Назад

Купить и читать книгу за 54 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Пик Дьявола

   Тобела Мпайипели любил женщину – она умерла. Он привязался к ее сыну, но мальчик погиб, став случайной жертвой двух отморозков. Преступники не понесли наказания, и Тобела взял в руки ассегай – боевое копье племени коса, чтобы стать мстителем.
   Судьба Бенни Гриссела, инспектора полиции, также трагична. Он может потерять все: работу, семью, самоуважение. Выследить и обезвредить Тобелу – его последний шанс…


Мейер Деон Пик Дьявола

Часть первая
КРИСТИНА

1

   За секунду до того, как священник откинул клапаны картонной коробки, весь мир будто замер, все очертания стали более ясными, четкими. На щеке у священника, крепкого мужчины среднего возраста, было ромбовидное родимое пятно; оно напоминало искривленную бледно-розовую слезинку. На худощавом лице застыло решительное выражение; редеющие волосы зачесаны назад, руки крупные, грубые, как у боксера. Всю стену за его спиной занимали книги – стеллаж напоминал мозаику, где один оттенок цвета переходит в другой. Лучи предзакатного солнца Свободного государства[1] падали на столешницу; Кристине показалось, что волшебный луч просвечивает ее коробку насквозь.
   Она прижала вспотевшие ладони к прохладным голым коленям и пристально всмотрелась в лицо священника. Она готова была подметить малейшую перемену в выражении, но видела перед собой лишь спокойное, может быть, немного подавленное доброжелательное любопытство, относящееся к содержимому коробки. За секунду до того, как он откинул клапаны, она попыталась взглянуть на себя его глазами – оценить впечатление, которое она пыталась произвести. От магазинов в этом городке толку не было – пришлось обойтись тем, что у нее имелось. Длинные прямые светлые волосы аккуратно расчесаны; пестрая блузка без рукавов; может быть, священник все же находит блузку немного слишком облегающей? Когда она села, белая юбка задралась выше колен. Ноги у нее гладкие, красивой формы. Белые сандалии с маленькими золотыми пряжками. Ногти на ногах не накрашены; об этом она позаботилась особо. Всего одно кольцо – тонкое золотое колечко на правой руке. Макияж легкий, помада деликатно подчеркивает чувственность губ.
   Ничто не выдает ее. Если не считать выражения глаз и голоса.
   Священник откинул клапаны – один за другим, и Кристина непроизвольно сдвинулась на самый краешек сиденья и подалась вперед. Ей хотелось откинуться назад, но не сейчас. Надо дождаться его реакции.
   Наконец он откинул последний клапан и открыл содержимое коробки.
   – Liewe Genade! – воскликнул он на африкаансе. – Господи помилуй! – Священник смотрел на нее, как будто не видя; затем его внимание переключилось на содержимое коробки. Пошарив, он вытащил оттуда что-то наугад и поднес находку к свету. – Господи помилуй! – повторил он, разглядывая вещь на расстоянии вытянутой руки и ощупывая ее пальцами, словно проверяя, настоящая ли она.
   Кристина сидела неподвижно. Она отлично понимала: его реакция все и решит. Сердце глухо стучало, она даже слышала его удары.
   Священник положил находку на место и убрал руки. Клапаны так и остались открытыми. Он снова сел, глубоко вздохнул, как будто хотел взять себя в руки, и только после этого взглянул на нее. О чем он думает? О чем?
   Священник сдвинул коробку в сторону, как будто не хотел, чтобы между ними была какая-то преграда.
   – Я видел вас вчера. В церкви.
   Кристина кивнула. Она действительно пошла вчера в церковь – хотела присмотреться к нему. Понять, раскусит ли он ее. Но вчера она так ничего и не поняла; зато она привлекла к себе всеобщее внимание – странная молодая женщина в церквушке маленького городка. Он проповедовал хорошо, пылко, страстно, но не так театрально и сухо, как священники в дни ее юности. Кристина вышла из церкви убежденная, что сделала правильный выбор. Но сейчас она уже не была так уверена в том, что обратилась по адресу… Ей показалось, что священник расстроился.
   – Мне… – начала было она, с трудом подыскивая нужные слова.
   Он подался к ней. Кристина прекрасно понимала: он ждет разъяснений – сложил руки на столешнице идеально ровно, как школьник-отличник. В строгой рубахе, расстегнутой у ворота, – голубой в тонкую красную полоску. Рукава закатаны. Когда луч солнца упал на стол, Кристина заметила, что руки у него волосатые. Из-за окон доносился обычный вечерний шум, какой можно услышать в маленьком городке. Громко переговаривались через всю улицу рабочие-сото,[2] в гараже пыхтел – дух-дух-дух – общинный трактор, верещали цикады, удары молота перемежались с яростным лаем собак.
   – Мне нужно многое вам рассказать, – выговорила она, и голос у нее прозвучал тихо и жалобно.
   Священник кивнул и раскинул руки в стороны, словно раскрывая объятия.
   – Но я не знаю, с чего начать.
   – Начните с начала, – негромко посоветовал он, и Кристина вздохнула с облегчением.
   – С начала так с начала. – Она улыбнулась, откашлялась. Потом привычным движением отбросила назад длинную светлую прядь.

2

   Для Тобелы Мпайипели все началось вечером в субботу на автозаправочной станции в Каткарте.
   Рядом с ним сидел восьмилетний Пакамиле; мальчик устал, и ему было скучно. Они проделали долгий путь из Амерсфорта – провели целых семь скучных часов в машине. Когда они завернули на заправку, мальчик вздохнул:
   – Еще шестьдесят километров?
   – Всего шестьдесят километров, – утешил его Тобела. – Хочешь попить чего-нибудь холодненького?
   – Нет, спасибо. – Пакамиле показал пол-литровую бутылку кока-колы, стоявшую у него в ногах. В бутылке еще что-то оставалось.
   Тобела подъехал к бензоколонке и вылез из пикапа. Заправщика нигде не было видно. Тобела потянулся – крупный чернокожий мужчина в джинсах, красной рубашке и кроссовках. Он обошел машину, проверил, не разболтались ли крепления для мотоциклов в кузове – маленького KX-65 Пакамиле и его большого БМВ. Все выходные они учились ездить по пересеченной местности – они записались на курсы мотокросса и гоняли по песку и гравию, по воде, по холмистой местности, по колдобинам, оврагам и равнинам. Тобела видел, как с каждым часом растет уверенность мальчика в себе. Его воодушевление было заразительным; Тобела чувствовал радость при каждом крике Пакамиле:
   – Смотри, Тобела, как я умею!
   Его сын…
   Куда же подевались заправщики?
   У бензоколонок стояла еще одна машина, белый «фольксваген-поло». Мотор работал вхолостую, и в машине никого не было. Странно.
   – Эй, есть кто-нибудь? – крикнул Тобела и краем глаза уловил в здании станции какое-то шевеление. Наконец-то идут!
   Он повернулся, чтобы отвинтить крышку бензобака, и посмотрел на запад, куда уходило солнце… Скоро стемнеет. Тогда-то он и услышал первый выстрел, прозвучавший в вечерней тишине особенно гулко. Тобела инстинктивно упал на четвереньки.
   – Пакамиле! – закричал он. – Ложись!
   Но его последние слова заглушили новые выстрелы: второй и третий. Тобела увидел, как из двери выходят двое – оба с пистолетами. Один из них нес белый целлофановый пакет. Глаза у обоих были дикие. Они увидели его и выстрелили. Пули щелкали по колонке, по борту пикапа.
   Он гортанно зарычал, вскочил на ноги, распахнул дверцу пикапа и нырнул внутрь, пытаясь своим телом прикрыть мальчика от пуль. Он чувствовал, как сынишка дрожит мелкой дрожью.
   – Все хорошо, – сказал Тобела.
   Вокруг свистели пули. Потом он услышал, как хлопнула дверца машины, другая… Визг шин. Поднял голову – «поло» выруливал к шоссе. Еще один выстрел вдребезги расколотил стеклянную витрину; осколки дождем обрушились на пикап. Потом «фольксваген» понесся по шоссе; мотор ревел неправдоподобно громко.
   – Все хорошо, все хорошо, – повторил Тобела и тут понял, что рука у него мокрая. Пакамиле перестал дрожать; мальчик был весь в крови. – Нет, господи, нет! – закричал Тобела.
   Вот когда все началось для Тобелы Мпайипели.

   Он сидел в комнате мальчика, у него на кровати. Кроме документа, который он вертел в руках, у него больше ничего не осталось.
   В доме было тихо, как в могиле, – впервые на его памяти. Два года назад, в разгар лета, они с Пакамиле распахнули дверь, оглядели пустые комнаты – пол покрывал толстый слой пыли. Кое-где с потолка свисали оборванные провода; дверцы кухонных шкафчиков были сломаны или просто приоткрыты. И все же дом им сразу понравился: из окон была видна река Ката-Ривер и зеленые поля. Пакамиле носился по дому, оставляя в пыли свои следы.
   – Здесь будет моя комната, Тобела! – закричал он с другого конца коридора. Потом он распахнул дверь в большую спальню и восхищенно присвистнул. До тех пор они жили в тесном четырехкомнатном домике в Кейп-Флэтс.
   Первую ночь они провели на большой веранде. Сначала они наблюдали за тем, как солнце исчезает за грозовыми тучами и двор накрывают сумерки; тени, отбрасываемые большими деревьями, постепенно сливались с темнотой, а на небесном своде, как по волшебству, открываются серебристые глаза звезд. Тобела и мальчик сидели прижавшись друг к другу, спиной к стене.
   – Какое чудесное место, Тобела! – прошептал Пака миле, и Тобела испытал огромное облегчение: прошел всего месяц с тех пор, как умерла мать мальчика, и он не знал, как ребенок приспособится к новой обстановке.
   Они обсуждали, как обзаведутся хозяйством – купят одну или двух молочных коров, нескольких кур («И собаку, Тобела, пожалуйста, большую старую собаку!»). За домом разобьют огород. У берега посадят грядку люцерны. Они мечтали долго; наконец голова Пакамиле упала ему на плечо. Тобела осторожно уложил мальчика на матрас на полу. Потом поцеловал его в лоб и прошептал:
   – Спокойной ночи, сынок!
   Пакамиле не был его родным сыном. Но сын женщины, которую он любил, стал ему ближе родного. Он полюбил мальчика, как будто тот был его собственной плотью и кровью. За несколько месяцев до того, как они переехали на ферму, Тобела затеял долгий процесс официального усыновления – он писал письма, заполнял анкеты и подвергался многочисленным опросам. Никуда не спешившие бюрократы, которые к тому же работали по совершенно необъяснимому расписанию, должны были решить, годится ли он на роль родителя, хотя любому с первого взгляда было понятно: между ним и мальчиком установилась нерушимая связь. Но наконец, спустя четырнадцать месяцев, прибыли подписанные и скрепленные печатью документы; в них неуклюжим языком официальных документов подтверждалось его право считаться отцом Пакамиле.
   А сейчас у него ничего не осталось, кроме этих страниц желтовато-белой бумаги. Кроме бумаг да еще холмика свежевскопанной земли под перечными деревьями у реки. И слов священника, призванных его утешить: «Бог дал, Бог и взял…»
   Господи, как же ему недоставало мальчика!
   Тобела никак не мог смириться с тем, что больше не услышит его заразительного смеха. Или быстрых шагов по коридору. Пакамиле никогда не ходил медленно, всегда бегал, как если бы жизнь была слишком коротка для того, чтобы просто ходить. Тобела тосковал по голосу мальчика, звавшего его по имени от самого входа; в голосе всегда звенело волнение от какого-то нового открытия. Невозможно смириться с тем, что Пакамиле больше никогда не обхватит его своими ручонками. Вот что доставляло самые страшные мучения – воспоминания об их нерушимой связи, безусловной любви.
   А виноват во всем был только он!
   Днем и ночью Тобела заново переживал события на автозаправочной станции; он терзался и грыз себя, изводил упреками. Он должен был сразу, увидев машину с работающим вхолостую мотором, догадаться о том, что творится что-то неладное! Он должен был среагировать быстрее, когда услышал первый выстрел. Надо было сразу прикрыть собой ребенка. Он должен был стать щитом, принять пулю на себя. Он должен был… Он сам во всем виноват.
   Боль утраты словно пригибала его к земле. Ноша была невыносимой. Что же ему делать? Как он теперь будет жить? Он не мог даже представить себе завтрашний день; он не видел ни смысла, ни цели в жизни. В гостиной звонил телефон, но ему не хотелось вставать – хотелось побыть здесь, среди вещей Пакамиле.
   Он двигался вяло, придавленный грузом вины. Плакать он почему-то не мог. Почему? Телефон продолжал звонить. Почему горе не прорывается наружу?
   Он сам не помнил, как взял в руки трубку, и чей-то голос спросил:
   – Мистер Мпайипели? И он ответил:
   – Да.
   – Мы взяли их, мистер Мпайипели. Они арестованы.
   Приезжайте на опознание.
   Позже он отпер сейф и аккуратно положил документ на самую верхнюю полку. Потом вынул из сейфа весь свой арсенал: духовое ружье Пакамиле, свой дробовик 22-го калибра и охотничье ружье. Вышел в кухню.
   Методично и сосредоточенно протирая ствол, он постепенно понял, что чувство вины и боль утраты – не единственные владевшие им чувства.

   – Интересно, верил ли он в Бога, – сказала Кристина.
   Теперь все внимание священника было поглощено ею. Больше он не косился на коробку.
   – Я-то не верю. – Странно, удивилась Кристина; она ведь не собиралась говорить о себе. – Может быть, он и не ходил в церковь, но, наверное, все-таки был верующим. Думаю, он не понимал, почему Господь сначала дал ему, а потом отнял жену и ребенка… Может быть, ему казалось, что Бог так его наказывает за что-то. Интересно, почему так происходит? Вот я, например, так и не смогла понять, за что наказывают меня.
   – Вы не можете понять, потому что не верите? – спросил священник.
   Кристина пожала плечами:
   – Наверное. Правда странно? Как будто вина всегда живет внутри нас. Иногда я думаю: нас наказывают за то, что нам еще только предстоит совершить – потом, в будущем. Потому что мои грехи проявились позже, после того как я была наказана.
   Священник покачал головой и вздохнул, словно собирался возразить. Но Кристине не хотелось, чтобы ее перебивали; она не хотела нарушать ритм рассказа.

   Они были недосягаемы. За зеркальным стеклом стояло восемь человек, но Тобела видел только тех двоих. Его жгла ненависть. Они были молоды и совершенно не раскаивались; стояли, презрительно усмехаясь – «Подумаешь, ну и что?» – и вызывающе глазели в сторону стекла. Некоторое время Тобела обдумывал такую возможность: сказать, что он никого не узнал, а потом подкараулить их у выхода из полицейского участка с охотничьим ружьем… Но он был не готов, не успел изучить все выходы из здания и окружающие улицы. Он поднял палец, как ствол пистолета, и сказал старшему инспектору:
   – Вон они, номер три и номер пять.
   Он не узнал собственного голоса, как будто слова произнес какой-то незнакомец.
   – Вы уверены?
   – Совершенно уверен, – ответил Тобела.
   – Три и пять?
   – Три и пять.
   – Мы так и думали.
   Его попросили подписать протокол. Больше он ничего не мог сделать. Тобела подошел к своему пикапу, отпер дверцу и сел за руль, помня о ружье за сиденьем и о двух мерзавцах, которые спрятаны в полицейском участке. Интересно, что сказал бы старший инспектор, если бы Тобела попросил его на несколько секунд оставить его с преступниками наедине? Ему хотелось вонзить им в сердце длинный нож. Некоторое время он задумчиво рассматривал вход в полицейский участок, а потом повернул ключ зажигания и медленно уехал прочь.

3

   Прокурором была женщина-коса;[3] у нее в кабинете было много бледно-желтых папок с делами. Они лежали повсюду. Стол был завален ими; кипы папок валялись еще на двух столах и на полу, и им с трудом удалось пробраться к стульям и сесть. Женщина-прокурор смотрела мрачновато и чуть рассеянно, как будто ее внимание делилось между всеми бесчисленными документами, как будто ей было тяжеловато нести груз ответственности.
   Она объяснила Тобеле: на суде она будет выступать обвинителем. Ей необходимо подготовить его, главного свидетеля обвинения. Они вместе сумеют убедить судью в том, что обвиняемые виновны.
   Это будет просто, сказал Тобела.
   Это никогда не бывает просто, возразила прокурор и кончиками большого и указательного пальцев поправила на носу очки в золотой оправе, как если бы они ей жали. Она подробно расспросила Тобелу о дне гибели Пакамиле; она по многу раз задавала ему одни и те же вопросы – до тех пор, пока не уяснила себе картину случившегося. Когда они закончили, Тобела спросил, какое наказание назначит им судья.
   – Если их признают виновными!
   – Когда их признают виновными, – уверенно ответил он.
   Прокурор поправила очки и ответила, что подобные вещи невозможно предсказать. Один из обвиняемых, по фамилии Коса, уже сидел в тюрьме. А вот для второго, Рампеле, это первая судимость. И еще он, Тобела, не должен забывать, что обвиняемые вовсе не имели намерения убивать ребенка.
   – Что значит – «не имели намерения»?
   – Они заявят, что никакого ребенка не видели. Они видели только вас.
   – Какой им дадут срок?
   – Десять лет, может, пятнадцать. Наверняка не скажу.
   Он долго сидел и молча смотрел на нее.
   – Такова система, – сказала женщина, как бы оправдываясь и пожимая плечами.

   За день до начала судебного процесса он приехал на своем пикапе в Умтату, потому что ему нужно было купить пару галстуков, куртку и черные туфли.
   Он стоял в новой одежде перед большим зеркалом.
   – Круто, очень круто! – похвалил продавец, но Тобела не узнал себя в зеркале – лицо было незнакомым, а щеки и подбородок – он не брился со дня гибели мальчика – поросли густой седой бородой. Он выглядел безобидным и мудрым, как отшельник.
   Глаза завораживали его. Неужели это его глаза? Они не отражали света, как если бы были внутри пустыми и мертвыми.
   Всю вторую половину дня он неподвижно лежал на своей кровати в отеле, закинув руки за голову, и предавался воспоминаниям.
   Пакамиле в сарае за домом в первый раз доит корову – пальцы его напряжены, он слишком спешит, дергает за соски. Огорчается, что молоко никак не выходит… Но вот наконец на пол под углом падает первая струйка молока, и мальчик торжествующе кричит: «Тобела! Смотри!»
   Маленькая фигурка в школьной форме, которая ждет его каждый день, – носки спущены, рубашка вылезла из брюк, непропорционально большой рюкзак за плечами… Радость в глазах всякий раз, когда он видит подъезжающий пикап. Если Тобела приезжал за ним на мотоцикле, Пакамиле сначала оглядывался по сторонам – он хотел убедиться, что мотоцикл видят его друзья. Только он ездит домой на таком классном байке!
   Иногда у него ночевали друзья; четыре, пять, шесть мальчишек таскались по двору хвостом за Пакамиле.
   – Все эти овощи посадили мы с папой! Смотрите, папа сам посадил люцерну!
   Вечер пятницы… Для детей в гостиной расстелены надувные матрасы. Дом ходит ходуном… Тогда дом был полон… Полон.
   Пустота давила на Тобелу. Как тихо! Какой разительный контраст по сравнению с тем, что было при Пакамиле! В душе Тобелы зрел вопрос: что дальше? Он пытался уйти от ответа, но полностью заглушить вопрос не удавалось. Тобела долго размышлял о том, как будет жить дальше, но пока понимал лишь одно: Мириам и Пакамиле были смыслом его жизни. А теперь у него ничего не осталось.
   Он встал только раз – в туалет и попить воды. Потом снова лег. Под окном шипел и плевался старый кондиционер. Тобела уставился в потолок. Скорее бы прошла ночь! Завтра суд.

   Обвиняемые, Коса и Рампеле, сидели рядом и нагло смотрели ему в глаза. За ними стоял адвокат, высокий, атлетически сложенный индус в черном костюме и лиловом галстуке. Пожалуй, он выглядел излишне пестро.
   – Мистер Мпайипели, судя по вашим словам, вы фермер.
   Тобела промолчал, потому что не услышал в словах адвоката вопроса.
   – Это так? – Голос у индуса был мягкий, вкрадчивый, негромкий – как будто он беседовал со старым приятелем.
   – Да, так.
   – Но ведь это не совсем верно?
   – Не понимаю, что…
   – Мистер Мпайипели, сколько времени вы пробыли так называемым фермером?
   – Два года.
   – А чем вы занимались до того, как переключились на сельское хозяйство?
   Женщина-прокурор вскочила и поправила очки на носу.
   – Протестую, ваша честь! Профессия мистера Мпайипели не имеет никакого отношения к делу.
   – Ваша честь, биография свидетеля имеет отношение не только к достоверности его показаний, но также и объясняет его поведение на автозаправочной станции. У защиты есть серьезные сомнения в версии событий, изложенной мистером Мпайипели.
   – Продолжайте, – кивнул судья, белый мужчина среднего возраста, с двойным подбородком и румяным лицом. – Отвечайте на вопрос, мистер Мпайипели.
   – Чем вы занимались до того, как переключились на сельское хозяйство? – повторил адвокат.
   – Был разнорабочим в фирме, торгующей мотоциклами.
   – Сколько времени?
   – Два года.
   – А до того?
   Сердце у него забилось чаще. Тобела понимал, что не должен медлить с ответом и проявлять неуверенность.
   – До того я служил телохранителем.
   – Телохранителем, значит.
   – Да.
   – Давайте еще ненадолго углубимся в историю, мистер Мпайипели, а потом вернемся к вашему ответу. Чем вы занимались до того, как вы, по вашим словам, служили телохранителем?
   Где, интересно, он раздобыл сведения?
   – Я был солдатом.
   – Солдатом?
   Тобела не ответил. В костюме и при галстуке было жарко. По спине стекали струйки пота.
   Индус порылся в лежащих перед ним документах и вытащил из кипы бумаг несколько листков. Подошел к прокурору и протянул один ей. То же самое он повторил с судьей, а еще один листок положил перед Тобелой.
   – Мистер Мпайипели, по моему мнению, вы, как бы это помягче выразиться, немного лукавите.
   – Возражаю, ваша честь! Защита запугивает свидетеля, и вопросы не имеют отношения к делу! – Прокурор прочла документ, и ей стало не по себе. В ее голосе послышались визгливые нотки.
   – Протест отклонен. Продолжайте!
   – Мистер Мпайипели, мы с вами можем целый день жонглировать словами, но я слишком уважаю суд и не допущу ничего подобного. Позвольте мне вам помочь. Вот здесь у меня газетная вырезка, – адвокат помахал в воздухе документом, – в которой говорится, цитирую: «Мпайипели состоял в „Копье нации“,[4] получил спецподготовку в бывшем СССР и бывшей Восточной Германии, до недавнего времени был связан с наркосиндикатом в Кейп-Флэтс…» Конец цитаты. Речь в статье идет о некоем Тобеле Мпайипели, которого два года назад разыскивали власти в связи со внезапным… снова цитирую: «подозрительным исчезновением важного осведомителя».
   Прокурор вскочила, но перед тем метнула на Тобелу испепеляющий взгляд, как будто он ее предал.
   – Ваша честь, я протестую! Свидетель не является обвиняемым…
   – Мистер Сингх, объясните суду, куда вы клоните?
   – Сейчас, ваша честь. Я прошу всего лишь несколько секунд вашего драгоценного времени.
   – Продолжайте.
   – Мистер Мпайипели, речь в статье идет о вас?
   – Да.
   – Извините, я вас не слышу!
   – Да!
   – Мистер Мпайипели, я утверждаю, что ваша версия произошедшего на автозаправочной станции столь же уклончива и так же грешит пробелами, как и ваша биография в вашем изложении.
   – Что?..
   – Вы – высококвалифицированный военный, получили отличную подготовку, участвовали в партизанской войне, были террористом…
   – Возражаю, ваша честь, – это не вопрос.
   – Протест отклонен. Дайте ему закончить, мадам!
   Прокурор села и покачала головой. На лбу, за очками в золотой оправе, появилась глубокая морщина.
   – Как будет угодно суду, – ответила она, хотя, судя по ее тону, она не была согласна с мнением судьи.
   – Кроме того, вы, по вашим словам, два года служили телохранителем. Повторяю, телохранителем! Замечу, вы работали на некоего крупного наркодельца… Как пишут газеты…
   Женщина-прокурор снова встала, но судья ее опередил:
   – Мистер Сингх, вы испытываете терпение суда. Если хотите представить доказательства, дождитесь своей очереди.
   – Приношу вам искренние извинения, ваша честь, но свидетель, который принес присягу, а потом лжет, оскорбляет суд…
   – Мистер Сингх, избавьте меня от разъяснений и задайте свидетелю свой вопрос!
   – Как вам будет угодно, ваша честь. Мистер Мпайипели, каковы были конкретные цели полученной вами военной подготовки?
   – Я проходил ее двадцать лет назад.
   – Пожалуйста, ответьте на вопрос.
   – Меня готовили для контрразведывательной деятельности.
   – Включала ли ваша подготовка умение обращаться с огнестрельным оружием и взрывчатыми веществами?
   – Да.
   – А навыки рукопашного боя?
   – Да.
   – А умение находить выход в чрезвычайных ситуациях?
   – Да.
   – Устранение противника и исчезновение с места событий?
   – Да.
   – Когда вы были на автозаправочной станции, то, по вашим словам, повели себя следующим образом, цитирую: «Услышав выстрелы, я спрятался за бензоколонку».
   – Война закончилась десять лет назад. На автозаправочную станцию я приехал не воевать, а заправить машину…
   – Мистер Мпайипели, для вас война не закончилась десять лет назад. Вы участвовали в боевых операциях в Кейп-Флэтс, поскольку были обучены убивать и наносить повреждения противнику. Давайте обсудим вашу роль в качестве так называемого телохранителя…
   Прокурор буквально взмолилась:
   – Ваша честь, я самым настоятельным образом возражаю…
   В тот миг Тобела увидел лица обвиняемых; они открыто смеялись над ним.
   – Протест поддерживаю. Мистер Сингх, достаточно.
   Вы высказали свою точку зрения. Есть ли у вас конкретные вопросы, которые касаются событий, произошедших на автозаправочной станции?
   У Сингха обвисли плечи, как будто его ранили.
   – Да, ваша честь, как будет угодно суду.
   – Тогда спрашивайте!
   – Мистер Мпайипели, неужели вы забыли, что именно вы первый напали на обвиняемых, когда они вышли из здания станции?
   – Я не нападал на них.
   – Вы ничего не путаете?
   – Ваша честь, защита…
   – Мистер Сингх!
   – Ваша честь, обвиняемый… извините, свидетель уклоняется от ответа!
   – Нет, мистер Сингх, это вы уводите допрос в сторону.
   – Как вам будет угодно. Мистер Мпайипели, вы утверждаете, что не набрасывались на обвиняемых с угрозами?
   – Нет.
   – У вас не было при себе ни гаечного ключа, ни иного орудия…
   – Возражаю, ваша честь! Свидетель уже ответил на вопрос!
   – Мистер Сингх…
   – Ваша честь, больше вопросов к этому лжецу не имею!

4

   – По-моему, он верил, что может все исправить. Все, что угодно, – сказала Кристина. Кабинет священнослужителя заполнили сумерки. Солнце скрылось за холмами, и свет, заливавший комнату, стал мягче. Так, подумала она, проще рассказывать – интересно, почему? – Вот чем я больше всего восхищалась. Наконец-то нашелся человек, который перешел от слов к делу. А мы боялись поступить так, хотя все хотим того же самого. Лично мне не хватало смелости. Я была слишком напугана, не могла дать сдачи. А потом я прочла о нем в газетах и начала думать: может быть, и у меня получится… – Она помедлила с долю секунды, а потом срывающимся голосом спросила: – Ваше преподобие, вы слышали об Артемиде?
   Священник ответил не сразу; некоторое время он сидел без движения, слегка подавшись вперед, поглощенный ее рассказом. Потом он сморгнул; его внимание явно переключилось на другое.
   – Об Артемиде? Мм… да, – неуверенно ответил он.
   – О том деле писали все газеты.
   – Газеты… – Кристине показалось, что священник пришел в замешательство. – Некоторые вещи проходят мимо меня. Каждую неделю случается что-то новое. Я не всегда в курсе последних событий.
   Она испытала облегчение. Они как будто поменялись ролями – он, священник из богом забытого городишки, и она – многоопытная, мудрая, всеведущая. Она сбросила сандалии и поджала ноги под себя.
   – Позвольте, я вам расскажу, – увереннее сказала она.
   Он кивнул.
   – Когда я впервые прочла о нем, мне было очень плохо. Я тогда жила в Кейптауне. Я была… – Она замолчала и задумалась. Огорчится ли священник, услышав ее признание? – Я была девушкой по вызову.
* * *
   В половине двенадцатого он еще не спал и ворочался на своей кровати в отеле, когда кто-то тихо, словно извиняясь, постучал к нему в дверь.
   Оказалось, к нему пришла прокурор; за стеклами очков ее глаза казались огромными.
   – Извините, – сказала она. Лицо у нее было усталым – ужасно усталым.
   – Входите.
   Она замялась на пороге, и Тобела понял, в чем дело: на нем были только шорты, и кожа его блестела от пота. Он обернулся, взял футболку и жестом пригласил ее войти и сесть в единственное кресло. Сам он примостился на краешке кровати.
   Она села в кресло, выпрямив спину и сложив руки на коленях; пальцы цеплялись за темную материю юбки. Вид у нее был официальный, как будто она пришла обсудить с ним важное дело.
   – Что случилось сегодня в суде? – спросил Тобела.
   Его гостья пожала плечами:
   – Он… тот индус… хотел переложить всю вину на меня. На меня!
   – Он просто делал свое дело. Вот и все.
   – Свое дело?
   – Он был обязан защищать их.
   – С помощью лжи?
   – Мистер Мпайипели, в юриспруденции нет лжи. Есть различные версии правды.
   Тобела покачал головой:
   – Правда всегда бывает только одна.
   – Вы так думаете? Какова же ваша правда? Кто вы такой? Фермер? Отец? Борец за свободу? Или наркоторговец, которого разыскивает полиция, особо опасный преступник?
   – Что общего все это имеет с гибелью Пакамиле? – спросил Тобела, и в его голосе послышались гневные нотки.
   – Мистер Мпайипели, с того момента, как Сингх изложил суду свои доводы, данные факты также стали причастны к гибели вашего сына.
   Тобела задыхался от ярости. Он не мог смириться с поражением.
   – Мне плевать на ваши уловки… Гладко стелете… «мистер, мистер»… а сами только и ищете, где бы подловить… У вас все – игра… А те двое сидели и смеялись!
   – Именно поэтому я и пришла к вам, – сказала прокурор. – Чтобы сообщить, что они сбежали.
   Тобела не помнил, долго ли просидел на одном месте, тупо уставясь на свою гостью.
   – Один из них оглушил полицейского – в камере, когда полицейский принес им еду. У него было оружие – нож.
   – Оглушил, – повторил Тобела, словно пробуя слово на вкус.
   – В полиции… не хватает людей. Не все вышли в тот день на работу.
   – И они оба сбежали.
   – Они оба полные кретины. Начальник участка уверяет, что они не уйдут далеко.
   Ярость в нем перешла в иное качество; правда, Тобеле не хотелось, чтобы его гостья поняла это.
   – Ну и куда же они денутся? Она снова пожала плечами, как будто ей было все равно.
   – Кто знает? Видя, что Тобела молчит, прокурор склонилась вперед:
   – Я только хотела сообщить вам… Вы имеете право знать.
   Она встала. Он посторонился, пропуская гостью, и проводил ее до двери.

   На лице священника отражалось сомнение. Он перенес вес своего крупного тела назад, а голову склонил набок, как будто ждал, чтобы она досказала фразу, дополнила предложение точкой.
   – Вы мне не верите.
   – Я нахожу это… маловероятным. Кристина ощутила проблеск какого-то сильного чувства.
   Благодарность? Облегчение? Она не собиралась выдавать себя; ее выдал голос.
   – Я работала под псевдонимом Биби.
   – Я вам верю, – спокойно, хотя и не сразу, отозвался священник. – Но вот я смотрю на вас, слушаю и не перестаю удивляться. Почему? Почему это стало для вас необходимым?
   Вот уже во второй раз ей задавали такой вопрос. Обычно все спрашивали: «Как?» Для любопытствующих у нее была давно сложена целая история, призванная оправдать их ожидания. Ее так и подмывало рассказать ее и сейчас – складную, многократно отрепетированную сказочку.
   Она набрала в грудь побольше воздуха, стараясь успокоиться, взять себя в руки.
   – Я могла бы ответить, что всегда была одержимой, нимфоманкой, – с трудом выговорила Кристина.
   – Но это ведь неправда, – кивнул священник.
   – Да, преподобный, это неправда.
   Священник снова кивнул, словно одобряя такой ответ.
   – Темнеет, – заметил он, вставая и включая торшер в углу. – Позвольте предложить вам что-нибудь. Кофе? Чай?
   – Я бы выпила чаю, спасибо. – Может, ему тоже нужно время на то, чтобы прийти в себя?
   – Извините, я сейчас. – Священник открыл дверь наискосок от нее.
   Кристина осталась одна. Интересно, подумала она, каким было самое страшное из слышанных им признаний? Местные скандалы… Подростковая беременность… Супружеская измена… Убийство в ночь с пятницы на субботу?
   Из-за чего такой человек, как он, остается на своем посту? Может, ему нравится его положение, статус, ведь врачи и священники в провинции – всегда важные люди. А может, он, как и она сама, тоже от чего-то бежит? Как только что убежал от нее; как будто вдруг испытал стресс и понял: с него хватит.
   Священник вернулся и закрыл за собой дверь.
   – Скоро жена принесет нам чай, – сообщил он, садясь.
   Кристина не знала, как лучше продолжить.
   – Я вас огорчила?
   Он ненадолго задумался перед тем, как ответить, как будто ему трудно было подобрать нужные слова.
   – Меня огорчает мир в целом… общество… которое позволяет таким, как вы, сбиться с пути.
   – Иногда все мы сбиваемся с пути.
   – Но не все становятся заложниками секс-индустрии. – Он махнул в ее сторону рукой; его жест словно включал все, был всеобъемлющим. – Почему это стало необходимым?
   – Вы – второй человек, который за последние несколько месяцев задает мне такой вопрос.
   – Второй?
   – Первым был один детектив в Кейптауне. – Вспомнив о нем, Кристина улыбнулась. – Его фамилия Гриссел. У него были взъерошенные волосы. И добрые глаза, но они как будто видели тебя насквозь.
   – Вы сказали ему правду?
   – Почти.
   – Он был вашим… как это у вас называется?
   – Клиентом? – Кристина снова улыбнулась.
   – Да.
   – Нет. Он был… просто… ну, не знаю… каким-то потерянным, что ли?
   – Понятно, – кивнул священник.
   В дверь негромко постучали, и ему пришлось встать, чтобы принять поднос с чашками и чайником.

5

   Инспектор уголовной полиции Бенни Гриссел открыл глаза. Перед ним стояла жена; одной рукой она трясла его за плечо и горячо шептала:
   – Бенни… ну, Бенни, просыпайся же!
   Он лежал на диване в гостиной; то, что он лег на диване, он еще помнил. Должно быть, здесь он и уснул. Ноздри его уловили аромат кофе; голова болела и кружилась. Рука, на которой он лежал, онемела под тяжестью тела.
   – Бенни, нам надо поговорить. Он застонал и попытался сесть.
   – Я сварила тебе кофе. Он поднял голову и увидел озабоченное лицо Анны. Она стояла склонившись над ним.
   – К-который час? – с трудом выговорил он; голосовые связки ему как будто не повиновались.
   – Пять часов, Бенни. – Жена присела на диван рядом с ним. – Выпей кофе.
   Поскольку правая рука затекла, он взял кружку левой. Кофе был горячим; ладонь обожгло.
   – Сейчас еще рано, – заметил он.
   – Мне нужно поговорить с тобой до того, как проснутся дети.
   Он уловил нечто необычное в ее голосе. Он выпрямился и расплескал кофе на брюки – как оказалось, он заснул не раздеваясь.
   – Что я такого натворил?
   Анна ткнула указательным пальцем себе за спину. На столе, у тарелки с нетронутым ужином, стояла бутылка «Джека Дэниелса». Пепельница была переполнена; у барной стойки валялись перевернутые табуреты, на полу он разглядел осколки разбитого стакана.
   Он отпил кофе. Горячая жидкость обожгла язык и нёбо, но не смогла перебить мерзкий привкус перегара.
   – Извини, – прохрипел он.
   – Твои извинения меня больше не устраивают, – ответила жена.
   – Анна…
   – Нет, Бенни, хватит. Больше я на это не пойду, – без всякого выражения произнесла она.
   – Господи, Анна! – Он протянул к жене руку, увидел, как дрожит рука. Алкоголь еще не до конца выветрился. Когда он попытался положить ей руку на плечо, она отстранилась. Только тогда он заметил, что губы у нее распухли и уже начинают приобретать багровый оттенок.
   – Все кончено. Семнадцать лет! С меня хватит. У всякого терпения есть предел.
   – Анна, я… это все виски, ты ведь понимаешь, я не собирался делать ничего плохого. Бога ради, Анна, ты ведь понимаешь, что вчера это был не я…
   – Бенни, вчера ночью твой сын помог тебе встать со стула. Помнишь? Знаешь, что ты ему сказал? Ты помнишь, как ты ругался и богохульствовал, пока у тебя не закатились глаза? Нет, Бенни, ничего ты не помнишь – и не вспомнишь никогда.
   Знаешь, что он, твой сын, сказал тебе? Когда ты валялся с разинутым ртом и храпел, а от тебя разило спиртным? Знаешь? – Она готова была расплакаться, но сдерживалась.
   – Что же он сказал?
   – Он сказал, что ненавидит тебя. Гриссел задумался.
   – А Карла?
   – Карла заперлась в своей комнате.
   – Анна, я поговорю с детьми, я все исправлю. Они знают, что я пью из-за работы. Они знают, что на самом деле я не такой…
   – Нет, Бенни.
   Он уловил в ее голосе нотки какой-то обреченности, и сердце у него сжалось.
   – Анна, не надо!
   Она даже не взглянула на мужа. Кончиком пальца провела по вспухшей губе и отошла от него.
   – Именно так я и говорила им всякий раз, оправдывая тебя: во всем виновата его работа. Он хороший отец, просто у него работа такая, вы должны понять. Но больше я тебе не верю. И самое главное, дети тебе больше не верят… Потому что это все-таки был ты, Бенни. Ты! Другие полицейские тоже каждый день сталкиваются с похожими вещами, но не напиваются в стельку. Они не орут, не ругаются, не ломают мебель и не бьют жен. Все кончено, Бенни. Окончательно и бесповоротно.
   – Анна, я брошу пить, ты знаешь, я ведь уже бросал. Я могу бросить… Ты знаешь, что это в моих силах.
   – Да, ты бросал, а как же… На сколько тебя хватило – на шесть недель? Да, шесть недель – твой личный рекорд. Но моим детям этого мало. Они заслуживают большего. Да и я… я тоже заслуживаю большего.
   – Наши дети… Наши…
   – Пьяница не может быть отцом.
   Его затопила волна жалости к себе. Страх.
   – Анна, я ничего не могу поделать! Я ничего не могу поделать! Я слаб, ты нужна мне. Прошу тебя, вы все мне нужны – без вас я не смогу жить!
   – Ты нам больше не нужен, Бенни. – Она встала, и он увидел за ее спиной, на полу, два чемодана.
   – Ты не можешь так со мной поступить! Это мой дом! – В его голосе послышались умоляющие нотки.
   – Хочешь, чтобы мы пошли на улицу? Выбирай: либо ты, либо мы. Больше мы не будем жить под одной крышей. У тебя есть полгода, Бенни, – вот и все, что мы можем тебе подарить. Шесть месяцев на то, чтобы сделать выбор: мы или выпивка. Если сумеешь продержаться трезвым, можешь вернуться, но учти: полгода – твой последний шанс. С детьми можешь видеться по воскресеньям. Приезжай за ними, но только трезвый! Если от тебя будет пахнуть спиртным, я захлопну дверь перед твоим носом. В пьяном виде можешь даже не приходить – не трудись.
   – Анна… – Он чувствовал, как в нем вскипают слезы. Не может она так с ним поступить; она понятия не имеет, как ему тяжело!
   – Бенни, избавь меня от лишних разговоров. Я знаю все твои штучки. Мне вынести твои чемоданы или ты вынесешь их сам?
   – Мне нужно принять душ, помыться… Я не могу выходить на улицу в таком виде.
   – Значит, я вынесу твои вещи сама. – Анна кивнула, присела и взяла в каждую руку по чемодану.

   Кабинет следователя был запущен, неухожен. Повсюду неаккуратными грудами валялись папки с делами. Скудная мебель была старой, а устаревшие плакаты на стенах тщетно призывали граждан способствовать профилактике правонарушений. Рядом криво висел портрет Табо Мбеки[5] в узкой дешевой рамке. Пол был выложен убогой серой плиткой. В одном углу стоял неработающий вентилятор; на решетке, закрывающей лопасти, скопилась пыль.
   Здесь явно пахло упадком.
   Тобела сел на стул с серо-синей обивкой; в одном углу обивка продралась, и сквозь нее торчал кусок пенополиуретана. Следователь стоял прислонившись к стене и смотрел в окно. Вид отсюда тоже открывался невеселый – на автостоянку. У следователя были узкие, покатые плечи; в козлиной бородке виднелись седые волосы.
   – Я передал дело в Центральное управление уголовной полиции провинции. Они включили Косу и Рампеле в общенациональную базу данных. Как всегда происходит в таких случаях.
   – Они в базе данных беглых преступников?
   – Можно сказать и так.
   – Большой объем у этой базы?
   – Большой.
   – Значит, их имена просто загнали в компьютер?
   Детектив вздохнул:
   – Нет, мистер Мпайипели. Туда загнали не только имена. Теперь в базе данных есть их фотографии, адреса, по которым они зарегистрированы, биографические сведения, данные о судимостях, имена и адреса родственников и знакомых. Их приметы разошлют по всей стране. Мы делаем все, что можем. У Косы есть родные в Кейптауне. Мать Рампеле живет здесь, в Умтате. Их обязательно навестят…
   – Значит, вы едете в Кейптаун?
   – Нет. Все необходимые справки наведет полиция Кейптауна.
   – Что значит «наведет необходимые справки»?
   – Мистер Мпайипели, мои коллеги сходят к родственникам Косы и спросят, нет ли у них сведений о нем.
   – А они скажут: «Нет», и на этом все прекратится?
   Следователь снова вздохнул – на сей раз глубже.
   – Есть вещи, которые не в состоянии изменить ни вы, ни я.
   – Раньше чернокожие говорили так об апартеиде.
   – По-моему, здесь все-таки другое дело.
   – Вы мне скажите, каковы шансы? Шансы, что вы их поймаете?
   Следователь медленно оттолкнулся от стены, вы двинул стул, стоящий перед ним, и сел, сцепив пальцы рук. Он заговорил медленно, словно на него давил груз огромной усталости:
   – Я могу сказать: да, шансы велики, но поймите меня правильно. Коса уже отбывал срок, полтора года за грабеж. Потом вооруженное нападение в гараже, стрельба, а теперь еще и побег. Он действует по схеме. И все развивается по спирали. Люди вроде него не останавливаются. Только их преступления становятся все более тяжкими. Именно поэтому я надеюсь, что мы скоро схватим его. Не могу обещать, что мы непременно поймаем их сейчас. Я понятия не имею, когда мы их схватим. Но мы обязательно, непременно схватим их, потому что они неизбежно нарвутся на неприятности.
   – Как по-вашему, скоро это произойдет?
   – Понятия не имею.
   – Ну хоть приблизительно.
   Следователь покачал головой:
   – Не знаю. Девять месяцев? Год…
   – Я не могу так долго ждать.
   – Мистер Мпайипели, примите мои соболезнования, я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Но вы должны помнить: вы – лишь одна жертва из многих. Взгляните на эти папки с делами. В каждом деле есть жертва. И даже если вы пойдете и побеседуете с НП, ничего не изменится.
   – Кто такой НП?
   – Начальник полиции всей провинции.
   – Я не хочу беседовать с начальником полиции всей провинции. В данный момент я беседую с вами.
   – Я уже объяснил вам, как обстоят дела.
   Тобела махнул рукой в сторону документа, лежащего на столешнице:
   – Мне нужна копия дела.
   Следователь ответил не сразу. Он наморщил лоб, обдумывая вероятные последствия.
   – Это запрещено.
   Тобела понимающе кивнул:
   – Сколько?
   Глаза следователя смерили его оценивающим взглядом, словно определяя сумму. Потом следователь расправил плечи:
   – Пять тысяч.
   – Это слишком много, – сказал Тобела, вставая и поворачивая к выходу.
   – Три.
   – Пятьсот.
   – На карту поставлена моя работа. За пять сотен я ее терять не согласен.
   – Никто ничего не узнает. Вы в безопасности. Семьсот пятьдесят.
   – Тысяча, – с надеждой произнес следователь.
   Тобела развернулся кругом:
   – Идет! Тысяча. Сколько времени нужно, чтобы сделать копию?
   – Я смогу скопировать документ только вечером. Приходите завтра.
   – Нет. Сегодня.
   Следователь снова посмотрел на него – теперь его глаза уже не казались такими усталыми.
   – К чему такая спешка?
   – Где мы с вами встретимся?

   Здешняя нищета была ужасна. Хижины из кусков фанеры и листов рифленого железа, вонь, от которой не было спасения, валяющийся повсюду мусор. Из пыли вверх тянуло парализующей жарой.
   Миссис Рампеле выгнала из хижины четверых детей – двух подростков и двух дошкольников – и предложила ему сесть. Внутри было убрано, чисто, хоть и жарко; скоро под мышками у него выступили большие круги пота. На столе лежали учебники; на колченогом буфете были расставлены детские фотографии.
   Она решила, что он из полиции, и Тобела не стал развеивать ее иллюзии. Она начала извиняться за сына, уверяла, что ее Эндрю не всегда был таким; он был хорошим мальчиком, но паршивец Коса сбил его с пути истинного. Как легко сбиться с пути, когда ни у кого ничего нет, даже надежды! Эндрю уехал в Кейптаун искать работу. Он закончил восьмилетку, а потом сказал, что не может позволить матери биться и дальше; мол, закончит школу позже. Работы не было. Нигде: ни в Ист-Лондоне, ни в Эйтенхейге, ни в Порт-Элизабет, ни в Джеффриз-Бэй, ни в Книсне, ни в Джордже, ни в Моссел-Бэй, ни в Кейптауне… Людей много, а работы мало. Время от времени он присылал ей немного денег; она не знала, как он их зарабатывал, но надеялась, что деньги не краденые.
   Знает ли она, где Эндрю может быть сейчас? Есть ли у него знакомые в Кейптауне?
   Насколько ей известно, нет.
   Был ли он здесь?
   Мать посмотрела ему прямо в глаза и ответила: нет, не был. Интересно, подумал Тобела, есть ли в ее словах хотя бы доля правды?

   На могилу поставили надгробную плиту: «Пакамиле Нзулувази. Сын Мириам Нзулувази. Сын Тобелы Мпайипели. 1996–2004. Покойся с миром!»
   Простая надгробная плита из гранита и мрамора стояла в зеленой траве у реки. Тобела прислонился к стволу перечного дерева и подумал: ведь здесь было любимое место мальчика. Сколько раз он наблюдал за сыном из окна кухни и видел его маленькое тельце – Пакамиле стоял на четвереньках, иногда просто смотрел на медленно текущую мимо коричневую воду. Иногда в руке у него была палочка; он царапал на песке буквы или узоры. Тогда Тобела недоумевал: о чем он сейчас думает? Когда ему казалось, что мальчик думает о матери, ему становилось очень больно, потому что здесь он ничего не мог поправить и исправить – и не мог исцелить его боль.
   Время от времени он пытался поговорить с сыном о матери, но осторожно, потому что ему не хотелось бередить старую рану. Поэтому он спрашивал просто: «Ну, как ты, Пакамиле?», «Тебя что-то беспокоит?» или «Ты счастлив?». И мальчик отвечал со свойственной ему природной бодростью, что у него все хорошо, что он очень счастлив, потому что у него есть он, Тобела, и ферма, и коровы, и вообще все. Но Тобела всегда подозревал, что мальчик говорил ему не всю правду, что у него в душе имелось тайное место, куда он наведывался в одиночестве, чтобы погрустить о своей потере.
   Мальчик прожил на свете восемь лет – за это время его бросил родной отец, а потом он лишился любящей матери.
   Неужели таков может быть итог человеческой жизни? Неужели так правильно? Где-то там, наверное, на небе… Тобела поднял голову и задумчиво посмотрел в голубое небо. Там ли Мириам среди зеленых холмов? Вышла ли она встретить Пакамиле? Найдет ли Пакамиле там место, где можно поиграть? Найдет ли он там друзей, встретит ли любовь? Перемешаны ли там все расы, все народы – живут ли они в мире и согласии? Есть ли там вода, рядом с которой можно отдохнуть? И Бог, могучая темная фигура, величественная, с окладистой седой бородой и мудрыми глазами, Который приветствует каждого в Великом Краале объятием и добрым словом, но смотрит с великой болью на холмистые зеленые равнины на горестной Земле. Бог качает головой, потому что никто ничего не делает, потому что люди слепы и не понимают Его великой цели. Нет, не такими Он их создавал!
   Тобела медленно поднялся по склону холма. Подойдя к дому, он обернулся.
   Всюду, куда простирался взгляд, лежала его земля…
   Но земля ему больше не нужна. Ферма стала для него обузой. Он купил ее ради Мириам и Пакамиле. Тогда ферма была символом, мечтой, новой жизнью – а сейчас она стала не чем иным, как вехой, напоминанием о несвершившемся, о том, чего больше нет. Что толку владеть землей, но не иметь ничего?

6

   Из окна квартиры на втором этаже в Грин-Пойнте, если посмотреть под нужным углом, можно увидеть океан. Убитая женщина лежала в спальне, а инспектор уголовного розыска Бенни Гриссел стоял в гостиной и рассматривал фотографии на пианино. Вошли судмедэксперт и полицейский фотограф.
   – Господи, Бенни, ну и видок у тебя! – заметил эксперт.
   – На одной лести далеко не уедешь, – огрызнулся Гриссел.
   – Что тут у нас?
   – Женщина за сорок. Удушена шнуром от электрочайника. Следов взлома нет.
   – Знакомая картина. Гриссел кивнул.
   – Способ тот же самый?
   – Уже в третий раз.
   – Да, – согласился Гриссел, – уже в третий раз.
   – Твою мать! – выругался судмедэксперт. Если их предположения верны, значит, никаких отпечатков они не найдут. Все тщательно вытерто.
   – Но эта еще совсем свеженькая, – заметил фотограф.
   – Потому что ее уборщица приходит по субботам. Двух предыдущих мы обнаруживали только в понедельник.
   – Значит, он работает в пятницу вечером.
   – Похоже на то.
   Когда оба сотрудника протискивались мимо него в спальню, судмедэксперт многозначительно потянул носом воздух и сказал:
   – А пахнет тут не очень… – Потом он понизил голос и дружески добавил: – Бенни, тебе не помешает принять душ.
   – Делай свое дело, мать твою!
   – Я ведь просто так сказал, – пожал плечами эксперт и ушел в спальню.
   Гриссел услышал, как сотрудники щелкнули крышками чемоданчиков и эксперт сказал фотографу:
   – Сейчас я только таких баб и вижу голышом. Мертвых.
   – Трупы, по крайней мере, с тобой не ругаются, – заметил фотограф.
   Грисселу сейчас был нужен не душ. Ему срочно нужно было выпить. Куда он пойдет? Где сегодня будет ночевать? Куда запрячет бутылку? Когда он снова увидит детей? Как ему сосредоточиться на этом деле? В Си-Пойнте есть винный магазин; он открывается через час.
   «Шесть месяцев на то, чтобы сделать выбор: мы или выпивка».
   Интересно, как, по ее мнению, ему удастся сделать выбор? Особенно после того, как она его выставила – то есть поставила в еще более затруднительное положение. Она отвергла его…
   «Если сумеешь продержаться трезвым, можешь вернуться, но учти: полгода – твой последний шанс».
   Он не может их потерять, но и не пить он тоже не может. Он в дерьме, в полном дерьме. Как она не понимает – если у него не будет семьи, он не сможет бросить пить!
   Зазвонил его сотовый.
   – Гриссел слушает.
   – Еще одна, Бенни? – Старший суперинтендент Матт Яуберт. Его начальник.
   – Способ совершения преступления тот же самый, – доложил он.
   – Хорошие новости есть?
   – Пока нет. Он умный, сукин сын!
   – Держи меня в курсе.
   – Ладно.
   – Бенни…
   – Что, Матт?
   – Как ты вообще?
   Молчание. Он не мог лгать Яуберту – они слишком давно дружат.
   – Бенни, приезжай, поговорим.
   – Потом. Сначала здесь закончу. Внезапно он понял: Яуберту что-то известно. Неужели Анна…
   Она не шутила. На сей раз она даже позвонила Матту Яуберту.

   Тобела поехал на мотоцикле в Алису к мастеру, который вручную изготавливает оружие. Как делали их предки.
   В маленьком домике было темно; когда его глаза привыкли к скудному освещению, он рассмотрел ассегаи, стоящие в жестяных ведрах древками вниз, сверкающими лезвиями вверх.
   – Зачем вам столько?
   – Они для людей, которые ценят традиции, – ответил седобородый мастер, не переставая ошкуривать длинный сук – будущее древко. Наждачная бумага двигалась ритмично – вверх-вниз, вверх-вниз.
   – Традиции, – повторил Тобела.
   – Сейчас таких осталось немного. Да, немного.
   – Зачем вы делаете еще и длинные копья?
   – Они – тоже часть нашей истории. Тобела повернулся к связке копий с более короткими древками. Пальцем провел по лезвию – он искал лезвие определенной формы, соответствующим образом сбалансированное. Выбрал одно, взвесил в руке, взял другое.
   – Зачем вам ассегай? – спросил старик.
   Он ответил не сразу, потому что его пальцы нащупали то, что он искал. Оружию в руке было удобно.
   – Я иду на охоту, – сказал он. Подняв голову, он увидел на лице старика выражение великого удовлетворения.

   – Когда мне было девять лет, мама подарила мне на день рождения набор пластинок. В коробке было десять пластинок и книжка с картинками с изображением принцесс и добрых фей. Там были и сказки. И в каждой был не один конец, а целых три или четыре. Я точно не знаю, как там все работало, но всякий раз, когда пластинку ставили на проигрыватель, игла перескакивала на одно из окончаний. Сказки рассказывала женщина. По-английски. Если конец оказывался несчастливым, я ставила пластинку заново, пока сказка не заканчивалась так, как надо.
   Она сама не знала, почему вдруг вспомнила об этом. Священник ответил:
   – Но в жизни все не так, правда?
   – Да, – согласилась Кристина, – в жизни не так.
   Он помешал сахар в чашке. Она сидела, держа чашку с блюдцем на коленях. Перед тем как взять чай, она опустила обе ноги на пол. Сцена напомнила ей виденную когда-то пьесу: женщина и священник в его кабинете пьют чай из тонких белых фарфоровых чашек. Все так обыденно. Она могла бы быть его прихожанкой: невинная девушка ищет наставлений. Может, спрашивает совета, за кого ей выйти замуж? За какого-нибудь молодого фермера… Он смерил ее отеческим взглядом, и Кристина поняла: «Я ему нравлюсь, он считает меня красивой».
   – Мой отец был военным, – начала она.
   Хозяин отпил маленький глоток чаю – проверить, не горячий ли.
   – Он был офицером. Я родилась в Апингтоне; тогда он был капитаном. Мать сначала была домохозяйкой. Потом она стала работать в адвокатской конторе. Иногда он надолго уезжал в командировки на границу, но то время я помню смутно, потому что тогда я была еще маленькая. Я старшая; брат Герхард родился через два года после меня. Кристина и Герхард ван Роин, дети капитана Рыжика и Марти ван Роин из Апингтона. Прозвище Рыжик он получил не из-за цвета волос. Просто в армии такой обычай: там всем дают клички. Мой отец не был рыжим. Он был красивый, черноволосый, зеленоглазый – глаза я унаследовала от него. А волосы – от мамы, поэтому я, наверное, рано поседею; блондинки седеют рано. У них сохранились фотографии со свадьбы; тогда мама тоже носила длинные волосы. Но позже она постриглась. Говорила, что с длинными волосами жарко, но мне кажется, она коротко постриглась из-за отца.
   Священник не сводил глаз с ее лица и губ. Интересно, на самом ли деле он ее слушает? Видит ли он ее такой, какая она есть на самом деле? Вспомнит ли он об этом потом, когда она расскажет ему о своей грандиозной афере? На секунду она замолчала, поднесла чашку к губам, отпила глоток чаю и, как бы оправдываясь, сказала:
   – На то, чтобы все вам рассказать, уйдет немало времени.
   – Вот уж чего у нас тут в избытке, – спокойно ответил он. – Времени у нас хватает.
   Гостья указала на дверь:
   – У вас семья, а я…
   – Они знают, что я здесь, и знают, что такая у меня работа.
   – Может, мне стоит прийти еще раз завтра…
   – Рассказывайте, Кристина, – мягко сказал он. – Снимите тяжесть с души.
   – Вы уверены?
   – Совершенно уверен.
   Она скосила глаза на чашку. Осталось еще много – почти половина. Кристина подняла ее, в два глотка допила чай, поставила чашку на блюдце, а чашку с блюдцем – на поднос на столе. Потом снова поджала под себя ногу и скрестила руки на груди.
   – Не знаю, когда все пошло не так, – сказала она. – Мы жили как все. Ну, может, не совсем как все, потому что отец был военным и в школе мы были на хорошем счету. Когда наши самолеты, «флосси», вылетали к границе, весь городок знал: наши отцы летят сражаться с коммунистами. Тогда к нам было особое отношение. Мне это нравилось. Но в остальном мы ничем не отличались от других. Мы с Герхардом ходили в школу, а вечером дома нас ждала мама; мы делали уроки и играли. По выходным ходили по магазинам, устраивали пикники, жарили мясо и колбаски на решетке, ходили в гости и в церковь, а на Рождество ездили в Хартенбос. Ничего необычного в нас не было. Ни когда мне было шесть, ни когда восемь и десять, я не вспоминаю ничего из ряда вон выходящего. Папой я восхищалась. Помню, как от него пахло по вечерам, когда он приходил домой и обнимал меня. Он называл меня своей большой девочкой. У него была красивая форма со сверкающими звездами на плечах. А мама…
   – Ваши родители еще живы? – вдруг перебил ее священник.
   – Отец умер, – ответила Кристина с таким видом, что сразу делалось понятно: дальше она развивать эту тему не намерена.
   – А мать?
   – Я очень давно ее не видела.
   – Вот как?
   – Она живет в Моссел-Бэй. Священник ничего не ответил.
   – Ей все известно. Она знает, чем я занимаюсь.
   – Но так было не всегда?
   – Да.
   – Как она узнала? Она вздохнула:
   – Это часть моей истории.
   – Вы думаете, она вас оттолкнет? Потому что теперь ей все известно?
   – Да. Нет… Мне кажется, она чувствует себя виноватой.
   – Из-за того, что вы стали проституткой?
   – Да.
   – А в том действительно есть ее вина?
   Кристина больше не могла сидеть спокойно. Вскочила, подошла к стене, словно желая увеличить расстояние между собой и священником. Потом подошла к стулу и схватилась руками за спинку.
   – Может быть.
   – В самом деле?
   Она опустила голову, и длинные волосы закрыли ее лицо. Так, неподвижно, она постояла некоторое время.
   – Мама была красивая, – заговорила она наконец, поднимая голову и убирая руки со спинки стула. Она шагнула вправо, к стеллажу, и стала невидящим взглядом рассматривать книги. – На медовый месяц они ездили в Дурбан. Фотографировались там… Она могла бы выйти за любого. У нее была красивая фигура. Лицо… такое милое, такое нежное. И на всех фотографиях она смеялась. Иногда мне кажется, тогда она смеялась в последний раз.
   Она повернулась к священнику, опершись плечом о стеллаж, одной рукой ласково проводя по книжным корешкам.
   – Должно быть, маме приходилось нелегко, когда отец уезжал. Но она никогда не жаловалась. Когда она узнавала, что он возвращается, она делала генеральную уборку – прибиралась в доме. Называла это «весенней уборкой». Но сама она никогда не прихорашивалась. Одевалась чисто, аккуратно, но все меньше и меньше пользовалась косметикой. Ее платья становились все бесформеннее, и цвета стали какие-то серые, невзрачные. Она коротко обрезала волосы. Знаете, как бывает, когда видишь человека каждый день, – какие-то важные перемены не замечаешь.
   Она снова скрестила руки на груди, словно обнимала себя.
   – Церковь… наверное, с нее-то все и началось. Однажды отец вернулся из очередной командировки и заявил: мы меняем церковь. Будем ходить не в Голландскую реформатскую церковь на базе, а в одну местную церковь… Воскресные службы проходили в актовом зале местной начальной школы. Там обращенные размахивали руками, падали ниц… Нам с Герхардом даже нравилось бы, не будь отец так серьезно настроен… Вдруг у нас в доме стали соблюдать религиозные обряды, и отец каждый день произносил длинные молитвы о том, чтобы из нас изгнали сидящих в нас демонов. Он всерьез заговорил о выходе в отставку – собирался заняться миссионерской деятельностью. Весь день он ходил с Библией, не с маленькой армейской, а с большой. Он словно попал в порочный круг; армейское начальство сначала отнеслось к нему с пониманием, но потом он начал молиться, чтобы Бог изгнал демонов из полковника и бригадного генерала, и сказал, что Господь отверз для него врата. – Кристина покачала головой. – Наверное, маме было тяжело, но она не возражала. – Она снова села. – Она ничего не говорила даже после того, как он взялся за меня.

7

   В Кейптаун Тобела приехал в пикапе, потому что мотоцикл был бы слишком заметен. Чемодан лежал рядом, на пассажирском сиденье. Он ехал через Порт-Элизабет и Книсну. По пути смотрел на горы и леса и, как всегда, думал: интересно, как они выглядели тысячу лет назад, когда здесь жили только койсанские племена, а в густых зарослях трубили слоны. За Джорджем он увидел дома богачей; они прятались среди дюн, похожие на разжиревших клещей; казалось, их хозяева соревнуются – у кого лучший вид на море. Большие дома почти весь год пустовали – в них приезжали, наверное, всего на месяц, в декабре. Тобела вспомнил о хижине миссис Рампеле из рифленого железа на выжженной солнцем равнине в пригороде Умтаты, где в двух комнатах ютится пять человек. Да, поистине, его страна – страна контрастов!
   Но разительные контрасты – не повод для оправдания гибели ребенка. Тобела подумал: может быть, Коса и Рампеле тоже ехали в Кейптаун по этой дороге.
   Моссел-Бэй, Свеллендам, мост через реку Бреде, Каледон. Наконец, ближе к вечеру, он добрался до перевала Сэра Лоури. Далеко внизу раскинулся Кейптаун; нависшее над Столовой горой солнце слепило глаза. Тобела не испытал радости возвращения домой, потому что воспоминания, которые навевало это место, лежали на его душе тяжелым бременем.
   Он доехал до Пэроу. Насколько он помнил, на Форт-реккер-роуд был небольшой отель «Нью Президент». Там постояльцам, вне зависимости от их цвета кожи и вероисповедания, не задавали лишних вопросов. Там легко сохранить инкогнито.
   Оттуда он и начнет.

   Гриссел стоял перед зданием на Бишоп-Лэвис, где располагался отдел особо тяжких преступлений уголовной полиции, и обдумывал, какие у него есть варианты.
   Можно вытащить из багажника чемодан, пронести его мимо Мэйвис из приемной, завернуть за угол, пройти по коридору и войти в просторную душевую, оставшуюся в наследство после размещавшейся здесь прежде полицейской школы. В душевой можно помыться, почистить зубы, побриться перед запотевшим зеркалом и переодеться в чистое. Но тогда через полчаса все до одного полицейские на полуострове будут знать, что жена выгнала Бенни Гриссела из дома. В полиции слухи распространяются быстро.
   Еще можно подняться наверх как есть – вонючим, в мятой одежде – и оправдаться тем, что он, мол, всю ночь работал. Тогда он на некоторое время сохранит лицо – но только на некоторое время.
   В ящике его стола спрятана бутылка «Джека Дэниелса»; еще у него есть три упаковки освежающих пастилок «Клоретс» – два глотка виски от нервов, две пастилки для свежего дыхания, и он как новенький. Господи, только почувствовать, как коричневая жидкость стекает по горлу, – прямо как в рай попадаешь! Гриссел громко захлопнул багажник. К черту душ; он лучше знает, что ему нужно.
   Он шагал быстро; внезапно на сердце у него полегчало. Иди ты к черту, Анна! Не имеет она такого права – выкидывать его из собственного дома! Он пойдет к какому-нибудь адвокату-крючкотвору, который знает все буквы закона. Да, он зарабатывает на хлеб как умеет – пусть и пьет; какое она имеет право вышвыривать его вон? Он заплатил за дом, за мебель, за стол, за стулья! Гриссел поздоровался с Мэйвис, повернул за угол, поднялся по лестнице, шаря в кармане в поисках ключа. Руки у него дрожали. Он отпер дверь, закрыл ее за собой, обошел рабочий стол, выдвинул нижний ящик, поднял «Уголовно-процессуальный кодекс» и нащупал прохладное стекло. Вытащил бутылку и отвинтил колпачок. Пора смазать внутренности: индикатор уровня масла на нуле. Он ухмыльнулся, радуясь своей сообразительности. Тут открылась дверь. На пороге стоял Матт Яуберт; лицо его искажала гримаса отвращения.
   – Бенни!
   Он застыл, точно пригвожденный к месту; горлышко бутылки находилось в пятнадцати сантиметрах от облегчения.
   – Ну тебя, Матт! Матт закрыл за собой дверь.
   – Бенни, убери это дерьмо. Гриссел не шевельнулся. Он не мог поверить в такую неудачу. Счастье было так близко!
   – Бенни!
   Бутылка дрогнула, как и все его тело.
   – Ничего не могу поделать, – тихо сказал он, не в силах взглянуть Яуберту в глаза.
   Старший суперинтендент подошел и вынул бутылку из его руки. Бенни нехотя выпустил ее.
   – Отдай колпачок! Бенни с мрачным видом протянул Матту колпачок.
   – Сядь, Бенни.
   Он сел, и Яуберт опустил бутылку. Потом подался вперед; ноги у него не сгибались, руки были скрещены на груди.
   – Что с тобой происходит?
   Что толку было отвечать?
   – Значит, теперь ты еще бьешь женщин и пьешь натощак?
   Значит, она все-таки позвонила Яуберту. Вышвырнуть его из дома недостаточно – Анне нужно было унизить его еще и на работе.
   – Господи, – без всякого выражения произнес он.
   – Что «господи», Бенни?
   – Да брось ты, Матт, что толку в болтовне? Чему она поможет? Мне крышка. Ты это знаешь, и Анна знает, и я знаю. Что еще можно сказать? Мне извиниться за то, что я еще жив? – Он подождал ответа, но ответа не последовало.
   Молчание повисло в кабинете; Грисселу вдруг ужасно захотелось понять, найдет ли он у друга хоть каплю сочувствия. Он осторожно поднял голову и столкнулся с бесстрастным взглядом Матта. Яуберт медленно прищурился; лицо его залил красноватый румянец. Гриссел понял, что начальник вне себя, и отступил. Яуберт, не говоря ни слова, схватил его за горло и за плечо, выдернул из кресла и толкнул к двери.
   – Матт, – сказал он, – да в чем дело-то?
   Хватка у старшего суперинтендента была крепкая.
   – Заткнись, Бенни! – прошипел Яуберт, толкая его вниз по лестнице.
   В пустоте его шаги звучали особенно гулко. Когда они добрались до первого этажа, до приемной, где сидела Мэйвис, Яуберт положил ему руку на плечо. Потом они вышли на улицу, где ярко светило солнце. Никогда раньше Яуберт не был с ним груб. Их подошвы зашаркали по гравию; они подошли к машине старшего суперинтендента. Бенни снова сказал: «Матт!» – потому что все его нутро сопротивлялось нажиму. Никогда раньше такого с ним не случалось. Яуберт ничего не ответил. Он рывком распахнул дверцу машины, втолкнул Гриссела в салон и захлопнул дверцу.
   Потом Яуберт обошел машину с другой стороны, взгромоздился на водительское сиденье и повернул ключ в замке зажигания. Завизжали шины; они выехали со стоянки. Визг как будто высвободил кипевший в Яуберте гнев.
   – Мученик хренов! – выплюнул он с выражением крайнего презрения. – Я застал тебя с бутылкой в руке! И это все, на что ты способен? Изображать мученика? Ты пьешь, бьешь жену, но, оказывается, жалеешь только себя! Бенни, господи ты боже мой! Мы с тобой работаем вместе четырнадцать лет, целых четырнадцать лет, но я ни разу не видел человека, который способен так поломать себе жизнь без всякой помощи извне! Ты ведь мог бы уже стать начальником полиции, мать твою, а где ты сейчас? Тебе сорок три, а ты все еще инспектор – и жажда у тебя как у пустыни Сахары! Ты бьешь жену, а потом пожимаешь плечами и говоришь: «Я ничего не могу поделать, Матт». Бьешь жену, надо же! Откуда у тебя это? С каких пор? – Яуберт отчаянно жестикулировал; изо рта брызгала слюна. Мотор ревел на высоких оборотах. – Тебе, значит, жаль, что ты еще жив?
   Они направлялись к Фортреккер-Роуд. Гриссел посмотрел вперед. Рука еще помнила приятную округлость бутылки. Он снова ощутил жажду внутри.
   Успокоившись, он сказал:
   – Вчера я ударил ее в первый раз.
   – В первый раз? Да что ты говоришь! Как будто оттого, что ты ударил ее только в первый раз, что-то меняется! Ты полицейский, Бенни. Ты прекрасно понимаешь, мать твою, что это не довод. И потом, ты врешь! Она говорит, что уже несколько месяцев как начала тебя бояться. Три недели назад ты толкнул ее, но был слишком пьян, и тебе не удалось повалить ее на пол. А дети, Бенни? Что ты с ними-то творишь? Твои дети вынуждены смотреть, как их алкаш отец возвращается домой в стельку пьяный и бьет их мать? Мне бы надо посадить тебя в «обезьянник», а твоей жене – подать на тебя иск, но в результате пострадают твои дети. А что ты делаешь сейчас? Она вышвыривает тебя из дома, а ты хватаешься за бутылку. Выпивка, Бенни, только выпивка – больше ты ни о чем думать не способен. Что, мать твою, происходит в твоей башке? Что случилось с твоими мозгами?
   На секунду ему захотелось ответить, закричать: «Не знаю, не знаю, мне просто этого хочется, не знаю, как я дошел до жизни такой, оставь меня в покое!» Вопросы Матта были ему отлично знакомы, и он знал ответы – все бессмысленно, никакой разницы. Он ничего не сказал.
   На Фортреккер-Роуд стоял плотный поток машин; на светофоре горел красный сигнал. Яуберт от досады хлопнул по рулевому колесу. Куда Матт его везет?
   Старший суперинтендент возмущенно выдохнул воздух.
   – Бенни, знаешь, о ком я часто вспоминаю? Можно сказать, каждый день… – Он как будто немного оттаял, помягчел. – О человеке, который был моим другом. О молодом сержанте, которого перевели из участка в Пэроу. Он был совсем неопытный, но очень энергичный. Он утер нос всему тогдашнему отделу убийств и ограблений, показал тамошним спесивым детективам, как надо работать. Я вспоминаю паренька из Пэроу – где он, куда пропал? Я еще помню весельчака, остроумца, который не лез за словом в карман. Он был легендой. Бенни, ты был прекрасен; у тебя было все! Твоему нюху все завидовали; все тебя уважали. Перед тобой лежало будущее. Но ты убил его. Пропил, спустил в унитаз!
   Молчание.
   – Сорок три. – Яуберт снова начал распаляться. Он обгонял одну машину за другой. На следующем перекрестке снова загорелся красный. – А ты еще такой пацан!
   В машине повисло неловкое молчание. Гриссел больше не смотрел, куда они едут; он думал о бутылке, которая совсем недавно была так близко. Никто не способен его понять; для этого надо побывать в его шкуре. Надо знать, что такое «потребность». В прежние времена Яуберт тоже пил, развлекался, но он никогда не был в его шкуре, в шкуре Гриссела. Он не знает, что такое настоящая жажда; вот почему он его не понимает. Когда Бенни снова поднял голову, они были уже в Бельвиле, на улице Карла Кронье.
   Яуберт повернул за угол; он вел машину уже не так быстро. Они въехали в парк. Под деревьями стояли скамейки. Яуберт притормозил у обочины.
   – Пошли, Бенни! – скомандовал он, вылезая.
   Что они здесь делают? Гриссел медленно открыл дверцу.
   Яуберт широким шагом шел впереди. Куда они идут – может, Матт хочет зайти подальше и избить его? Ну и чему это поможет? Над ними по шоссе № 1 проносились машины, но никто ничего не видел. Гриссел нехотя поплелся следом.
   Яуберт остановился между деревьями и на что-то показал пальцем. Когда Гриссел поравнялся с ним, он увидел на земле человеческую фигуру, накрытую грудой газет, расплющенными картонными коробками и невообразимо грязным одеялом.
   – Бенни, знаешь, что это такое?
   Услышав человеческий голос, фигура шевельнулась. Из-под газеты показалось чумазое, заросшее лицо с маленькими голубыми запавшими глазками.
   – Ты его знаешь?
   – Конечно знаю, – сказал Гриссел. – Его кличка – Старый Ханжа.
   – Здорóво! – крикнул Старый Ханжа.
   – Нет, – покачал головой Яуберт. – Познакомься с Бенни Грисселом.
   – Бить будете? – спросил нищий.
   Рядом с его гнездом стояла ржавая тележка из супермаркета. В ней лежал сломанный пылесос.
   – Нет, – ответил Яуберт.
   Старый Ханжа подозрительно покосился на стоящего перед ним крепыша.
   – Я вас знаю?
   – Вот твое будущее, Бенни. Вот каким ты станешь через полгода-год.
   Бродяга протянул к ним сложенную чашечкой ладонь:
   – У вас найдется десять рандов?
   – Зачем?
   – На хлеб.
   – Ага, на хлеб. В жидком виде, – кивнул Яуберт.
   – Вы, наверное, псих. – Бездомный расхохотался, обнажив беззубый рот.
   – Старый Ханжа, где твои жена и дети?
   – Давно это было… Ну, хоть один ранд. Или пять!
   – Скажи ему, Ханжа. Расскажи, чем ты занимался раньше.
   – Я был нейрохирургом. Какая разница?
   – Ты этого хочешь? – Яуберт повернулся к Грисселу. – Ты таким хочешь стать?
   Грисселу нечего было ответить. Он видел перед собой только руку Старого Ханжи – грязную лапу. Яуберт повернулся и зашагал к машине.
   – Погодите, – сказал бродяга. – Чего он хотел-то?
   Гриссел смотрел вслед Яуберту, а тот уходил. Нет, Матт вовсе не собирался бить его. Он проделал такой долгий путь ради детского урока нравственности. На секунду в душе Гриссела шевельнулась нежность к своему другу-здоровяку. Вдруг он кое-что сообразил, повернулся и спросил:
   – Вы были полицейским?
   – Я что, похож на идиота?
   – Кем вы были?
   – Санитарным инспектором в Милнертоне.
   – Санитарным инспектором?
   – Приятель, помоги голодному. Два ранда!
   – Санитарным инспектором, – повторил Гриссел. В нем медленно вскипал гнев.
   – Постой-ка, – сказал Старый Ханжа. – Я тебя вроде помню. Ты не из ресторана «Шпора»?
   Гриссел развернулся и поспешил вдогонку за Яубертом.
   – Он был санинспектором! – крикнул он.
   – Ладно, дружище, хоть один ранд! Что такое один ранд между друзьями?
   Старший суперинтендент уже уселся на водительское место и взялся за руль. Гриссел перешел на бег.
   – Так нечестно! – закричал он прямо в окошко. – Нечестно сравнивать меня с каким-то жалким санинспектором!
   – Все честно. Я сравниваю тебя с придурком, который не может бросить пить.
   – Матт, а ты спрашивал его, почему он пьет? Ты его спрашивал?!
   – Ему уже все равно.
   – Пошел ты! – сказал Гриссел. Усталость, жажда и унижение слились воедино. – Нечего сравнивать меня с ловцом тараканов! Сколько трупов ему пришлось поворочать? Сколько? Ну, скажи! Сколько убитых детей он видел на своем веку? Сколько женщин и старух, забитых до смерти из-за мобильного телефона или дешевенького колечка? Вспоминаешь, значит, прежнего Бенни! Ты ищешь придурка из Пэроу, который ничего не боялся? Я тоже его ищу.
   Каждый день, каждое утро, когда я встаю, я ищу его! Потому что он по крайней мере знал, что его дело правое. Он думал, что способен изменить мир к лучшему! Он верил, что, если будет работать долго и упорно, мы рано или поздно победим, и плевать на чин и на повышение; справедливость восторжествует, вот и все, что имело значение, потому что мы на стороне справедливости. Тот парень из Пэроу умер, Матт. Ему конец, крышка. Знаешь, почему? Что случилось? И что происходит сейчас? Нас превзошли численностью. Мы не побеждаем; мы проигрываем. Их все больше и больше, а нас все меньше. Что толку? Что толку без конца работать сверхурочно, рвать задницу? Нас что, награждают за это? Благодарят? Чем тяжелее мы работаем, тем больше на нас взваливают. Послушай. Вот, у нас белая кожа. Ну и что? Двадцать шесть лет службы в полиции, только и всего. И дело не в выпивке – я по-прежнему всего лишь инспектор вовсе не из-за того, что пью. Ты все понимаешь! Это политика ликвидации последствий расовой дискриминации, чтоб ее! Они взяли всю мою поганую жизнь, забрали все это дерьмо, и на первый план вышла политика ликвидации последствий расовой дискриминации! Вот уже десять лет мы ликвидируем эти несчастные последствия. Я что, вышел в отставку, как Де Кок, Ренс и Ян Брукман? Посмотри на них сейчас! Они в полном шоколаде! Устроились в охранные фирмы, зарабатывают кучу денег, водят БМВ и каждый вечер в пять возвращаются домой! А где я? Сто нераскрытых дел, жена выкидывает меня из дома, и я алкоголик… Но я, Матт, не ухожу, я по-прежнему служу в полиции. Я не ушел! – Выдохшись, он оперся о машину и низко опустил голову. – Я не ушел, мать твою!
   – Эй! – крикнул из-за деревьев Старый Ханжа.
   – Бенни, – тихо сказал Яуберт. Он медленно поднял голову:
   – Что?
   – Поехали.
   – Эй!
   Когда он обошел машину, до него донесся пронзительный и четкий крик бродяги:
   – Эй, вы! Пошли вы все на …!

8

   – Ваш отец вас совратил, – уверенно проговорил священник.
   – Нет. – Кристина покачала головой. – Почти все девушки по вызову говорят так. «Меня совратил отчим. Или приятель матери. Или отец». Я не могу так сказать. Дело было не в этом. – Она посмотрела на него, ища на его лице разочарование, но разочарования не было. – Знаете, чего бы я пожелала, если бы у меня было только одно желание? Я бы хотела понять, что с ним случилось. Я много думала об отце. Из-за чего он так резко переменился? Я знаю, с ним что-то случилось на границе. Я более или менее знаю, в каком году это произошло, я высчитала. Где-то в Юго-Западной Африке или Анголе. Но вот что?
   Если бы только я лучше помнила его прежнего! Но я не помню. Я помню только плохие времена. По-моему, он всегда был человеком серьезным. И тихим. Должно быть, его… Не все возвращались с границы такими, как он; наверное, для того, чтобы тамошние события оказали такое влияние, нужно было обладать особым складом характера. Наверное, у него всегда была… как это называется?
   – Склонность?
   – Да. Наверное, у него всегда была склонность к такой перемене. – Руки ее задвигались; она словно искала, чем их занять. Кристина подалась вперед и вынула из белой фарфоровой сахарницы ложку. Потерла подушечкой большого пальца металлическую ручку, чувствуя вмятины на мягком металле. – В школе каждый год устраивали праздник. В октябре, в пятницу. Днем проводили спортивные соревнования на свежем воздухе, всякие игры, веселые состязания, а вечером расставляли палатки. Проводили беспроигрышную лотерею, жарили на решетках мясо и колбаски. На праздник приходили все, весь город. После игр все спешили домой переодеваться – к вечеру. Мне было четырнадцать. Я взяла у Лени Хейстек косметику, а на сэкономленные карманные деньги купила себе первые джинсы. У меня была ярко-голубая блузка, длинные волосы. Я сама себе нравилась. В тот вечер я сидела перед зеркалом у себя в комнате, пробуя разные тени для век и тушь, чтобы лучше сочетались с цветом блузки, и губы у меня были красные. Может быть, я переусердствовала с косметикой, потому что была еще глупая, но мне казалось, что я просто красавица. Кое-чего мужчины не понимают. Они не знают, что значит чувствовать себя красавицей.
   Что было бы, если бы я тогда взяла свою черную сумочку, спустилась в гостиную и папа сказал: «Какая ты красивая, Кристина!» Что было бы, если бы он встал, взял меня за руку и сказал: «Позвольте пригласить вас на танец, принцесса»?
   Она прижала ложечку к губам, испытывая старое, знакомое ощущение.
   – Но ведь все было по-другому, – сказал священник.
   – Да, – кивнула она. – Все было по-другому.

   Тобела запомнил адрес брата Косы, он жил в Кайелитше, пригороде Кейптауна, – но прямо туда не поехал. Повинуясь инстинкту, он свернул с шоссе № 2, по которому ехал, западнее аэропорта, и направился в Гугулету. Он хотел найти домик, в котором раньше жил с Мириам и Пакамиле. Остановился на другой стороне улицы и заглушил мотор.
   Огород, который они с мальчиком так заботливо и старательно обихаживали и поливали, почти весь зарос сорняками. На окнах в гостиной висели чужие занавески.
   В той комнате была их с Мириам спальня.
   Где-то на улице закричал пронзительный детский голос. Он оглянулся; мальчишки играли в футбол – рубахи болтаются, носки спущены. И снова вспомнил, как Пакамиле, бывало, ждал его каждый вечер на углу улицы, начиная с половины шестого. Тобела обычно подъезжал на «хонде-бентли», прочном небольшом мотоцикле, который с виду был ему маловат. Когда он выворачивал из-за угла, лицо мальчика освещалось радостью. Потом Пакамиле пускался бежать наперегонки с мотоциклом и бежал последние сто метров до их ворот.
   Мальчик всегда был так рад его видеть, ему так не терпелось поговорить, вместе поработать в огороде – полить подсолнухи, прополоть в огороде фасоль, тыквы и большие красные помидоры.
   Тобела медленно протянул руку вперед, чтобы завести мотор; ему не хотелось отпускать воспоминания.
   За что? За что у него все отняли?
   Потом он поехал назад; вернулся на шоссе № 2 и проехал мимо аэропорта. Съехал с шоссе, повернул направо, и вот он уже в Кайелитше – его окружают машины, люди, одноэтажные домишки, многоквартирные жилые дома, песок, запахи, звуки, огромные рекламные плакаты пива «Касл», кока-колы, «тойоты», намалеванные от руки вывески мелких предпринимателей, парикмахеров и проституток, лотки со свежими овощами вдоль дороги, собаки, коровы. Город отдельно от города, растянувшийся в дюнах.
   Тобела тщательно выбирал маршрут, справляясь с картой, которую он предварительно изучил, потому что здесь было легко заблудиться: мало дорожных указателей, улицы иногда широкие, а иногда – невозможно узкие. Наконец он остановился перед кирпичным одноэтажным строением, стоящим на небольшом участке земли. Рядом валялись стройматериалы – судя по всему, хозяева начали пристраивать к дому еще одну комнату, но не довели строительство до конца – только до уровня окна. На кирпичах, полуприкрытая брезентом, стояла старая «Мазда-323».
   Он вышел из машины и постучал в парадную дверь. Изнутри доносились громкие звуки музыки – американский рэп. Он постучал еще раз, сильнее, и дверь открылась. На пороге показалась девчонка лет семнадцати—восемнадцати, в футболке и джинсах.
   – Вам чего?
   – Здесь живет Лукас Коса?
   – Его нет.
   – Мне нужно кое-что передать Джону. Девчонка прищурилась:
   – Чего передать?
   – Насчет работы.
   – Джона здесь нет.
   – Жаль, – сказал он, – работа бы ему понравилась. – Он развернулся, чтобы уйти, но остановился. – Вы ему передадите?
   – Если увижу. Кто вы такой?
   – Передайте, здесь был парень, который знает о хорошей работе. Он поймет. – Тобела снова повернулся, как если бы внезапно потерял всякий интерес к разговору.
   – Джон здесь уже много лет не объявляется. Я даже не знаю, где он.
   Он дошел до пикапа и, пожав плечами, сказал:
   – Тогда я отдам ту работу другому.
   – Погодите. Может, мой отец в курсе.
   – Люк? Он дома?
   – Он на работе. В Мейтленде. На скотобойне.
   – Может, я заеду туда по пути. Спасибо.
   Девчонка не попрощалась. Стояла на пороге, опершись бедром о дверной косяк, и следила за ним. Садясь за руль, Тобела подумал: интересно, правду ли она сказала?

   Кристина рассказала священнику о том вечере, когда отец назвал ее шлюхой. Как он стоял над ней в ванной и заставил смыть всю косметику, стереть ее полотенцем, вымыть лицо с мылом. Она плакала, а отец отругал ее и запретил пользоваться «этой гадостью» в его доме. В его доме, сказал он, никакого борделя не будет. В тот вечер все и началось. Тогда в ней как будто что-то перевернулось. Вспоминая проповедь отца, Кристина одновременно осознавала, что сейчас происходит между ней и священником, потому что она находилась на знакомой территории. Она объясняла, почему стала такой, какая есть, а священник интересовался, почему так случилось. Все они одинаковы. Мужчины смотрели на нее после того, как она выполняла свою работу, открывала им свое тело, льстила им нежными руками и ласковыми словами, а на десерт они хотели услышать ее историю, ее трагический рассказ. Как примитивно! Всем им хотелось, чтобы она в глубине души была хорошей. Шлюха с золотым сердцем. Шлюха, которая так похожа на обычную девушку. Вот и священник тоже – пытливо всматривался в нее, заранее готовый ей посочувствовать. Но с ним хотя бы не было другого. Ее клиенты, почти без исключения, хотели знать, не насиловали ли ее в детстве, – им хотелось хорошей сказки, но такой, которая распаляла бы их. Их разжигала ее история о нимфомании. Кристина долго и тщательно продумывала свою историю.
   – Я так много об этом размышляла, потому что именно тогда все и началось. В ту ночь. Даже сейчас когда я вспоминаю, то снова чувствую тот гнев. Я ведь просто хотела хорошо выглядеть! Для себя. Для отца. Для друзей. Он не желал ничего понимать; это, как и другое, было для него лишь проявлением греховности. И потом, его набожность стала просто невыносимой. Он запретил нам танцевать, ходить в кино, ночевать у друзей и вообще ходить к ним в гости. Он подавлял нас.
   Священник склонил голову набок, как если бы хотел сказать: «Да, родители бывают такими».
   – Я никак не могла к этому привыкнуть. Герхард, мой брат, не противился. У нас с ним были общие родители, общий дом и все остальное, но он совсем другой. Не такой, как я. Герхард рос тихим, спокойным мальчиком, читал книги у себя в комнате, убегал в себя. А я? Я начала нарываться на неприятности. Мне хотелось стать именно той, кого боялся отец. Почему? Ну почему я так устроена? Почему я такой стала?
   Священник наблюдал за своей гостьей; он следил за ее руками, глазами, быстро меняющимся выражением лица. Следил за ее жестами, за тем, каким отработанным, умелым движением она забрасывает прядку волос за ухо, за пальцами, которые непрестанно двигались, за ногами и руками. Язык тела не лжет. Он совместил ее жесты и движения со словами и сутью ее рассказа, помноженной на боль, искренность и явный ум, и понял: ей это нравится. На каком-то, возможно бессознательном, уровне ей нравится быть в центре внимания. И психика ее, похоже, не пострадала. Как будто она наблюдает за всем произошедшим с ней со стороны и окружающая ее грязь не пристает к ней.

   В двенадцать часов муки голода отвлекли внимание Гриссела от дела об убийстве, в которое он был погружен. Именно тогда он вспомнил, что сегодня у него нет ни бутерброда, ни заботливо завернутого в фольгу судка с обедом.
   Он встал из-за стола, и ему показалось, что кабинет стал зловещим и огромным. Что ему делать? Как он справится?

   Тобела присматривался к Лукасу Косе и прикидывал, что тот за человек. Он нашел его на скотобойне. Лукас стоял в забрызганном кровью пластиковом фартуке и старательно поливал толстым красным шлангом белый кафельный пол, смывая с него кровь. Они вы шли на улицу, и Коса закурил.
   Тобела сказал, что ищет его брата Джона, потому что у него есть для Джона работа.
   – Что за работа?
   – Да так, знаете ли… Одно дельце. Коса смерил его неприязненным взглядом:
   – Нет, я не знаю, где он, и знать не хочу. Мой брат – подонок, и, если вы такой же, как он, значит, вы тоже по донок. – Он вызывающе расставил ноги и выдохнул дым.
   Они разговаривали между зданием скотобойни и загоном для скота. Большие розовые свиньи безостановочно метались за стальными воротами, как будто предчувствуя опасность.
   – Вы ведь даже не знаете, о какой работе я говорю. – Тобела понял, что выбрал неверный подход, заранее решив, что Лукас Коса – такой же, как и его брат Джон.
   – Мне ли не знать, чем он обычно промышляет? Кражами да грабежами. Он разобьет мамино сердце.
   – Нет-нет, сейчас речь совсем о другом.
   – Вы лжете.
   – Нет, не лгу. Клянусь! Моя работа ничего общего с уголовщиной не имеет! – воскликнул Тобела.
   – Я не знаю, где он. – Коса сердито раздавил окурок толстой подошвой резинового сапога и зашагал прочь.
   – А может, кто-нибудь другой знает, где он?
   Коса замер на пороге. Выражение его лица было уже не такое враждебное.
   – Может быть. Тобела выжидал, не уходил. Лукас Коса долго молчал, но наконец сказал:
   – «Желтая роза». – Потом он открыл дверь.
   Изнутри донесся громкий визг – почти женский. Свиньи за спиной Тобелы сбились в кучку и прижались пятачками к решетке.

9

   Тобела поехал в сторону побережья. Он специально выбрал горную дорогу – оттуда ему видны были море и гавань. Именно то, что ему нужно, – простор и красота. Роль, которую ему пришлось сыграть, смущала его, хотя он не мог понять, в чем дело. Перевоплощение не было для него внове. Когда он жил в Европе, перевоплощение и притворство были частью его жизни. Восточные немцы знали толк в искусстве перевоплощения и натренировали его превосходно. Почти десять лет он жил ложью; средства оправдывались целями – Свободой и Борьбой.
   Неужели с тех пор он так сильно изменился?
   Тобела повернул за выступ скалы, и перед ним открылся величественный вид: корабли, подъемные краны, просторная акватория, городские здания, скоростные шоссе и береговая линия, которая грациозно изгибалась в сторону Блуберга. Ему хотелось повернуться к Пакамиле, сказать: «Посмотри – вот самый красивый город на свете!» – и увидеть, как сынишка в восторге раскроет глаза.
   Вот в чем разница, подумал он. Ему до сих пор кажется, что мальчик с ним, что он рядом.
   До Пакамиле, до Мириам он был один; лишь он сам мог оценивать свои поступки, и ответственность за содеянное нес лишь он сам. Но мальчик раздвинул его горизонты, расширил его мир. Благодаря Пакамиле все, что Тобела говорил и делал, приобретало иной смысл, иное толкование. Сейчас он солгал Лукасу Косе, и ему стало так же неприятно, как если бы пришлось оправдываться перед Пакамиле. Как в тот день, когда они ходили в горы рядом с фермой… Он хотел научить сына обращаться с оружием. Собирался объяснить, что огнестрельное оружие – вещь опасная и обращаться с ним нужно ответственно и осторожно.
   Ружье пробудило в мальчике охотника. По пути он целился незаряженным стволом в птиц, камни и деревья, издавал губами звуки, похожие на выстрелы. Он долго о чем-то думал, а потом вдруг спросил:
   – Ты был солдатом, Тобела?
   – Да.
   – Ты стрелял в людей? В вопросе мальчика не было никакой завороженности злом: просто так устроены мальчишки.
   Как ответишь на такой вопрос? Не рассказывать же ребенку, как ты лежал в засаде в Мюнхене со снайперской винтовкой и целился во врага твоих союзников; ты спускал курок, и ярко-синюю стену забрызгивала кровь. Потом ты незаметно исчезал, как тать в нощи, как трус. Такой была твоя война, таким был твой подвиг.
   Как описать ребенку странный, затерянный мир, в котором ты жил, как рассказать об апартеиде, насилии, революции и мятежах? О Востоке и Западе, разделявших их стенах и странных союзах?
   Тобела сел прислонившись спиной к скале и попытался все объяснить. Под конец он сказал сыну: ты должен поднимать оружие только против несправедливости; убивать людей – последнее средство. Стрелять в людей можно лишь тогда, когда исчерпаны все иные виды обороны и убеждения.
   Как сейчас.
   Вот что он хотел бы сказать Пакамиле. Цель оправдывает средства. Он не может допустить, чтобы бессмысленное, несправедливое убийство мальчика осталось безнаказанным; он не может кротко смириться с таким положением вещей. Поскольку система правосудия их подвела, у него остается последний выход; хотя наш мир устроен очень сложно, его трудно объяснить и так же трудно понять. Но он уяснил для себя одно. Кто-то должен держать оборону. Кто-то должен сказать: «Все, дальше нельзя».
   Вот чему он пытался научить мальчика. И вот что он обязан сделать ради своего сына.

   Всю вторую половину дня он опрашивал соседей. К четырем часам инспектор уголовного розыска Бенни Гриссел знал, что жертве было сорок шесть лет, звали ее Джозефина Мэри Макалистер, она развелась в 1994 году. Она была надежной, заслуживающей доверия, хотя и не сделавшей карьеру сотрудницей фирмы «Бенсон экспортс» на Ватеркант-стрит. Ходила в церковь новых евангелистов в Си-Пойнте. Жила одиноко; ее бывший муж переехал в Питермарицбург, а двое взрослых детей работают в Лондоне. Кроме того, он узнал, что Джозефина Мэри была записана в публичную библиотеку, любила книги Барбары Картленд и Уилбура Смита, у нее была «тойота-королла» 1999 года, на счете в «Недбанке» у нее лежало восемнадцать тысяч семьсот шестьдесят два ранда, задолженность по кредитной карте составляла шесть тысяч четыреста пятьдесят шесть рандов. В день своей смерти она за бронировала билет на лондонский рейс (аэропорт Хитроу). Очевидно, собиралась навестить детей.
   Кроме того, что он узнал, у Бенни, как и в двух предыдущих сходных эпизодах, не было ни единой мало-мальски важной улики.
   Втаскивая свои чемоданы в квартиру Джозефины Мэри Макалистер, он понимал, что поступает рискованно, но сказал себе, что у него нет выбора. Куда еще ему податься? В отель, где спиртное достать очень просто – достаточно только позвонить? Место преступления уже осмотрели эксперты; ключ от нее только один – тот, что лежал у него в кармане.
   В квартире Джозефины Мэри Макалистер не было душа, только ванна. Он налил ее до половины и улегся в горячую воду, наблюдая за тем, как с каждым новым ударом сердца на поверхности появляются мелкие пузырьки.
   Связь между убийствами Макалистер, Янсен и Розен была очевидна. Все жертвы среднего возраста, все жили одиноко в приличных кварталах – например, в Грин-Пойнте. Следов взлома нет. Все трое задушены шнуром от электрочайника или утюга; преступник взял орудие преступления на кухне. Где убийца знакомился с жертвами? На улице? Может, сидел в машине и выжидал, подбирая подходящую? А потом просто звонил им в дверь…
   Нет, невозможно. В домах Макалистер и Розен электрическая сигнализация и домофон. Женщины не открывают дверь незнакомцам – особенно в наши дни. Кроме того, у Янсен имелась металлическая дверь.
   Значит, убийца сначала как-то знакомился с будущими жертвами, втирался к ним в доверие. Потом назначал свидание на вечер пятницы и где-то встречался с ними или привозил их домой. И брал электрический шнур, который находил на кухне. Где он убивал их – в гостиной или в спальне? Как ему удавалось застать их врасплох? Ведь следов борьбы не обнаружено – под ногтями жертв нет кусочков кожи, на их теле нет ссадин и кровоподтеков.
   Наверное, он сильный. Действует быстро и методично.
   Психолог из Управления судебно-медицинской экспертизы в Претории сказал, что у подонка наверняка имеется судимость – скорее всего, за мелкие правонарушения: хулиганство, кража, посягательство на личную собственность, даже поджог. Вполне вероятно, в прошлом он совершал преступления на сексуальной почве – возможно, его судили за изнасилование.
   – Эти с убийства не начинают, у них все идет по нарастающей. Если провести у такого обыск, почти наверняка окажется, что у него полно порнофильмов, всяких садомазохистских штучек. Одно можно сказать уверенно: он не остановится. Он делается все более изощренным и все больше уверен в себе.
   Гриссел взял мыло и намылился. Интересно, принимала ли Джозефина Мэри ванну до того, как к ней пришел убийца. Готовилась ли она к свиданию, не ведая своей судьбы – как агнец на заклание?
   Он его поймает.
   Вечера пятницы. Почему пятницы?
   Гриссел смыл мыло.
   Может, пятница – единственный день, когда он свободен от дел? У людей каких профессий вечером в пятницу выходной? Нет, наоборот: представители каких профессий в пятницу вечером работают? Разве что полицейские, вот и все – остальные представители рода человеческого ездят на пикники, ходят в гости, общаются. И убивают.
   Он вылез из ванны, прошлепал, оставляя мокрые следы, к чемоданам и достал оттуда полотенце. Анна ничего не забыла: полотенце, аккуратно свернутое, лежало поверх белья. Она тщательно уложила его вещи, как будто ей было не все равно. Гриссел порылся в чемодане, разворошил белье. Ему нужно куда-то повесить одежду, иначе брюки и рубашки помнутся.
   Ему нужно найти место, где можно остановиться. На полгода.
   В квартире было тихо; внезапно он осознал, что находится здесь совершенно один. Что он трезв. Он вы брал брюки, рубашку и оделся.
   Несмотря на гнев, Анна укладывала его вещи заботливо. Интересно, чем она сейчас занимается? Наверное, на кухне, в халате, гремит тарелками и кастрюлями; на столе играет радио. Карла сидит за столом в столовой, обложившись учебниками, – делает уроки, сунув в волосы кончик карандаша. Фриц сидит перед телевизором с пультом в руке и непрерывно бегает по каналам, нетерпеливо ищет что-то. Он всегда в движении. Сам Бенни раньше тоже был таким – все постоянно должно было меняться.
   Господи, что случилось с его жизнью?
   Он все профукал. Спустил в унитаз вместе с мощной струей «Клипдрифта» с кока-колой и «Джека Дэниелса».
   «Анонимные алкоголики», «Шаг десятый»: «Мы продолжали самоанализ и, если допускали ошибки, сразу признавались в этом».
   Гриссел глубоко вздохнул. Изнутри его распирало желание выпить. Он не хотел здесь находиться. Он хотел вернуться домой. Он хотел вернуть своих близких – жену и детей. Он хотел вернуть свою жизнь. Придется начать все сначала. Ему хотелось стать таким, каким он был прежде, – полицейским из Пэроу, который смеялся жизни в лицо. Можно ли начать все сначала? Особенно сейчас, в сорок три года.
   С чего начать?
   Не нужно быть гением, чтобы понять. Он не помнил, подумал это про себя или сказал вслух.
   Надо купить газету рекламных объявлений и подыскать себе съемное жилье, потому что в квартире покойной Джозефины Мэри Макалистер ему не по себе. Прямо мороз по коже. Но сначала он должен позвонить. Он нашел в ящике буфета у миссис Макалистер, рядом с телефоном, толстый справочник. Открыл на первой странице, пробежал пальцем по строчкам, перевернул страницу и снова принялся искать. Наконец нашел.
   Он попробует еще раз. Самый распоследний раз.
   Он набрал номер. Трубку сняли почти сразу.
   – «Анонимные алкоголики», добрый день, – произнес женский голос.

   Тобела купил «Аргус» случайно. Просто надо было чем-то себя занять во время еды – он ел рыбу и жареную картошку с картонной тарелки. На перилах сидели чайки; они, как нищие, ждали подачки. Он расстелил газету на столе. Сначала без особого интереса прочитал редакционную статью – политическая борьба в Западной Капской провинции, обвинения в коррупции и обычные в таких случаях опровержения. Макая картошку в соус из морепродуктов, он заметил маленькую статейку в нижнем правом углу.
   «Некомпетентность полиции – педофил отпущен на свободу».
   Дочитав статейку до конца, Тобела сдвинул недоеденную картошку в сторону. Посмотрел на гладкую поверхность воды в бухте. По воде скользили яхты с загорелыми туристами; они ходили вдоль берега до Лландудно и Клифтона, где после заката им подадут коктейли. Тобела смотрел на яхты невидящим взглядом. Он сидел неподвижно, уставясь в одну точку, положив руки на страницу со статьей. Потом он перечел ее еще раз.

   В дверь кабинета постучали, и священник сказал:
   – Войдите!
   На пороге показалась дама среднего возраста; черные волосы коротко подстрижены и облегают голову шапочкой; длинный изящный нос…
   – Извините, что помешала. Перекусить не хотите?
   Две женщины с первого взгляда оценили друг друга.
   Кристина разглядела фальшивую самоуверенность, покорность, стройную фигурку, скрытую под широким платьем. Деловая женщина с тонкими руками – самая тяжелая работа для нее в кухне. Дамочки такого сорта занимаются сексом для того, чтобы зачать ребенка, а не ради удовольствия. Дамочки такого сорта гневно отворачиваются, если губы и язык мужа скользнут ненароком ниже маленьких обвисших грудей. Кристина разглядела суть с первого взгляда, но ей не хотелось выдавать себя, и она попыталась притвориться невозмутимой.
   Священник встал и, подойдя к жене, взял у нее поднос.
   – Спасибо, мамочка, – сказал он.
   – Не за что, – ответила она, улыбнувшись Кристине одними губами. На какую-то долю секунды ее глаза выдали сообщение: «Я прекрасно понимаю, что ты за птица». Потом жена священника тихо прикрыла за собой дверь.
   Ее муж рассеянно поставил поднос на стол – бутерброды, куриные голени, маринованные огурчики, салфетки.
   – Как вы познакомились? – спросила Кристина, дождавшись, пока он сядет на место.
   – Мы с Ритой? В университете. Ее машина сломалась. У нее был старый «мини-майнор». А я проезжал мимо на велосипеде и остановился.
   – У вас была любовь с первого взгляда? Священник улыбнулся:
   – Для меня – да. У нее тогда был жених в армии.
   За что он ее полюбил? Кристине очень хотелось спросить, что он в ней нашел. Почему выбрал именно ее. Неужели она была похожа на идеальную жену для священника? Была ли она девственницей? Чистой… Кристина представила себе любовь, ухаживания, обладание… И поняла, что в том возрасте подобные отношения наскучили бы ей до смерти.
   – Значит, вы отбили ее у жениха? – спросила она, хотя история священника уже утратила для нее интерес. Заинтересованность сменилась привычной в таких случаях завистью.
   – В конечном счете – да. – Он самодовольно улыбнулся. – Пожалуйста, съешьте что-нибудь.
   Она не была голодна. Взяла сэндвич – идеально ровные треугольнички хлеба с латуком и помидором, положила на тарелку, а тарелку поставила себе на колени. Ей хотелось спросить, как ему удавалось ждать, как он подавлял свои желания до свадьбы. Интересно, будущие священники мастурбируют – или в их мире это тоже считается грехом?
   Она выждала, пока он возьмет куриную голень, – он взял ее за косточку. Он наклонился вперед, чтобы есть над тарелкой. Губы его заблестели от жира.
   – Впервые я занялась сексом, когда мне было пятнадцать, – сказала она. – По-настоящему.
   Ей хотелось, чтобы он подавился, но он лишь на секунду перестал жевать.
   – Я сама выбрала мальчика. Как говорится, сняла. Самого умного в классе. Я могла бы пойти с любым, и я это знала.
   Священник, с недоеденной курицей в руке и набитым ртом, беспомощно хлопал глазами.
   – Чем больше отец молился об изгнании из меня демонов, тем больше мне хотелось их увидеть. Я мечтала о демонах по ночам. Каждый вечер мы все сидели в гостиной, а отец читал вслух Библию, произносил долгие молитвы и просил Бога изгнать дьявола из Кристины. Плотские грехи. Искушения. Мы все держались за руки, а он потел и говорил, говорил – пока стекла в окнах не начинали дребезжать и у меня на затылке не вставали дыбом волосы. Какие еще демоны? – думала я. Как они выглядят? Что делают? Как бывает, когда они выходят? Почему он зациклился на мне? Неужели во мне есть что-то, с чем я ничего не могу поделать? Сначала я ничего не понимала. Но потом мальчики в школе начали обращать на меня внимание. На мое тело.
   Тарелка на коленях мешала, сковывала движения. Кристина с грохотом поставила ее на стол и скрестила руки под грудью. Нужно успокоиться; священник ей нужен, несмотря на то что у него имеется идеальная жена.
   Отец каждое утро производил личный досмотр, как будто она была его солдатом. Он не выпускал дочь за порог, если юбка была короче дозволенного. Иногда посылал ее наверх, в комнату, чтобы она причесалась и аккуратнее подвязала волосы лентой или смыла тушь. В результате Кристина приучилась вставать пораньше и накладывать макияж перед зеркалом в школьном туалете. Ей не хотелось лишать себя только что обретенного внимания мальчиков. Странная вещь! В тринадцать лет она была такой, как все: плоскогрудой, бледной, смешливой девчонкой. Потом все начало расти – грудь, бедра, ноги, губы. И от этой метаморфозы отец взбесился, да и все окружающие ее мужчины реагировали как-то странно. С ней начали здороваться мальчики из старших классов; учителя-мужчины подолгу задерживались у ее парты. Одноклассники косились на нее и перешептывались, прикрыв рот рукой. Постепенно она все поняла. Именно в то время мать вышла на работу, и у Кристины появилась компания. Они после уроков ходили туда, где не было родителей, чтобы покурить и иногда выпить. Однажды Колин Энгельбрехт сказал ей, затянувшись «Честерфилдом» и выпустив густое облако сизого дыма: у нее самая сексуальная фигура в школе, так считают все ребята. И если она один раз, всего один-единственный раз, покажет ему грудь, он готов на все.
   Другие девчонки стали швырять в него подушки и обзывать свиньей. Кристина молча встала, расстегнула блузку, сняла лифчик и показала грудь троим мальчикам, которые там были. Она стояла, выставив напоказ свою полную грудь, и впервые в жизни ощущала власть. Она увидела зачарованное выражение у них в глазах – у них отвисла челюсть от похоти. Как это отличалось от яростного отцовского презрения!
   Вот как она познала демонов.
   После того случая все изменилось. Ее выходка широко обсуждалась, как она поняла позже, потому что уровень интереса, проявляемого к ней, возрос, да и обращались с ней теперь по-другому. Ее поступок словно расширил диапазон действий, намекал на возможность счастья. И она начала пользоваться своим даром. Он был одновременно и оружием, и щитом, и игрой. Те, кому она благоволила, получали доступ к ней в комнату и могли долго тискать и мять ее тело в полуденной жаре Апингтона – они целовали и лизали ее грудь, а она наблюдала за их лицами, сосредоточившись на своих ощущениях и испытывая невероятное наслаждение – ведь в ее власти было вызвать у них восторг, учащенное дыхание, сердцебиение.
   Но когда их руки скользили ниже, она мягко, но твердо возвращала их на место. Выше талии – пожалуйста. Ей хотелось самой решить, когда и с кем это произойдет.
   Ей хотелось, чтобы все было именно так, как она хочет – как она фантазировала, лежа ночью в кровати и медленно дразня дьявола кончиками пальцев, пока не выманивала его наружу в схватках оргазма. Но на следующую ночь оказывалось, что дьявол опять внутри – он прячется и ждет, когда она позовет его.
   В конце концов в восьмом классе средней школы, в день физкультурных занятий она соблазнила красивого, доброго и умного, но застенчивого Йохана Эразмуса. У него были нежные руки; он носил очки в золотой оправе. Это случилось в высокой траве за автобусной остановкой. Именно он всегда боялся взглянуть на нее; он заливался ярким румянцем, если она здоровалась с ним. Он весь был мягкий, добрый – у него были добрые глаза, добрый голос, доброе сердце. Она хотела подарить себя ему, потому что он никогда ее об этом не просил.
   И она отдалась ему.

10

   – Меня зовут Бенни Гриссел, и я алкоголик.
   – Здравствуй, Бенни! – радостно произнес хор из тридцати двух голосов.
   – Вчера вечером я выпил целую бутылку «Джека Дэниелса» и ударил жену. Сегодня утром она выгнала меня из дома. Я не пил целый день. Я здесь потому, что не могу удержаться, чтобы не пить. Я пришел потому, что хочу вернуть жену, детей и прежнюю жизнь. – Он прислушивался к собственному голосу, слышал в нем отчаяние. Кто-то захлопал, и потом весь пыльный церковный зал разразился аплодисментами.

   Он выжидал в темноте за длинным, невыразительным зданием, инстинктивно подметив расположение окон и выходов и прикинув расстояние до пикапа. Судя по всему, раньше «Желтая роза» была жилым домом, – наверное, в пятидесятых годах, до того как Кайелитшу захватил промышленный бум, здесь жили мелкие фермеры.
   На крыше, чуть ниже конька, красовалась неоновая вывеска с названием и нарисованной ярко-желтой розой. Внутри гремел рэп. Занавесок на окнах не было. Лучи света из ярко освещенного зала падали на автостоянку – веселые огоньки бегали по предательскому черному камню.
   Внутри было полно народу; посетители сидели за дешевыми столами. Тобела разглядел среди них несколько европейских туристов, на чьих лицах застыло выражение наигранной радости – как у миссионеров, которые попали в деревню каннибалов. Он протолкался внутрь и увидел, что за сосновой стойкой остались два или три свободных места. Два молодых чернокожих бармена без устали принимали заказы. Официантки то и дело подскакивали к ним и проворно обслуживали клиентов. К их тонким маечкам были приколоты желтые пластмассовые розы.
   – Что будешь пить, здоровяк? – спросил бармен с деланым американским акцентом.
   – У вас есть «Виндхук»? – ответил вопросом на вопрос Тобела на своем родном языке.
   – Светлое или легкое, друг мой?
   – Вы коса?
   – Да.
   Ему хотелось сказать: «Так и говори со мной на коса», но он сдержался, потому что ему нужна была информация.
   – Светлое, пожалуйста.
   Перед ним появились бутылка пива и стакан.
   – Одиннадцать рандов восемьдесят.
   Одиннадцать восемьдесят? Ну и химики! Тобела дал пятнадцать.
   – Сдачу оставь себе.
   Потом поднял стакан и выпил.

   – Надеюсь, когда я закончу свой рассказ, вам не расхочется аплодировать, – сказал Гриссел, когда овация смолкла. – Потому что сегодня я скажу вам то, что должен был сказать еще в девяносто шестом. Не уверен, что вам понравится то, что вы сейчас услышите. – Он покосился на Веру, цветную женщину, сидевшую на председательском месте, – она ответила ему сочувственной улыбкой. Он увидел перед собой море голов; на каждом лице, как и у Веры, – выражение безусловной поддержки. Ему стало очень не по себе. – С «Анонимными алкоголиками» у меня две проблемы. – Голос его звучал гулко, как будто он был в зале один. – Во-первых, мне все время кажется, что я здесь чужой. Я полицейский. Имею дело с убийствами. Каждый день. – Он вцепился в спинку стоящего перед ним синего пластмассового стула. Увидел, что костяшки пальцев побелели от напряжения, и, подняв голову, глянул на Веру, не зная, куда еще смотреть. – И я пью, чтобы заглушить голоса.
   Вера кивнула; можно подумать, она хоть что-то понимала! Гриссел пошарил глазами по залу – искал, на ком еще можно сосредоточиться. На стенах висели плакаты.
   – Мы кричим, когда умираем, – медленно и тихо сказал он, потому что ему необходимо было выразиться правильно. – Мы все цепляемся за жизнь. Очень крепко цепляемся. И когда кто-то разжимает нам пальцы, мы падаем. – Он опустил голову и увидел, что руки движутся в подтверждение его слов: два сжатых кулака медленно разжимаются. – Вот когда мы кричим. Когда понимаем, что больше не за что уцепиться, потому что мы слишком быстро падаем.
   Где-то далеко утробно завыл гудок. В церковном зале воцарилась смертельная тишина. Он набрал в грудь побольше воздуха и посмотрел на них. Всем было неловко; прежняя бодрость испарилась.
   – Я их слышу. Ничего не могу с собой поделать. Я слышу голоса, когда приезжаю на место преступления и вижу трупы. Их крик висит в воздухе – он ждет, чтобы кто-нибудь услышал. И когда вы слышите такой крик, он проникает к вам в голову и остается там навсегда.
   Кто-то слева от него нервно кашлянул.
   – Такой крик – самый ужасный звук на свете. – Гриссел обвел глазами аудиторию; сейчас ему очень нужна была поддержка. Но все избегали смотреть ему в глаза. – Я никому еще об этом не рассказывал, – продолжал он.
   Вера ерзала на месте, как будто хотела что-то сказать. Но сейчас ей нельзя говорить.
   – Наверное, кто-то из вас думает, что у меня не все дома. Скорее всего, вы все так сейчас думаете. Но я не псих. Будь я психом, мне не помогал бы алкоголь. Все становилось бы только еще хуже. А мне спиртное помогает. Оно помогает, когда я прихожу на место преступления. Оно помогает мне пережить день. Оно помогает, когда я прихожу домой, вижу жену, детей, слышу их смех, но знаю, что и в них тоже запрятан тот самый крик. Я знаю, он ждет и однажды вырвется наружу, и боюсь, что именно я услышу их крик. – Гриссел покачал головой. – Этого я уже не вынесу. – Он опустил голову и прошептал: – Но больше всего меня пугает то, что я знаю: такой крик живет и во мне самом. – Наконец он нашел в себе силы посмотреть Вере в глаза. – Я пью потому, что спиртное убирает и этот страх.

   – Когда Джон Коса был здесь в последний раз? – спросил Тобела бармена.
   – Кто?
   – Джон Коса.
   – Йоу, мэн, сюда столько всяких чуваков приходит!
   Тобела вздохнул, достал из бумажника банкнот в пятьдесят рандов и подтолкнул его по стойке.
   – Постарайся вспомнить. Банкнот исчез.
   – Такой тощий, прыщавый?
   – Точно.
   – Он в основном с Боссом общается – у него и спрашивай.
   – Когда он в последний раз приходил пообщаться с Боссом?
   – Друг, я работаю посменно. Я не бываю тут постоянно. Твоего Джона уже давненько не видал. – Бармен отошел, чтобы принять заказ у другого посетителя.
   Тобела выпил еще пива. Горький вкус был знакомым, музыка – слишком громкой, и в груди у него вибрировали басовые ноты. Напротив, за столом у окна, сидела компания из семи человек. Оттуда доносился хриплый хохот. Мускулистый цветной мужчина со сплошь татуированными плечами балансировал на табурете. Он осушил большой кувшин пива, крикнул что-то, хотя слов из-за шума было не разобрать, и поднял пустой кувшин вверх.
   Такая веселость казалась Тобеле слишком пустой, слишком искусственной. Так было всегда – с самых давних пор, еще с Казахстана. Сто двадцать чернокожих братьев в советском тренировочном лагере ужасно тосковали по дому. Днем они смертельно уставали, но каждую ночь пили, пели и смеялись. Товарищи по оружию, соратники, воины.
   Мимо снова прошел бармен.
   – Как мне найти Босса?
   – Это можно устроить. – Бармен явно выжидал, хотя и глазом не моргнул.
   Тобела достал еще пятьдесят рандов. Бармен не шелохнулся. Тобела добавил. Деньги быстро исчезли.
   – Обожди минуту.

   – Вторая проблема у меня с «Двенадцатью шагами». Я знаю их наизусть и вполне допускаю, что другим они помогают. Шаг первый легкий, потому что мне наср… простите. Потому что я знаю, что моя жизнь выбилась из-под контроля и алкоголь одержал надо мной верх. Шаг второй уверяет, что нас может исцелить Сила более мощная, чем мы сами. Шаг третий учит: обрати волю свою и жизнь свою к Нему.
   – Аминь, – произнесло несколько голосов.
   – Трудность в том, – Гриссел постарался вложить в голос как можно больше раскаяния, – что я не верю в существование такой Силы. Особенно в нашем городе.
   Теперь даже Вера избегала смотреть на него. Гриссел еще секунду постоял в тишине. Потом вздохнул.
   – Вот и все, что я могу сказать. – Он сел.

   Допив второй стакан пива, он увидел Босса. Толстый чернокожий мужчина с бритой головой и золотыми перстнями на всех пальцах двигался к нему из противоположного угла зала. Время от времени он останавливался у того или другого столика и беседовал с посетителями – ему приходилось почти кричать, но от стойки слов не было слышно, они тонули в шуме и грохоте. Наконец Босс добрался до Тобелы. На его лице выступили крохотные бусинки пота, как если бы он сильно напрягался. Когда он протянул правую руку, на ней тускло блеснуло золото.
   – Я тебя знаю?
   У Босса оказался на удивление высокий, почти женский голос. Он внимательно оглядывал Тобелу маленькими живыми глазками.
   – Мэдисон Мадикиза; все называют меня Боссом.
   – Крошка. – Тобела назвался кличкой из прошлого.
   – Ты Крошка? Тогда я – Скелет. – Босс расхохотался; от смеха глазки его сощурились, а все тело за тряслось. Отсмеявшись, он взгромоздился на барный табурет. Перед ним словно ниоткуда возник высокий стакан с прозрачным, как вода, содержимым. – Твое здоровье. – Босс Мадикиза сделал большой глоток и вытер рот рукавом, погрозив Тобеле указательным пальцем. – И все-таки я тебя знаю!
   – А… – Сердце у Тобелы забилось чаще, когда он вгляделся в лицо Босса. Он не любил, когда его застигали врасплох. Старые знакомцы – лишние неприятности. Узнавание – это след, связь начала и конца.
   – Нет, не говори, сейчас сам вспомню, погоди минутку. – Маленькие глазки смерили его цепким взглядом, лоб прорезала морщина. – Крошка… Крошка… Неужели ты… Нет, то был другой.
   – Вряд ли…
   – Нет, погоди, я обязательно должен вспомнить сам. Черт, я никогда не забываю лиц… Ты только намекни, чем ты раньше занимался?
   – Да так, то тем, то этим, – осторожно ответил Тобела.
   Толстяк щелкнул пальцами.
   – Орландо Арендсе! – воскликнул Босс. – Ты был телохранителем Орландо!
   Тобела вздохнул с облегчением.
   – Это было очень давно.
   – Друг мой, я все помню, у меня память отличная, как у слона. Где-то в девяносто седьмом—девяносто восьмом…
   Тогда я работал на Трясуна Сензени, упокой Господь его душу, который заправлял всем в Гугулету, и я был у него десятником. Орландо созвал сходняк насчет дележки территории, помнишь? Все поехали на стрелку в Стикленде, и ты сидел рядом с Орландо. Потом Трясун еще сказал: умно он поступил, мы уже не могли болтать между собой на коса. Черт, дружище, до чего тесен мир! Я слыхал, Орландо ушел на покой, наркотой теперь занимаются нигерийцы. Захватили рынок.
   – Я последний раз видел Орландо два или три года назад. – Тобела тоже помнил ту сходку, но совершенно не помнил Босса Мадикизу. Он невольно подумал о превратностях судьбы. Останься он тогда с Орландо, что было бы с ним сейчас?
   – Ну, чем сейчас занимаешься?
   Тобела решил, что ступил на твердую почву. Здесь можно врать увереннее.
   – Я сейчас сам по себе. Так сказать, посредник… – Ну чем он мог заняться после того, как Орландо ушел на покой? Открыть ночной клуб? Заниматься темными делишками на периферии закона? Насколько близка к истине история, которую он сочиняет на ходу?
   – Ты что, барыга?
   – Ага. – Было время, когда такое было возможно, когда это могло быть правдой. Но те дела остались в прошлом. А что у него впереди? Куда он движется?
   – И у тебя есть работа для Джонни Косы?
   – Возможно.
   Музыку заглушили крики, и они обернулись. Цветной с татуировками скинул рубаху и вскочил на стол; дракон у него на груди шевелился и выпускал клубы дыма. Собутыльники подзадоривали танцора одобрительными криками.
   Босс Мадикиза покачал головой.
   – Нарывается на неприятности, – сказал он и развернулся к Тобеле. – Дружище, вряд ли ты сейчас найдешь Джонни. Я слышал, он подался в бега. Его повязали в Сискее за грабеж и убийство. Представляешь, взял бензоколонку – на большее у Джонни мозгов не хватает. В общем, когда он понял, что ему светит срок, он раскошелился и купил у одного охранника ключ от камеры. Понимаешь, о чем я? Не знаю, где он, но точно не здесь, не в Кейптауне. Если бы он был здесь, давно бы уже приполз сюда. Но у меня тут кроме него еще масса кандидатов – ты скажи, что тебе нужно.
   Впервые Тобела задумался о том, что будет, если он не найдет двух подонков. Возможно, его поиски окажутся бесплодными; они запрятались в такую дыру, где он их не отыщет. Досада и огорчение словно пригнули его к земле; он в полной мере ощутил слабость и бессилие.
   – Дело в том, – сказал он, заранее зная, что его доводы обречены на провал, – что Коса сам напрашивался на работу. Уверял, что у него на примете верное дельце. Неужели никто не знает, где он залег?
   – Вроде у него есть брат… Правда, не знаю, где он живет.
   – А еще? – Куда сейчас? Что делать, если он не сумеет найти Косу и Рампеле? Что тогда? Тобеле с большим трудом удалось отрешиться от невеселых мыслей; он услышал последние слова Босса:
   – Я его не очень хорошо знаю. Джонни – мелкая сошка, таких вокруг меня вертится много, и все пускают пыль в глаза. Хотят произвести на меня впечатление. Все они одинаковы – являются сюда, надувшись от важности, швыряются деньгами перед девчонками, как будто они крутые гангстеры, а сами выше бензоколонки не поднимаются. Низкий класс. Если Джонни сказал тебе, что у него на примете верное дельце, будь осторожен.
   – Буду. – И его ферма – не выход. Нельзя туда возвращаться. Там тоска и боль сведут его с ума. Что же ему делать?
   – Где мне тебя найти – если я что-нибудь узнаю?
   – Я еще вернусь. Босс прищурил маленькие глазки:
   – Не доверяешь мне?
   – Я никому не доверяю. Босс хихикнул – странно было слышать такой высокий смешок, исходящий из бочкообразного тела. Мягкая ладонь хлопнула Тобелу по плечу.
   – Хорошо сказано, друг мой…
   Послышался грохот, заглушивший музыку. Ножки стола, на котором плясал татуированный танцор, подломились, и он картинно упал, к великой радости собутыльников. Он лежал на полу, торжествующе сжимая над собой стакан с пивом.
   – Черт, – поморщился Босс, вставая. – Так и знал, что выйдет какая-нибудь дрянь.
   Цветной медленно встал и, словно извиняясь, развел руками, повернувшись к Мадикизе. Тот натужно улыбнулся и кивнул в ответ.
   – Придется гаду заплатить за стол. – Босс повернулся к Тобеле: – Знаешь, кто он?
   – Понятия не имею.
   – Энвер Дэвидс. Вчера освободился – его судили за изнасилование малолетки. Освободили в зале суда. Судья придрался к неправильно оформленному делу. Представляешь, полицейские, растяпы, перепутали вещдоки… Или потеряли его анализ ДНК… В общем, облажались. Если бы не их ошибка, ему бы нипочем не выйти сухим из воды. Он главарь банды «Двадцать седьмые». В тюрьме заразился СПИДом от своей «женушки». Просидел полсрока за грабеж, и его освободили условно. После этого он пошел и изнасиловал малолетку, думал, что так вылечится от СПИДа… Он приперся ко мне и пьет тут, потому что к своим возвращаться боится – и правильно. Такую сволочь даже свои сдадут.
   – Энвер Дэвидс, – медленно повторил Тобела.
   – Ублюдок поганый, – говорил Босс, но Тобела его уже не слышал. Наконец-то жизнь приобрела смысл. Впереди забрезжил свет.

   Руки, вцепившиеся в руль, дрожали. Они как будто жили собственной жизнью. Несмотря на то что летняя ночь была теплой, его бил озноб; он понимал, что начинается ломка. Он заранее боялся ужасной ночи в квартире Джозефины Мэри Макалистер.
   Гриссел потянулся к радио, с трудом нашел кнопку и нажал ее. Музыка. Он приглушил звук. В такое время ночи на улицах Си-Пойнта много машин и пешеходов. Все куда-то спешат, у всех дела. Кроме него.
   Как только все собравшиеся алкоголики закончили рассказывать о себе, Гриссела окружили. Собрались вокруг него, прикасались к нему, как будто хотели что-то передать ему руками. Силу. А может, веру? И лица, слишком много лиц. Некоторые были выразительными – по лицам легко читались судьбы. Запавшие глаза, морщины, похожие на древесные круги. Душераздирающие истории. Лица других были масками, под которыми прятались тайны. Но глаза, глаза у всех были одинаковые – проницательные, горящие силой воли, как будто они переживали наводнение и спасались, уцепившись за тонкую веточку. Он увидит, говорили они. Он поймет. Но сейчас он видел только то, что вступил в клуб «Последний шанс». Гриссела охватило отчаяние – оно поднималось, как вода в наводнение.
   Все его тело пробила крупная дрожь. Он слышал их голоса и потому сделал звук погромче. Салон машины наполнила музыка. Громче. Рок. Африкаанс. Он попытался уловить слова.
Ek wil huis toe gaan na Mamma toe,
Ek wil huis toe gaan na Mamma toe.

   Он подумал: слишком много синтезатора – не совсем правильно, но хорошо.
Die rivier is vol, my trane rol.

   Он остановился у подъезда, но не вышел из машины. Позволил пальцам пробежать по воображаемым струнам бас-гитары – вот чего не хватает песне, нужно больше басов. Он покосился на свои дрожащие руки, и ему захотелось громко расхохотаться.
’n Bokkie wat vanaand by my wil lê…

   Ностальгия. Куда ушли деньки, где тот двадцатилетний юнец, который так играл на бас-гитаре в рок-группе полицейского управления, что стены дрожали?
Sy kan maar lê, ek is ’n loslappie.

   Как его развезло! Надо же, и глаза на мокром месте. Нет, черт побери, только не раскисать! Еще не хватало тут реветь! Гриссел выключил радио, открыл дверцу и быстро вылез из машины. Подальше, подальше отсюда!

11

   Священник думал: интересно, говорит ли ему гостья всю правду? Он внимательно слушал ее и одновременно наблюдал за ее жестами, языком тела. Он ясно различал гнев, старый и недавний, непроизвольную физическую застенчивость. И вместе с тем она постоянно, вольно или невольно, облизывала губы, поправляла волосы, складывала руки под грудью. Привлекала к себе внимание. Глаза у нее были странной формы – почти восточные. И маленькие. Черты лица – не тонкие, но правильные, классические. Шея недлинная, крепкая, сильная. Иногда его гостья отводила взгляд в сторону, словно боялась выдать лишнее: может быть, жажду одобрения, принятия? А может, она чересчур испорчена? Нет, скорее избалована, как ребенок, которому хочется, чтобы все окружающие выполняли его желания. Ребенку постоянно требуются внимание и одобрение окружающих. Противоречивый характер; ее словно кидает из стороны в сторону – то смелость, граничащая с наглостью, то невероятные хрупкость и ранимость.
   Она завораживала.

   Он позвонил жене в начале одиннадцатого; в это время она уже приняла ванну и сидит на кровати, набросив на плечи халат и втирая в ноги увлажняющий крем, а потом повернется к зеркалу и проделает то же самое с лицом – будет втирать крем нежными движениями подушечек пальцев. Ему захотелось быть рядом и смотреть, как она это делает, потому что воспоминания о ее ежевечернем ритуале были давними.
   – Я трезвый, – были первые его слова.
   – Хорошо, – ответила она, но без всякого воодушевления, и он не знал, что говорить дальше.
   – Анна… Она не отвечала.
   – Мне очень жаль, – пылко проговорил он.
   – Мне тоже, Бенни. – Голос ровный, бесстрастный.
   – Тебе не интересно, где я сейчас?
   – Нет. Он кивнул, как будто ничего другого не ждал.
   – Тогда спокойной ночи.
   – Спокойной ночи, Бенни. – Она повесила трубку, а он подержал мобильный у уха чуть дольше. Он понял: она не верит, что ему удастся продержаться.
   Может быть, она права.

   Кристина поняла, что завладела его вниманием, и продолжала:
   – В девятом классе средней школы я переспала с учителем. И с приятелем отца.
   Но священник никак не среагировал.
   – Что вы об этом думаете? – спросила она. Вдруг ей стало очень важно его мнение.
   Он так долго медлил с ответом, что она встревожилась. Да слышал ли он, что она сказала? Слушал ли ее? Или просто она его завела?
   – Я думаю, что вы нарочно пытаетесь шокировать меня, – сказал он, но при этом улыбался, и голос у него был мягким, как вода.
   На секунду она смутилась. Подсознательно рука взлетела к волосам; пальцы принялись перебирать, теребить кончики прядей.
   – Меня интересует другое: почему вы захотели меня шокировать. Вы по-прежнему считаете, что я буду вас осуждать?
   Это была лишь часть правды, но она едва заметно кивнула.
   – Я едва ли могу винить вас, потому что подозреваю: вы на собственном опыте убедились в том, что остальные реагируют именно так. Осуждают.
   – Да, – кивнула она.
   – Позвольте напомнить, что в христианстве проводится различие между человеком и поступком. То, что мы делаем, иногда неприемлемо Богом, но нас самих Он принимает всегда. А поскольку я некоторым образом делаю Его дело, Он ожидает того же самого и от меня.
   – Мой отец тоже думал, что делает Божье дело. – Слова вырвались у нее непроизвольно – отголосок старого гнева.
   Он поморщился, словно от боли, как будто она не имела права проводить такое сравнение.
   – Библию использовали в разных целях. В том числе и с целью устрашения.
   – Тогда почему Бог все это допускает? – Кристина понимала, что на ее вопрос нет ответа; во всяком случае, она никакого ответа не видела.
   – Вы должны вспомнить…
   Ее руки обмякли; у нее как будто ушла почва из-под ног.
   – Нет, вы мне скажите. Почему? Почему Он написал Библию так, что всякий может толковать ее как вздумается? – Она слышала собственный голос – он делался все громче, все пронзительнее. Сейчас он выдавал бушующие в ней чувства. – Если Он так нас любит… Что я Ему сделала? Почему Он не позволил мне пойти по легкому пути – как, например, вам и вашей жене… Почему Он послал мне Вильюна, а потом позволил ему вышибить себе мозги? В чем мой грех? Он дал мне такого отца – какие у меня после этого были возможности? Если Он хотел, чтобы я стала сильнее, укрепилась, почему Он не сделал меня сильнее? Или умнее? Я была ребенком. Откуда мне было знать? Откуда мне было знать, что взрослые тоже дураки и все портят по глупости? – Ее слова звучали резко; она услышала себя как бы со стороны и остановилась. Сердито вытерла слезы тыльной стороной ладони.
   Ответ священника опять поразил ее.
   – У вас горе, – почти неслышно произнес он.
   Она кивнула. И шмыгнула носом.
   Он выдвинул ящик стола, вытащил оттуда коробку с бумажными носовыми платками и подтолкнул к ней. Отчего-то его отработанный жест ее разочаровал. Он привык утешать страждущих – она у него не первая такая.
   – У вас горе, большое горе, – сказал он. Кристина притворилась, будто не замечает платков.
   – Да.
   Он положил большую веснушчатую руку на ее коробку.
   – И это имеет отношение к делу?
   – Да, – кивнула она. – Это имеет отношение к делу.
   – И вы боитесь, – сказал он. Она кивнула.

   Тобела закрыл рукой рот мужчины, приставил лезвие ассегая к его горлу и стал ждать, когда тот проснется. Тот проснулся, дернувшись всем телом и широко и дико раскрыв глаза. Тогда Тобела приблизил губы к самому его уху и зашептал:
   – Если будешь вести себя тихо, я дам тебе шанс. – Дэвидс напряг мускулы, и Тобела почувствовал, насколько цветной силен. Он резанул его кончиком лезвия по коже, но легко – просто для того, чтобы тот почувствовал. – Лежи тихо!
   Дэвидс подчинился, но губы его под зажавшей их рукой шевелились.
   – Тихо, – снова прошептал Тобела. В нос ему ударил запах перегара. Интересно, подумал он, успел ли Дэвидс протрезветь. В любом случае больше он ждать не может – уже почти четыре утра. – Выйдем на улицу – ты и я. Понимаешь?
   Бритая голова кивнула.
   – Если зашумишь до того, как мы выйдем, я тебя зарежу.
   Кивок.
   – Пошли. – Он позволил ему встать, а сам пошел следом, держа ассегай под подбородком Дэвидса, обхватив его рукой за горло. Они прошаркали по темному дому к входной двери. Тобела ощутил, как напряглись мускулы у цветного, и понял, что его самого тоже захлестывает адреналин. Они вышли на улицу, на тротуар, и он быстро отпрыгнул на шаг. Он ждал, когда Дэвидс к нему повернется, увидел красные глаза татуированного дракона и вынул из кармана нож, длинный мясницкий нож, который он нашел в кухонном шкафчике.
   Он протянул его цветному.
   – Вот, – сказал он. – Вот твой шанс.

   В четверть восьмого, когда Гриссел вошел в общий зал отдела особо тяжких преступлений на Бишоп-Лэвис, он не ощутил обычного гула.
   Он сел, опустив голову, и стал бесцельно листать материалы дела, лежащие у него на коленях. С чего бы начать устный рапорт? Голова кружилась; в ней мелькали обрывки мыслей, похожие на серебристых рыбок, которые беззаботно ныряют в зеленое море – то там, то здесь, уклончивые, вечно неуловимые. Ладони у него вспотели. Не может же он сказать, что ему нечего докладывать. Его просто осмеют. Яуберт смешает его с грязью. Придется заявить, что он ждет результатов вскрытия. Господи, если бы только руки так не дрожали! Его мутило; очень хотелось вырвать – извергнуть из себя всю накопившуюся дрянь.
   Старший суперинтендент Матт Яуберт дважды хлопнул в ладоши, и резкий звук заставил Бенни вздрогнуть. Голоса собравшихся детективов умолкли.
   – Наверное, вы все уже слышали о том, что случилось, – сказал Яуберт, и по залу пробежал шумок. – Скажи им, Буши! – В голосе его улавливались довольные нотки, и Гриссел сразу понял: шеф в хорошем настроении. Что-то происходит.
   Напротив поднялся Безёйденхаут, и Гриссел попытался сосредоточить свое внимание на нем. Глаза его часто-часто моргали. Он услышал хрипловатый голос Буши:
   – Вчера ночью в Крайфонтейне зарезали Энвера Дэвидса.
   Зал огласили радостные крики. Гриссел ничего не понимал. Кто такой Дэвидс?
   Внезапно крики сделались глуше; изнутри поднималась тошнота. Господи, как ему плохо!
   – Его дружки говорят, что они весь вечер пили в одном притоне в Кайелитше, а потом поехали к себе, в Крайфонтейн. Приехали около часу ночи, и они сразу заснули. А утром, в начале шестого, кто-то постучал в дверь и сказал, что на улице лежит труп.

   Гриссел знал, что он услышит тот самый звук.
   – Никто ничего не слышал и не видел, – продолжал инспектор Буши Безёйденхаут. – Похоже, он с кем-то дрался на ножах. У Дэвидса имеются порезы на руках и один порез на шее, но смерть, по всей вероятности, наступила от удара в сердце.
   Гриссел ясно увидел, как Дэвидс упал навзничь, широко разинув рот, обнажив ржаво-коричневые пломбы на зубах. Крик сначала был густым и тягучим, как черная патока… Вот язык медленно высовывается наружу, и крик делается не таким густым – как кровь. И доходит до него.
   – Яйца ему надо было отрезать, – проворчал Вон Купидон.
   Полицейские засмеялись, отчего тот самый звук сделался громким, как паровозный гудок. Гриссел дернул шеей, но крик не утихал.
   Потом его вырвало желчью; он услышал смех. Кто-то позвал его по имени. Яуберт?
   – Бенни, что с тобой? Бенни!
   Ему было плохо, ужасно плохо; в голове шумело, и шум никак не желал уходить.

   Сначала он поехал в отель в Пэроу. Его руки и одежда были в крови Дэвидса. В голове крутились слова Босса: «Он заразился СПИДом в тюрьме от своей „женушки“.
   Он тщательно вымылся – несколько раз намыливался и смывал мыло, – затем постирал одежду в ванне, переоделся в чистое и вышел на улицу, к своему пикапу.
   Было половина шестого – восточный край неба уже заалел. Тобела поехал по шоссе № 1, потом свернул на 7-е и остановился там, откуда открывался вид на Столовую гору, рядом с дымящим, гудящим нефтеперерабатывающим заводом, где до сих пор горели тысячи огней. Маршрутки уже деловито сновали по улицам. Он доехал до Блуберга, не думая ни о чем. Вышел на берегу. Утро было безоблачным. Легкий бриз, то и дело меняя направление, приятно обдувал кожу. Тобела посмотрел на гору: первые лучи солнца высветили глубокие расщелины и овраги, похожие на стариковские морщины. Тобела медленно вдохнул и выдохнул воздух.
   Только когда пульс стал нормальным, он вытащил из бардачка запрятанную туда вчера статью из „Аргуса“, аккуратно вырванную из газеты.

   – Кто-то хочет вас обидеть? – спросил священник.
   Она шумно высморкалась и, словно извиняясь, посмотрела на него, комкая в руке бумажный платок. Потом взяла еще один и снова высморкалась.
   – Да.
   – Кто? – Он нагнулся и выдвинул из-под стола белую пластмассовую корзину для мусора.
   Кристина бросила туда скомканные платки, взяла еще один и вытерла глаза и щеки.
   – Их много, – сказала она, и чувства снова за хлестнули ее, угрожая выплеснуться наружу. Она вы ждала немного, чтобы успокоиться, и повторила: – Их много.

12

   – Ты уверен, что он виновен? – спросил он тогда Босса Мадикизу, потому что голову переполняли мысли о мщении и кровь кипела.
   Толстяк фыркнул: Дэвидс был у него в кабинете до того, как началась пьянка. Он так и пыжился самодовольством и хвастался. Оказывается, у полиции была пробирка с его семенной жидкостью – неопровержимая улика, ему светило пожизненное заключение! Сейчас ведь у них есть всякие приборы, микроскопы и компьютеры, и его вина была доказана практически на сто процентов. А потом они куда-то заныкали пробирку с анализом, а прокурор явился к судье и сказал: мол, ваша честь, мы тут немножко напортачили, нет больше улики, нет и дела об изнасиловании. Не представляешь, братец, как судья распекал их!
   На лице Босса появилась гримаса крайнего отвращения. Он спросил Тобелу:
   – Что за тварь, что за сволочь способна изнасиловать ребенка?
   Ему нечего было ответить.
   – А ему отменили смертный приговор и выпустили на свободу, – закончил Босс, вставая.
   Тобела попрощался, вышел и сел в свой пикап. Сунул руку за соседнее сиденье и погладил отполированное древко ассегая. Он гладил дерево пальцами, взад и вперед, взад и вперед.
   „Кому-то нужно сказать: хватит, дальше некуда“.
   Вперед-назад.
   И он стал ждать, когда из бара выйдет пьяная компания.

   Когда священник отошел от нее и присел на край стола, она поняла: контакт налажен, через разделяющую их пропасть перекинут мостик. Может быть, она сама подавила беспокойство, стала меньше бояться, но теперь она видела перемену и в поведении священника – он стал не таким скованным.
   Если он согласен немножко потерпеть, сказала Кристина, она хотела бы рассказать ему все, от начала до конца. Чтобы он все понял. Может быть, тогда она сама все поймет, потому что сейчас даже она не понимает всего до конца. Ей трудно. До сих пор она верила, что делает то, что должна делать, идет по единственному открытому для нее пути. Но сейчас… она уже ни в чем не уверена.
   Не торопитесь, сказал священник, и улыбка у него на лице тоже стала другой. Отеческой.

   Матт Яуберт держал его за руку. Вот то последнее, что запомнил Гриссел перед тем, как его забрали в отделение скорой помощи в больнице „Тейгерберг“ и вкололи какую-то дрянь, отчего голова стала легкой. Старший суперинтендент поехал с ним в больницу и всю дорогу твердил:
   – Бенни, не волнуйся, у тебя просто белая горячка.
   Обычная „белочка“. – Но в голосе его слышалось беспокойство.

   Она поступила в университет на факультет физиотерапии. Вся семья провожала ее в удушающе жаркий день, какие не редкость в Свободном государстве в январе. Перед отъездом отец велел им всем встать на колени в ее общежитской комнате и помолился за нее – прочел долгую, театральную молитву, от которой у него потек градом пот по лбу. В молитве он подробно расписал все ужасы Блумфонтейна.
   Она стояла на тротуаре и следила, как белая „тойота-крессида“ исчезает из вида. Она чувствовала себя чудесно: свобода, полная свобода! Ею завладела эйфория.
   – Мне казалось, я могу летать. – Вот какими словами она описала свое тогдашнее состояние. До тех пор, пока она не увидела, как обернулась мать. Впервые она увидела своих родных со стороны, и выражение маминого лица огорчило ее. В тот краткий миг, за секунду-другую до того, как на мамином лице вновь появилась привычная маска, она прочла там тоску, зависть и желание – как если бы ей тоже хотелось остаться здесь, сбежать, как сбежала дочь. То был для Кристины первый урок, она впервые поняла, что она – не единственная жертва.
   После зачисления она собиралась написать матери; хотела послать ей доброе, теплое, сочувственное письмо. Она хотела что-то сказать, когда мать впервые позвонила ей в общежитие, поведать, как она теперь живет. Но ей ни разу не удалось подобрать нужных слов. Может, все дело было в том, что она чувствовала себя виноватой – она-то сбежала, а мать нет. Может, все дело было в новом мире, не оставлявшем ни места, ни времени для грустных мыслей. Кристина с головой окунулась в студенческую жизнь. Она наслаждалась ею, впитывала всеми фибрами. Серенады, розыгрыши, собрания в общежитии, кофе, чудесные старые здания, танцы, вечера знакомств, мужчины, просторные лужайки университетского городка, реки, бульвары, обсаженные деревьями. То была сладкая чаша, и она пила ее жадно, словно никак не могла напиться.
   – Вы не поверите, но целых десять месяцев у меня не было секса. Я вела на сто процентов целомудренную жизнь. Да, обнималась, целовалась, играла таким образом с четырьмя, пятью, шестью парнями. Однажды я всю ночь проспала со студентом-медиком в его квартире на Парк-стрит, но ему нельзя было опускаться ниже пояса. Иногда я пила, но позволяла себе спиртное только на девичниках – в целях безопасности.
   К ее целомудрию не имели никакого отношения отцовские письма – длинные, несвязные проповеди, полные цитат из Библии. Потом она вообще перестала их вскрывать и сразу швыряла в корзину для мусора. Таким был уговор с новой жизнью:
   – Я ни хр… ничего не стану делать, не буду волноваться.
   Она не искушала судьбу и не бросала вызов богам. Она смутно понимала, что ведет себя неразумно, ведь успехами в учебе она не отличалась, все время была на грани отчисления. Но она соблюдала свое условие сделки, и боги продолжали улыбаться ей.
   Потом она познакомилась с Вильюном.

   Подвергая резкой критике систему следствия, судья Розенстейн процитировал недавние газетные публикации, посвященные небывалому росту преступлений против детей, совершаемых в нашей стране.
   „В прошлом году в суде рассматривалось 5800 дел, связанных с изнасилованием детей моложе 12 лет, и около 10 тысяч дел, связанных с насилием над детьми в возрасте от 11 до 17 лет. В одном только Кейптауне в прошлом году сообщалось о тысяче дел, связанных с растлением малолетних, и количество таких дел постоянно растет.
   Еще более шокирующей данную статистику делает тот факт, что на самом деле до суда доходит не более 15 процентов дел, связанных с преступлениями против детей. Дети все чаще становятся жертвами убийц. Они не только получают случайные пули во время бандитских разборок или становятся невинными жертвами педофилов. Теперь их убивают из кошмарного поверья, что так можно исцелиться от СПИДа“, – сказал судья.
   Факты и цифры четко отражают тенденцию: общество уже упустило наших детей. А сейчас государственная машина доказала свою несостоятельность в деле привлечения гнусных преступников к ответу. Если система правосудия не в состоянии защитить наших детей, к кому им обращаться за помощью?»

   Тобела сложил статью и сунул ее в карман рубашки. Он вышел на берег; под подошвами мягко шуршал песок. Совсем близко – только руку протяни – на волнах прибоя пляшут белые барашки. Он стоял сунув руки в карманы и вспоминал. Пакамиле и двое его друзей бегают по пляжу. Он явственно слышал их радостные крики, видел их голые фигурки. К коже прилипал песок – как звездочки на шоколадной глазури, руки раскинуты, как крылья. Мальчишки гуськом носились у самой кромки воды. На пасхальные каникулы он возил их в Хага-Хага на побережье Транскея. Они жили в палатках, готовили еду на костре, мальчики плавали и ловили рыбу между камнями, а в дюнах играли в войну. Их звонкие голоса не смолкали допоздна; они хихикали и болтали в соседней палатке.
   Тобела поморгал глазами; на пляже сейчас никого не было. Что-то он расклеился. Все дело в недосыпе и последействии избытка адреналина.
   Он зашагал по пляжу на север. Он пытался вновь обрести ту абсолютную убежденность в своей правоте, какая была у него в «Желтой розе». Тогда он верил, что поступает как должно; как будто вся Вселенная указывала ему путь. Как двадцать лет назад, когда он ощущал абсолютную справедливость Борьбы, – он откликался всей душой, всеми помыслами и инстинктами. Тогда он полностью соответствовал своему призванию.
   Кому-то надо сказать: «Хватит! Если система правосудия не в состоянии защитить наших детей, к кому им обращаться за помощью?» Он воин, а в его стране по-прежнему идет война.
   Почему же эти слова кажутся ему теперь такими пустыми?
   Надо поспать; тогда все прояснится. Но спать не хотелось, не было сил находиться в четырех стенах номера в отеле – ему нужно было открытое пространство, солнце, ветер, горизонт. Ему не хотелось оставаться наедине с собой.
   Тобела всю жизнь был человеком действия, он никогда не стоял в стороне, не был сторонним наблюдателем. Вот каким он был всегда и вот каким он всегда будет – солдатом, который смотрит в лицо насильнику и детоубийце и слышит грохот тамтамов. Его дело правое – невзирая на то, что он испытывает сейчас. Невзирая на то, что сегодня утром его убежденность дала сбой.
   Он позаботится о том, чтобы гнусные псы оставили детей в покое. Где-то прячутся Коса и Рампеле, сейчас они беглецы, невидимки. Но рано или поздно они объявятся, зайдут к знакомым или что-нибудь натворят, и он возьмет их след и отыщет их, загонит в угол и предоставит слово ассегаю. Рано или поздно. Если хочешь выследить жертву, надо быть терпеливым.
   А пока у него и другие дела найдутся.

   – Я совершенно не умела обращаться с деньгами. Их вечно не хватало. Отец переводил мне на счет сто рандов в месяц. Сто рандов! И, как бы я ни старалась растянуть, денег всегда хватало только на две недели. Ну, может, на три – если не покупать журналов, меньше курить или притворяться, что я занимаюсь, когда друзья приглашают в кино, в кафе или на танцы… в общем, денег всегда было мало, а больше мне просить не хотелось, потому что тогда отец пожелал бы узнать, как я распоряжаюсь деньгами, начал бы пилить, донимать нравоучениями. Я узнала, что одна фирма в Вестдене нанимает студентов для работы официантами. Они обслуживали свадьбы, банкеты, корпоративные вечеринки и прочие мероприятия; платили девяносто рандов за работу официанткой или подавальщицей всего за одну ночь с субботы на воскресенье, и еще можно было купить форму со скидкой. Форма у них была что надо – черные колготки, черная юбка-карандаш и белая блузка. Я пришла к ним, и они взяли меня на работу. Хозяевами были два славных гея среднего возраста; каждые две недели они уходили в загул, но возвращались вовремя к следующему мероприятию.
   Работа была не очень трудная, главное – привыкнуть долго находиться на ногах, а я выглядела потрясающе в юбке-карандаше, не подумайте, что я хвастаю. Но больше всего мне нравились деньги. Свобода. И… не знаю, возможность зайти в торговый центр, посмотреть на джинсы фирмы «Дизель» и, если понравятся, купить их. Как приятно сознавать, что у тебя не пусто в кошельке. Круто!
   Сначала я работала только по субботам, а потом стала выходить и по пятницам, а иногда и по средам. Только ради денег. Только ради… вы скажете – власти, которую они дают.
   Однажды в октябре в «Шуманс-Парк» устраивали вечеринку для членов гольф-клуба. После горячего я вышла покурить и у восемнадцатой лунки увидела Вильюна с бутылкой в руке. У него был такой… понимающий взгляд. Он предложил мне выпить глоточек.

   Наверное, его обкололи какой-то дрянью, потому что, когда он проснулся, было уже утро. Гриссел медленно, с трудом разлепил глаза и увидел перед собой стену больничной палаты. Он не сразу сообразил, что в его руку воткнута игла, к которой присоединена трубка капельницы. Его уже не трясло.
   Вошла медсестра; она о чем-то спросила его. Когда он ответил, голос его был хриплым. Наверное, он говорил слишком громко, потому что ее голос доносился словно издалека. Она взяла его за запястье, нащупала пульс и взяла в другую руку часы, висевшие у нее на груди. Странное место для часов, подумал Гриссел. Потом медсестра сунула в его пересохший рот термометр и негромко заговорила. Это была чернокожая женщина со шрамами на щеках – последствием подростковых прыщей. Она мерила его ласковым взглядом. Потом она записала что-то на белоснежной карточке и ушла.
   Две цветные сестрички принесли ему завтрак, придвинули столик к кровати. Они были оживленные, щебетали, как птички. Поставили дымящийся поднос на столик и сказали:
   – Вы должны поесть, сержант, вам необходимо хорошо питаться. – Потом они исчезли.
   Когда пришел врач, поднос стоял на прежнем месте, нетронутая еда остыла. Гриссел свернулся в позе зародыша, сунув руки между ногами. Голова налилась свинцовой тяжестью. Думать не хотелось, потому что его разум мог предложить ему только неприятные мысли.
   Врач оказался пожилым человеком – низкорослым, сутулым, лысым очкариком. Редкие седые пряди падали на шею. Прочитав историю болезни, врач присел на стул у кровати.
   – Я накачал вас витаминами и валиумом. Так легче будет пережить синдром абстиненции. Но вам необходимо и поесть, – тихо сказал врач.
   Гриссел ничего не ответил, даже не пошевелился.
   – Вы смелый человек, раз решили бросить пить. Наверное, так ему сказал Матт Яуберт.
   – Вам говорили, что меня бросила жена?
   – Нет, не говорили. Она бросила вас из-за пьянства? Гриссел чуть приподнялся на кровати.
   – Когда я был пьян, то ударил ее.
   – Давно у вас алкогольная зависимость?
   – Четырнадцать лет.
   – Тогда хорошо, что вы бросили. Печень-то не железная.
   – Не знаю, сумею ли я.
   – Я тоже сомневался в себе, но вот не пью уже двадцать четыре года.
   Гриссел сел.
   – Вы были алкоголиком?!
   Глаза врача за толстыми линзами замигали.
   – Именно поэтому сегодня меня и послали к вам. Можно сказать, я – специалист. Целых одиннадцать лет я пил не просыхая. Пропил и свою практику, и семью, и «мерседес». Три раза я клялся, что брошу, но не мог удержаться. Наконец у меня не осталось ничего, кроме панкреатита.
   – Жена приняла вас назад?
   – Да. – Врач улыбнулся. – У нас родилось еще двое детей – так сказать, отметили примирение. К сожалению, они похожи на своего отца.
   – Как вы это делали?
   – Секс играл важную роль.
   – Нет, я имею в виду…
   Врач взял Гриссела за запястье и засмеялся, закрыв глаза.
   – Я знаю, что вы имеете в виду.
   – Понятно. – Гриссел впервые за несколько дней улыбнулся.
   – Не загадывал надолго. Жил одним днем. И ходил на собрания «Анонимных алкоголиков». И еще понял, что я упал на самое дно. Мне больше не помогали никакие лекарства, кроме дисульфирама – такая дрянь, которая в сочетании с алкоголем вызывает рвоту. Но я читал специальную литературу и знал, что это ерунда, – если ты в самом деле хочешь выпить, ты просто прекращаешь принимать лекарство.
   – А сейчас есть лекарства, которые могут заставить тебя не пить?
   – Ни одно лекарство не заставит человека бросить пить. Нужно действовать самому.
   Гриссел разочарованно кивнул.
   – Но с лекарствами ломка проходит легче.
   – Лекарства убирают белую горячку?
   – Друг мой, у вас еще не было белой горячки. Она начинается через три—пять дней после начала ломки. Вчера у вас были сравнительно нормальные судороги и галлюцинации для пьяницы, который бросил пить. Вам мерещатся странные запахи?
   – Да.
   – Вы слышите странные звуки?
   – Да, да!
   – Острый период, но отнюдь не «белочка», за что вам стоит поблагодарить судьбу. Белая горячка – это ад, и пока еще никто не научился снимать все ее симптомы. В самом худшем случае могут начаться эпилептические припадки. Иногда у пациентов бывает также инфаркт или инсульт. Любое из трех последствий может оказаться роковым.
   – Господи!
   – Гриссел, вы в самом деле хотите завязать?
   – Да.
   – Тогда считайте, что сегодня вам повезло.

13

   Она была цветной женщиной с троими детьми; муж ее сидел в тюрьме. Она работала администратором в автосалоне «Дельта» на Парден-Айленде и не собиралась портить себе жизнь.
   «Аргус» выходил ежедневно в 12.30, в зал ожидания клали четыре экземпляра для клиентов – пусть не скучают, пока им ремонтируют машины. У нее вошло в привычку быстро пробегать глазами первую полосу, чтобы узнать главные новости. Сегодня она читала внимательнее, потому что надеялась кое-что найти.
   Она нашла то, что искала, на первой полосе, прямо под сгибом. Судя по заголовку, она все предположила правильно.
   «К убийству насильника предположительно причастна полиция».
   Она быстро прочитала статью и прищелкнула языком.
   «Возможно, к предполагаемому самосуду над Энвером Дэвидсом, обвинявшимся в изнасиловании ребенка, причастны сотрудники Южно-Африканской полицейской службы (ЮАПС).
   Дэвид Розенталь, председатель Кейптаунского комитета по правам человека, сказал, что его организация получила „достоверные сведения из весьма надежных источников, близких к полиции“. Источник отметил, что к убийству имеют отношение люди из отдела особо тяжких преступлений (ООТП).
   ВИЧ-положительный Дэвидс обвинялся в изнасиловании и убийстве малолетнего ребенка. Три дня назад его освободили в зале суда после того, как выяснилось, что сотрудники ООТП потеряли важную улику – пробирку с анализом ДНК. Сегодня рано утром Дэвидс найден мертвым на улице Крайфонтейна.
   Начальник ООТП Матт Яуберт назвал предположение о том, что двое его подчиненных выследили Дэвидса и убили его, „злобной клеветой, лишенной всяких оснований“. Однако он признал, что сотрудники его отдела были огорчены и раздосадованы после того, как судья резко раскритиковал их за халатность, а затем освободил подозреваемого в зале суда…»

   Женщина покачала головой.
   Ей надо что-то предпринять. Сегодня утром, выйдя на кухню за бутылочкой «Викса» – у одного из детей был кашель, – она увидела в окно какое-то движение. Она стала свидетельницей страшного танца на тротуаре. При свете уличного фонаря она узнала в лицо Дэвидса. Но в одном она была совершенно уверена. Человек с коротким ассегаем не был полицейским. Полицейских она перевидала много и могла раскусить полицейского издалека. Ее часто допрашивали, к ней являлись с обыском. Вот и утром к ней явились с расспросами, видела ли она что-нибудь. Она заявила, что ничего не видела и не слышала.
   Она посмотрела вверх страницы, нашла номер редакции «Аргуса» и позвонила. Попросила позвать к телефону журналиста, который написал ту статью.
   – Энвера Дэвидса убили не полицейские, – сказала она без всякого вступления.
   – С кем я говорю?
   – Не важно.
   – А откуда вам известно, мадам, что его убили не полицейские?
   Она ждала этого вопроса. Но ничего не могла сказать – иначе ее бы выследили. Ее вычислят, если она будет вдаваться в подробности.
   – Можете мне поверить, у меня сведения из первых рук.
   – То есть вы хотите сказать, что причастны к убийству, мадам?
   – Я всего лишь хочу сказать, что его убили не полицейские. Совершенно точно.
   – Вы – член исламской организации «Против бандитизма и наркотиков»?
   – Нет. Его убила не организация. Его убил один человек.
   – Это были вы?
   – Сейчас положу трубку.
   – Подождите, пожалуйста! Мадам, как мне вам поверить? Откуда мне знать, может, вы психически больной человек.
   Она ненадолго задумалась. Потом сказала:
   – Его убили копьем. Ассегаем. Можете поехать и проверить.
   Потом она повесила трубку.
   Так родилась легенда об Артемиде.

   Вечером к нему пришел Яуберт со своей женой-англичанкой. Они сидели и разговаривали, а Гриссел замечал только одно: как они нежничают друг с другом – здоровяк старший суперинтендент и его рыжеволосая жена с добрыми глазами. Женаты четыре года, а нежничают, как будто у них до сих пор медовый месяц.
   Яуберт рассказал об измышлениях прессы – якобы сотрудники ООТП причастны к убийству Дэвидса. Маргарет Яуберт принесла ему журналы. Они говорили обо всем, кроме его беды. Когда они уходили, Яуберт стиснул ему плечо своей лапищей и сказал:
   – Не торопись выписываться, Бенни.
   После их ухода он задумался: сколько лет прошло с тех пор, как они с Анной вот так прикасались друг к другу.
   Он не смог вспомнить.
   Черт побери, да когда они последний раз занимались любовью? Когда он вообще хотел этого? Иногда, в полупьяном состоянии, что-то наталкивало его на мысли о сексе, но к тому времени, как он попадал домой, спиртное вымывало из него все желания.
   А как же Анна? Ощущала ли она потребность? Анна не пила. До того как он начал пить серьезно, она никогда не отказывала ему в постели. Всегда охотно откликалась на его призыв. Они занимались любовью иногда и по два раза в неделю. Бывало, она расстегивала «молнию» у него на брюках и шутливо спрашивала – это был у них своего рода ритуал:
   – Где ты купил такую штуку, Бенни?
   – На распродаже в «Чеккерсе», взял четыре сразу. Или: «Выменял у одного еврея за двадцать сантиметров кровяной колбасы». Всякий раз он придумывал что-нибудь новенькое; она смеялась, даже когда он не блистал остроумием. Всегда! Они радовались друг другу; потом, после она серьезнела. Они обнимались, и Анна говорила: «Я люблю тебя, Бенни».
   Он и любовь просрал – как и все остальное.
   Гриссел затосковал. Господи, где те дни, сумеет ли он когда-нибудь вернуть их? Интересно, что она делала, когда ею овладевало желание, а он валялся пьяный? Что она делала последние два или три года? Может, ублажала себя сама – или у нее…
   Ужас! Неужели у нее кто-то появился? Сволочь, мерзавец! Никто не смеет коснуться его Анны!
   Он посмотрел на свои руки: кулаки стиснуты, костяшки пальцев побелели. Полегче, полегче, доктор ведь так и говорил, что у него будут эмоциональные срывы, тревожность… Надо расслабиться.
   Гриссел разжал кулаки и подтащил поближе журналы.
   «Машины». Маргарет Яуберт принесла ему мужские журналы, но автомобилями он никогда не увлекался. Как и «Популярной механикой». На обложке изображался рисунок самолета будущего. Редакционная статья называлась «Из Нью-Йорка в Лондон за полчаса?».
   – Да какая разница, – произнес он вслух.
   Он увлекался пьянкой, но таких журналов не выпускают.
   Гриссел выключил лампочку над кроватью. Ночь будет долгой.

   В мочках ушей у девушки, работавшей в интернет-кафе на Лонг-стрит, был целый ряд сережек, и еще какая-то блестящая штучка продета сквозь крыло носа. Тобела решил, что без всех этих побрякушек она смотрелась бы лучше.
   – Я не умею этим пользоваться, – признался он.
   – Двадцать рандов в час, – презрительно бросила она, как будто его признание сразу дисквалифицировало его.
   – Хочу научиться, – терпеливо продолжал он, освеженный после дневного сна.
   – Для чего вам Интернет? Что вы хотите делать?
   – Я слышал, здесь можно читать газеты. И смотреть прошлогодние подшивки.
   – Архивы. Это называется интернет-архивы.
   – А-а-а! – протянул Тобела. – Вы мне покажете?
   – Вообще-то мы никого не учим…
   – Я заплачý.
   Он увидел, как загорелись ее светло-зеленые глаза: с одной стороны, на этом чернокожем тупице можно срубить кучу бабок, но, с другой стороны, с ним придется долго возиться…
   – Двести рандов в час, но вам придется подождать, пока закончится моя смена.
   – Пятьдесят, – сказал он. – Я подожду.
   Он захватил ее врасплох, но она быстро взяла себя в руки.
   – Сто. Хотите – ждите, не хотите – как хотите.
   – Сто, но с вас еще кофе. Она протянула ему руку и улыбнулась:
   – Договорились. Меня зовут Симона. Он увидел, что в языке у нее тоже что-то блестит.

   Вильюн. Он был невысокий – выше ее лишь на голову. И не очень красивый. На запястье носил медный браслет, а на шее – тонкую золотую цепочку, которая ей не нравилась. Не то чтобы он был беден – просто не испытывал интереса к деньгам. Под жгучим солнцем Свободного государства его восьмилетний полноприводный пикап почти совсем выгорел; первоначальный цвет можно было угадать лишь с большим трудом. День за днем пикап стоял на автостоянке гольф-клуба «Шуманс-Парк», пока его хозяин обучал гольфу новичков, продавал мячи в магазинчике спортинвентаря или играл с более важными членами клуба.
   Он был профессиональным гольфистом – теоретически. Продержался в «Саншайн-Тур» всего три месяца, а потом у него кончились деньги, потому что он не мог загонять мяч в лунку под давлением. Если он знал, что от удара многое зависит, его начинало трясти – он называл это трясучкой. Он несколько раз примеривался перед тем, как послать мяч в лунку, и, хотя мяч лежал идеально, промахивался. Его сгубили нервы.
   – Он устроился в клуб «Шуманс-Парк». В ту ночь я увидела его у восемнадцатой лунки с бутылкой в руке. Это было странно. Как будто мы с ним сразу узнали друг друга. Мы с ним были одной породы. Не такие, как все. Когда живешь в общежитии, такие вещи понимаешь быстро – что ты не совсем из того теста, что и остальные. Никто ничего не говорит, все друг с другом вежливы, милы, ты общаешься, смеешься и вместе с остальными боишься экзаменов, но на самом деле ты не такая, как они.
   А вот Вильюн меня разглядел. Он сразу все понял, потому что и сам был таким.
   Мы разговорились. Все получилось так… естественно, с самого начала. Когда мне надо было возвращаться, он спросил, что я делаю после работы, и я ответила, что мне надо ловить машину, чтобы вернуться в общежитие. В общем, он сказал, что подбросит меня.
   Потом, когда гости разошлись, он спросил, не подам ли я ему мячи, потому что ему захотелось поиграть в гольф. Мне показалось, он слегка пьян. Я сказала: нельзя играть в гольф в темноте, а он ответил: все так думают, но он сейчас мне покажет.
   Летняя ночь в Блумфонтейне… Кристина помнила запах травы, слышала ночные звуки и видела полумесяц. Она помнила, как свет от клубной веранды падал на загорелую кожу Вильюна. Она видела его широкие плечи, его странную улыбку, и выражение глаз, и ауру вокруг него – ужасное одиночество, которое он повсюду таскал с собой. Удар клюшки по мячу, и, как только мячик взлетел во мраке, он сказал:
   – Вперед, кэдди, и пусть шум толпы тебя не отвлекает! – У него был мягкий, негромкий голос, он словно подтрунивал над самим собой. Перед каждым ударом они выпивали по глотку из бутылки полусладкого вина – еще холодного, из холодильника. – По ночам меня трясучка не бьет, – говорил он, аккуратно укладывая мяч в лунки – одну за другой. В темноте его мячи катили превосходно, преодолевали кочки на газоне и звонко падали в лунки. На полпути к шестой лунке он поцеловал ее, и Кристина поняла: он слишком сильно ей нравится, и это здорово, очень здорово.
   – Когда он дошел до девятой лунки, я поняла, что влюбилась, – сказала она вслух священнику.
   Ее рассказ стал скупым, отрывистым. Ей хотелось сохранить воспоминания о той ночи при себе; казалось, если она извлечет их из мрака подсознания и выставит на свет, они померкнут, поблекнут и исчезнут.
   Они сидели у девятой лунки; Вильюн сказал, что набрал тридцать три очка.
   И только-то? – поддразнила его Кристина.
   Да, только и всего – он рассмеялся. Смех у него был глуховатый, почти женский. Он снова поцеловал ее. Медленно, бережно, как будто ему очень хотелось все сделать как надо. Так же бережно он уложил и раздел ее, складывая каждый предмет одежды и откладывая рядом на траву. Потом встал над ней на колени и поцеловал ее всю – от шеи до лодыжек. На лице у него застыло выражение совершенного изумления: он словно не верил, что ему даровано такое чудо. Когда он вошел в нее, в его глазах появилось настойчивое выражение, воплощение сгустка эмоций. Он двигался все быстрее, его возбуждение росло и росло, и наконец он взорвался в ней.
   Ей пришлось силой возвращать себя в настоящее – туда, где священник терпеливо ждал, когда же она нарушит молчание.
   Интересно, подумала она, почему воспоминания так тесно связаны с запахами. Теперь она явственно ощущала запах Вильюна – дезодорант, пот, семя, трава, песок.
   – У девятой лунки я забеременела, – сказала Кристина, протягивая руку за очередным платком.

14

   Баркхейзен, врач-очкарик, – на сей раз он заплел свои жидкие пряди в подобие косицы, – снова пришел на следующее утро, после того как Гриссел без всякого желания, без аппетита проглотил завтрак.
   – Рад, что вы едите, – сказал Баркхейзен. – Как вы себя чувствуете?
   Гриссел отмахнулся: какое это имеет значение?
   – Аппетита нет? Он кивнул.
   – Тошнит?
   – Немножко. Врач посветил ему фонариком в глаза.
   – Голова болит?
   – Да. Он приставил к груди Гриссела стетоскоп и стал слушать его, держа руку на пульсе.
   – Я нашел вам жилье.
   Гриссел ничего не ответил.
   – Друг мой, сердце у вас как у лошади. – Доктор убрал стетоскоп, сунул его в карман белого халата и сел. – Ничего особенного. Квартирка с одной спальней в Гарденз, внизу кухня и гостиная, наверху спальня, есть душ, ванна и туалет. Тысяча двести в месяц. Дом старый, но чистый.
   Гриссел отвернулся к другой стене.
   – Ну как?
   – Не знаю.
   – Что с вами, Бенни?
   – Док, только что я злился. А сейчас мне плевать.
   – На кого злился?
   – На всех. На жену. На себя. На вас.
   – Не забывайте, что сейчас вы проходите процесс оплакивания, потому что ваша подружка – бутылка – умерла. Первая реакция – гнев на кого-то – возникает именно поэтому. Есть люди, которые на несколько лет застревают на стадии гнева. Их истории можно услышать на собрании «Анонимных алкоголиков»: они поносят всех и всё, орут, ругаются. Но это не помогает. Потом приходит депрессия. Она идет рука об руку с синдромом отмены. И апатия, и усталость. Через это нужно пройти; вам нужно вынырнуть на другой стороне ломки, миновав гнев, прийти к смирению и принятию. Вы должны продолжать жить.
   – Зачем?
   – Вы должны построить для себя новую жизнь. Вам нужно найти что-то на замену питью. Вам нужен досуг, хобби, физические упражнения. Но сначала живите одним днем, Бенни. Сейчас мы с вами толкуем как раз о завтрашнем дне.
   – У меня ничего нет. Только два чемодана с вещами, и все.
   – Если вы согласитесь въехать в ту квартиру, жена пришлет вам кровать.
   – Вы с ней говорили?
   – Да. Она хочет вам помочь, Бенни.
   – Почему она не навестила меня?
   – Она сказала, что в прошлый раз слишком легко поверила вам. Сказала, что на этот раз будет тверда. Она увидит вас только тогда, когда вы будете совершенно трезвы. По-моему, она решила правильно.
   – Здорово вы все придумали, да?
   – «Королевский заговор». Все против вас. Против вас и вашей бутылки. Знаю, Бенни, вам сейчас трудно, но вы крепкий парень. У вас все получится.
   Гриссел молча смотрел на врача.
   – Давайте обсудим ваши лекарства, – продолжал Баркхейзен. – Я намерен выписать вам…
   – Зачем вы это делаете, док?
   – Затем, что лекарства вам помогут.
   – Нет, док, я не о том. Зачем вы со мной возитесь? Сколько вам лет?
   – Шестьдесят девять.
   – Ничего себе! В таком возрасте люди давно сидят на пенсии.
   Баркхейзен улыбнулся, сверкнув глазами за толстыми стеклами очков:
   – У меня есть домик на побережье, в Витсанде. Мы прожили там три месяца. За три месяца отремонтировали домик, вылизали садик, перезнакомились с соседями. Потом мне захотелось выпить. Я понял, что это не мое.
   – И вы вернулись.
   – Чтобы осложнять жизнь людям вроде вас.
   Гриссел долго смотрел на пожилого врача. Потом сказал:
   – Так что насчет лекарств, док?
   – Я выпишу вам налтрексон. Торговое название – «Ре-Виа», только не спрашивайте меня почему. Это лекарство помогает снять симптомы ломки, и у него нет серьезных противопоказаний, если только не нарушать дозировку. Но есть одно условие. Первые три месяца вы должны приходить ко мне раз в неделю, и вы должны регулярно посещать собрания «Анонимных алкоголиков». Это не обсуждается. Либо вы соглашаетесь, либо ничего не будет.
   – Я согласен. – Он не колебался.
   – Вы уверены?
   – Да, док, уверен. Но я хочу кое-что вам рассказать, чтобы вы заранее понимали, во что ввязываетесь. – Гриссел постучал себя указательным пальцем по виску.
   – Говорите.
   – Док, я слышу крики. И хочу знать, заглушит ли их ваше лекарство.

   В кабинет зашли дети священника – пожелать спокойной ночи. Они тихо постучались, и отец не сразу впустил их.
   – Извините, пожалуйста, – сказал он, а потом крикнул: – Войдите!
   Двум мальчикам-подросткам с большим трудом удавалось скрывать любопытство и не глазеть на нее. Старшему было уже лет семнадцать. Высокий, как отец, с крепким молодым телом. Он окинул жадным взглядом ее грудь и ноги. Успел заметить и скомканный бумажный платочек в руке у странной посетительницы.
   – Спокойной ночи, папа. Мальчики по очереди поцеловали отца.
   – Спокойной ночи, ребята. Спите сладко.
   – Спокойной ночи, мэм, – сказал младший.
   – Спокойной ночи, – вторил ему старший. Повернувшись спиной к отцу, он заглянул ей в глаза с нескрываемым интересом.
   Кристина поняла, что он инстинктивно почувствовал ее слабость и уязвимость – как собака, которая сразу чует кровь.
   Ее охватила досада.
   – Спокойной ночи, – сказала она, напуская на себя неприступный вид и отводя глаза.
   Мальчики закрыли за собой дверь.
   – На следующий год Ричард пойдет в выпускной класс. – В голосе священника слышалась отцовская гордость.
   – У вас только двое сыновей? – механически спросила она.
   – Они стоят целой дюжины.
   – Могу себе представить.
   – Хотите еще чего-нибудь? Может, еще чаю?
   – Мне надо попудрить носик.
   – Конечно. По коридору, вторая дверь налево.
   Кристина встала, разгладила юбку спереди и сзади.
   – Извините, – сказала она, открывая дверь и выходя в коридор. Она нашла туалет, включила свет и села на унитаз.
   Раздражение, вызванное старшим мальчишкой, не проходило. Она всегда сознавала, что словно испускает некий аромат, который говорил мужчинам: «Попробуй меня». Какое-то сочетание внешности и характера, как будто они заранее знают, что отказа не будет… Но чтобы даже здесь? Вот щенок! А еще сын священника!
   В тишине струя мочи ударила в унитаз особенно громко.
   Неужели эти люди не слушают музыку? Не смотрят телевизор?
   Кристине стало тошно. Ей надоело испускать такой аромат. Хотелось пахнуть, как пахнет хозяйка этого дома, верная жена: женщина, которая словно говорит: «Я хочу любить тебя». Она всегда хотела стать такой.
   Помочившись, она оторвала квадратик туалетной бумаги, подтерлась, спустила воду, открыла дверь и выключила свет. Потом вернулась в кабинет. Священника там не было. Она остановилась перед стеллажом и принялась разглядывать толстые и тонкие книги, уставленные впритык друг к другу, – некоторые из них были старые, в твердом переплете, некоторые новые, в ярких, пестрых обложках; и все говорили о Боге или о Библии.
   Как много книг! Зачем, для чего нужно столько писать о Боге? Почему Он не может просто сойти вниз и сказать: «Вот и Я, не беспокойтесь».
   Тогда Он объяснил бы ей, зачем даровал ей такой аромат. Не только аромат, но и слабость, и проблемы. И почему Он никогда не испытывал хозяйку этого дома, противную тонкорукую ханжу в бесформенном домашнем платье? Почему она избавлена от испытания? Почему она получила надежную рабочую лошадку в лице мужа? Интересно, как повела бы себя жена священника, если бы церковные начальники мужа начали смотреть на нее голодными глазами – таким взглядом, который говорил: «Мои мозги у меня в штанах»?
   Возможно, она бы задохнулась от праведного возмущения и разом пресекла все поползновения. От представленной ею картины она громко рассмеялась – издав короткий, несколько неприличный смешок. Она прижала руку к губам, но было поздно. Хозяин кабинета вернулся и стоял у нее за спиной.
   – С вами все в порядке? – спросил он.
   Она кивнула, но не поворачивалась к нему, пока не взяла себя в руки.

   Размеры происходящего потрясли Тобелу.
   Сначала девушка с сережками преподала ему азы работы с Интернетом, а потом придвинула к нему мышь. Он двигал ею и злился, потому что никак не мог уловить соответствие между движениями мыши и стрелкой на мониторе, но постепенно дело пошло на лад. Она показала, как надо подключаться, объяснила, как набирать адреса, показала поисковую строку, где можно печатать слова, и крупную иконку «Назад».
   Когда наконец она признала его успехи, он понял, что справится и сам. Тобела торжественно вручил ей оговоренную сумму и начал искать.
   – Самые лучшие архивы – у «Бургера» и IOL, – сказала она и записала для него на бумажке адреса.
   Он набрал их в поисковой строке и нажал кнопку. Скоро поток сведений затопил его.
   «По крайней мере 40 процентов всех случаев изнасилования малолетних связаны с распространенным суеверием, что это якобы излечивает от СПИДа.
   Как заявили в четверг на конференции ООН активисты Комитета по правам человека, чаще всего дети становятся жертвами не секс-туристов или педофилов, но насильников, которые надеются таким страшным образом исцелиться от СПИДа и других инфекций, передающихся половым путем.
   Тысячи школьниц в Южной Африке и Западной Капской провинции ежедневно подвергаются сексуальным домогательствам и преследованиям в школе.
   С апреля 1997 г. по март этого года 1124 ребенка, подвергавшиеся сексуальному и иному виду насилия, получили помощь в отделении социальной защиты при больнице „Тейгерберг“. И это только те дети, которых доставили в больницу: подлинное количество детей, пострадавших от насилия и издевательств, гораздо больше.
   Сексуальные домогательства и насилие над малолетними достигли размеров эпидемии в Валгалла-Парк, Бонтехейвеле и Митчеллс-Плейн. Глава Комитета по правам человека сообщает, что в их организацию поступили отчеты о 945 случаях насилия над малолетними.
   Трехлетние дети и даже малыши более младшего возраста настороженно смотрят на социальных работников в отделении соцзащиты больницы Тейгерберг. Едва вышедшие из пеленок, эти жертвы сексуальных домогательств уже усвоили, что взрослым доверять нельзя.
   Сотрудники Отдела полиции Кейптауна по борьбе с домашним насилием сейчас расследуют более 3200 дел, большинство из которых связаны с насилием и надругательством над детьми.
   Из каждых 100 случаев насилия над детьми в Западной Капской провинции в полицию сообщают только о 15, а в 83 процентах случаев насильник хорошо известен ребенку.
   Если насильнику ставят диагноз „педофилия“, то можно быть почти уверенным в том, что, выйдя на свободу, он снова проявит свои преступные наклонности, сказал профессор Дэвид Аккерман, психолог при университетской клинике Кейптауна».

   Одно сообщение за другим, нескончаемый поток преступлений против детей. Убийство, изнасилование, дурное обращение, домогательства, нападение, избиение. Через час Тобеле стало нехорошо, но он заставлял себя продолжать.

   «По сообщению полиции Мпумаланги, трехлетнюю девочку держали в клетке; полиция подозревает, что над ней издевались родные дед и бабка; при этом самые насущные потребности ребенка не удовлетворялись. По словам сержанта Анельды Фишер, они узнали о страшном случае от странствующего проповедника. Тот увидел, что в рабочем поселке в районе Уайт-Ривер ребенка держат взаперти.
   Когда сотрудники полиции приехали на место, девочку уже вытащили из клетки. Однако после осмотра стало ясно, что ребенка били палками или другими орудиями; есть также следы сексуальных домогательств. У несчастной малышки не было даже одежды; она вынуждена была голышом попрошайничать, выклянчивая еду. Постелью ей служил кусок пенопласта.
   Колин Преториус, владелец и директор школы-интерната в Пэроу, обвиняется в том, что за четыре года надругался над одиннадцатью мальчиками в возрасте от шести до девяти лет. Его освободили под залог в 10 тысяч рандов».

   Наконец Тобела встал и, пошатываясь, подошел к стойке, чтобы заплатить за пользование Интернетом.

   Они с Вильюном прожили вместе три месяца, а потом он вышиб себе мозги.
   – Сначала я просто злилась на него. У меня не было разбито сердце – страдание пришло позже, потому что я по-настоящему любила его. И еще мне было страшно. Он оставил меня беременной, и я не знала, что делать, куда податься. Но я была ужасно зла, потому что он оказался таким трусом. Это случилось через неделю после того, как я сказала ему, что беременна, в ночь с воскресенья на понедельник. Я повела его в ресторан «Шпора» и сказала: я хочу кое-что ему сообщить. И выложила все, а он сидел и молчал. Я сказала: он не обязан на мне жениться, пусть просто поддержит, потому что я не знаю, что делать. А он сказал:
   

notes

Примечания

1

   Свободное государство – одна из провинций Южно-Африканской Республики.

2

   Сото (басото, басуто) – один из народов ЮАР и основное население Лесото.

3

   Коса – один из народов ЮАР; на языке коса говорит примерно 18 процентов населения страны.

4

   «Копье нации» – боевой отряд Африканского национального конгресса (АНК), старейшей политической организации африканского населения ЮАР, с 1994 года – правящей партии ЮАР (в союзе с Конгрессом южноафриканских профсоюзов и Коммунистической партией ЮАР).

5

   Мбеки Табо – с 1999 года президент ЮАР.
Купить и читать книгу за 54 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать