Назад

Купить и читать книгу за 199 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

О чем молчат француженки

   Почему все считают француженок такими сексуальными? Почему они такие стильные? Роскошные? И такие худые?! Журналистка из Лос-Анджелеса Дебра Оливье вышла замуж за француза и прожила во Франции 10 лет. Она утверждает: француженки действительно знают о мужчинах, любви и сексе нечто такое, чего не знают остальные женщины. В своем бестселлере «О чем молчат француженки» Дебра развенчивает много мифов и раскрывает много секретов самых соблазнительных женщин мира. Какое это все имеет к вам отношение? Хм, кто знает, возможно, вы тоже… немного француженка.


Дебра Оливье О чем молчат француженки

   «Полезно знать обычаи разных народов для того, чтобы понимать свой собственный, а также чтобы не воспринимать все, что у них принято не так, как у нас, смешным и противоречащим здравому смыслу».
Рене Декарт

   Debra Ollivier
   What French Women Know: About Love, Sex, and Other Matters of the Heart and Mind
   Copyright © 2009 by Debra Ollivier. This edition is published by arrangement with Triden Media Group, LLC and The Van Lear Agency LLC

   Перевод Алексея Андреева
   Художественное оформление Петра Петрова

Книги серии «Психология. М & Ж»


   «Француженки не спят в одиночестве»
   Впервые все секреты необыкновенного шарма самых сексуальных женщин мира! Как научиться флиртовать по-французски? Как француженки с помощью одной детали гардероба создают стильные образы? Почему, даже имея небольшой опыт в любви, они так сексуальны? Какой главный секрет успешных отношений знают только француженки?
   Откройте в себе француженку, где бы вы ни родились!

   «О-ля-ля! Французские секреты великолепной внешности»
   Как найти свой неповторимый образ и стиль. Как подобрать нижнее белье, чтобы чувствовать себя сексуальной. Как подчеркнуть красоту правильным макияжем. Как создать магию с помощью идеального парфюма. Как остаться великолепной в любом возрасте. Эти и другие секреты самых желанных женщин планеты в новой книге автора бестселлера «Француженки не спят в одиночестве» Джейми Кэт Каллан.

   «Бонжур, Счастье! Французские секреты красивой жизни»
   Впервые самые обворожительные женщины мира поделятся секретами красивой жизни: как найти свой источник радости и вдохновения; как покупать меньше, но с гораздо большим толком; как выглядеть на миллион за несколько евро; как флиртовать по-французски (с намерением и просто так) и как радоваться жизни каждый день.
   Вторая книга Джейми Кэт Каллан, автора супербестселлера «Француженки не спят в одиночестве».

   «О чем молчат француженки»
   Журналистка из Лос-Анджелеса Дебра Оливье вышла замуж за француза и прожила во Франции 10 лет. Она утверждает: француженки действительно знают о мужчинах, любви и сексе нечто такое, чего не знают остальные женщины. В своем бестселлере «О чем молчат француженки» Дебра развенчивает много мифов и раскрывает много секретов самых соблазнительных женщин мира.

Вступление


   Первой француженкой, с которой я повстречалась в Америке, будучи еще девочкой, была загадочная соседка, поселившаяся рядом с нами в Лос-Анджелесе. Она была… словно не совсем нормальной. Даже в самую жаркую погоду она носила на шее платок. Она ходила в местный продуктовый магазин на высоченных каблуках и рассматривала товары так, словно собиралась делать трепанацию черепа каждому помидору, который кладет в свою корзину. У нее было двое бледных и вежливых детей, которые носили носки с открытыми сандалиями (что в солнечном Лос-Анджелесе считалось преступлением), и эта троица говорила между собой на непонятном языке, словно прилетела с другой планеты. Та женщина носила волосы, собрав их в пучок, и на фоне длинноволосых обитательниц Южной Калифорнии выглядела театрально и немного угрожающе. Она была существом из другой галактики. Казалось, что даже ее машина сделана не в нашей солнечной системе (как выяснилось, она ездила на кабриолете Citroen DS). Однажды я набралась храбрости, подошла к ней в супермаркете, где она придирчиво изучала молекулярное строение дыни-«колхозницы», и спросила, откуда она. Женщина осмотрела меня с ног до головы и с гордостью ответила: «Мы из Франции».
   Ах, вот как. Теперь все встало на свои места. Все, о чем я пишу, происходило задолго до появления скетчей «Яйцеголовые»[1], поэтому расслабленные калифорнийцы еще не были готовы к появлению в их среде иноземных существ. Эта женщина была роскошной, немного пугающей и абсолютно не такой, как все остальные.
   Я окрестила ее «мадам Франция». Она жила поблизости от нас, и между нашими семьями завязались в некотором роде дружеские соседские отношения. Моя мама решила поприветствовать вновь прибывшую в наш район незнакомку и угостила ее домашним печеньем с шоколадной крошкой. «Мадам Франция» не осталась в долгу и пригласила к себе домой, «проставившись» бутылкой арманьяка. Все мы ломали голову над вопросом, есть ли у нее муж. Если есть, то где он? Может, она вдова? Или в разводе? Никто не знал, все боялись спросить, отчего личность и прошлое «мадам Франции» становилась еще более загадочными. Я завязала знакомство и начала играть с ее детьми, которые оказались в одинаковой мере капризными и дружелюбными. Помню, что она была первой француженкой, которой я произнесла мою первую фразу на французском языке. Я сказала ей, что собираюсь есть: «Je vais manger mon diner»[2], на что та покачала головой и ответила: «Нет, дорогая. Это животные едят. А люди обедают». Сказано это было с таким бесповоротно французским убеждением и силой, что я почувствовала, словно меня ударили по голове чем-то тяжелым.
   В то еще невинное подростковое время я уже догадывалась, что Франция – это земной рай тонких чувств, плотских наслаждений и высокой культуры. Американская танцовщица и певица Джозефин Бейкер (Josephine Baker), одетая в юбку из банановых листьев и нитку жемчуга, стала там звездой в годы между двумя великими войнами прошлого века. Генри Миллер писал в своей парижской «лаборатории черных кружев» скабрезные романы, которые незамедлительно запрещали к издательству в его родной Америке. Франция всегда привлекала людей своим свободомыслием, интеллектуальностью, сексом без обязательств, высокой культурой и известными на весь мир кулинарными блюдами (не обязательно в том порядке, в котором я перечислила). И среди всех соблазнов этой страны самыми притягательными и желанными были, конечно, сами француженки.
   Вот уже много столетий француженки славятся своей привлекательностью с сильным оттенком вульгарности и непристойности. Француженку считают кокеткой, роковой женщиной, соблазнительницей, секс-игрушкой, женщиной-вампиром, сукой и Снежной Королевой одновременно. Она рафинирована до кончиков ногтей, строго следует этикету, и она одновременно модница и отвергающий предрассудки бунтарь.
   С тех времен, как французы подарили нам Статую Свободы, представители этой нации оказывали довольно неоднозначное влияние на американскую культуру, их считали совершенно отличными от всех остальных людей. Любопытно, что в поп-культуре «мальчиш-плохиш» зачастую говорит с французским акцентом. Любовница в канонах нашего культурного стереотипа, без всякого сомнения, должна быть француженкой. Стерва и подонок обычно оказываются французами (ну и раз на то пошло, это касается также повара, вора, его жены и его любовницы). В представлении среднестатистического американца женщина с пугающе длинными ногами от ушей просто обязана быть француженкой, но и дьявол чаще всего изъясняется с сильным французским акцентом.
   Понятное дело, что мы воспринимаем француженку, как существо слегка порочное. Ее страсть для нас как провокация. Мы любим и одновременно ненавидим ее только потому, что она – наша полная противоположность, и потому, что ее миропонимание противоречит нашим культурным традициям и нормам морали в вопросах любви и секса. Ну и, кроме прочего, мы совершенно уверены, что ей есть, что скрывать. Она будто с рождения была окружена атмосферой чувственности, в то время как все мы выросли под присмотром бойскутов-пионервожатых с их командой: «Руки поверх одеяла!» Судя по всему, француженка знает гораздо больше, чем мы, о том, как давать и получать удовольствие, чаще занимается сексом без обязательств и вообще ест гораздо больше сладостей и пирожных, чем мы можем себе позволить.
   Как и многие другие американцы, я впервые попала во Францию бэкпэкером[3]. Несколько лет спустя я вернулась, начала обучение в Сорбонне, поселилась в меблированной кладовке старой, роскошной, но мрачноватой квартиры в XVI arrondissement[4], которую делила с соседкой по комнате по имени Сола́нж.
   Соланж родилась в Эльзасе. Кожа ее была бледной, а волосы соломенного цвета. Несмотря на ангельский вид и предполагаемый сказочный подтекст характера, она была жестка, как сталь, и экономна, как хуторские крестьяне Северной Европы, от которых и происходила. Так я объясняла себе ее бережливость и умеренность.

   Она ела сыр и оставляла корки, которые сушила, после чего растирала себе в суп. Точно так же она обходилась с высохшими остатками длинных батонов багета.
   Она была сдержанна, во время разговора практически не жестикулировала, и у нее было всего три платья, что объясняло почти полное отсутствие вариаций в ее облике. В общем, хотя Соланж и была стопроцентной француженкой и обладала определенным шармом и сексапилом, я поняла, что, если все француженки такие же, как она, мне явно стоит пересмотреть свое представление о представительницах женского пола Пятой республики. К тому времени я поняла, что общеизвестное выражение je ne sais quoi[5], которое англосаксы[6] связывают с француженками, вероятно, скрыто где-то в их глубине и совсем не так очевидно, как принято считать.
   На последнем курсе Сорбонны я читала много nouveaux romans[7], часто носила шарфы и платки и благодаря ежедневному общению с местными жителями приобрела собственное отношение к французам – смесь любви и ненависти. Прошел насыщенный событиями и вкусной едой год, но после возвращения в Калифорнию я решила, что мои французские деньки окончились навсегда.
   Однако не тут-то было. Через много лет после описанных событий я встретила француза, который работал над кинокартиной в Лос-Анджелесе. Я мгновенно поняла, что он француз, потому что он ел гамбургер вилкой. У нас начался роман, я вернулась во Францию, где мы и поженились, у нас родились двое детей, и я счастливо продолжала изучать флору и фауну местных нравов и обычаев. Я жила в северо-восточной части города на правом берегу в XIX arrondissement – изначально рабочей окраине столицы, куда медленно, но неуклонно переселялась обеспеченная часть населения. Эту часть города я называла «рабочим Парижем» из-за высокой плотности жителей, многие из которых приехали сюда из самых разных уголков мира. (Один из моих парижских друзей шутил, что для того, чтобы попасть в мой район, ему надо брать с собой паспорт. В то время такой снобизм меня еще удивлял.) Франция – это не только Эйфелева, но и Вавилонская башня, и XIX arrondissement служит тому прекрасным подтверждением.

   Как бы там ни было, во времена, когда я поселилась в XIX arrondissement, этого района не было на многих туристических картах и в путеводителях. Казалось, что авторы путеводителей клали большое круглое печенье в центр карты Парижа, обрезали вокруг него ножницами и ненужную часть карты выбрасывали. Из северных окраин на слуху были только Монмартр и кладбище Пер-Лашез. «Настоящий» Париж, который все должны знать, был расположен в центре карты и ограничивался Левым Берегом[8].
   Почему я об этом так подробно рассказываю? Дело в том, что большая часть стереотипов о француженках связана именно с центром города, о котором так много писали и который в основном и осматривают туристы. Именно в районах вокруг Сены и зародились клише и мифы о парижанке – слегка высокомерной особе с длинными ногами, у которой полностью отсутствует жировая прослойка, которая гуляет по Сен-Жерме́н-де-Пре, выглядит très chic[9] и которая олицетворяет сексуальность, как никто другой.

   Шикарная Parisienne[10] с Левого берега Сены не может олицетворять всех француженок точно так же, как и Париж не может быть единственным символом, представляющим все остальные французские города. Чтобы в этом убедиться, совершенно не обязательно посещать все 95 департаментов Французской республики. Просто сойдите с протоптанных туристами маршрутов в центре города, которые больше отражают славное прошлое страны, чем ее многогранное, разноцветное и разношерстное настоящее, и вы столкнетесь с огромным количеством женщин, не принадлежащих к стереотипу гламурной парижанки. Обобщения делать всегда сложно, и эта книга – не исключение. На каждую женщину, соответствующую стереотипу, есть, по крайней мере, одна, которая олицетворяет ее полную противоположность. На каждую парижанку, которая словно сошла с обложки журнала Elle и прогуливается по обувному раю на земле – улице Гренель, в мини-юбке размером со столовую салфетку и с последним романом Мишеля Уэльбека в сумочке, существует другая француженка, живущая в Сан-Бонне-ле-Шато, которая заказывает платья-разлетайки в цветочных узорах по каталогу La Redoute, играет в петанк по выходным после того, как споет в хоре в местной церкви. И такая француженка может быть очень толстой.
   Все это напоминает мне закадровый голос в классической картине Жан-Люка Годара «Мужское – женское» 1966 г. Зритель видит зернистые черно-белые кадры, показывающие обычных француженок за работой, которые вызывают в памяти лучшие дни французской новой волны, и слышит женский закадровый голос:
   «Сегодня в Париже. О чем мечтают молодые женщины? Но какие молодые женщины? Те, которые работают на конвейере и которым не до секса, потому что они безмерно устают на работе? Сотрудницы маникюрных салонов, которые с восемнадцати лет начинают подрабатывать проституцией в больших отелях на правом берегу Сены? Или школьницы, которые читают только Анри Луи Бергсона[11] и Сартра, потому что их богатые буржуазные родители никуда не разрешают им ходить? Среднестатистической француженки не существует».
   Совершенно верно. Нет среднестатистической француженки, точно так же, как нет среднестатистической американки, японки или итальянки. И тем не менее.
   Она все же существует. На днях я случайно подслушала разговор американцев, один из них рассказывал коллеге о новой любовнице своего начальника. Он сказал только два слова: «Она француженка», и этими словами все было сказано. Его коллега понимающе улыбнулся, поднял бровь и ответил: «О-ла-ла».
   Разговор двух американок по тому же поводу звучал бы немного по-другому: «Она француженка». «Ого!»

   Все только потому, что многие француженки, независимо от их внешности, по нашему мнению, обладают сверхъестественной чувственностью. Для американок все француженки – опасные конкурентки.
   Во Франции сложилась необыкновенно благодатное сочетание качеств – буржуазии и богемы, городского и пригородного. В результате возникли определенные французские архетипы. Они появились на культурной почве, богатой бесконечно сложным переплетением древних ритуалов и традиций, на которых взращено все население. И поэтому каждый день приблизительно в одно и то же время Франция останавливается и со звуком придвигаемых к столу стульев садится обедать. Французы любят бастовать, добиваясь общих целей, отводят на обед два часа, летом уходят на долгие каникулы, читают Пруста в метро, готовят не из продуктов, а… иногда из воздуха, обладают хорошо развитым эстетическим чувством, всегда стремятся к получению удовольствия, отвергают многие моральные догмы, на которых помешаны англосаксы, да и вообще предпочитают жить, а не зарабатывать на жизнь. Короче, французская культура производит выпечку из слоеного теста точно так же, как производила сто лет назад, и точно так же, да простят мне мою гастрономическую метафору, производит француженок. Так что в словах, которые однажды произнесла британская актриса Шарлотта Рэмплинг, есть большая доля правды:
   «Это французы сделали француженок такими красивыми. Они прекрасно чувствуют свое тело, великолепно двигаются и говорят. Они уверены в своей сексуальности. Такими их сделала французская культура».
   Именно французская культура создала француженок, которые, как известно, от нас очень отличаются. Собственно говоря, француженок мужчины любят за то, что они очень не похожи на нас. Однако не будем впадать в крайности и сравнивать две разные
   культуры. Это неблагодарное занятие: мы рискуем начать превозносить француженок и унижать американок. Бесспорно, я буду писать о самых выдающихся и интересных качествах француженок, но я не ставлю себе целью вознести этих женщин на пьедестал. То, к чему я стремлюсь, выражено в эпиграфе к предисловию, т. е, согласно Декарту, хочу рассмотреть отличные от наших культурные ценности в искренней надежде на то, что нам удастся увидеть и оценить свои собственные ценности в новом свете.
   Я понимаю, что передо мной стоит серьезная задача. Ведь я собираюсь сравнить нашу относительно молодую культуру, появившуюся из пуританского мировоззрения с его ортодоксальным взглядом на любовь и секс, и древнюю европейскую культуру с ее бесконечным переплетением сексуальных и политических интриг и усвоенным представлением людей о том, что главное в жизни – это наслаждение. Ингредиенты, из которых складываются наши культуры, разные, однако ничто не мешает нам сделать из них салат, достойный любого гурмана.
* * *
   Эта книга, конечно, не исторический экскурс, но французская культура насчитывает много веков, поэтому некоторого погружения в историю не избежать. Давайте галопом по Европам отдадим почтение столетиям французской мысли, благодаря которым появился идеал утонченной любви. Некто Андреас Капелланус, о котором мы не знаем практически ничего, был автором прозы, чья долговечность и популярность сравнима с периодом полураспада плутония. В 1184 г. этот Капелланус дал следующее определение утонченной любви: «Это чистая любовь, соединяющая сердца двух влюбленных чувством божественного удовольствия. Эта любовь – соединение умов и близость сердец, она не идет дальше скромного поцелуя, объятия или целомудренного прикосновения к голой плоти возлюбленной. Эта любовь не идет дальше, не выплескивается своим финальным утешением, потому что подобное поведение недостойно тех, чья любовь чиста… Эта другая любовь называется смешанной любовью, и она дарит людям все плотские удовольствия, конечным результатом которых является акт Венеры».
   Хотя автор и упоминает «акт Венеры» на втором месте после целомудренной любви, не стоит думать, что именно этот «акт» не занимал свободное время и бурное воображение друзей-трубадуров Капеллануса и всех последующих поколений философов, писателей и поэтов. В XVI веке появился писатель Франсуа Рабле́ – большой любитель самых разных наслаждений. Как считал Рабле, «природа не любит пустоты», поэтому он исходил из того, что все существующие отверстия человеческого тела должны быть чем-то заполнены и заняты. Рабле написал новаторское произведение «Гаргантюа и Пантагрюэль», где изложил многие аспекты упомянутой темы, а также предлагал «несколько способов охлаждения и усмирения похоти» и «пыла страсти». Среди предложенных им средств пьянство, наркотики, тяжелый труд, прилежная учеба и, конечно же, «многократное повторение акта утоления сладострастия». Все это должно способствовать искоренению «пламени разврата» и воспаления «полостного нерва, функцией которого является эякуляция влаги, обеспечивающей размножение рода людского».
   Именно Рабле научил французов и француженок тому, что секс – это, по сути, очень веселое занятие. Оно, конечно, и трагичное, странное, несвязанное, прекрасное и пронзительное. Но в первую очередь – веселое. И если кто-то лишен чувства юмора и чересчур серьезно подходит к сексу, то вряд ли будет получать от него большое удовольствие.
   Вольнолюбие Рабле пришлось французам по вкусу, и за ним последовал целый ряд «распущенных» авторов, вошедших в историю своими скандальными опусами (одним из коих является широко известный сексоголик маркиз де Сад). Лично мне больше по душе Рабле с его искрометным юмором. Мне кажется, именно Рабле научил французов и француженок (и это они запомнили навеки) тому, что секс – это, по сути, очень веселое занятие. Оно, конечно, и трагичное, странное, несвязанное, прекрасное и пронзительное. Но в первую очередь – веселое. И если кто-то лишен чувства юмора и чересчур серьезно подходит к сексу, то вряд ли будет получать от него большое удовольствие. Поэтому соединив в одном шейкере мысли Рабле, романтизм утонченной любви, добавив немного серьезности и фривольности, мы получим чисто французский коктейль. И он будет сильно отличаться от того, к чему привыкли американки.
* * *
   Наш англосаксонский подход к сексу и любви отличается от французского как небо и земля. Теперь понятно, почему так много англосаксов уезжали в Париж. В 1833 г. Ральф Уолдо Эмерсон[12] написал строчки в своем дневнике, которые не потеряли актуальности и в наши дни: «Молодые люди очень любят Париж отчасти потому, что в этом городе они пользуются невиданной свободой от любопытных глаз и потому что никто не вмешивается в их жизнь. В этом городе можно идти туда, куда тебя ведут глаза». Вашингтон Ирвинг[13] более подробно объяснил, чем именно так хороши француженки. Они «прекрасно умеют вскружить голову и возбудить ту часть тела, которая находится ниже пояса». Учитывая тот факт, что голова у мужчин часто расположена на 15 см ниже пояса, предлагаемая француженками схема работает блестяще.

   Да простит меня читательница за резкий прыжок из тех давних времен сразу в наше. Много воды утекло, но американцы мало изменили свои правильные и неправильные представления о французах.
   Если мы все еще уважаем французов за их savoir-faire[14] в амурных вопросах (то бишь тогда, когда мы их не ненавидим), то это объясняется тем, что многие из наших личных комплексов во Франции просто исчезают. Когда мы во Франции, то знаем, что можем выбросить нашу пуританскую мораль в окно. Мы начинаем понимать, что хотя мы первые сказали «занимайтесь любовью, а не войной», только французы знают, как это правильно делать, в то время как мы сами все еще ведем вялотекущую окопную войну полов с периодическими перестрелками.

   И, правда, с любовью и сексом во Франции все в порядке, merci beaucoup[15]. Поприветствуем словами bonjour[16] Жанин Моссю́-Лаво́ – красавицу бальзаковского возраста, которая по совместительству – директор Национального центра научных исследований (CNRS[17]) и автор недавно вышедшей книги «Сексуальная жизнь во Франции». Если у вас нет времени или желания продираться через 431 страницу этого въедливого французского исследования, я сделаю для вас короткое резюме: «Сексуальная и любовная жизнь французов – живая, трагичная и смешная одновременно», – пишет Моссю́-Лаво́. Французский журнал L’Express в рецензии на эту книгу писал: «Во Франции практикуется искусство любви, являющееся одновременно серьезным и легким, нежным и требовательным. Это идиллическая форма гедонизма».

   Выражение «идиллическая форма гедонизма» звучит заманчиво в эпоху, когда секс продает все, но любовь остается неуловимой как никогда ранее. Француженки, похоже, знают, что секса и любви далеко не всегда можно добиться при помощи заранее продуманных стратегий, правил и догм. Француженки могут без обиняков заявить, что найти секс и любовь – все равно что отправиться в неизведанную землю без компаса, но с твердой решимостью испытать эту жизнь во всей ее потрясающей сложности. И эта мысль возвращает нас на несколько столетий назад к некой мадам де Скюдери́.

   Мадам Мадлен де Скюдери́ была не самой красивой, но хорошо образованной женщиной и влиятельным членом парижского писательского сообщества XVII века. В 1654–1661 гг. она написала и опубликовала роман «Клелия» (Clélie). В этой книге описана карта любви (или, точнее, La Carte du Tendre, т. е. «карта нежности»), где с картографической точностью показаны превратности любви и география сердца. Несмотря на то что даже для того времени такая постановка вопроса была и излишне манерной, и слегка пошлой (французский поэт Буалё даже написал на этой основе сатирическую книгу «Герой романа»), творение писательницы снискало свою минуту славы и показало, что француженки тех времен думали о любви и сексе.

   Отправным пунктом на карте любви является город под названием Новая Дружба (расположенный в самом низу карты). В ландшафте доминируют три большие реки: Уважение, Признание и Склонность. Вокруг них расположено несколько водоемов: Озеро Безразличия, Море Близости и Океан Опасности. Тут и там раскиданы поселки, чья функция сводится к тому, чтобы способствовать любви: Деревни Нежности, Небрежности и Щедрости, города: Честности, Уважения, Искренности и Страсти, а также поселения: Подчинения, Прилежания и даже Хорошего Личного Ухода. Все дороги ведут не в Рим, а в манящее и привлекательное, но одновременно опасное место под названием «Неизвестные Земли». Мадам де Скюдери́ писала: «Река Склонности впадает в так называемое Море Опасности, а на краю этого моря находятся Неведомые Земли, названные так, потому что мы не знаем, что там находится». Логично.

   Даже через несколько столетий эти слова не утратили своей актуальности. Ландшафт сердца является универсальным и безвременным, неизвестность всегда присутствует за пиками и долинами всякой любовной связи, а француженки (несмотря на массу клише, которые на них навешивают) так и остаются идеальным примером того, как свободно можно жить своей собственной жизнью.

Глава 1
Мужчины

   О том, как можно сильно любить, об очень плохом и скверном слове, игривом отношении между полами, почему мужчина – совсем не страус эму, о сугубо французских проблемах женского гардероба, смешивании противоречий и о прелестях «третьего пути»…
   «Мы хотим иметь право соблазнять и быть соблазненными. Во Франции никогда не будет борьбы между полами».
Французская феминистка Сильвьен Агасински – (Sylviane Agacinski)
   «После короля этой страной на самом деле управляет женщина».
Луи XIV

   Недавно, когда я была в Париже, меня пригласили на ужин. Все приглашенные были женщинами, и вид у них был такой, будто они только что закончили заниматься сексом со своими партнерами. Они звонко чокались бокалами, смеялись и говорили о своих мужчинах. Ни одна из женщин не жаловалась и не искала сочувствия по поводу своих отношений с мужчинами, ни одна не высказывала недовольства ими. Напротив, все делились мыслями о достоинствах представителей противоположного пола.

   И обратите внимание, дорогая читательница, что во французском языке, в отличие от английского и русского, не существует выражения «противоположный пол». Это выражение можно, конечно, перевести на французский, но, услышав его, француженки подумают, что вы говорите о макаках или других, возможно опасных, видах обезьян. Мужчин они не считают противоположными нам, хотя те и не такие, как мы. Присутствовавшие на ужине француженки обладали тайным знанием о мужчинах – как телесным, так и умственным. Этих женщин можно назвать Шпионами в доме любви.

   Любители французской эротики, возможно, узнают это название новеллы Анаис Нин[18]. Одна из величайших писательниц XX века Маргерит Дюра́[19] писала:

   «Мужчин надо любить сильно. Очень сильно. Иначе их совершенно невозможно переносить».
   Дорогие читательницы, давайте скажем прямо – во Франции мужчины и женщины действительно любят друг друга. Очень сильно. Между ними нет войны полов, как в Америке. Мужчины и женщины на самом деле хотят быть вместе. Они наслаждаются компанией друг друга. Они вступают в споры и словесные поединки. Обсуждают. Флиртуют. Они желают встречаться при самых разных социальных обстоятельствах. Те из вас, кто хоть раз присутствовали на французском званом обеде или ужине, возможно, были поражены рассадкой гостей в порядке: мальчик – девочка – мальчик – девочка. И это вовсе не блажь хозяйки вечера и не требование французского обеденного протокола (хотя французы знают толк в протоколе).
   Позвольте рассказать вам о первом французском ужине, в котором мне довелось участвовать. Гостей рассаживала хозяйка вечера – киномонтажер Клодин из Бретани. Она стояла около стола, характерно, по-французски, надув губы. Ужин происходил за большим и длинным деревянным столом. Клодин критически осматривала гостей и решала, кто с кем будет сидеть. «Ты сядешь здесь… а ты – с Жан-Клодом… mais non![20] …Полетт, подожди, ты сядешь с Домиником… ты идешь сюда, а ты…»
   Главное, чтобы женщины не сбились в кучу, словно куры. Мужчины тоже не должны уединяться и создавать свои чисто мужские компании. Супругов безжалостно разъединяют и рассаживают по разные стороны стола. Смысл рассадки заключается в том, чтобы создать самое сочное и сбалансированное сочетание полов[21] и разнообразие. Французы убеждены, что разговор (и, конечно, вся жизнь) станет гораздо интереснее, если представителей полов перемешать друг с другом, что приведет к стимуляции интеллектуальной активности, невинному флирту tê te-à-tê te[22] и другим формам спонтанного человеческого общения.
   Тогда действия Клодин по рассадке гостей казались мне слегка надуманными, старомодными и излишними (но в ту пору я еще немногое знала о французских обычаях). Я сидела и думала: «Интересно, что она еще придумает? Раздаст всем бейджики с именами? Зачем такой сложный ритуал? И вообще, почему я обязана сидеть рядом с мужчиной, который крутит свои сигареты размером с хлебную палочку руками и похож на Сартра, только волосы у него лучше?»
   После того как все выпили по первой и вино было снова разлито по бокалам, в мою сторону кинули несколько пробных вопросов. (Все это происходило сразу после скандала Клинтона и Моники Левински. Да, это было давно!) Меня спросили, почему американцев так волнует этот банальный вопрос. Почему такая бытовая мелочь может занимать внимание великой нации? У американцев с головами, вообще, все в порядке? Я не стала углубляться в тему пуританства и его ценностей и коротко ответила: «Je ne sais pas»[23]. В тот вечер я узнала много нового и полезного. Например, что первым литературным описанием минета западная цивилизация обязана Рабле, щипчики, похожие на те, которыми вырывают волосы из ноздрей, за столом могут использоваться для того, чтобы выковыривать улиток из ракушки, а самих улиток гораздо приятнее называть благозвучным французским словом escargot. Похожий на Сартра сосед оказался очаровательным кларнетистом и помогал мне отрезать кусочки от огромной головы chèvre (козьего сыра) и цитировал французского кулинара Жана Антельма Брийя-Саварена[24], сказавшего: «Обед, в конце которого не подают сыр, похож на красавицу с одним глазом». Жена одного из гостей сидела между двумя незнакомым мужчинами, и те постоянно уделяли ей внимание, а ее муж, сидевший на другом конце стола, иногда поглядывал на жену сквозь постоянно увеличивающуюся батарею стоящих на столе пустых бутылок Pommerol[25] и, казалось, был вполне доволен тем, что его вторую половину обхаживают посторонние мужчины.
   Французские мужчины не обижаются, когда незнакомцы ухаживают за их женами и восхищаются ими. Наоборот, мысль о том, что их жены способны возжечь огонь страсти в другом человеке, им льстит. Французским женщинам очень приятно, когда посторонние мужчины обращают на них внимание. Более того, француженки даже предполагают, что с ними начнут флиртовать. Может, было бы даже правильней утверждать, что француженкам не хватает ухаживаний посторонних мужчин. Флирт во Франции живее всех живых, merci beaucoup. Это почти гражданский долг. Это французский легальный наркотик. Это кровь, которая течет в венах французского общества. Флиртуют молодые француженки и представительницы старших поколений. Флиртуют даже феминистки.
   Франсуаза Жиро́[26] однажды написала Бернару-Анри Леви́[27] в короткой, но довольно сумбурной книге «Мужчины и женщины: философский разговор» следующее: «Я уверена, что сделала это спонтанно. Вы молодой и красивый мужчина, и мне захотелось привлечь к себе ваше внимание. Зачем я это сделала? Просто так. Ради одного мгновения удовольствия, радости от того, что я, хотя бы на минуту, могу очаровать другого человека. Должна признаться, что я всю свою жизнь получала удовольствие от того, что могу это сделать».
   Флирт во Франции живее всех живых, merci beaucoup. Это почти гражданский долг.
   Это французский легальный наркотик. Это кровь, которая течет в венах французского общества.
   В Америке понятие флиртующей феминистки – полный нонсенс, но во Франции вы можете столкнуться с этими дамами на каждом шагу. Франция всегда была страной любви, но не будем забывать о том, что в этой стране всегда было и есть много сексизма. Во Франции распространен другой, не воинствующий феминизм. По словам французского историка Моны Озоу́ф, во французском феминизме нет «удивительной жестокости», которая свойственна американскому феминизму. Журналистка Жасти́н ДеЛаси́ так писала в газете New York Times в период расцвета американского феминизма: «Нельзя сказать, что после освобождения француженки сняли с себя «паранджу». Многие действительно сняли лифчики, но сделано это было скорее для того, чтобы показать радость, а не выразить протест против удела женщин».
   Вот так-то. В этой книге мы не можем уделить много места движению суфражисток, но вкратце скажем, что француженки не сетуют на то, что им чего-то не хватает. С другой стороны, то, что они вступают в сделку с мужчинами, не означает то, что они не борются за свои права. Француженки просто наслаждаются своей женственностью. Француженки обладают достаточным здравым смыслом и пониманием мужчин, которое в Америке было утеряно за всеми криками феминисток о необходимости женского освобождения.
   Чтобы это понять, в Америке надо заплатить 500 долл. за семинар, объясняющий современные тенденции лайфстайла, а во Франции можно просто выпить с любой француженкой. Француженка расскажет вам следующее: мужчина – отнюдь не женщина (и, замечу, даже не эму, но об этом чуть позже). Он мыслит не так, как мыслит женщина. Он обрабатывает информацию не так, как мы. И что касается любви, то у него совершенно другая чувствительность и понимание этого вопроса. И если вы будете чересчур настаивать на том, чтобы он начал, как и вы, проявлять свои чувства, то единственное, что у него будет подниматься, это волосы на спине (даже если у него таковых и нет). Остальные части мужского тела от подобных разговоров не будут принимать горизонтального положения. В глубине души мы тоже об этом догадываемся. Нас учили о том, что мужчины – с Марса, а мы – с Венеры. Вот мы и оказались втянутыми в межгалактическую схватку. При этом мы выбиваемся из сил, стараясь сгладить все различия между полами. Давайте приведем аналогию из спорта: мужчины не могут носить специальные лифчики для девочек-подростков, а мы не можем носить суспензорий[28]. Можем, конечно, но выглядеть это будет довольно смешно.
   В общем, француженки хотят соревноваться с мужчинами, и не требуют, чтобы эти соревнования были на равных. Не без некоторого фатализма они признают, что мужчины – далеко не идеальные существа. Мужчины высокомерны, экстравагантны, упрямы, как бараны, и упорно стремятся соблазнить любое существо в юбке. Француженки даже понимают, почему мужчины эмоционально закрыты и прячутся в нору собственных чувств, словно медведи во время спячки. Режиссер Николь Гарсия́ (Nicole Garcia) однажды сказала:
   «В своем молчании мужчины очень даже трогательны. Они закрываются, ни о чем не просят и хотят, чтобы мы их оставили в покое. Они не обладают таким чувством уверенности, не в состоянии выражать и анализировать свои чувства словами, как это умеем мы. Они проявляют себя исключительно действием, и именно в это время я больше всего хочу их понять и разгадать их тайну».
   Разгадка «тайны» не должна стать для вас ударом по голове сковородкой (предпочтительно фирмы Le Creuset). Вся тайна сводится к банальной la différence (разнице) между мужчинами и женщинами. Француженки любят мужчин и даже чувствуют по отношению к ним сострадание. Многие увидят в этом признание правоты мировоззрения древних 1950-х о различиях полов (я – Тарзан, ты – Джейн). Но не будем забывать о том, что запах женщины, любящей мужчин, очень сильный, и в культуре, в которой сложились отношения сотрудничества мужчин и женщин, этот запах является серьезным фактором. В картине режиссера Бертрана Блие́ «Слишком красива для тебя» Бернар (Депардье) женат на сногсшибательной красавице Флоренс (роль которой исполняет модель дома Chanel Кароль Буке́). Однако Бернар влюбляется в свою безвкусно одетую секретаршу потому, что та проявляет восторг по поводу его мужских качеств, в то время как красивая, но холодная жена этого не делает. (Бернар спрашивает жену: «Чего еще остается желать, когда идеал у тебя уже есть?» Видимо, в таком случае желать уже нечего.)

   Благодаря принятому в обществе игривому отношению между полами и давней исторической традиции француженки не только получают удовольствие от флирта, они полагают, что флирт – неотъемлемая часть общения.

   Моя французская приятельница Софи́ однажды заявила: «Если я провела с мужчиной достаточно долгое время, и он не начинает со мной заигрывать, меня это слегка расстраивает».
   Флирт и намек на сексуальность воспринимаются не в качестве угрозы, а в качестве необходимого и обязательного выражения гендерных различий – как взаимное притяжение положительных и отрицательных магнитных полей и как естественное продолжение анатомического строения человеческих тел, в которых штепсель мужчины соединяется с розеткой женщины (мир электрических приборов так и кишит высоковольтными метафорами). Приведу цитату Алэн Гиами́, научного директора Национального института здоровья и медицинских исследований (INSERM[29]) и одного из авторов объемного исследования, сравнивающего отношение к сексу среди французов и американцев, а также специалиста в вопросах либидо: «французы не считают, что флирт и заигрывание являются прямым шагом к сексуальной близости, потому что флирт не обязательно заканчивается сексом». Как интересно! Писательница и критик Элизабет Вайссман описывает флирт, как «высказанное между мужчиной и женщиной обещание коитуса, которое никогда не выполняется».
   Заметьте, речь идет об обещании соития, а не об угрозе сексуальных домогательств.
   Француженкам нравится это «обещание», поэтому намек на секс и соблазн всегда присутствует во всех контактах женщин с любыми мужчинами. Француженкам нравится флирт точно так же, как им нравятся эклеры под стеклом витрины местной boulangerie[30] Француженки знают, что с эклерами надо быть поосторожнее, они вкусны, но полнят. Вот, собственно говоря, и вся разница между нами и ними. То, что американки могут позволить себе расслабиться во Франции, тоже свидетельствует о преимуществах французской культуры. Приведу слова, написанные в блоге одной американкой о том, как она посещала продуктовый магазин: «В прошлом месяце я стояла в очереди на кассу в Carrefour[31]. Передо мной стоял высокий красавец с загаром, который, очевидно, только что вернулся из отпуска. На нем были шорты, туфли для яхтсменов и рубашка поло. Волосы его были взъерошены. Я смотрела, что он покупает, и пыталась определить его семейное положение. Потом я заметила на его руке обручальное кольцо и поняла, что эта птица не про меня. Ну, по крайней мере, в теории. Когда очередь дошла до меня, кассир спросил: «Что-нибудь еще, мадам? Vous êtes avec le monsieur, n’est-ce pas?»[32] Я театрально вздохнула и ответила: «Non, helas!»[33] Мсье Взъерошенные волосы лучезарно улыбнулся, вежливо кивнул и двинулся к выходу.
   Это был чудесный момент, во время которого я почувствовала тепло человеческого контакта. Я никогда бы в жизни не стала себя так вести в родном пуританском Массачусетсе и, в особенности, будучи разведенной женщиной. (Ай-яй-яй!) Но во Франции ты обязан показывать свое восхищение, когда видишь что-то красивое или приятное».
   Действительно, во Франции вы обязаны демонстрировать восхищение при виде прекрасного. Как обязаны наслаждаться «обещанием коитуса», даже если до него дело никогда не доходит. Это совсем не «ай-яй-яй!» Non, non, non[34]. Более того, Элизабет Вайссман считает, что флирт спас отношения между полами в то время, когда во Франции сложилась такая ситуация, что «возникла опасность, что женщины могут кастрировать всех мужчин».
   Француженки живут и любят на территории восприятия мира с точки зрения «мальчик – девочка– мальчик – девочка». Француженкам удалось сохранить первичный смысл слова femme (женщина), которое для нас является корнем слова «феминизм» (пусть на меня обижаются американские феминистки), и поэтому они в меньшей степени приемлют бесполую гендерную уравниловку в отношениях с мужчинами, к которой так стремятся американки. Француженки предпочитают решать сложные проблемы отношений с мужчинами совершенно другими путями.
   «Жесткий эгалитаризм с элементом штрафных санкций у нас не работает», – пишет французская писательница Фабиен Каста-Розас, автор высокоинтеллектуальных книг «История флирта» и «История сексуальности на Западе». «Важно не равноправие, а принцип взаимного сотрудничества. Я могу собрать разбросанные вещи моего партнера или постирать, но я не жду от него, что он возьмет себе за обязанность выносить мусор или делать что-то сравнимое с теми задачами, которые выполняю я сама».
   Моя подруга Сеси́ль выразила эту мысль так:

   «Любовь – это не бухгалтерская отчетность. С любовью бухгалтерский учет не проходит. Нельзя сказать: “Я это сделала для тебя и теперь хочу, чтобы ты для меня сделал вот это”.
   С любовью и сексом такое не получается. Это вам не «ты мне – я тебе». Здесь все не пополам или поровну, наподобие: меняю килограмм сыра на два кило грецких орехов. Счастливая жизнь с мужчиной сводится к соблюдению принципа взаимности и взаимопомощи, но это совершенно не значит, что необходимо ввести эгалитарный закон о том, что все надо делить ровно пополам».
   Все может казаться предельно просто, как теория хаоса или уравнение E=MC2. Но если француженки являются настоящими шпионками в доме любви, следовательно, они немного иначе видят и оценивают различия полов. Американки существуют на диаметрально противоположной стороне спектра, поскольку те же феномены понимают и оценивают по-другому. Этим-то и объясняются разнообразные «смятения любви», которые имеют определенно американский оттенок – как выразилась психоаналитик Даниэль Фломенбаум.
   «Смятения» могут быть самыми разными. Беспокойный трубадур современного материнства Кэтлин Фланаган писала об одном из самых распространенных «смятений». Она высказала предположение о том, что если раньше брак являлся гарантией секса, в наши дни он может оказаться гарантией целибата по причине недовольства женщин тем, что мужчины недостаточно помогают им вести домашнее хозяйство. Фланаган пишет:
   «Американки имеют в своем запасе всего две стратегии борьбы: они могут бесконечно требовать, чтобы их мужья становились более похожими на женщин и больше помогали женам по хозяйству, или замолчать и объявить сексуальную забастовку такой продолжительности, которой бы изумился даже Аристофан. Мужчины, сдающиеся под давлением своих жен и развивающие в себе женские качества (уборка после еды, забота о детях и т. д.), возможно, и радуют свою вторую половину, но это едва ли значительно улучшает их сексуальную жизнь».
   Француженки в большей степени склонны принимать реальность разницы полов, и поэтому не устраивают сексуальных забастовок, а также не стремятся сделать своих партнеров похожими на себя (следовательно, старой и наболевшей проблемы различий не существует). И французские женщины вовсе не считают, что проблему полов надо решать, относясь к мужчинам, как к домашним или экзотическим животным. Так, Эмми Сатерланд описала потрясающий эффект применения на своем муже методов дрессировки животных. Методы очень простые – надо игнорировать плохое поведение и одобрять хорошее. (Между прочим, метод прекрасно работает и на маленьких детях!)
   «Раньше я воспринимала его недостатки (грязное белье, разбросанное по полу) как личное оскорбление, как демонстрацию того, что ему на меня наплевать, – писала Сатерланд. – Но после того, как начала думать о муже, как об экзотическом животном, сумела создать необходимую дистанцию, чтобы более объективно увидеть наши различия».
   Французский Elle ехидно высмеял теорию приравнивания мужчин к животным. Действительно, надо ли сравнивать мужчин с ежиками или улитками для того, чтобы доказать, что они отличаются от нас? Мы же не можем превратить страуса эму в лошадь и точно так же не в состоянии превратить мужчину в женщину. Мне это напомнило слова Барбры Стрейзанд, которая однажды сказала:
   «Почему женщина десять лет старается изменить привычки мужчины, а потом жалуется, что он уже не тот человек, за которого она вышла замуж?»
   Альберт Эйнштейн выразил эту мысль чуть иначе:
   «Мужчины женятся на женщинах в надежде на то, что те никогда не изменятся. Женщины выходят замуж с надеждой на то, что их избранник изменится. И те и другие неизбежно разочаровываются».
   Эйнштейн был человеком действительно незаурядного ума. Американки или пытаются изменить самих себя, или стремятся изменить своих мужчин. Недавно в одном из американских женских журналов появилась статья «Можем ли мы их исправить?» Автор статьи утверждает, что «вместо того чтобы подлатать наших стареющих мужей, мы заняты тем, что гордо демонстрируем их окружающим», и предлагает более мягкий, дзенский и реалистичный подход к мужчинам. Суть этого подхода я бы выразила пословицей: природу нельзя изменить, зато медом можно привлечь больше пчел.
   Bonjour![35] Судя по всему, француженки уже много веков знали эту маленькую банальность. Мари выразилась так:
   «Мужчин можно сравнить со щенятами. Кричать на них бессмысленно. Если им что-то не нравится, они могут начать кусаться. Если ты покажешь им, что ты лучше, они уйдут и спрячутся. Если посадить их на слишком короткий поводок, они будут стараться убежать. Но если более дипломатично и тонко использовать свое умственное превосходство, то они будут вам верны, как коккер-спаниели. Ну а если это не работает, тогда вы, видимо, связались не с тем мужчиной».
   Мысль, конечно, не нова, но от этого она хуже не становится. Действительно, зачем идти на конфронтацию, когда все можно «разрулить» более изящно? К чему пытаться изменить поведение партнера, когда это бесполезное занятие не приведет ни к чему хорошему, кроме потери времени? Зачем постоянно стараться изменить, перестроить, уничтожить, переиначить и починить то, что не сломано? Такое поведение может быть обоснованным, когда вы строите железную дорогу или готовитесь к запуску спутника, но не очень подходит в случае, когда вы налаживаете отношения с далеким от идеала, мыслящим и странным существом под названием мужчина.
   Французская писательница Верони́к Вьенн дает следующий здравый совет: «Смиритесь с тем фактом, что самые близкие люди в вашей жизни ошибаются, ведут себя нелогично и действуют вам на нервы». В общем, смириться надо так, чтобы от этого выиграть. Мне это напоминает сцену из картины «Моя большая греческая свадьба», где мать героини умудряется убедить своего мужа в том, что ее идея принадлежит ему, и таким образом сделать так, как она хочет. Эта женщина говорит: «Мужчина, может быть, и голова дома, но женщина – шея, которая крутит головой, куда ей вздумается».
   Та женщина была гречанкой, так что сделаем на это скидку. Француженки добиваются своего без объявления войны и решают связанные с la différence[36]
   вопросы путем переговоров. Они не стремятся к достижению, как выразилась французская писательница Камилла Лоранс, «противоестественного уничтожения различий, при котором все становятся одинаковыми и фальшиво близкими». Француженки не стремятся переписать внутреннюю программу своих партнеров и не угрожают им всеми земными карами за нарушение пресловутой политкорректности (хотя готовы посадить их в тюрьму по статье «нарушение этикета», если те станут резать сыр ножом для рыбы).
   После возвращения в Штаты мы с сыном случайно наткнулись в эфире на ток-шоу радиопровокатора Томаса Лейкиса[37]. В американском радиоэфире этот персонаж известен своими женоненавистническими взглядами точно так же, как Говард Стерн[38] – сексистскими. В тот день Лейкис был в ударе. «Готовьтесь к появлению очередного поколения мужиков-подкаблучников, которые даже мочатся сидя!» – орал он в микрофон. Я слушала, раскрыв рот, пока мне не пришлось его закрыть, чтобы подумать и потом ответить на вопрос сына: «Мам, а кто такие подкаблучники?»
   Сложно не только объяснить пятилетнему ребенку значение этого термина, но и перевести его на французский. Существует выражение «dominé par sa femme» (буквально «мужчина, над которым доминирует его женщина») или более мягкое «C’est la femme qui porte les culottes» (то есть «в этой паре женщина носит штаны»). Во французском мало унизительных названий мужчин, над которыми доминируют женщины, отчасти потому, что во французской культуре, в отличие от американской, не существует такого серьезного подтекста женоненавистничества. Я слушала, как Лейкис жаловался на положение мужчин, и вспомнила о том, как почти пятнадцать лет назад поэт Роберт Блай призывал американских мужчин вернуться к своим мужским корням, переселиться в палатки в лесу и начать стучать в барабаны. Сейчас Лейкис говорил, по сути, о том же, только более жестко: «закинь ее в постель, трахни и вообще отомсти за свою собственную несостоятельность» («поматрось и брось» – так он выразился). Получается, что американские мужчины за десять лет проделали большой путь от игры на барабанах до биения себя в грудь. Такая тенденция культурного развития не сулит ничего хорошего для любви и секса. Пока Лейкис воинственно орет в микрофон: «Всем нам женщины в душу плюнули и сердце растоптали!», я задаюсь вопросом: к чему стремятся он и ему подобные? Они хотят заниматься сексом и быть любимыми? И вообще, какие у них планы в этой жизни?
   Для французских мужчин это риторический вопрос. Они хотят заниматься сексом и быть любимыми, и у них нет никаких проблем с женщинами. Более того, они даже очень любят особ противоположного пола. Когда подобные американские вопросы социофеминистского толка возникают во Франции (а самые разные американские проблемы рано или поздно возникают во Франции), ответы на них бывают исключительно французские. В специальном выпуске французского издания Elle Вайссман задает следующий вопрос: «Можем ли мы говорить о различии полов, не рискуя быть обвиненными в заговоре против равноправия?» Поборники высокой культуры (как мужчины, так и женщины) хором отвечают: «Да». Камилла Лоранс, посвятившая все свое плодотворное литературное творчество волосатой географии и другим прелестям противоположного пола, идет чуть дальше и поднимает бокал за «тот прекрасный орган, которым природа наделила мужчину». Вайссман присоединяется к этому тосту и пишет: «Да будь благословенен пенис, то самое неоспоримое физическое различие, которое способствует плотному соединению обоих полов».

   Да будь благословенен пенис? Прекрасный орган? Дороти, кажется, мы уже не в Канзасе[39].
   Перед тем как мы щелкнем каблучками красных туфелек, не будем забывать, что француженки уже давно поют дифирамбы «прекрасному органу». Стоит только открыть книгу Анаис Нин «Дельта Венеры», «Историю О» Полин Реаж или «Эммануэль» Эммануэль Арсан, которые были написаны, когда в смысле популяризации секса Америка еще под стол ходила. Из более современных творений на эту тему отметим режиссера Катрин Брейя́, которая первой вывела на экраны кинематографа мейнстрима пенис гигантских размеров в своем противоречивом фильме «Романс»[40]. В книге Кэтрин Милле́́ «Сексуальная жизнь Кэтрин М.» набухающих пенисов тоже вполне хватает. Моим фаворитом этого жанра является более задумчивый пенис в последней книге Верони́к Вьенн «Искусство быть женщиной».
   По словам Вьенн, пенис – очень восприимчивое существо. «Когда пенис понимает, что вы к нему готовы, он начинает веселиться, показывать свою голову и активизироваться. Тот же самый пенис начинает грустить, когда он понимает, что вы чувствуете себя толстой и непривлекательной, недовольны своей новой прической или переживаете по поводу того, что наденете на свадьбу сестры». Это своего рода волшебная лоза, которая прекрасно знает, «когда вы хотите поговорить, а когда – потанцевать, когда мечтаете о том, чтобы вас поцеловали, или о том, чтобы этот вечер никогда не кончался». Судя по всему, пенис знает, когда вы хотели бы, чтобы он перестал танцевать и пошел прибраться в гараже. В общем, если на свете и существует Мыслящий Женский Пенис, он наверняка французский.
   Не знаю, как вы, но лично я не припомню, чтобы американские мейнстрим-медиа воспевали эту часть мужской анатомии. У нас, конечно, говорят о вагинах, но не о пенисах. У нас все еще считается, что мужчины – с Марса, а пенис – часть проблемы отношения полов. Судя по всему, мы не только не хотим, чтобы пенисы веселились, но и не стремимся брать их с собой, когда едем в отпуск. Недавно мой муж заметил рекламу морского круиза, который предлагал пакет «только для женщин». На фотографии группа женщин лучезарно улыбалась на фоне тропического рая. Не помню, какой был написан текст на принте, но муж спросил: «Это что, круиз для лесбиянок?» Не знаю. Знаю только то, что мужчин на картинке не было, и женщины, похоже, были этим очень довольны.
   «Дружественные» фаллосы в Америке не в моде, особенно когда по всей стране предлагают услуги и товары исключительно для групповой женской аудитории, которая хочет провести время отдельно от мужчин. В одной из серий «Секса в большом городе» Шарлотта Йорк произносит: «Я скорее проведу вечер с кроликом, чем с мужчиной». Название книги Морин Дод «Разве мужчины действительно необходимы?» (Are Men Necessary?) говорит само за себя.
   По мнению французов, англосаксы слишком много общаются в однополых группах. У нас есть девичники, вечера «Только для девушек», холостяцкие вечеринки и даже клубы разведенных жен. У нас есть студенческие организации и братства, построенные
   по половому признаку, которые во Франции не существуют и которые, по мнению французов, являются пережитком Средневековья и периода феодальной раздробленности. У нас очень много групп, ассоциаций и объединений, созданных по половому признаку, описывая которые журнал O Magazine вынес в заголовок вопрос: «Не являются ли девочки новыми мальчиками?» Автор этой статьи описывает вечеринку «только для женщин»: «На стойке бара сидели и оживленно беседовали несколько женщин. На них были прозрачные шелковые блузки, глаза их были накрашены, браслеты на руках звенели. Вся эта красота была не для мужских глаз, а предназначена только для людей одного с ними пола».
   Конечно, француженки тоже собираются на девичники и живо обсуждают своих и чужих les hommes[41]. Однако француженки считают, что мужчины должны присутствовать, а не отсутствовать, и не любят сообществ слишком клановых и объединяющих представителей одного пола. Они не любят сегрегацию полов и ситуацию, в которой мужчин сбрасывают со счетов в эстетическом и интеллектуальном плане. Именно поэтому любимый в Америке сериал «Секс в большом городе» не пришелся по вкусу многим француженкам. Писательница и редактор Валери́ Торанья́н писала в книге Pour en finir avec la femme:
   «Секс в большом городе» – это самый популярный пуританский сериал за последние годы. Героини сериала – красивые одинокие женщины, которые совершенно не в состоянии найти себе постоянного партнера. Они так и закончат свою жизнь на высоких каблуках, худые, грустные и совершенно одинокие».
   Героини сериала в конце концов нашли себе постоянных партнеров и остепенились, потому что Голливуд любит счастливый конец. «Секс в большом городе» был во Франции популярным (но популярным был и сериал «Спасатели Малибу», так что поди разберись в этой ситуации). Торанья́н имеет в виду следующее: в сегрегированных группах американских женщин она видит пережитки войны полов и нашего недавнего пуританского прошлого.
* * *
   Франсуаза Жиро́ однажды сказала, что «отношения между двумя полами во Франции были и остаются самыми лучшими в мире, даже несмотря на то, что они не всегда являются идеальными». Действительно, французские мужчины могут быть очень высокомерными, слишком мачо и очень нетерпимыми. Этого можно ожидать в стране, национальным символом которой является петух. Однако вторым символом республики является женщина. Картину Эжена Делакруа «Свобода, ведущая народ», или «Свобода на баррикадах», бесчисленное количество раз воспроизводили на плакатах и репродукциях. Давайте взглянем на эту галльскую богиню, которая штурмует Бастилию с ружьем в одной руке, французским триколором в другой и открытой грудью, которую обдувает пахнущий порохом ветер. Это настоящая французская женщина, фурия во плоти. Во-первых, аксессуары – фригийский колпак и расшитый пояс. Во-вторых, спокойная и уверенная в мужской компании. В-третьих, страстная и политически активная. В-четвертых, топлес.
   Французы называют ее Мариа́нн[42] – эту женщину-свободу на картине Делакруа. Марианн олицетворяет национальные французские ценности. Давайте поговорим о ее груди. «Республика предпочитает большой, более материнский бюст, обещающий щедрость и изобилие», – писал историк и писатель Морис Агуло́н, и добавил, что груди должны быть идеально одинакового размера, что является «дополнительным символом духа эгалитаризма». Оноре Домье́[43] писал о том, что Марианн его собственной кисти является «сильной женщиной с мощной грудью,» и однажды изобразил этот национальный символ в ситуации, когда двое мускулистых мужчин сосали ее гигантскую грудь. После этого во Франции было много изображений Марианн с завидным бюстом кисти самых разных художников.
   Национальные качества французов часто олицетворяют мифические женщины-бунтари, наделенные особыми чертами. Например, Жанна д’Арк слышала голоса. У Марианн были огромные груди. Супермодель Летиция Каста, которая была объявлена последней «реинкарнацией» Марианн, однажды заявила, что ее грудь была «вскормлена» маслом и сметаной. Об оказанной ей чести представлять национальный символ Каста говорила: «Представлять Францию, свободу и идеал женщины – это значит нести чертовски большую ответственность».
   Когда я сама впервые увидела картину Делакруа, меня тоже поразила грудь Марианн, а также то, что она шла в кровавый бой топлес. (Недавно в New Yorker я видела такую карикатуру: мать с маленьким сыном смотрят в Лувре на картину с изображением Марианн. Мать говорит: «Джонни, у девушки проблемы с гардеробом»). Я попыталась найти культурную аналогию Марианн в Америке. Сразу вспомнила Статую Свободы, которая, кстати, была сделана во Франции. Следовательно, по-настоящему американским культурным наследием ее назвать сложно. Ближайшим культурным эквивалентом женского образа американки является разве что дева с вилами на картине Гранта Вуда
   «Американская готика» (American Gothic). Однако дева с картины Вуда абсолютно безрадостна, утилитарна и чопорна, как настоящая пуританка. Она Марианн в подметки не годится. Я думаю, в качестве национального символа конкуренции между Марианн и девой с вилами не будет. Выбор очевиден: Марианн лучше.
   Марианн – не единственный «раскрепощенный» символ Франции. В Средневековье была некая Элоиза, которая так сильно любила Абеляра, что для удовлетворения своей страсти была готова забыть все социальные и религиозные нормы поведения. Потом у французов была Жанна д’Арк, которая, правда, совершала героические подвиги не ради мужчин, а ради того Одного, который всех создал по Своему образу и подобию. Жанна слышала разные голоса, водила в бой войска, и за 19 прожитых лет умудрилась стать мистиком, святой и мученицей. Покровительница Парижа святая Женевье́ва, как и Жанна, была девушкой из народа и имела прямую связь с Богом. Женевье́ва, кроме других совершенных ею чудес, спасла Париж от разорения Аттилой. Можно сделать вывод о том, что бунтарский дух героинь-женщин стал частью национального самосознания и культурного генофонда Франции.
   Кроме упомянутых героинь, женский флаг нации несли многие (уже не фиктивные) женщины, одной из которых была Симона де Бовуар (но о ней позже). Пока скажем лишь, что, несмотря на сексизм, в стране сложилось культурное сочетание женственности и мужской силы, и устои французского общества дают женщинам возможность демонстрировать свою женственность и сексуальность, не «переходя дорогу» чисто мужским ценностям. Можно только позавидовать француженкам, которые выросли в тени гигантского бюста Марианн и ситуации, когда все общество спокойно относится к тому, что женщины могут появляться топлес, в том числе и на баррикадах. Француженки считают сексуальность своим неотъемлемым правом и источником силы. Американки выросли на текстах песни «Я женщина, и мой голос громок» (I Am Woman, Hear Me Roar) Хелен Редди[44].
   В отличие от американок, француженкам нет нужды так громко кричать о том, что они женщины. Как писал французский историк Эммануэль Ле Руа Ладюри:

   «Франция – это в первую очередь очень красивая женщина».
* * *
   Но давайте вернемся в наше время. New York Times напечатал эссе писательницы Кортни Салливен под названием «От одного мужчины к другому: избавляюсь от феминизма», где она описывает сложности поиска партнера как борьбу «с двумя сложившимися стереотипами: мужчины-притеснителя и идеального мужчины». В американской культуре сложилось противоречие в стиле «Красавица и чудовище». «Я находилась в полном недоумении и очень злилась», – пишет Салливен. Как феминистка может лелеять фантазии романтической школьницы? Как можно совместить «ненависть по отношению к мужчинам в целом» с «желанием встретить одного-единственного, с которым все мои мечты осуществятся»? Как можно «стремиться к эгалитаризму», любя и ненавидя мужчин одновременно?
   В конце концов автор понимает, что достичь равноправия малореально. После нескольких неудачных связей она находит мужчину, которого готова принять со всеми его противоречивыми качествами. Салливен «открывает мир, находящийся за пределами жесткой реальности сексизма и розово-романтических фантазий».
   Собственно говоря, этот мир, это измерение между крайностями воинствующего феминизма и романтикой и является центром пересечения координат, где и пребывает большинство француженок. Этот мир по-французски называется le juste milieu[45]. Перевести это понятие сложно, и в качестве возможного вариант я предлагаю «срединный путь[46]». Извините, но лучше ничего не придумала.
   Le juste milieu француженок – это сочетание горячей латинской души с холодным картезианским рассудком. Это территория, посередине между крайностями агрессивного феминизма и представлениями романтической кукольной барышни, посередине между принцессой и порнозвездой. Благодаря le juste milieu женщины не сжигают лифчики и не закладывают в них носок, чтобы грудь казалась больше и объемней. Здесь можно быть феминисткой и по-женски чувственной. Быть традиционалистом и любить секс. Здесь допустимы семейные ценности и можно быть безнравственным и развратным. Можно подчиняться и стремиться подчинять. Можно быть послушной и быть непокорной. Le juste milieu избегает экстремальной поляризации взглядов и моральных устоев, жесткого разделения на хороший – плохой, правильный – неправильный. Мы подробнее поговорим об этом чуть позже, но это мир, где романтические возможности не обязаны быть эмоционально безопасными. Страсти позволительно перевесить разум, а получаемый опыт может быть важнее твердо принятого решения о том, что надо или не надо делать.
   Романтические связи, флирт и измены не обязательно опасны и могут выражаться в форме незапланированных и приятных провокаций на основе различия полов.
   Французское общество далеко не идеально, но, по словам Моны Озоуф: ему «свойственно фундаментальное стремление к равенству между людьми, а также уважение к различиям между ними. Различия между людьми никого не удивляют, и использовать эти различия надо для достижения собственного счастья. Люди спокойно могут соблазнять друг друга и пользоваться открытостью и отсутствием обязательств в любовных отношениях, использовать бесконечные возможности страсти для своей пользы».
   Так что когда француженки говорят «Vive la différence!»[47], они имеют в виду именно это.
   Если француженка хочет переспать с мужчиной после первого свидания (если он ей нравится и она чувствует к нему влечение), то она это сделает. Почему бы и нет?
   Ведь все на самом деле просто. Это мы думаем, что все очень сложно и запутанно. У француженок нет в этом смысле ни комплексов, ни чувства вины.
   «Амазонки и ангелы»
   О нашем пуританском прошлом написано уже так много, что предмет дискуссии стал фригидным и оказался заживо погребенным под весом своей собственной значимости. Однако, как писал Уильям Фолкнер: «Прошлое не мертво. На самом деле оно даже и не прошлое». Так что мы по-прежнему продолжаем танцевать старые танцы.
   Алэн Гиами́ так выразилась во время нашего разговора по телефону: «В вашем обществе мужчины и женщины социально разделены. Это очень важное различие между нашей культурой и вашей англосаксонской. В вашей культуре слишком много гомосоциальности». Да простит ее бог за ужасно антропологическое определение, однако в смысле «гомосоциальности» она, видимо, права. Для французов прошлое всегда очень сексуально и всегда живо, поэтому давайте вспомним, что происходило там несколько веков назад. В XVII веке во Франции было если не равноправие, то очевидное сотрудничество и взаимодействие между представителями двух полов. Литературные салоны в те времена держали именно женщины. Складывалось замечательное сочетание красоты и ума, появлялись «литературные» пары, одной из которых были Вольтер и мадам де Шателе́. Царила политизированная и сексуально заряженная атмосфера, предоставлявшая огромные возможности для создания liaisons dangeureuses (фр. опасных связей), и французам такое положение вещей очень нравилось.
* * *
   Несмотря на период Великой французской революции (не лучшее время для любви и секса), во Франции сложилась культурная среда, совершенно отличная от англосаксонской традиции Англии и США (если не считать несколько примеров активного сотрудничества англосаксонских женщин с мужчинами вне спален). Во Франции француженки активно участвовали в интеллектуальной дискуссии. Так что культурные различия между пуританами и сторонниками свободы, а также причины появления вечеров в барах и дискотеках исключительно для женщин были заложены еще давным-давно – во времена чепчиков и камзолов.

   Томас Джефферсон, сравнивая раскрепощенных парижанок и скромных кукольных американских девиц, сказал: между ними «разница, как между амазонками и ангелами».
   И Джефферсон громко жаловался на то, что француженки используют свои женские прелести для влияния на мужчин, стоящих на самой вершине государственной иерархии. «Нежные женские бюсты не предназначены для участия в управлении делами государства, – писал он. – Француженки переоценивают свои силы и не думают о собственном счастье, когда они покидают сферу своего традиционного влияния и начинают внедряться в политику». Француженки без энтузиазма отнеслись к этой оценке американского политика. Мадам де Сталь[48] действительно позволяла себе чуть больше, чем мог одобрить Джефферсон. Однако сама де Сталь была на 23 года младше американского политика и считала группы людей, сегрегированные по англосаксонским принципам и состоящие из представителей одного пола, «некомфортными и холодными». По словам историка Моны Озоуф, мадам де Сталь придерживалась мнения о том, что «в таких обществах теряется стереофоническое богатство взаимоотношений между двумя полами».
   Через некоторое время после того, как де Сталь произнесла эти слова, американки по многим параметрам перегнали своих французских сестер в вопросе равноправия полов. Однако благодаря тому, что французы склонны отделять личное от общественного, вопрос равноправия полов в этой стране стал развиваться путем, отличным от англосаксонского. Известный французский автор и критик Мишель Сарде́ писал, что во Франции «феминизм оказал минимальное влияние на отношение между мужчинами и женщинами и стремление к равноправию здесь равно по своей силе желанию сохранить различия между полами». О равноправии полов во Франции говорят исключительно с точки зрения работы и профессиональной деятельности, при этом люди хотят сохранить различия «в частной жизни: в вопросе сексуальности, чувств и каждодневной жизни. В Штатах личное является политическим. Сексуальная жизнь президента США интересует всех граждан его страны, а женщины требуют равноправия и на рабочих местах и в кровати. Воинствующий феминизм во Франции оказал влияние на отношения полов в гораздо меньшей степени, чем в США».
   Каждому свое[49].

   «Стереофоническое богатство взаимоотношений между двумя полами» и особая французская разновидность феминизма, выдвинутые де Сталь два века назад, прекрасно сохранились и в наше время. У меня в моем американском детстве было мало опыта «стереофонического богатства». Помню, что даже на пике феминизма мальчиков и девочек часто разделяли (в частности, отдельно для мальчиков и девочек показывали фильмы по сексуальному обучению).

   Давайте галопом по Европам рассмотрим, что писали другие выдающиеся люди по вопросу равноправия полов. Алексис де Токвиль[50] так характеризовал положение дел в США: «Америка является единственной страной в мире, в которой предприняты самые жесткие меры для разделения полов. Здесь хотят, чтобы представители обоих полов шли одинаковыми шагами, но по совершенно разным тропинкам».

   Эдит Уортон[51] жила во Франции вдалеке от своих американских сестер и написала слова, не самые для них лицеприятные: «Американские женщины говорят только для самих себя и пребывают главным образом в обществе друг друга, поэтому можно утверждать, что по сравнению с женщинами, играющими социальную и интеллектуальную роль в жизни мужчин, они ведут себя словно дети в детском саду». (Ой, как больно!)
   Симона де Бовуар посетила США и была неприятно поражена тем, что американские мужчины и женщины жили, казалось, в совершенно различных социальных средах. Озоуф пишет: «Де Бовуар пригласили на ужин две молодые, независимые и незамужние американки. Де Бовуар не понравилась атмосфера в их доме, который пропах одиночеством. Ужин прошел в «горьком отсутствии», а еда в компании женщин без мужчин была грустной. Де Бовуар поняла, что разделение полов в Америке объясняется тем, что американские женщины занимают вызывающую позицию по отношению к мужчинам, которых воспринимают как своих заклятых врагов… Тем не менее де Бовуар не изменила своему мнению о том, что отношения с мужчинами могут быть легкими, приятными и счастливыми».

   Легкие, приятные и счастливые! Понимаете?

Глава 2
Тайна

   О многочисленных ярких оттенках серого, что значит иметь бесконечную палитру состояний любви, о силе подразумеваемого, опасностях «свиданий», политики секретности, соблазнительных прелестях внутренней жизни, что значит, когда меньше значит больше, а также о том, что неважно, как вы завязываете платок на шее, гораздо важнее, что у вас в голове…
   «Цивилизованным человеком движет не возраст и красота, а желание раскрыть тайну и преодолеть препятствия».
Пруст
   «Любовь – это чувство с огромным множеством вариаций».
Рауль де Росси де Сале (RaouL de Roussy de Sale)
   «Любовь заключается в нюансах».
Бенжамен Констан (Benjamin Constant)

   Любовь слепа, и все мы крепки задним умом. Не удивительно, что у человека столько проблем. У французов существуют свои представления и идиоматические выражения о любви. Есть одно, которое лучше всех остальных иллюстрирует французский взгляд на любовь, и оно означает нечто вроде «бесконечная палитра любовных чувств». Об этом я узнала от Сандрин, которую повстречала в парижском парке Бют-Шомон однажды осенью. Сандрин была обычной 13-летней девушкой, влюбленной в мальчика по имени Пьер.
   После того как Сандрин поведала мне о многочисленных завидных качествах Пьера (он мог, оказывается, читать стихи на гаэльском), она сорвала цветок и стала один за другим срывать его лепестки. К моему удивлению, я не услышала от нее знакомое «любит – не любит». Вместо этих слов Сандрин говорила: «Он любит меня немного, сильно, страстно, как сумасшедший, совсем не любит». Я подумала, что Сандрин неглупая девочка, но позже оказалось, что эти слова не были ее личным изобретением. Именно так француженки уже давно гадают на лепестках цветов:
«Он любит меня немного,
сильно,
страстно,
как сумасшедший,
совсем не любит»[52].

   Как же это нечестно! У американок не очень широкий выбор, лишь крайности: любовь или ее полное отсутствие. А вот маленькая француженка уже понимала, что в любви бывает тысяча оттенков. Мы мечтаем о кольце на пальце и звоне церковных колоколов, а француженок вполне устраивает разнообразие оттенков чувств и неопределенность. Если мы выросли с представлением о том, что мир может быть только черно-белым, то у француженок мир всегда непостижимо многообразен.
   Я вспомнила дни моей юности, когда сама гадала по лепесткам и сталкивалась с грустным фактом выбора «любит – не любит», и подумала о том, как бы моя жизнь могла сложиться, если бы я могла выбирать из многообразия палитры. Пусть, дорогая читательница, метафора о лепестках послужит нам хорошим примером. Что ж, давайте двигаться дальше.
   В забавном романе Стивена Кларка «Год в дерьме» (A Year in the Merde) рассказывается о Поле Весте – англичанине, который попадает в командировку во Францию. Пол прилагает массу усилий для того, чтобы переспать с француженкой, но все напрасно. Он не понимает француженок и сетует: «Я вообще не представляю, что происходит. Что им нужно – интеллектуальная прелюдия акта? Их привлекает только секс с умным и интеллигентным человеком? Или они просто ждут, когда на них набросятся?» Видимо, никто не рассказал бедному англичанину о многообразии гаммы чувств, и поэтому я сама возьму на себя обязанность ему все это объяснить.
   Француженки обычно никому не показывают свои карты. Они не делятся своими сердечными тайнами с кем попало и не выкладывают за пять минут историю всей своей жизни на ТВ-передаче наподобие той, которая была у Опры Уинфри. Они не распространяются о том, кого принимают в своем «секретном саду», и даже не говорят о том, где на распродаже купили свою юбку. Француженки (и французы) – не публичные люди и считают, что личное должно оставаться личным. Их «секретные сады» растут не на ярком солнце, а в прохладной тени самых разных гамм и оттенков. Англичанин Пол мог бы задать вопрос: «Если француженки такие сексуальные и раскрепощенные, то почему же они в жизни кажутся такими холодными?» Объясняю почему: они явному предпочитают подразумеваемое, контексту – подтекст, открытости – скрытность. Получается, что они – полная противоположность нам, американцам.
   Мы мечтаем о кольце на пальце и звоне церковных колоколов, а француженок вполне устраивает разнообразие оттенков чувств и неопределенность. Если мы выросли с представлением о том, что мир может быть только черно-белым, то у француженок мир всегда непостижимо многообразен.
   Мы любим, чтобы все было четко и понятно, поэтому с этим вопросом нам не так уж просто разобраться. Давайте пока рассмотрим что-нибудь попроще и поконкретней, например шейные платки.

   Женщины всего мира всегда с завистью смотрели на то, как француженки завязывают и носят платки. Платок – это флаг независимой элегантности, повязывать и носить который лучше француженок не умеет никто.
   Женщина, проносящаяся с любовником в открытом кабриолете по дороге вдоль Средиземноморского побережья, обязательно бывает в шелковом платке, который развевается за ее спиной, словно сумасшедшая фата. На самом деле платок – это полная противоположность фате. Фата – это драгоценный династический символ клятвы быть вместе до смерти. А шейный платок говорит, что его владелица плевать хотела на такие условности.
   Про платки француженок написано очень многое, включая даже статью в Wikipedia. Однако главное в платке – это не платок comme ça (фр.: сам по себе) и даже не способность француженок выглядеть сексуально без косметики, есть пирожные, фуа-гра, сыр и не толстеть. Нет, главное здесь другое.
   Смысл в том, что меньше – значит больше.
   Все, без сомнения, неоднократно слышали эту фразу. Но что она на самом деле означает? Давайте попробуем поменять местами слова в этой фразе. Если меньше значит больше, то получается, что мы можем добиться большего результата при меньших усилиях. Больше страсти, и меньше планирования. Больше любви и близости, и поменьше информации и слез. Больше свободы, и меньше обязательств. И, конечно, больше стиля при меньшем количестве вещей.
   Чтобы лучше понять этот французский принцип, давайте рассмотрим картину режиссера Клер Денни́ под названием «Вечер пятницы» («Vendredi soir»). Вот что зритель видит на экране: мужчина застрял в машине в чудовищной парижской пробке. Молодая женщина идет по улице, садится в его машину и просит, чтобы он ее подвез (не будем задумываться о том, что в такой пробке женщина быстрее бы дошла до Мадрида, чем переехала на другой берег Сены). Практически на протяжении всего фильма мужчина и женщина молча сидят в машине. Потом они оказываются в отеле. Они занимаются любовью, потом читают друг другу хайку по-французски, едят пиццу, опять занимаются любовью и прощаются. Что произошло? После этой встречи героиня (некрасивая, но очень милая) идет по парижским улицам в неизвестное ни нам, ни ей будущее. На ее лице загадочная улыбка. Она только что оставила своего любовника в отеле и даже не знает, как его зовут. Что это за свидание? Кто он? Где он работает? Увидятся ли они снова? Это начало длительных отношений или разовая акция? Она вообще взяла у него номер мобильного телефона?

   Если нашей французской героине глубоко наплевать на эти формальности, то зрителю нет. Мы не любим открытых развязок и непонятных ситуаций. Нам не нравится, когда мы ничего не понимаем. Мы не приемлем единичные любовные встречи с кем угодно, за исключением Джорджа Клуни (при желании можно вписать имя другого любимого актера). Мы готовы принять все разнообразие оттенков любви только в случае, если понимаем, к чему все это ведет. Англосаксы не любят неопределенности, они любят то, что вырублено в камне. Нам важно иметь четкие цели и достигать определенного результата. Кто этот мужчина – любовник или будущий муж? Он меня любит или нет?
   Для француженок больше – значит меньше. Больше страсти, и меньше планирования. Больше любви и близости, и поменьше информации и слез. Больше свободы, и меньше обязательств. И, конечно, больше стиля при меньшем количестве вещей.
   У нас нет ответов на эти вопросы. Мы полагаемся на здравый смысл и накопленный опыт поколений, которые жестоко в корне искореняют все возможности неожиданных и случайных связей и полностью списывают со счетов все ситуации, которые не приведут к браку, а способны лишь удовлетворить нашу чувственность. Возможность неожиданных встреч, многозначных по своей природе, исчезает. Мы остаемся в своих одиноких садах, и единственным руководством по внебрачным отношениям со взаимным согласием обоих партнеров является черствое, как засохшая корка хлеба, определение апелляционного суда Сан-Франциско. Вот оно: «Встречающиеся люди или находящиеся в отношениях индивиды по обоюдному согласию имеют любовную связь, проявляют растущий интерес друг к другу, ожидают, что их взаимный интерес по отношению друг к другу будет расти, а также эта связь уже выдержала проверку временем определенной продолжительности, а частота общения и встреч дает возможность утверждать, что отношения людей не являются случайными».
   В отличие от француженок, мы терпеть не можем неопределенности. Нам важно иметь четкие цели и достигать определенного результата. Кто этот мужчина – любовник или будущий муж? Он меня любит или нет? Как будут развиваться наши отношения? Нам нужны ответы на эти вопросы!
   Excusez-moi![53] Я двумя руками «за» «любовную связь и проявления растущего интереса друг к другу». Да и кто бы стал против этого возражать? Когда я была моложе, у меня были свои raison d’être (фр.: причины) создания и поддержания «постоянных отношений». Меня привлекала твердость и конкретность слов «постоянные отношения». У меня был мальчик, и наши отношения были «постоянными». Неважно, что мне тогда было всего 14, у мальчика на зубах стояли брекеты, а наши сверстники боролись с прыщами и тампонами (все то время, когда отношения между ними не были постоянными).

   Для нас цель «постоянных отношений» была проста – постоянно развивать их так, чтобы они привели к заключению брака.
   Все стремились к тому, чтобы пройти как можно быстрее фазу «игры в любовь», при этом минимально задеть свои чувства и привести ситуацию к финальному обмену кольцами. Любые советы, стратегии и правила «экспертов по отношениям» и гуру в сердечных вопросах сводились к тому, чтобы выиграть в любовной игре, цель которой была всем очевидна.
   Во Франции цель любовной игры несколько иная. Это вовсе не значит, что француженки не влюбляются. При мысли о любви, точно так же, как и у нас, их сердца начинают учащенно биться. Однако они не стремятся к четко определенным и обозначенным отношениям, созданным по советам экспертов, гуру и консультантов. Француженки обладают завидной терпимостью к аморфности, неопределенности и загадочности и не склонны, в отличие от нас, всегда доводить отношения до единственного логического с нашей точки зрения финала, то есть подписей на брачном контракте.
   Впервые я ощутила разницу наших культур, когда была совсем молодой и встретила в Америке молодого французского студента, приехавшего по студенческому обмену. Он учился в одной из элитных школ Парижа, в которую попадают еще до своего рождения. Видимо, в такие школы берут детей из семей, предки которых были известны еще во времена короля франков Карла Великого. Я сразу поняла, что он француз, потому что он носил сандалии с носками и не выглядел смешно. Этого студента звали Жан-Марк, и я была уже без ума от одного дефиса в его имени. В то время я находила особую привлекательность во французских составных именах, написанных через дефис. Мне нравилось то, что их имена были как бы «два в одном».
   Так или иначе, Жан-Марк был моим соседом по классу в студенческие времена. После заумной лекции профессора по семиотике он пригласил меня на обед. Я приняла его приглашение. Мы пришли в небольшое кафе, и Жан-Марк вел себя исключительно галантно. Он открывал передо мной двери. Он заплатил за обед. Его поведение было старомодным на грани фола.
   Мы провели вместе остаток дня и к вечеру оказались в моей квартире.
   Тут Жан-Марк сделал очередную невероятную вещь… он приготовил мне ужин в моей собственной кухне!
   Замечу, что эти события происходили задолго до появления на ТВ-экранах знаменитостей (вроде Джимми Оливера) в кухонных фартуках и массы передач о том, как надо готовить. В те времена мужественной считалась полная неспособность мужчины поджарить себе яичницу. В этом смысле Жан-Марк казался чуть ли не голубым. Здесь давайте немного отвлечемся, чтобы поговорить о французских мужчинах.
   Французские мужчины очень сильно отличаются от американского мужского идеала. Генри Джеймс[54] однажды заметил, что среднестатистический француз «настолько сильно отличается от среднестатистического англичанина, что нетрудно поверить в то, что они никогда не смогут понять друг друга». Заметить француза на американском пляже проще простого – на нем надеты микроскопические плавки, а не широкие американские шорты ниже колена, в которых можно незаметно провезти до десяти килограммов контрабанды. Французы целуют в щеку, носят шейные платки, умеют готовить, читают Пруста и согласно данным опроса французского издания Children’s Magazine, 38 % из них было бы интересно хоть раз… забеременеть (для сравнения: среди француженок забеременеть мечтают все 100 %).
   Однако пусть иной внешний вид и поведение французов вас не обманывают. Несмотря на ряд качеств, которые американские мужчины сочли бы женственными («эй, братан, что бикини надел?»), французы ведут себя как мачо и придают значение своим мужским достоинствам не меньше, чем любой Том, Билл или Гарри. Моя подруга Натали выразилась так: «Французские мужчины не чувствуют необходимости демонстрировать свою мужественность, как американские. Француз не обязан пить пиво, играть в футбол и вообще жить сообразно традиционным мужским стереотипам, существующим в США».

   Автор книги «Шестьдесят миллионов французов не могут ошибаться» (Sixty Million Frenchmen Cant Be Wrong) Жан-Бенуа Надо́ (Jean-Benoit Nadeau) сказал мне по телефону, что все эти мужские метафоры уходят корнями в XIX век, когда «американцы приезжали во Францию для того, чтобы познакомиться с чертами человека Возрождения. Они читали поэзию, учились говорить по-французски, учились фехтованию и знакомились с искусством. Начиная с 1850-х гг. наметилась другая тенденция. Человек Ренессанса постепенно сменился Marlboro Man’ом. Мужчины теперь посещали Францию, чтобы заниматься сексом и куражиться. А все те, кто в США вел себя, как человек эпохи Ренессанса, стали вызывать много вопросов. Во времена моей юности мы всех «сомнительных» типов называли европейцами или голубыми. Однако во Франции и сейчас полицейские, пожарные и члены отрядов по борьбе с терроризмом не выглядят такими накачанными, как их коллеги в Америке. Во Франции все наоборот – здесь про качка скорее подумают, что он голубой. Во Франции сохранился идеал гармоничного и всестороннего человека эпохи Возрождения, и он оказывает сильное влияние на то, как люди относятся к любви и сексу».
   В культуре, где повседневной нормой является близость и взаимное обожание между полами, где рамки дозволенного идеала каждого пола гораздо шире – люди переживают любовь и секс с большей радостью и свободой.

   Но вернемся к Жан-Марку. В тот вечер на кухне в моей квартире мой новый французский друг решил приготовить для нас кассуле[55]. Должна признаться, что тогда я понятия не имела, что такое кассуле, не говоря уже о том, где найти необходимые продукты для его изготовления. (Я пишу эти строки, и мне немного стыдно, словно я признаюсь в том, что не читала «Гарри Поттера» или забыла надеть нижнее белье на выпускной вечер). В то время содержимое моего холодильника являлось демонстрацией калифорнийского фанатизма здорового питания. Там были бутылочки с подозрительного вида напитками для очистки организма, пилюли витаминов размером с банан и несметное количество лоточков с пророщенной люцерной. (Жан-Марк взял в руки один лоток, критически осмотрел его содержимое и безапелляционно заявил, что во Франции такую пищу скармливают домашнему скоту.) К счастью, у меня на кухне оказалась большая глиняная миска, которую я использовала в качестве вазы для фруктов. Жан-Марк осмотрел мою кухню и покачал головой. Моя кухня была очень несексуальной.
   В конце концов Жан-Марк нашел все необходимые для кассуле ингредиенты за исключением гусиного жира. (В тот момент я была противницей гусиного жира. Вскоре после этого я изменила свое мнение.) В тот памятный вечер из заблудшего вегетарианца я превратилась в мясоеда-энтузиаста. Не уверена, что на тот момент я знала фамилию Жан-Марка, а если бы и знала, то, скорее всего, не сумела правильно произнести. Не буду рассказывать вам о том, легла ли я тогда с ним в постель, потому что это аморально, да и всю информацию подобного толка я буду описывать в третьей главе. Несмотря на то что я практически ничего не знала о Жан-Марке, он предложил мне возвратиться с ним в Париж. Но ведь мне о нем ничего не было известно! Даже если бы поехала с ним в Париж, я не представляла, чем все это могло закончиться – стал бы он моим любовником, мужем или остался предметом шутливого разговора во время коктейлей перед ужином.

   После этого вечера я долго обсуждала с подругами детали произошедшего. Подруги анализировали мое поведение с точки зрения последних изысканий и учений самых модных в США консультантов, писателей и гуру любовных отношений. Я уже совершенно не помню, что именно советовали эти светочи-специалисты отношений между мужчиной и женщиной. Но ни одна из их методик (будь то «12 шагов», «6 золотых правил», «9 бесценных инструментов», «13 ключей счастья» и т. д. и т. п.) не признавала отъезд в Париж с малознакомым французом, который носит микроплавки и читает Пруста, хорошо обдуманным поступком, прямиком ведущим в райские кущи.

   Вспоминая каждую минуту нашего с ним общения, я задавала себе вопросы: Что он имел в виду?
   В какую сторону развиваются наши отношения?
   (На самом же деле зачем было ломать себе голову, когда можно ответить на эти два вопроса так: «ничего особенного» и «кто его знает»?)

   Мои подруги разделились на два лагеря. Одни говорили: «О, боже! Он живет в Париже! Чего тебе еще надо?» Другие резонно спрашивали меня: «Ты что, с ума сошла?»
* * *
   Французский философ Блез Паскаль однажды сказал: «У сердца есть своя логика, которую обычная логика отвергает». Он имел в виду, что неведение – это благо, но выразился изящнее. Как бы там ни было, через полгода после описанных событий я сидела на борту самолета компании Air France, вылетающего в Париж. Я путешествовала налегке: одна кожаная куртка, пара джинсов и свитеров, потрепанный словарь Larousse… Можно сказать, что весь мой багаж был интеллектуального плана.

   Я вошла во французские будни Жан-Марка, совершенно не понимая, что у него уже есть налаженная жизнь, в которой в большом количестве присутствовали француженки. Этих француженок была просто тьма, они висели на нем, как яблоки на яблоне, и каждая из них, вероятно, имела на него свои планы, и многие из них наверняка были в состоянии приготовить вкусный кассуле. Вид у француженок был такой, словно они имели большой опыт со всеми бесконечными оттенками чувств. Не буду утверждать, что эти француженки все были кокетками (коими иностранцы часто представляют француженок), но они, без сомнения, были искушенными женщинами, в компании которых я чувствовала себя на десять лет младше. (А когда тебе всего 20, не очень приятно чувствовать себя так, словно тебе 10.) Среди этих женщин особенно выделялась одна по имени Клое. Эта Клое очень любила Жан-Марка. Очень-очень.

   Клое носила короткую стрижку и имела орлиный римский нос. Она не была записной красавицей, но у нее были красивые ноги, которые она неизменно демонстрировала, чаще всего в ансамбле с черной мини-юбкой. Клое выросла, маринуясь в соку тесных связей двух полов, о котором вы читали в первой главе. По сравнению с ней мои гендерно-нейтральные и полностью обезжиренные представления об отношении полов были слегка… как бы лучше выразиться… провинциальными. Я не понимала ее отношений с Жан-Марком. Они хохотали по пустякам. Продвигаясь по плотно набитой гостями квартире Жан-Марка, Клое клала руки на его бедра и отодвигала его для того, чтобы пройти мимо. Такое поведение Клое казалось мне необычайно развязным и сексуальным. Какие отношения были у нее с Жан-Марком? Были ли они просто друзьями или больше, чем друзьями? Насколько постоянными были их отношения? Однако вопрос постоянности отношений во французской квартире, в которой чувственность сгущалась и висела, как густые тучи над потолком, представлялся, по меньшей мере, детским.

   Однажды вечером после изрядного количества бокалов Кот-дю-Рон[56] я завязала с Клое разговор, не учтя, что мое желание разведать ситуацию может быть встречено молчанием или замалчиванием фактов. Наш разговор прошел приблизительно так:

   Я: Клое, а давно ты знакома с Жан-Марком?
   Клое: С Жан-Марком? Ой, очень давно.
   Я: Скажи, а вы были вместе?
   Клое: Что ты имеешь в виду под словом «вместе»?
   Я: Ну я имею с виду, что вы брали определенные обязательства по поводу друг друга.
   

notes

Примечания

1

   Англ. Coneheads – серия скетчей об инопланетянах, показанных в начале 1990-х гг. в лучшей американской юмористической ТВ-передаче Saturday Night Live (SNL). Позже был снят полнометражный фильм в духе этих скетчей. – Прим. перев.

2

   Буквально: «Я собираюсь съесть мой обед» – фраза построена грубовато, т. е. в типично американском стиле. – Прим. ред.

3

   Англ. back-packer – малобюджетный турист с рюкзаком. – Прим. перев.

4

   Франц. – городской район. – Прим. перев.

5

   Франц. буквально переводится «я не знаю что» и означает, что человек хочет выразить нечто трудно выразимое словами. – Прим. ред.

6

   Да, я понимаю, что норманны покорили англосаксов много столетий назад и с тех пор многое изменилось. Я использую термин «англосаксы» или приставку «англо» как обозначение культурной среды США и стран, исторически входивших в британскую сферу влияния, и для обозначения англофилов. Каюсь перед всеми поборниками лингвистического пуризма, виновата. – Прим. автора.

7

   Франц. «новые романы». Здесь в смысле «дань моде, литературное направление». – Прим. ред.

8

   Рив Гош – Прим. ред.

9

   Шикарно, изыскано.

10

   Франц. парижанка.

11

   Bergson (1859–1941) – французский философ и психолог, представитель интуитивизма и философии жизни.

12

   Ralph Waldo Emerson (1803–1882) – американский эссеист, поэт, философ, пастор, общественный деятель и мыслитель.

13

   Washington Irving (1783–1859) – выдающийся американский писатель-романтик, которого часто называют отцом американской литературы.

14

   Умение, искушенность.

15

   Спасибо большое.

16

   День добрый.

17

   Centre National de la Recherche Scientifique.

18

   Anaïs Nin (полное имя – Анхела Анаис Нин-и-Кульмель, 1903–1977) – американская и французская писательница, известная своими эротическими романами и дневником, который вела более 60 лет.

19

   Marguerite Duras (1914–1996) – французская писательница, сценарист, режиссер и актриса.

20

   О, нет!

21

   Во французском языке слово «пол» («genre») имеет много других значений и теряет прямолинейность, свойственную английскому эквиваленту. Французское слово «genre» является сексуально нейтральным – почти как научное понятие «гендер», т. е. имеет скорее социальный, а не биологический смысл. – Прим. автора.

22

   Тет-а-тет – с глазу на глаз.

23

   Я не знаю.

24

   Jean-Anthelme Brillat-Savarin (1755–1826) – французский философ, кулинар, юрист, экономист, политический деятель и музыкант. Автор знаменитого трактата «Физиология вкуса».

25

   Помероль – винодельческий регион Бордо.

26

   Françoise Giroud (1916–2003) – актриса и писательница.

27

   Bernard-Henri Lеvý, широко известен как BHL, род. в 1948 г. – французский политический журналист, философ и писатель.

28

   Поддерживающая повязка (бандаж) для мошонки, используется для профилактики спортивной травмы. – Прим. перев.

29

   Institut national de la santé et de la recherche médicale. – Прим. перев.

30

   Булочная-кондитерская.

31

   Крупная французская и международная ритейлерская сеть. – Прим. перев.

32

   Вы же вместе с этим мсье, не так ли?

33

   Увы, нет!

34

   О, нет, нет, нет.

35

   Здрасте!

36

   Разница (здесь – разница полов).

37

   Thomas Leykis, род. в 1956, в 1994–2009 гг. вел The Tom Leykis Show на общенациональном радио, с 2012 г. передача ведется в форме подкаста. – Прим. перев.

38

   Howard Stern, род. в 1954 – американский теле– и радиоведущий, юморист, писатель.

39

   Известная цитата из классической книги Фрэнка Баума «Волшебник из страны Оз» (The Wonderful Wizard of Oz). – Прим. перев.

40

   В русской версии фильм известен как «Романс Х». – Прим. перев.

41

   Мужчины.

42

   Ее имя Marianne по-французски произносится скорее Марья́нн. – Прим. ред.

43

   Honoré Daumier (1808–1879) – французский художник-график, живописец и скульптор, крупнейший мастер политической карикатуры XIX века.

44

   Helen Reddy, род. 1941 – австралийская вокалистка, композитор, автор текстов. В 1972 г. ее сингл с феминистическим гимном «I Am Woman» продавался миллионными тиражами. – Прим. перев.

45

   Золотая середина (буквальный перевод: «точно посередине»). – Прим. ред.

46

   Буддистское понятие. – Прим. ред.

47

   Да здравствует отличие!

48

   Баронесса де Сталь-Гольштейн (1766–1817) – знаменитая французская писательница. – Прим. перев.

49

   Во Франции существуют fraternité, paternité и maternité (братство, отцовство и материнство). Во французском языке нет однозначного перевода выражения «сестринские отношения», да и самого культурного феномена, переданного этим выражением. Если в Америке женщины зачастую воспринимают мужчин, как врагов, то француженки, не соединенные между собой макраме связей (часто построенных не на любви к мужчинам, а на жалобах на них), скорее воспринимают в качестве врагов других женщин. Мишель Сарде́ (Michèle Sardè) в книге «Спальня как поле битвы» (De l’Alcôve à l’Arène) пишет, что в том, что француженки очень любят своих мужчин, есть две стороны медали. С одной стороны, француженки на протяжении веков «всегда были рады украшать дома и кровати своих мужчин». С другой стороны «они так сильно любили своих мужчин: мужей, отцов, сыновей и братьев, что игнорировали любовь других женщин». Француженки относятся к представительницам своего пола снисходительно и без особого уважения, и от этого каждая женщина только теряет». То есть эти femmes fatales (фр. роковые женщины) могут оказаться фатальными друг для друга, что и объясняет некоторую холодность, иногда присущую чисто женскому обществу. Сарде́ пишет: «Самые большие враги француженок – другие француженки. Конечно, все говорят о том, что у них дружная девичья компания, но имеется в виду только пара старых детских подруг. Среди женщин нет солидарности. Чувство товарищества – минимальное. Соучастие в судьбе других женщин – крайняя редкость. Поддержка – только после дождичка в четверг. Проще говоря, в этой стране сладостных и пушистых отношений между двумя полами женщина смотрит на другую женщину волком». – Прим. автора.

50

   Alexis de Tocqueville (1805–1859) – французский политический деятель, министр иностранных дел Франции (в 1849).

51

   Edith Wharton (1862–1937) – американская писательница и дизайнер, лауреат Пулитцеровской премии.

52

   Есть русский аналог этой разнообразной гадалки: «Любит – не любит – плюнет – поцелует – к сердцу прижмет – к черту пошлет». – Прим. ред.

53

   Простите!

54

   Henry James (1843–1916) – американский писатель, который с тридцати лет жил в Европе, а за год до смерти принял британское подданство.

55

   Рагу из бобов с мясом. – Прим. перев.

56

   Côtes du Rhône (Берег Роны) – винодельческий регион, простирающийся на 200 километров от Вьенна до Авиньона.
Купить и читать книгу за 199 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать