказать, во плоти: мужчина в районе сорока, без особых примет, жесткое малоподвижное лицо. Наверное, был бы похож на Терминатора, если б не рязанский нос картошкой… А вот его фото девять на двенадцать: то же самое лицо – нос, скулы, лоб, надбровные дуги и так далее. Только более выразительное, возможно (если слово «выразительный» здесь вообще подходит), более молодое и гладкое, и прическа погуще… Лет восемь, а то и десять назад фотографировался. И странное чувство возникло у капитана Комарова: если Синцов во плоти никаких ассоциаций у него не вызывал, то Синцов на фотографии был ему определенно знаком. Да и фамилия. Определенно. Они встречались раньше, профессиональная память осечек не дает. Только где и когда, Комаров никак не мог вспомнить.
   – Боксом не увлекались? – Он закрыл паспорт и пододвинул его на край стола. – Первенство Москвы и области, год так восемьдесят девятый – девяносто первый?
   – Нет, – сказал Синцов.
   Голос, кстати… Голос тоже знакомый.
   – Может, в угрозыске служили?
   – Нет.
   – И… не привлекались?
   – Не привлекался. Не увлекался. Не служил. А что?
   – Ничего. Показалось, наверное. Лицо мне ваше вроде бы знакомо.
   Синцов пожал плечами, пошевелился.
   – Июль две тысячи второго. Проспект Вернадского. Канализация, – проговорил он медленно, словно нехотя. – Пропавшие студенты. Четверо. Вы тогда в сержантах еще ходили.
   И Комаров сразу вспомнил.
   – Погоди… Леший? Как это… Диггер, да?
   – Он самый, – прогудел Синцов.
   – Вот это да! – Комаров прихлопнул себя по лбу. – Точно! Леший! Ракоходы! Библиотека Ивана Грозного! Как это… Замуровка!
   Он с видимым удовольствием вспоминал диггерские словечки.
   – То-то я смотрю, он – не он… Вроде моложе должен быть! А ведь сколько лет прошло уже… Две тысячи второй, вот оно как!
   – Ну да, – согласился Синцов-Леший. Железобетонное лицо его немного оттаяло. – Десять лет. Давненько.
   Посмотрели друг на друга, поулыбались.
   – И как ты?
   – Да нормально.
   – Все ползаешь еще там?
   – Годы не те, чтобы ползать…
   – Работаешь где-то?
   – Нет, – коротко сказал Синцов. – А ты уже капитанишь вовсю, смотрю? Помню, был совсем молодым ментом…
   – Был мент, стал полицейский! – Комаров хохотнул. – А помнишь, как там каменюки летали в темноте? Вот дела-а! Я вот до сих пор все думаю, кто это мог быть?
   – Бомж какой-нибудь, наверное, – сказал Синцов.
   – Бомж! – повторил Комаров, покачал головой. – А мне паук тогда померещился! Громадный такой!
   – Человек-паук. Спайдермен, – Синцов усмехнулся.
   – Ага!
   Еще поулыбались.
   – По какому делу вызывал-то? – спросил Синцов.
   Комаров вспомнил, зашелестел бумагами.
   – В общем, дело такое. Мы по золотым скупкам сейчас работаем, отрабатываем некоторые точки, ну и людей тоже, которые там крутятся… Короче, у скупа одного в телефоне нашли твой домашний номер. А скуп этот по делу у нас проходит. Такой вот был повод.
   – Ясно, – Синцов уже не улыбался. – И теперь что?
   – В разработку теперь пойдешь! – нахмурился капитан Комаров. – Всю подноготную, так сказать, связи, явки и так далее! Колись, Леший, пока не поздно!
   Он посмотрел на каменное лицо Синцова, вздохнул.
   – Ладно. Шутка. Не парься. Обычная отработка. Ты золото сдавал? Или, может, покупал?
   Синцов пожал плечами.
   – А что за скуп? Кто он такой?
   – Веренеев Степан. На Юго-Западе работает.
   – Постой… Это который в универсаме сидит на втором этаже, в стеклянной будочке?
   – Точно. Знаешь?
   – Я ему как-то пару серебряных монет предлагал.
   Комаров кивнул, что-то заполнил в протоколе.
   – Или нет, монеты я на Кузнецкий Мост носил. А на Юго-Запад – колечко золотое, – подумав, добавил Синцов. – От родительницы осталось. А может, и наоборот. Не помню точно. Давно это было.
   – А колечко что? – не отрываясь от письма, спросил Комаров.
   – Продал, наверное, – Синцов посмотрел в окно. – А может, подарил. Или сперли. Не знаю. Сколько лет прошло…
   – Да, немало…
   Комаров перечитал протокол, положил перед Синцовым.
   – Вот здесь, – он ткнул пальцем.
   Синцов пробежал глазами текст, взял ручку, подписал.
   – Так, а что там со скупками этими? – спросил он. – Что-то украли? Или вы просто так их рейдите время от времени, для профилактики?
   – И для профилактики тоже! – туманно объяснил Комаров, пряча протокол в папку. – Хотя факты тоже имеются.
   – Что за факты?
   – Много золота появилось в Москве. Вдруг, ни с того ни с сего. То ли приисковое, то ли гохрановское, то ли черт знает какое… Это мы и выясняем.
   – Ясно, – кивнул Леший.
   – Ты, кстати, из диггерских «закидок» золотишко не выносил? – неожиданно спросил Комаров и бросил на старого знакомца острый, цепкий, совсем не дружеский взгляд.
   – Попадалась как-то пара монет… Но они давным-давно проданы…
   – А Рудина, случайно, не знаешь?
   – Какого Рудина?
   – Любого.
   Леший покачал головой.
   – Я никакого не знаю.
   – Ну, ладно…
   Капитан поднялся и положил папку в сейф. Синцов слегка вытянул шею, чтобы рассмотреть, что там внутри, но ничего не увидел.
   – И что теперь? – спросил он.
   – Все! – объявил Комаров, усаживаясь на место. – Скупщиков будем дальше шерстить и в хвост и в гриву. А ты можешь жить-поживать себе дальше, так сказать, «ад арбитриум»! То есть, в переводе с латинского, по полному своему усмотрению!
   – Ого, – сказал Синцов, – латынь.
   – Остатки высшего юридического. По верхам прошелся, только чтобы диплом получить. Был молодой – времени не было, а сейчас жалею…
   Комаров махнул рукой, посмотрел на Лешего.
   – Пацаны те тоже с юрфака были, помнишь, – которых мы искали тогда с тобой?
   – Крюгер с теми говнюками? Ну, да. Сейчас кто-то из них, возможно, даже в прокуратуре работает или в суде заседает! – Синцов хмыкнул. – Забавно, конечно.
   – Забавно, – согласился Комаров. И добавил: – Пока дело не возбудили… Мы же как на минном поле. С одной стороны ножи да пули, с другой законники с наручниками…
   – Да уж. Под землей тоже так…
   Поулыбались.
   – Ну что, тогда я пошел, наверное.
   Синцов встал. Комаров тоже поднялся, протянул руку. Синцов ее пожал.
   – Будете у нас на Колыме, как говорится…
   – Лучше уж вы к нам! – отвечал, как положено, Синцов. – О! Чуть не забыл! – Он взял со стола паспорт, положил в карман.
   – А ведь это не бомж был, Леший! – неожиданно окликнул его Комаров, когда он был у самой двери. – Тогда, в коллекторе этом! Ну, скажи честно! Не бомж, не человек вообще! Ведь правильно?
   Синцов остановился, оглянулся.
   – Я до сих пор иногда закрою глаза и вижу, как оно враскорячку несется, летит, лохматое, темное! Летит, Леший! Человек так не может!
   – Ну, а кто это был тогда? – вопросил Синцов.
   – Не знаю! Вот ты – знаешь! Только говорить не хочешь!
   По лицу Лешего ничего определить нельзя. Чугун. Железобетон.
   – Ладно! – махнул рукой Комаров. – Не хочешь, и фиг с ним!
   – Это марл, – сказал Синцов.
   Капитан собирался включить чайник и застыл, не донеся руку до выключателя на корпусе.
   – Кто?
   – Марл. Марлы. Что-то вроде карликов, – сказал Синцов. – Они гораздо глубже живут, туда обычно никто из нас не спускается. А некоторые поднимаются выше, по коллекторам шастают. Жратву ищут и все такое.
   Комаров оторопело смотрел на него. Он забыл про чайник.
   – Это как у Герберта Уэллса, что ли? Морлоки?
   – Не знаю, как у Уэллса. Марлы и марлы. – Синцов развел руками. – Уроды. Мутанты. Хрен их знает…
   – Блин. Ты серьезно? – Капитан нахмурился. Тут же улыбнулся неуверенно. – Или прикалываешься?
   – Не прикалываюсь. Серьезно, – сказал Синцов. – Ладно, я пошел.
   – Подожди. Это же… Да постой ты, Леший! – Комаров почесал в затылке, вышел из-за стола. – И ты их видел? Сам?
   – А чего бы я говорил?
   – Я тоже хочу увидеть! Давай организуем это дело! В выходные как-нибудь! Возьми меня туда! Ну!
   – Я же сказал, что «в минус» не хожу.
   – Куда? А-а… Да что ты мне байки рассказываешь! – Комаров рассмеялся. – Как будто я молодая юристка на фирме! Я ж по глазам вижу! Ты не бомбила, не строитель и не этот, которые по квартирам ходят, всякую хрень впаривают!
   Он подошел к Синцову, опять протянул ему могучую квадратную ладонь:
   – Давай, не пропадай, Леший! Позвони мне как-нибудь. Или я сам тебя наберу. Сходим, посмотрим на это чудо. Я и не слышал никогда про марлов! Про чудовище лох-несское слышал, но оно далеко… А эти, выходит, прямо у нас под ногами! С меня, кстати… – Он выставил перед собой руки и развел ладони далеко в стороны. – С меня вот такая бутылка будет!
   – Да я и не пью.
   Капитан вздохнул:
   – Какой ты весь правильный! Даже подозрительно.
   Когда Леший ушел, Комаров еще какое-то время вышагивал по кабинету. Вспомнил про чайник, включил. «Марлы, – подумал он. – Почему марлы? Они сами себя так зовут, что ли? Какие-то мутанты, уроды… Значит, у них есть свой язык? И даже письменность, быть может?»
   Впрочем, это значения не имело. Он знал, что Леший вряд ли позвонит. Это он тоже увидел по глазам. Упертый парень! Судя по одежде и речи, социальный статус невысокий, но в себе абсолютно уверен.
   «Я тоже упертый, – подумал Комаров. – И статус у меня тоже невысокий. И вообще, у нас много общего…»
   Скоро уже должен был прийти следующий вызванный. А он все думал об ушедшем. Непонятно, всерьез Леший об этих марлах говорил? Точнее, когда говорил, вроде ясно, что всерьез. А сейчас, когда сидишь один в своем кабинете и хлебаешь чай из пакетика за обшарпанным столом, кажется: да как такое возможно? Вот в бомжей, которые живут в коллекторах, возле труб греются, поверить легче. Потому что их много раз видел и задерживал, для них закон имеется: убил, украл – «кам ту ми», как говорится, получи, что полагается. А вот если это какой-то неизвестный науке марл? Кто он вообще – человек или зверь? Каков его, так сказать, правовой статус?.. Сплошной туман!
   Но тогда, десять лет назад, Комаров и в самом деле видел что-то нечеловеческое. В этом-то все и дело.
   Капитан вздохнул. Хороший парень этот Леший. Скупщика Веренеева сразу вспомнил. Только объяснил плохо: пара серебряных монет, колечко, то ли там, то ли в другом месте, да давно было… А почему тогда запомнил? И почему скупщик записал его телефон? Непонятно! Так же, как с марлами… Только марлы по уголовному делу не проходят, а неизвестные сбытчики золота проходят. И марлов проверить нельзя, а людей – можно.
   Он придвинул клавиатуру компьютера и напечатал задание:
   «Прошу произвести установку на Синцова Алексея Ивановича…»
   В дверь постучали. Вошел худой, высокий человек лет пятидесяти. Он был заметно испуган.
   – Здравствуйте… Колбасин моя фамилия. Мне вот повестку прислали…
   – Проходите, господин Колбасин. Вы золото в скупку сдавали? – привычно начал очередной опрос капитан Комаров.

   Через неделю поступили установки на Синцова и Рудина. Практически одинаковые, будто написанные под копирку.
   «Синцов Алексей – офицер российской армии, участник боевых действий, после демобилизации постоянной работы не имел, на общественных началах сотрудничал с городской службой спасения, потом поступил на завод п/я 403, где несколько лет проработал в должности старшего смены ВОХР, уволен по собственному желанию, в настоящее время не работает, проживает в гражданском браке с Полиной Герасимовой в съемной квартире по адресу… Прописан в ранее занимаемой квартире по адресу… Выраженного круга общения не имеет. Связей, представляющих оперативный интерес, не имеет. Компрматериалами на него органы внутренних дел, наркоконтроля, ФСБ и таможни не располагают…»
   «Рудин Леонид Сергеевич – после службы в армии возглавлял клуб диггеров, работал в МЧС, затем поступил на завод п/я 403 на должность стрелка ВОХР, уволен по собственному желанию, не работает, не женат, проживает по адресу… В прошлом году попал в тяжелую автомобильную катастрофу, чудом остался в живых. Выраженного круга общения не имеет. Связей, представляющих оперативный интерес, не имеет. Компрматериалами на него органы внутренних дел, наркоконтроля, ФСБ и таможни не располагают…»
   – Да-а-а… – Комаров вздохнул.
   Один попал в катастрофу, другой не попадал. Зато оба – специалисты по подземельям, а главное – оба работали на одном и том же заводе и в одном подразделении. Как же они могут друг друга не знать? Но почему тогда Синцов не признался? И что это за завод такой – «почтовый ящик 403»?
   Капитан позвонил в ОБЭП[2], в контроль за потребительским рынком, во вневедомственную охрану. Никто его насчет этого завода не просветил: «Это же “ящик”, а мы военку не обслуживаем…»
   Тогда он вышел в коридор и зашел в кабинет к Чуприленко. Несмотря на свое косноязычие, он был хорошо и всесторонне информирован.
   – Слышь, Игорек, ты все знаешь. А про завод «почтовый ящик 403» слышал?
   Опер подскочил на месте, оглянулся. Лицо его налилось кровью, даже лысина покраснела. И обычная невозмутимость исчезла начисто.
   – Ты что орешь, бздыть?! Служить надоело? Или вообще…
   – Да ты что? Что я такого спросил? – растерялся Комаров.
   – Да то! Это эфэсбэшная «крыша», вот что, – прошипел майор. – Они оформляют там своих засекреченных сотрудников. Только я тебе ничего не говорил!
   Осмысливая услышанное, Комаров направился к себе в кабинет.
   – Интересная компания, Синцов и Рудин! – буркнул он себе под нос.

Глава 3
Серьезная «закидка»

Найти «решалу»

   Рыжий прапорщик спецсклада послал Пальца на три веселых буквы, чуть ли не пригрозил написать рапорт. Хорошо, что не написал. Бывший сотрудник спецподразделения «Тоннель» старший лейтенант запаса Пыльченко считал, что в этом ему повезло. Но как быть с другим? Рыскать по торговым точкам?
   Есть магазины с экзотическими названиями – «Геострой Маркет», «Технический Экстаз», «Гуру-Спорт», «Гуру-Экстрим» и некоторые другие. Можно пойти туда. Можно купить, скажем, цифровой многоканальный газоанализатор. Инфракрасный фонарь. Сканер пустот. Можно купить очки ночного видения – хотя это будут очень громоздкие и неудобные очки типа «рачий глаз», а прилагающуюся к ним маску придется или капитально перешивать, или просто выбросить.
   Что-то купить можно. Правда, стоить это будет дорого.
   Но что-то купить нельзя. Потому что нет таких магазинов. Например, сверхкомпактный автоген рюкзачного типа для резки твердых сплавов. Армейские ИК-очки для спецподразделений. Оружие, наконец. Ты ищешь выходы на нужных людей. Людей, которые могут продать тебе нужную вещь. Практически любую вещь.
   В Москве таких людей немало.
   Твой сосед по лестничной площадке как раз знает одного сварщика, который сам, практически на коленках, сладил газовый резак. Но там, правда, баллоны по 40 килограммов. Нормальные баллоны, уверен сосед. «А тебе какие нужны-то? Со спичечный коробок? Чтобы в кармане носить? Зачем тебе это вообще?»
   Вот то-то и оно. Зачем.
   Есть местный «авторитет» районного масштаба, некий Чира. У Чиры есть выходы на серьезных кентов, специалистов по сейфам. Кенты должны рубить в автогенах. Они сидят в «Сочинском Дворике», тянут водочку под шашлычок, ковыряют пальцами в зубах, смотрят в потолок. «Чево-чево? А на х…я козе баян? А кто тя прислал?»
   Нет, общаться с ними нет никакого желания.
   Есть интернет-форумы по металлорезке. По спецснаряжению. По огнестрельному оружию. Есть множество диггер-форумов. Там сидят люди, которые имеют необходимые знания и навыки… «Только как бэ это… Зачем тебе все эти прибамбасы? Хочешь ограбить «Альфа-Банк»?»
   В конце концов можно открыться. Расклад такой: или ты продолжаешь бессильно сверлить глазами фотку, где вход в «Бухен» похоронен под тяжелым стальным люком, или ты открываешься и берешь кого-то в долю.
   Кого?
   Знакомого сварщика?
   Чиру с его спецами?
   Некоего dig_master_90 с интернет-форума, которого даже в глаза ни разу не видел?
   Вряд ли.
   Тогда идем дальше.
   Есть увлеченные любители, есть уголовники, есть просто скользкие типы, готовые нажиться на чем угодно. А еще есть «решалы». Они не обедают в «Сочинском Дворике», не засоряют речь частицами «чё», «чево» и «дык». Они похожи на чиновников от спорта (возраст в районе сорока, аккуратная стрижка, подтянутая фигура, пустые глаза), отвечают за свой базар и являются посредниками между уголовным миром и миром обычных – но очень небедных – людей. Они решают проблемы широкого спектра. Да, и еще немаловажная деталь: у «решал» есть деньги. Точнее, они знают, где их достать.
   Вот только у соседа по площадке нет знакомых «решал». У Чиры тоже.
   Есть объявления: «Взыскание задолженности. Коллекторские услуги. Оплата по договоренности». Иначе говоря, выбивание долгов. Это похоже на то место, где могут обретаться «решалы».
   Итак, юридическая контора в центре города. Уютно гудит кофе-машина. Секретарша ведет телефонные переговоры на английском. Тебя приглашают в кабинет. Там человек, похожий на гору мяса. Или сала. Его зоб покоится на столе, щеки стекают по плечам. Он неподвижен, как Будда, но глаза бегают по твоему лицу, как черные пауки. Он очень много говорит. Ты еще ничего не успел рассказать о своем деле, а тебе уже нарисовали радужную картину твоего будущего. Процветание. Стабильность. Беззаботность… Коридор оплаты – от пятнадцати до тридцати пяти процентов от суммы задолженности. При повторном обращении коридор снижается до пяти процентов. Если клиент приводит нового клиента по рекомендации – еще минус пять… «Так какие у вас проблемы, уважаемый?»
   Нет, это явно не то.
   Помог случай. Подруга работает в агентстве недвижимости. Поделилась: у них недавно случился скандал, подвисла квартира в районе Манежки на шесть миллионов долларов. Покупатель заплатил деньги, продавец (родственник дагестанского полпреда) вдруг отказался выселяться и заявил, что договор был заключен с нарушениями, он будет оспаривать сделку в суде и так далее. Естественно, у покупателя тоже возникли претензии к агентству. Такое иногда случается. У директора агентства для подобных случаев есть некий человек, зовут его Лев Николаевич – как и знаменитого русского классика. Он работает в крупной охранной фирме, имеет широкий круг знакомств как в уголовной среде, так и среди высшего чиновничества. Для директора он – просто старый друг. На то, чтобы выселить родственника дагестанского полпреда и получить от него расписку об отсутствии претензий к агентству, у Льва Николаевича ушло восемь часов. С девяти утра до пяти вечера, без перерыва на обед.
   Никакой милиции, никакого суда. Никакой шумихи. Фирменный стиль Льва Николаевича. Как ему это удается, какими методами он действует – никто не знает.
   Интересный человек. В агентстве его очень любят. Приглашают на корпоративы. Он любит армянский коньяк, в особенности 50-градусный «Двин». По слухам, работает в службе безопасности Семена Трепетова, миллиардера. То ли консультирует, то ли начальник службы безопасности.
   Ого.
   Ну? Рискнуть?
   Подруга обещает переговорить с директором.
   Кстати. В ближайшую пятницу сотрудники агентства приглашаются на «тим билдинг» в ресторан «Русский лес». Возможно, там появится и Лев Николаевич. И даже скорее всего. В качестве героя месяца.
   Гхм. Но… Это как в анекдоте про минет в вестибюле: «А что такое вестибюль?»
   А что такое «тим билдинг»?
   Ну, это всякие мероприятия, объясняет подруга, чтобы сотрудники друг друга получше узнали, расслабились среди своих, разговорились, сблизились. Если буквально, team building – «построение команды». В смысле, выстраивание. Постройка. Как еще сказать?.. Сплочение, вот. Ясно?
   Ясно. Совместная пьянка, как в старые добрые времена. Только название другое. Ладно.
   Одобрение директора получено, наступает ближайшая пятница. Зарембо скрепя сердце согласился передать тебе на время обернутый толстой пергаментной бумагой пакет. Только на время. Два-три часа, не больше. Общее дело, ты ведь понимаешь.
   А в «Русском лесе» дым идет коромыслом. Ты чувствуешь непривычно давящий на горло узел галстука, который в последний раз надевал, кажется, на выпускной. И сумка с пакетом оттягивает плечо.
   Тема встречи, как было объявлено в самом начале, – Турция и все турецкое. Подавали кебаб, долму, лахмаджун, кофе по-турецки. Несколько сотрудниц явились с оголенными пупками, на лицах – прозрачная вуаль, которую им приходится приподнимать каждый раз, чтобы опрокинуть стаканчик мохито. Весело. И ни одного человека в костюме!
   Лев Николаевич вместе с директором сидит за отдельным столиком. На голове директора – чалма. Оба в легком веселом подпитии. На столе, конечно, бутылка «Мартеля XO». Подруга, которую трудно узнать из-за накинутого на голову никаба, подходит к ним, о чем-то тихо переговаривается. Делает тебе знак. Ты подсаживаешься к столику, называешь себя. Директор, тактичный человек, вспоминает о каком-то деле, а может, просто захотел в уборную. Он покидает ваш столик. Взгляд Льва Николаевича становится холоден и тяжел. Вминает. Раздавливает. Над столиком образовалась невидимая прозрачная капсула, отгородившая их от остальных участников вечеринки.
   – Чего хочешь? Какие у тебя проблемы? – говорит он без переходов.
   – Взгляните на это. – Палец протянул ему сумку.
   Он не берет. Тяжелые кулаки неподвижно лежат на столе.
   – Что это?
   – Золотой слиток. Десять кило.
   Палец чувствует себя окурком, который разминают в хрустальной пепельнице.
   – Все ясно, – говорит Лев Николаевич. – Иди отсюда.
   – Я знаю, где лежат еще девятьсот девяносто пять таких же слитков.
   – Я не занимаюсь поиском сокровищ.
   – Их не надо искать. Я – бывший сотрудник спецподразделения ФСБ «Тоннель». Нам была поставлена задача найти золотое хранилище, которое эвакуировали в сорок первом, при наступлении немцев. Мы его нашли. Этот слиток оттуда.
   Он смеется.
   – Ну, так поздравляю. Чего тебе тогда надо от меня? У человека, который нашел золотое хранилище, не может быть проблем!
   – Золото до сих пор лежит там, – сказал Палец. – Наше спецподразделение расформировали, никто другой попасть туда не сможет. Это подземные коммуникации, очень глубоко. Там очень опасно. Место знаю только я и еще несколько человек.
   Глаза Льва Николаевича превращаются в щелки.
   – Если знаешь место – иди и бери. Я тут при чем?
   – Нужно снаряжение. Оборудование. Надо организовать подъем золота – это десять тонн, а там и налегке идти непросто. Мы пробовали, ничего не получилось.
   Лицо Льва Николаевича вдруг приняло скучающее выражение.
   – И сколько тебе нужно?
   Палец молчит.
   – Сколько денег ты хочешь? – повторяет Лев Николаевич.
   – Не знаю, – Палец пожал плечами. – Там, внизу, нужны не деньги, а кое-что другое. Вот список, который я составил.
   Он положил на стол бумагу. Лев Николаевич пробежал ее глазами.
   – Дай сюда это.
   Палец снова протянул ему сумку. Лев Николаевич взвесил ее в руке. Вопросительно посмотрел на Пальца.
   Палец понял.
   – Нет, это не взрывчатка. И я не шахид.
   Лев Николаевич покачал головой, вернул сумку.
   – Сам открой.
   – Мы можем выйти в туалет, – сказал Палец.
   – Никто не смотрит. Люди гуляют, им нет дела до твоей сумки.
   Палец поставил сумку на пол, приоткрыл, немного развернул бумажный пакет. Лев Николаевич наклонился. Во взгляде его ничего не переменилось.
   – Хорошо. Я проверю кое-что. Потом дам тебе знать. Если от меня ничего не будет, не пытайся встретиться опять. Ты меня понял?
   – Да, – сказал Палец.
   – Коньяк неплох, – сказал Лев Николаевич, кивнул на бутылку «Мартеля». – Хочешь попробовать?
   – Нет. Не хочу привыкать к роскоши. Она мне не по карману.
   – А ты юморист!
   Прозрачная капсула лопнула. На Пальца обрушились звуки и запахи вечеринки – восточные напевы, разговоры, мелодичный звон стекла, аромат жареного мяса и фруктов. Лев Николаевич подозвал к себе официанта и о чем-то говорил с ним.
   Встреча была закончена.

Блеск и нищета карлика Бруно

   Романыч с самого утра не выходил из кабинета. В выходные он обычно работает с документами, биржевыми сводками и прочей х…нёй. Нет чтобы мячик попинать или там мотнуться на часик куда-нибудь на Карибы… Хотя нет, на Карибы точно не получится, потому что Машка е…тся со своим журналом.
   Да хоть на Сенеж, мать его греб! Вертолет заправлен, пилот на месте, лети не хочу. Ну!
   Нет, ни хрена.
   Скучно.
   Бруно сидел в своей низкой конуре с полукруглым потолком на втором этаже дома охраны. Говорят, когда-то здесь жил дог. Пока не сдох. Может, брешут, чтоб его позлить. Да и какая разница? Здесь в самом высоком месте метр восемьдесят, у стен – метр шестьдесят. Ему хватает. Зато огромное окно с видом на центральный въезд.
   От телевизора уже воротило. Книг он не держал, потому что все писатели – дылды. Если бы Толстой, Достоевский и остальные из этой шайки были нормальными маленькими людьми, он бы все это прочел, а хули. Все бы прочел, даже выучил наизусть. Стал бы умным, как Эйнштейн. Хрен бы он работал тогда «пристяжным», ага. Отсосите! Работал бы профессором. Ездил бы по миру, читал лекции, студенток валял… Или нет. Лучше президентом. Его самого тогда охраняли бы – тыщи охранников! Пять тыщ! И он бы сказал им: «В общем, так, пацаны. Охрана охраной, но вы, б…дь, тоже люди, я это понимаю. Поэтому вот вам каждому по пачке денег, и идите пропустите стаканчик-другой в «Козере», а если хотите, слетайте на Карибы или еще куда-нибудь. Главное, чтобы вы от скуки не ебошились головой в стену, это главное мое условие!» Примерно так…
   Или нет, он бы всех людей собрал, со всей страны. Выступил бы по телевизору. Точно. И каждому дал бы по пачке денег и отправил на Карибы. А кому сильно некогда, или кто не хочет, или он просто такой человек, что ему главное рыться в биржевых сводках, а больше ни х…я не надо, тех бы он сурово наказал. Да. Полицию такую бы сделал специальную, чтобы не давала людям скучать. Вместо ствола у каждого полицая был бы пакетик с коксом. Увидел кого-нибудь с постной рожей – пройдемте в отделение, гражданин! И там коксу всыпать нарушителю по самое не могу! Вот так… Да, и форму полицаям пошить специальную, красивую, с блестками…
   А еще финансовую полицию надо, которая следит, чтобы у людей деньги не переводились. Это очень важно. Нищебродов всяких отлавливать, каждому штраф по тысяче долларов. Только не забирать, естественно, эту тысячу, а наоборот – давать. Бери, сука, иначе хуже будет! А в случае, если еще раз попадется без копья денег – две тысячи ему! А в третий раз – ну, тогда пи…ц! На исправительные работы в Лас-Вегас! Цепью к рулетке, б…дь, приковать! Посадить в бассейн с шампанским!..
   Дальше додумать Бруно не успел. Тишину прервал зуммер стоявшей на тумбочке портативной FM-рации. Бруно матернулся, придвинулся вместе с креслом, протянул руку и нажал кнопку приема.
   – На связи! – сердито гаркнул он. – Чего там?
   Похоже, его не услышали. Пост два, находящийся на первом этаже дома охраны, вызывал начальника.
   – Главный, я Второй! На мониторах седьмая «бэха» длинная, свернула на подъездную, сюда едут! – протрещала рация голосом Васи-Альберта. – Что у нас сегодня по визитам? Гостей ожидаем?
   – Номера чьи? – отозвался начальник охраны.
   – Серия ААВ, с большим триколором…
   – Это из Администрации. Хозяин с обеда их ждет. Передай на третий пост, чтобы не спали там… «Пристяжной» наш где?
   – Малой этот, что ли? – переспросил Вася-Альберт.
   – Я тебе покажу «малой», рожа! – заорал Бруно. – Я Бруно Аллегро! Слышал про такого, ты, уёбок?
   На этот раз, похоже, услышали. На каком-то из каналов послышался хохот. Бруно покраснел и скрипнул зубами.
   – Всем цыц! Эфир не засорять! – прикрикнул начальник. – Бруно, хозяин передал, что «пристяжь» на этой встрече не понадобится. Можешь отдыхать.
   – А мне пох! Я и так отдыхаю! – в сердцах ответил Бруно.
   Его как-то неожиданно резанула эта «пристяжь», и пренебрежительный тон, и то, что он там никому, оказывается, не нужен, и, значит, опять будет сидеть в этой своей конуре, в этих сраных Жаворонках, и скучать, хоть бейся головой об стенку.
   – Слышь, Серов! В общем, так! Я до утра свалю отсюда, раз такое дело! – сказал он. – Мне все равно тут нечего ловить, ты ж сам сказал!
   – Сиди на месте и не дергайся, – сказал начальник охраны. – На то ты и «пристяжь», чтобы сидеть.
   – Я свое уже отсидел, слышь, ты!
   – Хватит тарахтеть. Конец связи.
   Прежде чем отключиться, начальник пробормотал что-то похожее на «урод».
   – Сам урод! Пади в говно! – заорал Бруно и швырнул рацию на пол.
   А он для них еще старается! По пачке денег, Карибы и все такое! А они на шею садятся! Суки неблагодарные!
   По карнизу забарабанил дождь. Этого только не хватало.
   Бруно уселся в кресле, сложив по-турецки ноги, и стал смотреть в стену.
   – Ненавижу!
   Он ненавидел выходные. Особенно длинные выходные, как сегодня. И Жаворонки эти ненавидел. Здесь скучно, а скучать Бруно ненавидел больше всего на свете.
   Нет, Романыч все-таки мудак. Миллиардер хренов. Живет, стыдно сказать, в сраной жопе посреди сраного леса, на сраной опушке. Пятнадцать километров от Кольцевой, два гектара огороженной земли, забор – три метра, как на Череповецкой зоне. Хозяйская усадьба, пристройки, дом для прислуги, дом для охраны, вертолетная площадка… И всё! Ни ресторанов тебе, ни казино, ни шлюх, ни хотя бы обычной уличной толпы! На километры вокруг, б…дь, одна природа – и ни х…я больше!
   Зона, одним словом. Добровольная зона.
   Одно счастье, что бывает здесь он редко. Практически только ночует. А иногда и не ночует, потому что в разъездах. Сталелитейка в Сибири, нефтянка за полярным кругом, чугунка в Штатах, недвижка в Англии и все такое. Фигура мирового уровня, хули. Это хорошо. Но если подвиснет Романыч в своих сраных Жаворонках, тогда пиши пропало. Особенно если государственный праздник, и все конторы отдыхают, и ему как бы волей-неволей приходится отдыхать тоже, а с Машкой они поругались, или ей срочно приспичило какой-нибудь журнал б…дский замутить, или опять месячные пошли, так что никакого Карибского моря, никакого купания, никаких яхт, ничего такого… Короче, все тогда погружается, проваливается в эти Жаворонки, как в болото. Тоска, срань дикая! Ни х…я эти олигархи в отдыхе не смыслят! Вообще в жизни не смыслят! Жить надо ярко и красиво! И костюм должен быть с блестками! А Жаворонки – в жопу, продать кому-нибудь…
   

notes

Примечания

1

   Об этих событиях рассказывается в романе «Эмблема с секретом».

2

   ОБЭП – отдел борьбы с экономическими преступлениями.
Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать