Назад

Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Азартная игра

   Во время скачек «Гранд нэшнл» в Эйнтри на глазах у сотен людей неизвестный убивает Геба Ковака, финансового консультанта фирмы «Лайял энд Блэк», человека на первый взгляд совершенно законопослушного и в криминальных историях не замешанного. Ник Фокстон, бывший жокей, друг и коллега Ковака, а также по несчастливой случайности прямой свидетель преступления, просто не может остаться в стороне. А когда и у него над головой начинают свистеть пули, убеждается, что затеянное им расследование, а точнее, его скорейшее завершение – это единственный способ остаться в живых. Однако здесь как на скачках: улыбнется удача, выпадет орел – ты победитель, упустишь шанс, выпадет решка – вылетишь из седла, и кто-то другой заберет ценный приз. Слишком ценный приз…


Дик Фрэнсис, Феликс Фрэнсис Азартная игра

   Посвящается моей внучке Сьенне Роуз
   С благодарностью моему кузену Неду Фрэнсису, консультанту по финансам, а также служащим «Калкин Паттисон энд Компани Лтд»
   И еще, конечно, как всегда, Дебби

Глава 01

   Я стоял рядом с Гебом Коваком, когда его убили. Точнее было бы сказать, расстреляли.
   Выстрелили три раза с близкого расстояния, две пули угодили в сердце, одна – в лицо; и он точно умер прежде, чем упал на землю, и уж определенно до того момента, когда убийца, сделав свое черное дело, развернулся и скрылся в толпе зрителей, прибывших на «Гранд нэшнл»[1].
   Все произошло так быстро, что ни Геб, ни я, ни кто-либо другой не смогли предотвратить это несчастье. Я даже не успел понять, что происходит, как все уже было кончено, Геб лежал мертвый у моих ног. Сомнительно, что и у самого Геба было время осознать, что жизнь его в опасности, прежде чем пули вонзились в его тело и земное существование для него подошло к концу.
   Наверное, я нахожу в этой мысли некоторое утешение.
   Ведь я любил Геба.
   А вот кто-то другой – определенно нет.

   Убийство Геба Ковака круто изменило обстановку на ипподроме для всех и каждого, самому-то ему было уже все равно. Полиция занялась ситуацией с присущими ей настырной въедливостью и эффективностью и за полчаса до начала отменила одно из грандиознейших мировых спортивных событий. И заставила свыше шестидесяти тысяч зрителей терпеливо простоять в очереди несколько часов, с тем чтоб на выходе они смогли записать имя и адрес каждого из присутствующих.
   – Но вы должны были видеть его лицо!
   Я сидел за столиком напротив усталого инспектора-детектива в зале одного из ресторанов, откуда всех посетителей попросили вон и где устроили нечто вроде штаба по чрезвычайным ситуациям.
   – Я ведь уже говорил вам, – ответил я. – Я не смотрел этому человеку в лицо. – И снова попытался вспомнить эти последние несколько роковых секунд, и понял, что отчетливо помню лишь одно – пушку, из которой он стрелял.
   – Так это был мужчина? – спросил инспектор.
   – Думаю, да, – ответил я.
   – Черный, белый?
   – Пистолет был черный, – ответил я. – С глушителем.
   Не слишком большая помощь следствию. Я и сам это понимал.
   – Мистер… э-э… – Инспектор сверился с записями в блокноте, что лежал на столе. – Фокстон. Что еще вы можете сказать нам об убийце?
   – Простите. – Я покачал головой. – Все произошло так быстро…
   Тогда он решил зайти с другого конца.
   – Скажите, насколько хорошо вы знали мистера Ковака?
   – Довольно хорошо, – ответил я. – Мы работали вместе. Последние лет пять или около того. Я бы даже сказал, нас можно было назвать друзьями. – Тут я сделал паузу. – По крайней мере, по работе.
   Просто невозможно было поверить, что он мертв.
   – И какого рода то была работа?
   – Финансовые услуги, – ответил я. – Мы были независимыми финансовыми консультантами.
   В глазах детектива отразилась скука, и я не преминул это заметить.
   – Конечно, не столь занимательно, как принимать участие в «Гранд нэшнл», – добавил я. – Но и не так уж плохо.
   Тут он посмотрел мне прямо в глаза.
   – А вы что, когда-нибудь скакали на приз «Гранд нэшнл»? – В голосе звучал сарказм, на губах играла улыбка.
   – Вообще-то, да, – ответил я. – Дважды.
   Улыбка тотчас поблекла.
   – О, – коротко заметил он.
   «Вот именно, что «о», – подумал я.
   – И во второй раз, представьте, даже выиграл.
   Вообще-то, мне было не слишком свойственно говорить о прошлой жизни и уж тем более – хвастаться своими достижениями. Я молча упрекнул себя за эту несдержанность, но меня начало реально раздражать отношение этого полицейского не только ко мне, но и к моему убитому коллеге.
   Он снова сунулся в свои записи.
   – Фокстон, – прочел он вслух. Потом вновь поднял глаза. – Случайно не Фокси Фокстон?
   – Ага, он самый, – ответил я, хотя уже давно расстался с прозвищем «Фокси» и предпочитал, чтоб меня называли настоящим моим именем, Николас, которое, как мне казалось, куда больше подходит для серьезной жизни в Сити.
   – Так-так, – заметил полицейский. – А знаете, я даже выиграл на вас несколько фунтов.
   Я улыбнулся. Вполне возможно, что он не только выиграл, но и потерял на мне несколько фунтов, однако напоминать ему об этом я не собирался.
   – Сегодня, значит, не выступаете?
   – Нет, – ответил я. – Уже давно не выступаю.
   Неужели со времени моего последнего участия в скачках прошло уже целых восемь лет? Порой казалось, это было вчера, а временами – что с тех пор прошла целая вечность.
   Полицейский что-то записал в своем блокноте.
   – Так, значит, вы теперь финансовый консультант?
   – Да.
   – Шаг вниз по наклонной плоскости, вам не кажется?
   Я мог бы сказать ему, что, уж во всяком случае, это куда как лучше, чем быть полицейским, но решил промолчать. Хотя в целом был готов скорее согласиться с ним. Вся моя жизнь напоминала скольжение вниз по наклонной плоскости с того времени, как я брал одно препятствие за другим в Эйнтри верхом на полутонне лошадиной плоти.
   – И кому же вы даете свои советы? – осведомился он.
   – Любому, кто готов за них заплатить, – немного дерзко ответил я.
   – Ну а мистер Ковак?
   – Он тоже, – ответил я. – Мы оба работали на фирму независимых финансовых консультантов в Сити.
   – Здесь, в Ливерпуле?
   – Нет, – ответил я. – В городе под названием Лондон.
   – На какую именно фирму?
   – «Лайал энд Блэк», – сказал я. – Наша контора находится на Ломбард-стрит.
   – По какой, по-вашему, причине кто-то захотел разделаться с мистером Коваком?
   Этот же вопрос я задавал себе снова и снова на протяжении последних двух часов.
   – Не знаю, – ответил я. – Понятия не имею. Все любили Геба. Всегда такой веселый, улыбающийся. Всегда был душой компании.
   – Как долго вы с ним знакомы, вы сказали? – спросил детектив.
   – Пять лет. Мы пришли в фирму в одно и то же время.
   – Я так понял, он был гражданином Америки.
   – Да, – кивнул я. – Приехал из Луисвилля, штат Кентукки. Ну и пару раз в год ездил в Штаты.
   Инспектор записал и это.
   – Он был женат?
   – Нет.
   – Подружка?
   – Если и была, я не знал.
   – Вы с ним геи, состояли в интимных отношениях? – спросил полицейский с самым невозмутимым видом, не отрывая глаз от блокнота.
   – Нет, – равно невозмутимо ответил я.
   – Смотрите, я все равно узнаю, – заметил он и поднял на меня глаза.
   – Тут нечего узнавать, – сказал я. – Может, я и работал с мистером Коваком, но живу со своей девушкой.
   – Где?
   – В Финчли, – ответил я. – Северный Лондон.
   Продиктовал ему свой полный адрес, он записал.
   – Скажите, а мистер Ковак состоял в однополых отношениях с кем-то еще?
   – Да с чего вы вообще взяли, что он гей? – спросил я.
   – Ни жены. Ни подружки. Что еще я должен думать?
   – У меня нет никаких оснований считать Геба голубым. Вообще-то, я точно знаю, он им не был.
   – Откуда знаете? – Полицейский так и подался ко мне всем телом.
   Я вспомнил те редкие случаи, когда мы с Гебом проводили время вместе, случалось заночевать в одном отеле во время выездных конференций по финансовым вопросам. Он ни разу не «домогался» меня, даже намека на это не допускал, иногда обсуждал местных девчонок в баре, а утром, за завтраком, хвастался своими победами. Что правда, то правда, я ни разу не видел его в сексуальной «ситуации» с женщиной, но и с мужчиной тоже не видел.
   – Просто знаю, и все, – тихо сказал я.
   – Гм, – буркнул инспектор и снова что-то записал в блокнот. По всему было видно: он мне не верил.
   Но откуда мне было знать? И потом: какое теперь это имело значение?
   – А какая, собственно, разница, был он голубым или нет? – спросил я.
   – Многие убийства совершаются по сексуальным мотивам, – ответил детектив. – И пока мы не докажем, что это не так, будем рассматривать все версии.

   Уже почти совсем стемнело, когда мне наконец разрешили покинуть ипподром. Начался дождь. Маршрутки, обычно без конца сновавшие между ипподромом и отдаленной автостоянкой, все куда-то подевались, и я продрог, промок и чертовски проголодался за то время, что добирался к своему «Мерседесу». Отпер дверцу, уселся и, прежде чем тронуться в путь, еще довольно долго сидел, снова и снова перебирая в уме события сегодняшнего дня.
   В начале девятого утра я заехал за Гебом к нему домой, он жил в Хендоне, на Сеймур-вей, и мы сразу же отправились в Ливерпуль, пребывая в отличном настроении. Геб впервые собирался посетить скачки «Гранд нэшнл» и с нетерпением ждал этого события. Был страшно оживлен, даже возбужден, что обычно для него не характерно.
   Он вырос в тени знаменитых башен-близнецов ипподрома Чёрчил-Даунс, места, где проводились знаменитые дерби Кентукки, в духовном доме и центре американских соревнований чистопородных скакунов, но всегда утверждал, что скачки, лошади и ставки на них разрушили его детство.
   Я неоднократно приглашал его с собой на скачки, но прежде он всегда отказывался, мотивируя тем, что слишком уж болезненные остались воспоминания. Однако сегодня и признака какого-то неудовольствия не наблюдалось, и, пока я гнал машину по автостраде к северу, мы оживленно болтали – о работе, о жизни, о наших надеждах на будущее и страхах.
   Откуда нам было тогда знать, что жить Гебу осталось всего ничего.
   За последние пять лет отношения между нами установились самые теплые, и все же мы были не друзьями, а коллегами. Сегодняшний день обещал укрепить дружбу, поднять ее на новый уровень.
   Я сидел в машине и оплакивал своего нового и столь трагически и быстро потерянного друга. А вот кому и за что понадобилось убивать его, представления не имел.

   Казалось, я так никогда и не доеду до Финчли. На автомагистрали М6 к северу от Бирмингема произошла какая-то авария, колонна из машин выстроилась миль на пять. По радио между бесконечными новостными выпусками и сообщением об отмене сегодняшних скачек «Гранд нэшнл» говорили об убийстве Геба. Нет, конечно, имени его они не называли. Просто говорили: «убит мужчина». Я решил, что полиция будет сохранять инкогнито жертвы до тех пор, пока не объявится кто-то из ближайших родственников. Но кто они, ближайшие родственники Геба? И как полиция будет их искать? Слава богу, это не моя проблема.
   И вот к югу от Стоука я пристроился к хвосту этой очереди из автомобилей и видел перед собой целое море красных габаритных огоньков, ярко сияющих во тьме.
   Следует признать: обычно я водитель нетерпеливый. Наверное, тот самый случай – «ведь наездник – он всегда и везде наездник». И неважно, что у моего скакуна четыре колеса вместо четырех ног – стоит увидеть хотя бы небольшую лазейку, и я сразу устремляюсь туда. По крайней мере, именно так действовал я, будучи жокеем, за всю свою короткую четырехлетнюю карьеру, которая многому меня научила.
   Однако этим вечером у меня не было ни сил, ни охоты раздражать длиннющий хвост из еле ползущих машин. Вместо этого я тихо сидел в крайнем правом ряду, пока мы медленно проезжали перевернутый фургон на колесах, людей и вещи из которого разбросало на полдороги. Человеку не следует смотреть на несчастье других, но, разумеется, как водится в таких случаях, мы пялились во все глаза и благодарили судьбу и счастливые звезды за то, что это произошло не с нами, что это не мы сейчас лежим на холодном асфальте в ожидании медицинской помощи.
   Я притормозил возле придорожного сервисного центра и позвонил домой.
   Клаудия, моя подруга, ответила после второго гудка.
   – Привет, это я, – сказал я. – Еду домой, но буду с опозданием часа на два, не меньше.
   – Удачно прошел день? – спросила она.
   – Новости слушала?
   – Нет. А что?
   Я знал, что новости она слушать не станет. Клаудия была художницей и намеревалась весь этот день провести за работой в так называемой мастерской, которую она устроила в гостевой спальне нашего дома. Затворив за собой дверь, она тут же включала музыку, которую слушала через наушники, и принималась за полотно, и отвлечь ее от творчества мог разве что ядерный взрыв или землетрясение. Надо сказать, я удивился, что она подошла к телефону.
   – «Нэшнл» отменили, – сказал я.
   – Отменили?
   – Ну, не совсем, были разговоры, что, возможно, скачки перенесут на понедельник, но сегодня отменили.
   – Почему? – спросила она.
   – Там убили человека.
   – Нашли время, – заметила она, в голосе ее звучал смех.
   – Это был Геб, – сказал я.
   – Что – Геб? – Смех тотчас стих.
   – Это Геба убили.
   – О господи! – воскликнула она. – Но как?
   – Включи новости.
   – Послушай, Ник, – голос ее звучал встревоженно. – Ты сам-то как… в порядке?
   – В полном. Постараюсь как можно быстрей приехать домой.
   Затем я позвонил своему боссу – вернее, боссу Геба – предупредить, что в бизнесе, возможно, возникнут осложнения, но мне никто не ответил. Сообщений я решил не оставлять. Мне показалось, что голосовая почта – не лучший способ для передачи столь скверных новостей.
   Ну а затем снова направился на юг, и весь остаток пути снова думал о Гебе, и никак не мог понять, кому это понадобилось убивать его и за что. Вопросов много – ответов всего ничего.
   Во-первых, как убийца узнал, что Геб сегодня будет в Эйнтри?
   Может, он следовал за нами от самого Лондона, а потом высматривал на ипподроме?
   Был ли Геб его мишенью или же он с кем-то его спутал?
   И почему вообще понадобилось совершать убийство на глазах шестидесяти тысяч потенциальных свидетелей, когда проще и безопасней было бы заманить жертву в укромный темный уголок и прикончить ее там?
   Примерно то же самое я говорил и полицейскому инспектору, но он не узрел в случившемся ничего необычного. «Порой убийце легче затеряться в большой толпе, – ответил он. – К тому же многие склонны тешить свое «я», показать, что они способны совершить нечто подобное в публичном месте на глазах многих свидетелей».
   – Но в таком случае куда вероятнее, что убийцу мог бы кто-то узнать или, на худой конец, дать полиции точное его описание.
   – Вы будете удивлены, – заметил он. – Чем больше свидетелей, тем чаще разнятся описания. Люди видят вещи по-своему, и дело кончилось бы тем, что мы получили бы описание черного/белого мужчины с прямыми/кудрявыми волосами, четырьмя руками и двумя головами. Ведь все обычно смотрят на истекающую кровью жертву, а не на человека, совершившего преступление. И очень часто мы получаем замечательное описание трупа, а про убийцу – ровным счетом ничего.
   – Ну а камеры слежения? – спросил я.
   – Выяснилось, что то место под трибунами, где был застрелен мистер Ковак, не попадает в поле зрения ни одной из камер системы безопасности, установленных на ипподроме. Мало того, оно не могло попасть и в камеры телевизионщиков, прибывших освещать спортивное событие.
   Стало быть, убийца это знал и все прекрасно рассчитал. Действовал явно профессионал.
   Но почему?
   Мысленно я все время возвращался к одному и тому же вопросу. Кому и за что понадобилось убивать Геба Ковака? Да, некоторые наши клиенты были крайне недовольны тем, что проиграли на инвестициях, сделанных по нашим советам. Может ли это быть мотивом убийства? Почему бы нет?..
   Люди, подобные мне и Гебу, не имели отношения к миру наемных убийц и ассасинов. Мы существовали в другой среде – цифр и компьютеров, доходов и оборотов, процентных ставок и ценных бумаг, а не в мире револьверов, пуль и насильственных смертей.
   И чем дольше я думал об этом, тем больше убеждался, что этот профессионал-убийца, должно быть, просто ошибся.

   Ко времени, когда я остановил «Мерседес» на стоянке перед своим домом в Финчли, на Личфилд-гроув, голод и усталость одолели вконец. Было без десяти двенадцать, а стало быть, с тех пор как я выезжал отсюда утром, прошло шестнадцать часов. Но мне казалось, что прошла уже целая неделя, не меньше.
   Клаудия ждала меня, вышла к машине.
   – Смотрела новости по телевизору, – сказала она. – Просто не верится!
   Мне тоже не верилось. Казалось совершенно нереальным.
   – Я стоял прямо рядом с ним, – сказал я. – Только что был жив, смеялся и спорил, на какую лошадь ставить. А в следующую секунду погиб.
   – Ужасно. – Она погладила меня по руке. – Они уже выяснили, кто это сделал?
   – Если и да, то мне не сказали, – ответил я. – А что говорили в новостях?
   – Да совсем немного, – ответила Клаудия. – Пара каких-то доморощенных экспертов спорили на тему того, что это было, террористический акт или очередная выходка организованной преступности.
   – Это было спланированное убийство, – твердо заметил я. – Простое и однозначное.
   – Но кому, скажи на милость, понадобилось убивать Геба Ковака? – воскликнула Клаудия. – Правда, я видела его всего дважды, но на меня он произвел впечатление спокойного и славного человека.
   – Согласен, – кивнул я. – И чем дольше я думаю об этом, тем больше склоняюсь к выводу, что, должно быть, произошла ошибка. Преступник просто спутал его с кем-то. Наверное, именно поэтому полиция до сих пор не объявила, кто жертва. Не хотят, чтоб киллер знал, что убил не того человека.
   Я вернулся к машине, открыл багажник. День сегодня выдался солнечный и теплый, и мы с Гебом, приехав в Эйнтри, решили оставить пальто в машине. Я посмотрел – там они и лежали, в багажнике. Темно-синее пальто Геба поверх моего, коричневого.
   – О боже! – воскликнул я, вновь испытав эмоциональное потрясение. – Что же мне теперь с ним делать?
   – Оставь там, – сказала Клаудия и захлопнула багажник. Потом взяла меня под руку. – Пошли, Ник. Тебе надо лечь.
   – Нет, сперва пропущу стаканчик-другой.
   – Ладно, – улыбнулась она. – Сначала стаканчик-другой, потом – в постель.

   Утром я чувствовал себя ненамного лучше, но возможно, это объяснялось тем, что, прежде чем завалиться спать около двух ночи, я пропустил куда больше двух стаканчиков.
   Вообще-то, я никогда не был особым любителем спиртного, тем более что в бытность жокеем приходилось тщательно следить за весом. Школу я закончил с тремя высшими оценками «А» по основным предметам, а затем, к отвращению и огорчению родителей и учителей, вместо того чтоб поступать в Лондонскую школу экономики, где место мне было уже уготовано, выбрал седло, то есть карьеру жокея. И вот в восемнадцать лет, когда многие мои сверстники устремились в университеты и учились брать от новой свободной жизни все, что только можно, в том числе и вливать в себя огромные порции алкоголя, я вместо этого бегал по улицам Лэмбурна в толстом шерстяном свитере или просиживал в сауне, пытаясь сбросить фунт или два лишнего веса.
   Однако вечером шок, испытанный мной на ипподроме, все не проходил. И тогда я разыскал полбутылки солодового виски – осталось еще с Рождества – и допил все до донышка, после чего поднялся наверх в спальню. И, разумеется, спиртное не смогло изгнать демонов, угнездившихся в мозгу, и большую часть ночи я провел без сна, явственно представляя, как Геб, весь такой холодный и бледный, лежит на мраморном столе в одном из моргов Ливерпуля.

   И погода в то воскресенье выдалась под стать настроению – с утра зарядил унылый и беспросветный апрельский дождь, и сопровождался он порывами ледяного северного ветра.
   Около десяти, воспользовавшись недолгим затишьем, я выбежал из дома и отправился за воскресной газетой в небольшой магазинчик на Риджент-Парк-роуд.
   – Доброго вам утречка, мистер Фокстон, – сказал владелец магазина из-за прилавка.
   – И вам того же, мистер Патель, – ответил я. – Только далеко не уверен, что оно уж такое доброе.
   Мистер Патель улыбнулся и промолчал. Мы были соседями, жили рядом, но существовали в разных культурах.
   Все первые полосы выставленных на стеллажах газет пестрели заголовками на одну и ту же тему. «СМЕРТЬ НА СКАЧКАХ» – один вариант; «УБИЙСТВО ВО ВРЕМЯ «НЭШНЛ» – второй; и, наконец, третий: «КРОВАВАЯ СТРЕЛЬБА В ЭЙНТРИ».
   Я быстро просмотрел их все. Ни в одной из газет не называлось имя жертвы, и у меня впечатление сложилось такое, что газетчики куда больше сочувствуют толпе, переживший весь этот ужас, а заодно – и отмену долгожданных скачек, нежели бедняге Гебу. Наверное, этого и следовало ожидать, поскольку у репортеров было крайне мало фактической информации, из которой можно было бы соорудить захватывающую историю. И тем не менее меня неприятно удивило отсутствие какого-либо сострадания к жертве убийцы.
   Одна из газет зашла настолько далеко, что выдвинула предположение, будто бы убийца страдал наркозависимостью и что жертва, видимо, не смогла удовлетворить его спрос на дозу, вот он с ней и расправился в припадке гнева.
   Я купил «Санди таймс», скорее всего из-за заголовка: «ПОЛИЦИЯ ОТКРЫЛА ОХОТУ НА АССАСИНА ДНЕВНЫХ СКАЧЕК». Он был, пожалуй, наименее сенсационным, в отличие от всех остальных, да и в статье, напечатанной ниже, не было оскорбительных выпадов в адрес Геба.
   – Спасибо, сэр, – сказал Патель и отсчитал мне сдачу.
   Я сунул увесистую газету под мышку и поспешил обратно домой.
   Личфилд-гроув являла собой вполне типичную для лондонских окраин улицу с застройкой 30-х годов – небольшие домики на две семьи каждый с окнами-фонарями и крохотными садиками у фасадов.
   Я жил здесь последние восемь лет, но с соседями был едва знаком – отношения ограничивались приветственным взмахом руки, когда кто-то подъезжал или отъезжал из дома в одно и то же время. Да мистера Пателя, торговца прессой, я знал лучше, нежели парочку, которая жила во второй половине дома. Я знал, что зовут их Джейн и Фил (или Джон?), но понятия не имел, какая у них фамилия и чем они зарабатывают на жизнь.
   Шагая к дому, я размышлял над тем, как все же странно, что представители рода человеческого могут жить бок о бок с себе подобными и при этом словно не замечать друг друга. С другой стороны, разительное отличие от сельской жизни – этот опыт у меня тоже имелся, – где каждый непременно сует нос в дела соседа, знает о нем больше, чем он сам, и ни одного секрета надолго не утаить.
   Интересно, стоит ли мне приложить какие-то усилия, постараться стать более коммуникабельным? Наверное, все зависит от того, надолго ли я намереваюсь здесь остаться.
   Большинство моих друзей по скачкам сочли странным, что я выбрал местом жительства Финчли, но мне нужно было резко отойти, оторваться от прежней своей жизни. Оторваться – что за шутка! Ирония судьбы. Именно отрыв сыграл роковую роль в моей карьере как раз в начале ее подъема, заставил раз и навсегда отказаться от участия в скачках. В результате этого «отрыва» я повредил второй шейный позвонок, так называемый осевой, который позволял поворачивать голову. Иными словами, я сломал шею.
   Очевидно, мне следовало благодарить судьбу за то, что я тогда не погиб или не стал полностью парализованным инвалидом – весьма высокая вероятность в подобных случаях. А конкретнее – за тот факт, что я в данный момент бодро вышагивал по Личфилд-гроув, следовало благодарить врачей «Скорой», прибывших вовремя и действовавших умело и осторожно, тех, кто дежурил в тот роковой для меня день на ипподроме в Челтенхеме. Им стоило немалого труда иммобилизовать мою шею и позвоночник перед тем, как поднять с дорожки и переложить на носилки.
   Дурацкое падение, и следовало признать, оно отчасти стало результатом моей непростительной небрежности.
   Последний заезд в среду на Фестивале по стипль-чезу в Челтенхеме обычно называют Бампером или гонкой по ровной местности. Никаких прыжков, взятия барьеров или других препятствий, просто две мили извилистого густо-зеленого травяного покрытия между стартом и финишем. Не самое зрелищное мероприятие на Фестивале, и к этому времени толпа зрителей уже начинает рассасываться, люди или идут на парковку к своим машинам, или заскакивают в бары.
   Но Бампер – скачка страшно азартная, и жокеи воспринимают ее вполне серьезно. Не так уж часто прыгучим мальчикам и девочкам выдается возможность превзойти Вилли Шумейкера[2] или Фрэнки Деттори[3]. К тому же здесь можно развить приличную скорость, поскольку препятствия не сбивают ритма, хотя правильно построить забег и распределить силы – это тоже искусство. Надо знать, где и когда сделать последний решающий рывок к финишу. От этого знания и зависит результат.
   В ту среду, восемь лет назад с небольшим, я скакал на лошади, которую «Рейсинг пост» с присущей ей доброжелательностью назвала «аутсайдером». У нее была всего одна скорость – умеренная – и абсолютно никакого куража, желания обойти соперников и добиться победы не наблюдалось. У меня был единственный шанс – резко оторваться еще на старте и пытаться сохранить эту дистанцию до финиша.
   План сработал, но только до определенного момента.
   Примерно на середине дистанции мы с моим скакуном опережали ближайшего соперника корпусов на пятнадцать и все еще шли вполне прилично, совершив поворот влево и спускаясь с холма. Но топот копыт преследователей все громче звучал у меня в ушах, и вот шесть или семь скакунов промчались мимо нас, точно «Феррари» мимо парового катка, как раз в тот момент, когда мы вышли на финишную прямую.
   Скачка была проиграна, что не стало большим сюрпризом ни для меня, ни для тех немногих зрителей, кто еще оставался на трибунах.
   Возможно, лошадь подо мной вдруг уловила эту перемену в настроении наездника – резкий переход от возбуждения и радостного ожидания к унынию и разочарованию. Или же животное просто перестало концентрироваться на поставленной перед ним задаче, как и жокей, который мысленно уже прикидывал, как будет выступать на скачках завтра и есть ли у него шансы на успех.
   Каковы бы ни были причины, но только что галопировала моя лошадка безмятежно и ровно, хоть и не слишком шустро, а в следующую секунду споткнулась и упала, точно подстреленная.
   Я сам видел все это в телевизионной записи. Шансов у меня не было.
   При падении меня катапультировало из седла, я пролетел вдоль шеи лошади и рухнул на землю головой вперед. Очнулся я только через два дня в отделении нейрохирургии и повреждений спинного мозга больницы Френчей, что в Бристоле, очнулся с чудовищной головной болью и металлическим приспособлением под названием «нимб», в буквальном смысле слова «ввинченным» мне в черепную коробку.
   Затем последовали три мучительных месяца, и вот наконец «нимб» разрешили снять. И я уже намеревался начать приводить себя в спортивную форму, собираясь вновь усесться в седло, но все мои надежды обратила в прах специальная медицинская комиссия, решившая, что вернуться на скачки мне уже не суждено никогда. «Слишком рискованно, – сказали они. – Еще одно падение на голову может оказаться фатальным». Я спорил, пытался доказать, что готов рискнуть, и что падение на голову всегда может оказаться фатальным, и совершенно не обязательно ломать перед этим шею.
   Я пытался объяснить этим людям, что все жокеи рискуют жизнью всякий раз, когда садятся на лошадь весом в полтонны, которая несется со скоростью тридцать миль в час и перепрыгивает через барьеры высотой пять футов. Жокеи давным-давно привыкли рисковать и принимают нежелательные последствия как должное, не взваливая вину на организаторов скачек. Но они остались неумолимы. «Простите, – сказали они, – но решение наше окончательное».
   Так оно и оказалось.
   И вот пришедший на ипподром еще не оперившимся юнцом, самый молодой жокей-победитель в «Гранд нэшнл» со времен Брюса Хоббса в 1938 году и вполне перспективный кандидат на чемпионство в следующем году, я в двадцать один год вдруг оказался экс-жокеем, и опереться мне было не на кого.
   – Раз скачки теперь для тебя позади, надо бы подумать об образовании, – сказал отец в последней бесплодной попытке заставить меня пойти в университет.
   – Не волнуйся, – ответил я, – получу образование, когда почувствую в том потребность.
   И так я и поступил, снова подал заявление в Лондонскую школу экономики, где должен был выслушать комбинированный курс лекций по управлению, политике и экономике.
   Примерно в то же время я и переехал на Финчли, вложив в покупку дома сбережения, оставшиеся после последнего моего успешного сезона в седле.
   Станция метро «Финчли» располагалась прямо за углом, и от нее по Северной линии до университета было всего десять остановок по прямой.
   Но эти перемены дались мне нелегко.
   Я уже привык к выбросам адреналина, к возбуждению, которое охватывает тебя, когда ты скачешь на лошади и берешь одно препятствие за другим, стремясь к одной-единственной цели – победе. Победа, победа, победа – все остальное не имеет никакого значения. Все, что я ни делал, было нацелено только на победу. И мне нравилось это. Я это любил. Это как наркотик, и я на него плотно подсел.
   А когда вдруг все это у меня отобрали, я стал страдать от ломки. И мучения эти не могли заглушить ни алкоголь, ни травка.
   В те первые несколько месяцев я изо всех сил храбрился, занимался покупкой нового дома, подготовкой к занятиям, проклинал свою неудачу и говорил всем и каждому, что со мной полный порядок. Но на самом деле я болел, временами впадал в полное отчаяние и был близок к самоубийству.

   Небо потемнело, на город грозил обрушиться еще один ливень, и последние несколько ярдов до дома я преодолел бегом, зажав газету под мышкой.
   Последовав примеру многих соседей, я закатал маленькую лужайку перед домом в асфальт и превратил ее в стоянку для своего стремительно стареющего спортивного «Мерседеса SLK». Я покупал эту машину новенькой, с иголочки, на проценты от выигрыша на «Гранд нэшнл». С тех пор прошло десять лет, и эти годы, а также пробег в сто восемьдесят тысяч миль сделали свое дело, и, если честно, машину давно было пора сменить.
   Я открыл багажник и взглянул на два пальто, что лежали там. Накануне вечером один только взгляд на синее кашемировое пальто Геба произвел совершенно удручающее впечатление. Теперь же я взирал на него относительно спокойно. Просто еще одно пальто, без хозяина.
   Я достал оба пальто, захлопнул багажник и поспешил в дом – на голову упали первые крупные капли дождя.
   Повесил свое пальто на вешалку в коридоре, прямо за входной дверью, потом призадумался. Что же делать с пальто Геба? Оно ему теперь ни к чему, но, наверное, все же принадлежит его семье. А потому, решил я, как-нибудь надо изыскать способ вернуть его им.
   Ну и временно я повесил его рядом с моим, в прихожей.
   Сам до сих пор не понимаю, почему я вдруг полез по карманам. Наверное, подумал, что там могут оказаться ключи от квартиры Геба – ведь пальто было на нем, когда вчера утром он вышел и запер за собой дверь.
   Ключа там не оказалось, зато вместо него я нашарил в самой глубине левого кармана какую-то бумажку. Сложенную кое-как да еще скомканную. Я развернул ее, затем разгладил, прислонив к стене.
   И так и замер, глазам своим не веря, и в который уже раз перечитывал послание, выведенное на бумаге черной шариковой ручкой:
   «ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО ДЕЛАТЬ, ЧТО ГОВОРЯТ. ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, И ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО».
   Неужели это означает, что Геб все-таки был настоящей мишенью? Неужели убийца застрелил именно того человека, которого и намеревался? И если да, то за что?..

Глава 02

   Большую часть воскресенья я читал и перечитывал эту записку на листке бумаги, пытаясь понять, было ли это угрозой убийства или вполне невинным сообщением, не имеющим никакого отношения к событиям, имевшим место накануне, на скачках «Гранд нэшнл».
   «ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО ДЕЛАТЬ, ЧТО ГОВОРЯТ. ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, И ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО».
   Затем я выудил из кармана визитку, которую дал мне в Эйнтри инспектор Пол Мэтьюз из полиции Мерсесайда. Попробовал позвонить по указанному там номеру, но абонент оказался недоступен. Пришлось оставить ему сообщение с просьбой перезвонить мне.
   Любопытно было бы знать, чего же не сделал Геб и что именно должен был сделать. И почему или о чем он должен был сожалеть?
   Потом я бросил это занятие и взялся за чтение «Санди таймс», начав со статьи об убийстве. И снова подумал, что следовало бы позвонить боссу. Но, с другой стороны, он наверняка сам скоро узнает обо всем этом из газет, узнает, что жертвой стал его старший помощник. Так к чему портить человеку выходной день?
   Еще жокеем я на своем опыте убедился, что не стоит верить всему, что написано в газетах. Но в данном случае был удивлен, насколько точно описывались в статье события – в том, что касалось фактической информации. Очевидно, что этот корреспондент «Санди таймс» имел самые тесные связи с полицейским участком в Мерсесайде, впрочем, не настолько тесные, чтоб они сообщили ему имя жертвы. И еще у него почти не было никакой информации о мотиве преступления, что не помешало ему выдвинуть свои версии на эту тему.
   «Такое чудовищно жестокое и циничное убийство говорит о том, что в деле замешаны представители организованной преступности». Далее он развил эту тему, предположил, что имя жертвы, возможно, скрывают по той причине, что убитый является известным преступником, и полиция тем самым старается уберечь потенциальных свидетелей от возможных угроз и нежелания давать показания.
   – Чушь собачья, – сказал я вслух.
   – Что чушь? – спросила Клаудия.
   Я сидел в нашей тесной кухоньке, разложив газету на столе, а Клаудия пекла пирог ко дню рождения своей сестры.
   – Да вся эта муть в газете, – ответил я. – Они полагают, что Геб был преступником и, возможно, заслуживал, чтоб его убили.
   – А он им был? – спросила Клаудия и обернулась, ее длинные черные волосы, собранные в хвост, метнулись, как флаг на ветру.
   – Ну, разумеется, нет!
   – Откуда тебе знать? – откликнулась она. – Тоже мне, нашелся еще один детектив.
   – Просто знаю, и все, – отрезал я. – Проработал с ним бок о бок последние пять лет. Думаешь, не заметил бы, если б он был преступником?
   – Мог и не заметить, – сказала Клаудия. – Думаешь, те, кто работал бок о бок с Берни Мэдофом, понимали, что он мошенник? Ну а как насчет того доктора, Гарольда Шипмана? На протяжении двадцати лет он убил около двухсот пациентов, и никто ничего не заподозрил.
   Клаудия была права. Она почти всегда бывала права.
   Я познакомился с Клаудией еще на втором курсе Лондонской школы экономики. Вообще-то, мы встретились в подземке – месте, не слишком подходящем для знакомств. Итак, тем вечером – было это почти шесть лет тому назад – я ехал в университет на какое-то мероприятие и сидел рядом с Клаудией в вагоне метро, когда поезд вдруг остановился в туннеле. Минут через двадцать машинист объявил, что на перегоне у станции «Юстон» случились какие-то проблемы с проводкой, возможно, короткое замыкание. Но вот поезд наконец тронулся с места, мы медленно доползли до станции «Кентиш Таун», где всех попросили покинуть вагоны.
   На вечеринку в ЛШЭ я так и не попал.
   Вместо этого мы с Клаудией пошли в паб поужинать. Но то была не романтическая встреча, оба мы были настроены на чисто деловой лад. Для меня студенческая жизнь обходилась куда как дороже, нежели я рассчитывал, Клаудии нужно было наскрести определенную сумму, чтоб закончить школу искусств Вайам Шо.
   К концу вечера мы заключили сделку. Она согласилась жить в гостевой спальне моего дома и выплачивать мне некоторую сумму за жилье, чтобы мне, в свою очередь, было легче погасить задолженность за дом.
   К концу того же месяца она перебралась из гостевой спальни в мою в качестве полноправной возлюбленной, хоть и продолжала использовать гостевую комнату в качестве мастерской.
   Это соглашение между нами существует до сих пор, хотя студенческие годы остались позади, причем с каждым годом плата за жилье все уменьшалась, пока и вовсе не сошла на нет; мои заработки росли, а ее оставались равными нулю.
   – Быть настоящим художником вовсе не означает иметь коммерческий успех, – всякий раз возмущалась она, когда я начинал ее подкалывать. – Все придет и окупится, если личность творческая.
   В том, что она была личностью творческой, я ничуть не сомневался. Просто иногда хотелось подтверждений, хотелось, чтоб и остальные оценили ее достижения, выписывая чеки на приличные суммы. Но поскольку этого не наблюдалось, третья спальня в нашем доме все заполнялась и заполнялась новыми полотнами, уложенными вдоль стен так плотно, что места для кровати уже не осталось.
   – Однажды, – говорила Клаудиа, – все они уйдут за десятки тысяч долларов, и я стану богачкой.
   Но главная проблема состояла в том, что ей совсем не хотелось расставаться с этими работами, и она даже не пыталась продавать их. Похоже, она создавала их для собственного удовольствия. И, надо сказать, они были рассчитаны на особый вкус – темные, тревожные, наполненные сюрреалистическими образами, отражающими боль и беспокойство.
   За исключением одного карандашного эскиза, сделанного еще во время обучения в школе искусств и украшавшего одну из стен, все они пылились в третьей спальне; я отказывался развешивать их по стенам, потому как на меня они производили угнетающее впечатление.
   Какое-то время я даже тревожился о психическом состоянии Клаудии, но, похоже, все свои мрачные мысли она изливала на полотна, где они и оставались, а сама жила вне их, в ярком и веселом разноцветном мире.
   У самой Клаудии не было ни одного приемлемого объяснения тому, почему она писала именно так, а не иначе, и когда я выдвигал предположение, что, должно быть, обусловлено это внезапной смертью ее родителей – бедняжка осталась сиротой еще в детстве, – она начинала яростно все отрицать. И говорила, что получается у нее это как бы само собой, стоит кисти прикоснуться к полотну.
   Одно время я даже подумывал отправить несколько самых отталкивающих ее полотен психоаналитику – пусть решит, является ли такой стиль признаком нарушений в психике, – но делать этого без ее согласия не хотелось, а сам я не осмеливался спрашивать, из боязни, что она откажется.
   Итак, я не предпринял ровным счетом ничего. Я всегда старался избегать семейных конфликтов, и не только потому, что родители мои часто ссорились – это еще слабо сказано, ссорились, непрерывно сражались не на жизнь, а на смерть на протяжении тридцати лет, и развелись, лишь когда обоим было уже под шестьдесят.
   – Но здесь сказано, – снова обратился я к Клаудии и ткнул пальцем в газету, – что, судя по почерку, убийца являлся членом организованной преступной группировки. И я уж наверняка знал бы, если б Геб был каким-то образом связан с бандитами.
   – Готова побиться об заклад, у моих друзей каких только скелетов нет в шкафах, и мы о том не знаем ни сном ни духом.
   – Как ты цинична, – заметил я. Но и тут она была права. Среди друзей Клаудии действительно попадались весьма странные типы.
   – Не циник я, а реалист, – заметила она. – Все лучше, не приходится потом разочаровываться.
   – Разочаровываться?
   – Да, – кивнула она. – Если думать о людях худшее, то не будешь разочарован, узнав, что так оно и есть.
   – Ты и про меня тоже так думаешь?
   – Не глупи, – сказала она. Подошла и погладила испачканной в муке ладонью по волосам. – Уж я-то тебя знаю вдоль и поперек. И худшие, и лучшие стороны.
   – И ты разочарована?
   – Всегда! – со смехом ответила она.
   А я призадумался. Может, она снова права?..

   В понедельник в восемь пятнадцать утра я прибыл по адресу Ломбард-стрит, 64, к офисам «Лайал энд Блэк», что располагались на четвертом этаже здания. Дверь мне преградил мощного телосложения констебль полиции в полной униформе, пуленепробиваемом жилете и шлеме.
   – Извините, сэр, – холодно заметил он, когда я собирался прошмыгнуть мимо него, – но никому нельзя входить в эти офисы без специального на то разрешения от моего непосредственного начальства.
   – Но я здесь работаю, – возразил я.
   – Ваше имя, сэр?
   – Николас Фокстон.
   Он сверился со списком, который достал из кармана брюк.
   – Мистер Н. Фокстон, – прочел он. – Что ж, сэр. Можете войти. – И он немного посторонился, давая мне пройти, но, как только я сделал это, быстро занял прежнее место, точно предполагалось целое нашествие со стороны тех, кого не было в списке.
   Никогда прежде не доводилось мне видеть в конторе «Лайал энд Блэк» такой бурной активности, как в этот понедельник.
   Оба главных партнера, Патрик Лайал и Грегори Блэк, находились в приемной для клиентов, стояли и томились в ожидании, привалившись к стойке.
   – О, привет, Николас, – сказал Патрик, когда я вошел. – Полиция уже здесь.
   – Вижу, – ответил я. – Из-за Геба?
   Они закивали.
   – Мы здесь с семи утра, – сказал Патрик. – Но они не пропускают нас в наши кабинеты. Велели стоять здесь и ждать. И никуда не уходить.
   – А они говорили, что именно ищут? – спросил я.
   – Нет, – резко и раздраженно буркнул Грегори. – Полагаю, надеются отыскать какой-то ключ к тому, кто его прикончил. И знаешь, это меня не радует. У него на столе вполне могут оказаться материалы, затрагивающие весьма чувствительные интересы клиентов. Я бы не хотел, чтоб их видели посторонние. Информация строго конфиденциальная.
   Я подумал, что вряд ли полицию заинтересует информация, пусть и строго конфиденциальная, но не имеющая ни малейшего отношения к разоблачению убийцы.
   – Когда вы узнали, что он убит? – спросил я, подозревая что имя Геба все-таки прозвучало в позднем выпуске воскресных новостей.
   – Вчера днем, – ответил Патрик. – Позвонили из полиции и попросили встретиться здесь прямо с утра. А ты?
   – Звонил тебе все воскресенье, но ты не отвечал, – сказал я. – Вообще-то, я был рядом с Гебом, когда его застрелили.
   – О боже, – пробормотал Патрик. – Ну да, все правильно. Вы же вместе ездили на скачки.
   – Стоял прямо рядом с ним, когда его убили, – добавил я.
   – Ужасно, – протянул Патрик. – А ты видел, кто в него стрелял?
   – Краем глаза, – ответил я. – Вообще-то, смотрел только на пушку.
   – Ума не приложу, – Патрик удрученно покачал головой, – кому это понадобилось убивать Геба?
   – Нам только этого не хватало. – Грегори тоже покачал головой. – Вся эта история может самым отрицательным образом сказаться на бизнесе. Ничего хорошего…
   «Ничего хорошего не было в том и для Геба», – подумал я, но вслух решил не говорить. «Лайал энд Блэк» – компания хоть и небольшая, но один из ведущих игроков на рынке финансовых услуг – и все благодаря целеустремленности и энергии Патрика Лайала и Грегори Блэка. Туда, куда вела «Лайал энд Блэк», следовали все остальные. Они умудрились выработать инновационный подход к своим клиентам и их инвестициям и чаще рекомендовали схемы и операции, которые другие, более ортодоксальные финансисты сочли бы слишком рискованными.
   От всех независимых финансовых консультантов требуется, прежде всего, определить и оценить склонность клиентов к риску. Капиталовложения с низкой степенью риска, такие, как банковские счета с фиксированным процентом или государственные облигации с самым высоким рейтингом надежности 3А, обладают низкой степенью доходности, зато основная сумма вклада остается сохранной. Инвестиции среднего риска включают: акции в крупных компаниях, паевые фонды – здесь доходность выше, но всегда есть шанс потерять часть капиталовложений из-за падения рыночных цен на акции. И, наконец, к рискованным инвестициям относятся венчурные трастовые фонды и операции с иностранной валютой – они могут принести высокие доходы, но и потери тоже бывают весьма высоки.
   Консультанты «Лайал энд Блэк» советовали также делать инвестиции в предприятия, где уровень риска просто зашкаливал – к примеру, финансировать фильмы и театральные постановки, покупать доли акций в виноделии, в иностранной недвижимости, вкладываться в произведения искусства. Доходы могли быть просто огромными, равно высоки были шансы потерять все.
   Именно такой подход показался мне в свое время страшно привлекательным.
   Пришпоривать лошадь, просить ее ускорить бег перед взятием препятствия – все это тоже было стратегией высокого риска и запросто могло привести к самым печальным последствиям. В качестве альтернативы можно было использовать и другую, более безопасную тактику – натянуть поводья, немного притормозить скакуна, а уже перед самым препятствием поддать ходу. Может, и безопасней, но куда как медленней. Лично мне казалось: куда как лучше рухнуть на беговую дорожку в стремлении победить, нежели не рисковать и занять второе место.
   – И долго еще они собираются нас здесь держать? – сердито спросил Грегори Блэк. – Неужели не понимают, что нам надо работать?
   Никто ему не ответил.
   Постепенно в приемной собрались и другие сотрудники, и теперь тут стало тесновато. По большей части все они уже слышали о смерти Геба, и последнее, чего им сейчас хотелось, так это приниматься за работу. Две дамы, попеременно сочетавшие функции дежурных в приемной и помощниц администрации, лили слезы. Геб был популярен, его здесь любили, и не в последнюю очередь за то, что он являл собой разительный контраст сухому и скучному, затянутому в строгий полосатый костюм обычному финансисту из Сити.
   Гебу нравилось быть американцем за границей – 4 июля, в День независимости, он являлся в офис с подарками, леденцами и яблочным пирогом. В ноябре на День благодарения устраивал ленч с индейкой и другими положенными угощениями. И громко кричал «Ии-хо!», подобно ковбою с лассо, когда удавалось заарканить нового клиента. Геб был веселым парнем, и теперь жизнь без него в конторе станет куда скучней.
   И вот наконец около девяти тридцати в приемную вошел средних лет мужчина в скверно сидящем костюме и обратился к присутствующим.
   – Леди и джентльмены, – официально начал он. – Я старший инспектор Томлинсон из отделения полиции Мерсесайд. Прошу прощения за доставленные неудобства, но, как всем вам известно, мы с коллегами расследуем убийство Геба Ковака в Эйнтри во время вчерашних воскресных скачек. Полагаю, нам придется пробыть здесь еще какое-то время, так что прошу вас набраться терпения. И еще вынужден просить вас оставаться здесь, потому как намерен побеседовать с каждым из вас индивидуально.
   Грегори Блэк был явно недоволен.
   – А нельзя ли поработать в кабинетах, пока мы ждем?
   – Боюсь, это невозможно, – ответил полицейский.
   – Почему нет? – спросил Грегори.
   – Потому что не хочу, чтоб кто-либо из вас, – тут он оглядел помещение, – имел доступ к компьютерам.
   – Но это же просто ни в какие ворота не лезет! – так и вскипел Грегори. – Вы что же, обвиняете нас в том, что мы имеем какое-то отношение к убийству мистера Ковака?
   – Я никого ни в чем не обвиняю, – ответил старший инспектор Томлинсон уже более мягким тоном. – Мне просто нужно перекрыть все каналы. Если в компьютере мистера Ковака найдутся какие-либо улики, тогда… Уверен, все вы понимаете, его следует оградить от возможного заражения вирусом, который может проникнуть, если у вас будет доступ к файлам через сервер компании.
   Но Грегори все не унимался.
   – Но все наши файлы сохранены, доступны и при желании их можно просмотреть в любое время. Просто смешно, знаете ли!
   – Мистер Блэк, – теперь старший инспектор смотрел уже только на Грегори. – Вы лишь напрасно тратите мое время. Чем скорее я вернусь к работе, тем скорее и вы сможете вернуться в свой кабинет.
   Я тоже взглянул на Грегори Блэка. Похоже, никто и никогда не осмеливался говорить с ним подобным образом еще со времен школы. Да и там тоже вряд ли. В комнате воцарилась мертвая тишина, все ждали взрыва, но его не последовало.
   Впрочем, в одном Грегори был все же прав: ограничивать доступ к нашим компьютерам было просто смешно. Наша система открывала доступ к файлам тем сотрудникам компании, у которых во время отсутствия в конторе вдруг возникала необходимость срочно получить материалы на свои ноутбуки. И если кому-то из нас понадобилось, как выразился инспектор, «заразить» файлы, узнав о смерти Геба, в его распоряжении было время, практически весь уик-энд.
   – Но можно хотя бы пойти и выпить по чашечке кофе? – спросила Джессика Уинтер, председатель надзорной комиссии. Помещение для ксерокопирования одновременно использовалось в качестве небольшой кухни, где можно было приготовить горячий чай или кофе.
   – Да, – ответил Томлинсон, – но только не все сразу. Потому как скоро я буду вызывать на допросы. Так что уж постарайтесь быть здесь к десяти часам.
   Джессика торопливо поднялась и направилась к двери. За ней потянулись с полдюжины сотрудников, в том числе и я. Похоже, никого не грела перспектива остаться в компании с разъяренным Грегори Блэком хотя бы еще на полчаса.

   Ждать, когда меня вызовут на допрос, пришлось до одиннадцати утра, и, к раздражению Грегори Блэка, я был вторым в этом списке после Патрика Лайала.
   Не знаю, сделал ли это инспектор нарочно, с целью еще больше досадить Грегори, но допросы проводились в его кабинете, и старший инспектор Томлинсон разместился за его столом в кожаном кресле с высокой спинкой, которое обычно заполнял своей объемистой фигурой Блэк. «Ничем хорошим это не кончится, – подумал я, – особенно когда полицейский приступит к допросу самого Грегори Блэка».
   – Итак, мистер Фокстон, – начал инспектор, изучая какие-то бумаги на столе, – насколько я понимаю, вы были в субботу днем на скачках в Эйнтри, и там же, прямо на месте вас допросил один из наших коллег.
   – Да, – ответил я. – Детектив Мэтьюс.
   Он кивнул.
   – У вас есть что добавить к уже сказанному?
   – Да, есть, – ответил я. – Вчера я пытался дозвониться инспектору Мэтьюсу. Но не получилось, и я оставил ему сообщение с просьбой немедленно перезвонить мне, но он этого не сделал. Дело вот в чем.
   И с этими словами я достал из кармана сложенный листок бумаги, обнаруженный в кармане пальто Геба, развернул его и положил на стол так, чтоб инспектор мог прочесть. Сам я знал эти слова уже наизусть. «ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО ДЕЛАТЬ, ЧТО ГОВОРЯТ. ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, И ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО».
   Несколько секунд он рассматривал записку, потом поднял на меня глаза.
   – Где вы это нашли?
   – В кармане пальто мистера Ковака. Он оставил пальто у меня в машине, когда мы приехали на скачки. Я обнаружил пальто только вчера.
   Инспектор вновь принялся изучать записку, не прикасаясь к ней.
   – Почерк вам знаком? – спросил он.
   – Нет, – ответил я. Да и откуда? Ведь слова были выведены аккуратно, крупными печатными буквами, каждая очень четко и раздельно.
   – И вы прикарманили эту записку? – Вопрос, с моей точки зрения, был чисто риторическим, ведь он сам видел, как я только что достал ее из кармана и развернул. Я промолчал.
   – А вам не кажется, что это может быть уликой? – спросил он. – И присваивать такую вещь, да еще и свертывать ее таким вот образом означает одно. Это может значительно осложнить проведение экспертизы.
   – Она уже лежала свернутой у него в кармане, – стал защищаться я. – И откуда мне было знать, что это, до тех пор пока я ее не развернул?
   Он снова уставился на записку.
   – Как думаете, что это означает?
   – Понятия не имею, – ответил я. – Но, полагаю, это похоже на предупреждение.
   – Предупреждение? Но почему именно предупреждение?
   – Знаете, я почти всю ночь думал об этом, – ответил я. – На угрозу это не похоже. Иначе там бы было написано: «Делай, что тебе говорят», что-то в этом роде. А не «тебе следовало делать».
   – Так, – произнес полицейский. – Но это еще не означает предупреждение.
   – Понимаю, – сказал я. – Но я долго размышлял над этим. Допустим, вы хотите кого-то убить. Тогда вряд ли станете названивать ему по телефону и сообщать об этом, верно? Это только осложнит ситуацию, потенциальная жертва будет настороже, а следовательно, и подобраться к ней трудней. Она может даже попросить защиты у полиции. Так что убийца тут ничего не выигрывает, напротив, только теряет. И, ясное дело, не станет объявлять о своих намерениях.
   – Да, смотрю, вы действительно думали, – заметил он.
   – Думал, – кивнул я, – много думал. К тому же я был там, когда убили Геба. И перед тем, как грянули выстрелы, убийца не произносил этих слов: «Ты должен был сделать так-то и так-то». Напротив. Он стрелял так быстро и без всяких преамбул, что Геб умер, не успев понять, что же происходит. А это как-то не сочетается с посланием, – я сделал паузу. – Так что, думаю, то было предупреждение от кого-то другого, не от киллера. Вообще-то, если честно, на мой взгляд, записка походит скорее на извинение, а не на предупреждение.
   Старший инспектор поднял на меня глаза и смотрел несколько секунд.
   – Вот что, мистер Фокстон, – вымолвил он наконец, – это, знаете ли, не телевизионная драма. В реальной жизни люди не станут извиняться перед человеком, которого хотят убить.
   – Так вы считаете, я ошибаюсь?
   – Нет, – тихо произнес он. – Я этого не говорил. Но и то, что вы правы, тоже не говорил. Стараюсь смотреть на события непредвзято.
   Но мне показалось, он все же считал, что я не прав. Затем старший инспектор встал, подошел к двери, подозвал какого-то полицейского, отдал ему записку. Тот осторожно поместил ее в прозрачный пластиковый пакет с застежкой.
   – Итак, – обернулся ко мне инспектор, как только дверь за его помощником затворилась, – что вам известно о работе мистера Ковака, что могло бы помочь понять, почему его убили?
   – Абсолютно ничего, – ответил я.
   – Мистер Лайал сказал, что вы и мистер Ковак работали в плотной связке. – Я кивнул. – Чем именно он занимался?
   – Тем же, чем и я. Работал в основном на Патрика Лайала. В качестве одного из помощников. Но были у него и свои клиенты. Он…
   – Простите, – перебил меня вдруг инспектор. – Что-то я не совсем понимаю. Мистер Лайал не говорил, что мистер Ковак был его личным помощником.
   – Не секретарем, нет, – сказал я. – Он помогал мониторить инвестиции клиентов мистера Лайала.
   – Гм, – буркнул инспектор, потом и вовсе умолк. Было очевидно, что он так и не понял моих объяснений. – Можете точно и четко сказать, что вы здесь делаете и чем занимается ваша фирма?
   – Хорошо, – кивнул я. – Попробую.
   И вот, набрав побольше воздуху и подумывая о том, как лучше растолковать все это Томлинсону, чтоб тот понял, я начал:
   – Проще говоря, мы управляем за людей их деньгами. Они и есть наши клиенты. Мы советуем им, куда и когда они должны вложить свои капиталы, и, если клиенты соглашаются, инвестируем их деньги, затем отслеживаем судьбу этих инвестиций, можем переключиться на что-то другое, если сочтем, что доходность там будет выше.
   – Понимаю, – протянул он и записал что-то в блокнот. – И сколько же клиентов у вашей фирмы?
   – Ну, на этот вопрос не так-то просто ответить, – сказал я. – Хоть мы и фирма, консультанты работают индивидуально, у них могут быть свои клиенты. У нас работают шестеро высококвалифицированных специалистов, НФК, с лицензиями. Работали, до того как убили Геба. Теперь пятеро.
   – НФК?
   – Независимые финансовые консультанты.
   Он и это тоже записал.
   – И вы один из них?
   – Да, – ответил я.
   – И у вас тоже есть свои клиенты?
   – Да, – снова сказал я. – Лично у меня около пятидесяти клиентов, но половину времени я трачу на обслуживание клиентов Патрика.
   – А сколько клиентов у мистера Лайала?
   – Около шестисот, – ответил я. – Кроме Геба Ковака и меня, у него есть еще два помощника.
   – И все они тоже НФК?
   – Только один, – сказал я, – хотя она лишь недавно получила лицензию, и у нее пока что нет своих клиентов. А остальные – нет. – Я продиктовал ему имена и фамилии, Томлинсон сверился со списком сотрудников фирмы и нашел их там.
   – Как можно быть независимым, если работаешь на фирму?
   Хороший вопрос, я часто спрашивал себя о том же.
   – Независимость в данном случае означает, что мы независимы от инвестиционных провайдеров, а потому имеем право консультировать наших клиентов по всем вопросам, связанным с инвестиционными возможностями. Допустим, вы пришли в свой банк и заявили, что хотели бы инвестировать энную сумму. Сотрудник тут же попробует продать вам что-то из банковского инвестиционного портфеля, даже если есть более выгодные для вас варианты. Там могут работать отличные финансовые консультанты, но независимыми они не являются.
   – Стало быть, именно так вы зарабатываете деньги? – спросил он. – Уверен, что вы делаете это не бесплатно.
   – Нет, конечно, – кивнул я. – Мы делаем наши деньги в основном двумя способами, в зависимости от клиента. Большинство из них предпочитают платить нам фиксированную зарплату, она представляет собой небольшой процент от общей суммы инвестиций. Другие же предпочитают выплачивать комиссионные от инвестиционных провайдеров, по продуктам, которые мы посоветовали им купить.
   – Понимаю, – протянул он, но мне показалось, он мало что понял. – И за какой суммой денег вы «приглядываете», если в целом?
   – О, за целой кучей денег, – шутливо ответил я, но он даже не улыбнулся. – У некоторых клиентов есть всего несколько тысяч, которые они собираются вложить, у других – многие миллионы. Думаю, если в целом, наша фирма присматривает за сотнями миллионов долларов. Большую часть наших клиентов представляют люди, которые много работают, выходцы из богатых семей или и то и другое, вместе взятое.
   – И все эти клиенты доверяют вам крупные суммы денег? – недоверчиво и удивленно спросил он.
   – Да, – ответил я. – А доверяют они нам по той причине, что у нас имеется масса мер предосторожности и систем проверок, обеспечивающих сохранность капиталов.
   – И они действительно работают, эти меры предосторожности и проверки?
   – Конечно, – заверил я его несколько обиженным тоном, словно недоумевал, как можно ставить это под сомнение.
   – А мог мистер Ковак воровать у своих клиентов?
   – Абсолютно исключено! – выпалил я и тут же вспомнил, что говорила Клаудия накануне вечером. Ну, про то, что никогда не знаешь, кто может оказаться мошенником. – Все, чем мы здесь занимаемся, подвергается самой тщательной проверке со стороны регулирующих финансовых служб, имеется у нас в штате и представитель по надзору, который тщательно рассматривает каждую транзакцию с целью убедиться, что проводится она по правилам. Если бы Геб воровал у клиентов, надзорные органы непременно выявили бы это, уже не говоря о регулирующих финансовых службах.
   Он уставился на список штатных сотрудников.
   – И кто же здесь у вас выполняет надзорные функции?
   – Джессика Уинтер, – ответил я. Он нашел ее имя в списке. – Та женщина, которая просила у вас разрешения отлучиться и выпить кофе.
   Он кивнул.
   – А насколько хорошо мистер Ковак был знаком с мисс Уинтер?
   Я рассмеялся.
   – Если вы намекаете на то, что Геб Ковак и Джессика Уинтер были в сговоре и воровали у клиентов, можете забыть об этом. Геб считал нашу дорогую надзирательницу высокомерной штучкой с претензиями, она же его – чудаком, клоуном, инакомыслящим. Джессика была единственной из всех сотрудников, кто не любил Геба.
   – Может, они только притворялись, – заметил детектив и что-то записал.
   – А вы, я смотрю, весьма подозрительны, – сказал я.
   – Да. – Он поднял на меня глаза. – И просто удивительно, как часто оправдываются мои подозрения.
   А что, если он прав? Что, если Геб и Джессика все это время водили нас за нос? И кто еще из работников фирмы мог быть вовлечен в этот заговор? Но я тут же сказал себе: глупости. Так недолго докатиться и до того, что матери собственной доверять не будешь.
   – Ну а сами-то вы как относились к мистеру Коваку? Не считали его чудаком?
   – Нет, – ответил я. – Он просто был ярким и веселым американцем в бизнесе, где, как принято считать, работают только скучные унылые люди. Зануды.
   – А вы сам зануда? – спросил он, глядя мне в глаза.
   – Возможно, – ответил я. И подумал, что стал гораздо занудливей с тех пор, как перестал выступать на скачках. Но лучше быть скучным и живым, нежели веселым и мертвым.

   Я вернулся в приемную, где вызова на допрос ожидали еще человек пятнадцать. Помещение было совсем маленьким, из предметов обстановки здесь размещались лишь два кресла и небольшой журнальный столик.
   – О чем тебя спрашивали? – спросила Джессика.
   – Да так, ни о чем особенно, – ответил я, стараясь, чтоб она не поняла по выражению моего лица, что старший инспектор интересовался ее отношениями с Гебом. – Просто хотели знать, чем именно занимался здесь Геб. Спрашивали, кто, по моему мнению, мог бы его убить.
   – Но ведь ясно, что убили его не из-за работы, – похоже, Джессика встревожилась. – Думаю, это как-то связано с его личной жизнью.
   – А я считаю, они до сих пор понятия не имеют, за что его убили, – вмешался Патрик Лайал. – Поэтому и расспрашивают так долго и обо всем.
   Тут в предбаннике началась какая-то толкотня, похоже, что в приемную пытался пробиться кто-то посторонний. Но его не пускал здоровяк-охранник в полицейской униформе. Через стеклянную дверь я видел: этим незваным гостем был Эндрю Меллор, адвокат нашей фирмы. Наша компания была слишком маленькой, чтоб позволить себе взять штатного адвоката, так что мы обращались за помощью к Эндрю, который работал в своей конторе неподалеку, прямо за углом, на Кинг-Уильям-стрит.
   Патрик тоже увидел его и подошел к двери.
   – Все нормально, офицер. Мистер Меллор наш адвокат.
   – Но его нет в моем списке, – упрямо твердил полицейский.
   – Я сам составлял этот список и просто забыл включить в него мистера Меллора.
   Полицейский нехотя отступил и пропустил в приемную посетителя.
   – Извини, Эндрю, – сказал Патрик. – Тут у нас творится сущий кошмар.
   – Вижу. – Эндрю Меллор оглядел знакомые лица. – Страшно сожалею о том, что случилось с Гебом Коваком. Просто до сих пор не верится. Невозможно, невероятно!
   – И к тому же чертовски некстати, – вмешался Грегори, который после препираний со старшим инспектором почти все время молчал. – Но я рад, что ты здесь. – «Вполне возможно, – подумал я, – что это Грегори пригласил сюда Эндрю, с тем чтобы тот присутствовал при его допросе». – Пойдем, надо перемолвиться словечком. – И Грегори начал подниматься из кресла.
   – Вообще-то, Грегори, – адвокат остановил его взмахом руки, – я пришел не к тебе. Мне необходимо переговорить с Николасом. – Пятнадцать пар глаз тут же устремились в мою сторону. – Не возражаешь? – И он подхватил меня под руку и увлек к двери.
   Казалось, что эти взгляды прожигают спину, пока я выходил в предбанник вместе с Эндрю. Мы прошли мимо лифтов, свернули за угол, чтоб скрыться от любопытных глаз сотрудников «Лайал энд Блэк» и чтоб полицейский, дежуривший у стеклянных дверей, не мог нас слышать.
   – Ты уж извини, – пробормотал Эндрю, – но я должен тебе кое-что передать.
   Из внутреннего кармана пиджака он извлек белый конверт и протянул мне. Я взял.
   – Что это? – спросил я.
   – Завещание Геба Ковака. Его последняя воля.
   Я переводил недоуменный взгляд с конверта на Эндрю.
   – Но почему ты отдаешь его мне?
   – Потому, что Геб назначил тебя своим душеприказчиком.
   – Меня? – Я был крайне удивлен.
   – Да, – ответил Эндрю. – К тому же ты теперь являешься единственным наследником его состояния и имущества.
   Удивлению моему не было предела.
   – Разве у него не было семьи?
   – Очевидно, не было того, кому бы он мог все оставить.
   – Но почему именно мне? – спросил я.
   – Понятия не имею, – ответил Эндрю. – Может, потому, что ты ему нравился.
   Разве мог предположить я в тот момент, что оставленное Гебом Коваком наследство превратится в кубок с ядом, который мне предстоит выпить до дна.

Глава 03

   Во вторник я отправился на скачки в Челтенхем. Но не ради удовольствия, по работе.
   Скачечный бизнес – он ни на какой другой не похож, особенно когда речь идет о взаимоотношениях между жокеями.
   Конкуренция очень высока. Всегда была высока. Перед появлением в 1960 году специальных съемок скачек, дающих возможность определить, кто из жокеев вел себя не самым лучшим образом, часто случалось, что жокей подрезал соперника, не давал пройти вперед, оттеснял его лошадь к изгороди, с тем чтобы увеличить свои шансы на победу. А хлысты зачастую использовались не только для того, что подстегнуть лошадь, но и оставляли свои отметины на телах жокеев. Особенно запомнился случай в Довиле, во Франции, где Лестер Пиггот, потеряв свой хлыст, вырвал другой из рук жокея-соперника во время скачек, что помогло ему прийти к финишу первым.
   Пока идут скачки, жокеи – самые непримиримые соперники, но в жизни этих мужчин и женщин, рискующих собой ради забавы других по пять-шесть раз на дню, всегда существовала дружба и чувство братства. И своих они в беде никогда не бросали.
   То же случилось и со мной.
   Мои заклятые соперники, которые во время скачек злорадно наблюдали за тем, как я слетел с лошади на землю – а это означало, что они могут выиграть забег, – были первыми, кто выразил мне свои соболезнования и оказывал всяческую поддержку, пока я лечился.
   А когда меня вынудили уйти из скачек, именно мои друзья-жокеи устроили мне торжественные благотворительные проводы в Сэндаун-парк, где собрали денег, чтобы я мог заплатить за обучение в университете. И те же люди стали моими первыми клиентами, когда я устроился на работу независимым финансовым консультантом.
   С тех пор я приобрел репутацию личного финансового консультанта людей с ипподрома. Почти все мои клиенты так или иначе были связаны со скачками, и я стал практически монополистом этого рода деятельности, причем встречи чаще всего проходили в раздевалках, атмосфера которых была мне столь знакома и дорога.
   Так что раза два в неделю я регулярно ездил то на один ипподром, то на другой – конечно, все это с благословения Патрика и Грегори – и встречался со своими клиентами до, после, а иногда даже во время скачек.
   В Челтенхеме в апреле царило настроение «цирк уехал» – так всегда бывает после спада возбуждения, царившего во время четырехдневного Фестиваля по стипль-чезу в марте. Часть временных трибун была разобрана, пестрые и гостеприимные палатки, раскинувшиеся на несколько акров вокруг, тоже убрали. Исчезла и атмосфера нервной энергии, радостного предвкушения, исходившая от семидесяти тысяч зрителей в ожидании победы и чествования новых героев.
   Нынешнее апрельское мероприятие было событием менее впечатляющим, но на беговых дорожках продолжалось сражение между двумя ведущими жокеями, каждый стремился получить корону чемпиона текущего сезона, который завершался в конце месяца. Оба мои клиента. С одним из них, Билли Серлом, мы договорились встретиться сразу после скачек.
   Часть требований государства, направленных на борьбу с отмыванием денег, сводилась к тому, что финансовые консультанты должны были «знать своих клиентов». И в фирме «Лайал энд Блэк» придерживались правила, обязывающего сотрудников лично встречаться с клиентами хотя бы раз в год – это помимо нашей регулярной трехмесячной переписки и оценки их инвестиций, которая проводилась дважды в году.
   Я уже давно пришел к выводу, что это всего лишь напрасная трата времени – ждать, когда люди с ипподрома приедут к нам в Лондон на встречу. Если я хотел сохранить их в качестве своих клиентов – а я хотел, – тогда лучше самому ехать к ним, а не наоборот. И еще я знал, что встретиться с ними на месте работы, то есть на ипподроме, куда проще, нежели пытаться поймать их дома.
   Я также обнаружил, что регулярное посещение скачек – лучший способ приобрести новых клиентов. Именно поэтому я в данный момент торчал на террасе перед комнатой взвешивания, грелся на ласковом апрельском солнышке часа за полтора до начала скачек.
   – Привет, Фокси! О чем задумался? Отличный выдался денек, верно? Смотрел вчера «Нэшнл»? – То был Мартин Гиффорд, крупный мужчина, тренер средней руки, который всегда любил шутить, что не стал жокеем лишь потому, что у него очень большие ноги. А тот факт, что росту в нем было больше шести футов и по объему талии он мог бы поспорить с борцом сумо, как-то не принимал во внимание.
   – Нет, – ответил я. – Пропустил. Проторчал в конторе весь день. Только и видел, что короткий отчет по ящику. Но я был в Эйнтри. В субботу.
   – Чертовски некрасивая вышла история, – проворчал Мартин. – Это надо же, отменить «Гранд нэшнл» только потому, что какого-то там ублюдка пристрелили.
   Очевидно, он читал газеты.
   – С чего ты взял, что он был ублюдком? – спросил я.
   Мартин как-то странно посмотрел на меня.
   – С того, что так сказано в газетах.
   – А мне прежде казалось, ты не веришь всему, что пишут в газетах. – Я выдержал паузу, не зная, стоит ли продолжать. – Человек, которого убили, был моим другом. И я стоял рядом с ним, когда его застрелили.
   – Черт побери! – воскликнул Мартин. – Прости, брат. Страшно жаль, можешь мне поверить.
   Как же, поверил я ему.
   – Ладно, все нормально. Проехали.
   И тут я страшно рассердился на себя за то, что упомянул об этом происшествии при нем. Ну неужели нельзя было промолчать? Все на ипподроме знали, что Мартин Гиффорд заядлый сплетник. В среде, где многие не имели представления о том, что у людей бывают приватные разговоры и какие-то секреты, Мартин был настоящим королем сплетен. Похоже, он обладал каким-то особым талантом влезать в личные дела и разговоры других людей и передавать все, что они говорили, любому, кто согласится его выслушать. Сказать Мартину, что убитый был моим другом, было равносильно размещению объявления об этом на развороте «Рейсинг пост», только сведения в данном случае доходили значительно быстрее. Все в Челтенхеме узнают об этом к концу дня, и я крайне сожалел теперь о своей несдержанности.
   – Ну и что, хорошие были скачки? – спросил я, в попытке сменить тему.
   – Думаю, да, – ответил он. – Дипломатка легко выиграла в конце, но на первом круге едва не угодила в канаву.
   – Народу много было? – осведомился я.
   – На мой взгляд, так просто битком, – ответил он. – Но я смотрел по телевизору.
   – Своих не выставлял? – спросил я, зная, что достойных скакунов у него для этих соревнований не нашлось.
   – Вот уже несколько лет у меня нет лошади, годной для «Нэшнл», – ответил он. – С самых девяностых, когда Ледяной сошел, а потом и вовсе помер, бедняга.
   – Ну а сегодня есть приличные?
   – Листопад в первом забеге. Ну и еще Весельчак в стипль-чезе на три мили.
   – Что ж, удачи тебе, – пожелал я.
   – Ага. Удача, она нам всем пригодится. Листопад вряд ли выиграет, да и на Весельчака надежды тоже маловато. Шансов у него нет. – Он на секунду умолк. – А кем был тот твой друг, которого убили?
   «Черт», – подумал я. Надеялся, что он уже забыл об этом, но, как оказалось, нет. Не зря Мартин Гиффорд заработал репутацию отъявленного сплетника.
   – Да просто коллега по работе, – равнодушным тоном бросил я.
   – А как его звали?
   Стоит ли говорить ему? С другой стороны, почему нет? Все газеты уже пестрели его именем.
   – Геб Ковак.
   – А за что его убили? – не унимался Мартин.
   – Понятия не имею, – ответил я. – Я ведь уже говорил: он всего лишь мой коллега по работе.
   – Перестань, Фокси, – вкрадчивым тоном заметил Мартин. – Должны же быть у тебя какие-то соображения на эту тему.
   – Нет. Никаких. Ровным счетом ничего.
   Он смотрел разочарованно, точно ребенок, которому отказали в сладком.
   – Давай выкладывай, – протянул он. – Я же вижу, ты что-то скрываешь. Уж мне-то мог бы сказать.
   Ага. А заодно – и половине Вселенной.
   – Честно, Мартин, – сказал я. – Я понятия не имею, за что его убили и кто. А если б даже знал, то сказал бы не тебе, а полиции.
   Мартин пожал плечами. Давая понять, что не верит мне ни на грош. «Скверно, – подумал я. – Этому конца и края не будет».
   Но тут от дальнейших расспросов меня спасла Джен Сеттер, еще один тренер, являющая собой полную противоположность Мартину. Невысокого росточка, стройная, привлекательная и веселая. Она схватила меня за руку и увела от Мартина.
   – Привет, любовничек, – шепнула она мне на ухо и чмокнула в щеку. – Не желаешь провести уик-энд с испорченной девчонкой?
   – Всегда готов, – шепнул я в ответ. – Только гостиницу назови.
   Она расхохоталась и отстранилась.
   – Все дразнишь, никак не успокоишься, – сказала она, кокетливо глядя на меня снизу вверх из-под густо накрашенных ресниц.
   На самом деле это она дразнила меня, и проделывала это с тех пор, как мы познакомились лет десять тому назад. Тогда я ничего собой не представлял, восемнадцатилетний паренек, только начинающий, она же уже была известным тренером. И я не знал, как реагировать на все эти ее шуточки и заигрывания – они и льстили мне, и одновременно пугали. К тому же тогда она была замужем.
   А теперь была разведена, свободная женщина лет под пятьдесят, твердо вознамерившаяся наслаждаться жизнью. И при этом она очень много работала. В ее конюшнях в Лэмбурне тренировалось около семидесяти лошадей, и я по своему опыту знал: Джен правит этим большим своим хозяйством очень разумно и предельно жестко.
   Джен на протяжении трех лет была моей клиенткой, с тех самых пор, когда после развода в суде получила солидную сумму от своего бывшего.
   – Ну, как там мои денежки? – спросила она.
   – Живут и процветают, – ответил я.
   – И надеюсь, растут? – со смехом спросила она.
   Я тоже надеялся на это.
   – Как прошел предварительный просмотр?
   – Потрясающе, – ответила она. – Я взяла с собой дочурку Марию и ее парня. И мы замечательно провели время. Шоу просто сногсшибательное.
   По моему предложению Джэн инвестировала весьма внушительную сумму в постановку нового мюзикла в Вест-Энде – в основу сюжета легли жизнь и приключения Флоренс Найтингейл[4] во время Крымской войны. Премьера должна была состояться примерно через неделю, но предварительные показы уже начались, и я читал в газетах рецензии. Впечатление они оставляли смешанное, но это вовсе не означало, что спектакль не будет пользоваться успехом. Потрясающий мюзикл «Волшебник из страны Оз» был после премьеры на Бродвее буквально оплеван в «Нью-Йорк таймс», но затем с успехом шел по всему миру семь лет подряд – всего состоялось около трех тысяч представлений, и кассовые сборы просто зашкаливали.
   – Некоторые из предварительных просмотров проходят не столь успешно, – заметил я.
   – Не понимаю, почему, – удивленно ответила Джен. – Девушка, которая играет Флоренс, просто великолепна, а голос! Думаю, она принесет мне целое состояние. Уверена, рецензии после премьеры будут просто замечательные. Но если нет и я потеряю все, то взвалю вину на своего консультанта по финансам.
   – Ничего. Слыхал, спина у него широкая, – со смехом ответил я.
   На самом деле мне было совсем не до смеха. Инвестиции в театральные постановки всегда считались самыми рискованными – тут люди чаще теряли целые состояния, нежели выигрывали. Да и вообще, не существует инвестиций без риска. Это всегда рулетка. Я знал случаи, когда, казалось бы, железно надежные и подкрепленные тщательными расследованиями инвестиции обращались в прах. Самыми надежными считались доли в крупных компаниях с именем, рост они давали небольшой, но стабильный, но даже там случались исключения. К примеру, акции «Энрон»[5] упали с девяноста долларов до нескольких центов всего за десять недель, а «Хелс Саус Инк.», одна из крупнейших американских фармакологических компаний, умудрилась потерять девяносто восемь процентов своей стоимости на Нью-Йоркской фондовой бирже всего за один день. Оба эти коллапса произошли или из-за какого-то мошенничества, или же из-за неправильных, нечестных подсчетов, искусственно взвинченных ожиданий доходности, но результат всегда получался один – катастрофа. Акции «Бритиш Петролеум» за месяц упали в цене больше чем на пятьдесят процентов, когда в Мексиканском заливе взорвалась нефтедобывающая платформа. Даже расходы на устранение последствий взрыва и очистку водной глади от нефтяных пятен не шли ни в какое сравнение с этими потерями.
   Может, именно такие вот катастрофические потери и привели к убийству Геба?
   Мне как-то не слишком верилось в это.
   Раз в неделю, обычно по понедельникам, Патрик Лайал проводил совещания, где обсуждались инвестиционные планы наших клиентов. Присутствовали все его помощники, в том числе и мы с Гебом. Мы должны были исследовать рынки и выдвигать новые предложения по инвестициям – к примеру, на новый мюзикл, который я рекомендовал Джен Сеттер. Но правила фирмы были ясны и просты: деньги ни одного из наших клиентов не могли быть инвестированы в какой-то новый продукт без одобрения на то Патрика или Грегори.
   Наша оценка рисков в связи с потерями «Би Пи» свелась лишь к рекомендациям по сокращению пенсионного довольствия персонала. И хотя положение нефтяной компании блестящим никак нельзя было назвать, никому из ее сотрудников не пришлось снимать последнюю рубашку, даже галстука не пришлось снимать. Так что, пришел я к выводу, убивать консультанта по финансам не было причин.
   – Приезжай как-нибудь, покатайся на лошадках, – сказала Джен, вернув меня с небес на землю. – Первая партия отправляется в субботу, в семь тридцать. Так что подваливай в пятницу, можешь у нас переночевать. Тебе понравится.
   Прикажете расценивать это как приглашение на уик-энд с испорченной девчонкой или нет?
   И, да, конечно, мне понравится. Поскакать на хорошей лошадке. Наверное. Потому как не сидел я в седле вот уже восемь лет.
   Хорошо помню отчаяние, охватившее меня, когда я узнал, что жокеем мне больше не быть. Я сидел за дубовым столом в одном из офисов Клуба жокеев, что в Хай-Холборн в Лондоне. Напротив меня разместились три члена медицинской комиссии.
   Я почти слово в слово запомнил краткое заявление, которое сделал председатель комиссии.
   – Прости, Фокстон, – начал он, когда мы все разместились в креслах, – но мы пришли к выводу, что ты по состоянию здоровья не способен принимать участие в каких бы то ни было скачках. Ни сейчас, ни в будущем. А следовательно, мы отбираем у тебя жокейскую лицензию. – С этими словами он поднялся, собираясь выйти из комнаты.
   Я сидел совершенно потрясенный. Весь покрылся холодным потом, и еще показалось, что стены вокруг угрожающе сжимаются, давят на меня. Я ожидал, что встреча с медкомиссией будет чистой формальностью, еще одним шагом на пути к полному восстановлению.
   – Нет, погодите минутку, – сказал я, обращаясь к председателю. – Мне сказали, я должен прийти сюда ответить на несколько вопросов. Где же вопросы?
   Председатель остановился в дверях.
   – В них нет необходимости. Результаты анализов, сканирования дали нам все ответы.
   – Ладно. Но у меня есть к вам вопросы, так что, пожалуйста, сядьте.
   До сих пор перед глазами стоит удивленное его лицо. Какой-то жокей, вернее, уже бывший жокей, осмеливается говорить с ним таким тоном! Но он вернулся и снова уселся напротив меня. И я стал задавать вопросы и отчаянно и даже грубо спорил, но только это ни к чему не привело.
   – Наше решение окончательное.
   Но даже тогда я не сдался.
   Обратился к независимому эксперту, крупному специалисту по повреждениям шейных и спинных позвонков, чтоб тот помог мне выиграть дело. Но он лишь подтвердил выводы комиссии и умудрился напугать меня до полусмерти.
   – Проблема, – объяснил он, – заключается в том, что при падении удар был такой силы, что ваш первый шейный позвонок был раздроблен и практически впечатался во второй. Вам чертовски повезло, что вы остались в живых. Необыкновенно повезло. И во время этого основного повреждения многие костяные выступы, соединяющие эти два позвонка, были сломаны. Проще говоря, сейчас голова ваша рискованно балансирует только на шее, вернее, ее мышцах, и достаточно малейшей травмы, чтоб она просто свалилась. Да с такой шеей я бы и на мотоцикле не рекомендовал ездить, не говоря уже о лошадях.
   Да, не слишком ободряющие новости.
   – Но неужели ничего нельзя сделать? – спросил его я. – Операцию, к примеру? А как насчет металлической пластины? В лодыжку у меня вставлена после одной из травм.
   – Эта область шеи имеет весьма деликатное строение, – сказал он. – К тому же еще и очень сложное, ни в какое сравнение с лодыжкой не идет. Здесь совершаются самые сложные движения, в разных плоскостях и под разными углами. Проблема крепления к черепу, уже не говоря о том осложнении, что нервные волокна, подающие сигналы от всех частей тела, проходят теперь через самую середину, не говоря уже о том, что мозговой ствол доходит до этого поврежденного позвонка. Не думаю, что металлическая пластина тут поможет, скорее создаст новые проблемы. Если будете вести нормальный образ жизни, мышцы все удержат и шея будет в полном порядке, только старайтесь не попадать в автомобильные аварии. – Он улыбнулся. – И мой вам совет – воздержитесь от драк.
   На протяжении нескольких недель после этого я едва поворачивал голову и какое-то время снова спал в специальном воротнике. Помню, как панически боялся чихать – вдруг голова отлетит, а к лошадям и на пушечный выстрел не приближался, уже не говоря о том, что не садился в седло. Хватит рисковать.
   – Страшно хотелось приехать и посмотреть, как ты работаешь с лошадками, – сказал я Джен, вновь вернувшись к реальности. – Но боюсь, что скакать не буду.
   Она огорчилась.
   – А я-то думала, тебе понравится.
   – Еще как понравилось бы, – ответил я. – Но слишком велик риск. Для моей шеи.
   – Чертовски жаль.
   Еще бы не жаль. Я истосковался по верховой езде. Приезжать на скачки из Лондона каждую неделю – это, конечно, приятно, отвлекает от унылой городской жизни, и одновременно – мучительно. Каждый день я по-приятельски болтал со своими клиентами, особенно если на них были шелковые жокейские ветровки, и мне мучительно хотелось оказаться на их месте. Иногда после всех этих разговоров я сидел в машине и оплакивал то, что потерял. Почему? За что? Почему это случилось именно со мной?
   Я покачал головой, крайне недовольный собой, и решил выбросить все эти мысли из головы. Пора перестать жалеть себя. Я должен быть благодарен судьбе за то, что мне двадцать девять, я жив и счастлив, что у меня хорошая работа и я вполне обеспечен с финансовой точки зрения.
   Но до чего же мне хотелось снова быть жокеем!

   За первым забегом я наблюдал с выгодной позиции на трибунах; яркие и по-арлекински пестрые ветровки жокеев так и сверкали на солнце, пока лошади преодолевали две мили до финишного столба.
   И, как всегда, глядя на это зрелище, я испытывал острое чувство тоски. Интересно, пройдет оно когда-нибудь или нет? Пусть даже Челтенхем был тем самым местом, где столь болезненно и плачевно закончилась моя карьера, отвращения к нему я не испытывал. Ипподром не виноват, что я слетел с лошади и разбился. И потом, именно благодаря действиям дежуривших здесь тогда медиков я остался жив и не был парализован.
   Челтенхем был первым ипподромом в моей жизни, и я до сих пор любил это место. Я вырос в маленьком городке Престбери, неподалеку от ипподрома, и каждое утро проезжал мимо него на велосипеде, торопясь в школу. И каждый год в марте, с приближением Фестиваля по стипль-чезу, радостное предвкушение охватывало всех здешних обитателей, и этот путь в жизни был словно предназначен мне самой судьбой. Сперва я научился ездить на лошади, затем нанялся на каникулы к одному из тренеров, не гнушался самой черной работой, ну а уже потом отказался от запланированного семьей обучения в университете в пользу завораживающей и всепоглощающей карьеры профессионального жокея.
   Челтенхем являлся столицей скачек с препятствиями. И несмотря на то что «Гранд нэшнл» являются самыми знаменитыми соревнованиями по стипль-чезу, каждый владелец лошади предпочтет победе там Золотой кубок Челтенхема.
   «Гранд нэшнл» – это соревнования с гандикапом, и на лучших лошадей падает наибольшая нагрузка. Мечта участника таких соревнований – это чтоб все лошади пересекли финишную прямую одной плотной толпой. И уже потом взвешивание определяет победителя. Но это все равно что заставить Усейна Болта бегать олимпийскую стометровку в тяжелых резиновых сапогах, чтоб уравнять шансы с остальными. А в скачках на Золотой кубок в Челтенхеме все участники – небольшие исключения делаются только для кобыл – должны нести на себе один и тот же вес, а потому победитель и является истинным чемпионом.
   Я участвовал в них лишь однажды на аутсайдере без шансов, но помню напряженное и радостное возбуждение, царившее в раздевалке перед началом забега. Золотой кубок – это тебе не всего лишь очередная скачка, это история, которая творится на глазах, и уже одно только участие в ней значит больше, чем все остальные достижения. Пусть даже я и слетел тогда с лошади головой вниз задолго до финиша.
   Слева от меня, в дальнем конце прямой линии выстраивались для старта в первом забеге пятнадцать лошадей.
   – Пошли! – прогремел голос комментатора в динамиках, и они сорвались с места.
   Две мили быстрого бега с постукиванием копыт о деревянные препятствия – звук этот был отчетливо слышен тем, кто сидел на трибунах. Поначалу лошади летели прямо на нас, затем повернули влево, начав новый круг и еще больше увеличив скорость. Три лошади взяли препятствие бок о бок, только и замелькали ноги жокеев, руки и хлысты, которыми они подбадривали своих скакунов, начав подъем вверх по холму к финишу.
   – Первым пришел номер три, Листопад! – прозвучал голос в динамиках.
   Марк Викерс, жокей, скакавший на этой лошади, сделал еще один шаг к чемпионскому титулу и увеличил свое преимущество над Билли Серлом вдвое.
   Стало быть, Мартин Гиффорд, заядлый сплетник, все же вырастил победителя, несмотря на неверие в его способности. Но тут возможны и варианты, подумал я. Что, если он специально завышал стартовую расценку лошади, не рекомендуя другим людям ставить на нее? Я взглянул на перечень участников и решил поставить небольшую сумму на Весельчака в третьем заезде, ведь Мартин говорил, что у него нет никаких шансов.
   И я направился к весовой, спускаясь по ступенькам и внимательно глядя под ноги.
   – Добрый день, Николас.
   Я поднял глаза.
   – О, приветствую, мистер Робертс, – удивленно заметил я. – Вот уж не думал, что вы ходите на скачки.
   – Еще как хожу, – сказал он. – Всегда ходил. У нас с братом есть свои лошади, их тренируют в конюшнях. Не раз видел ваши выступления. Вы хороший жокей. Могли бы даже стать великим жокеем. – Он поджал губы и удрученно покачал головой.
   – Спасибо, – сказал я.
   Мистер Робертс – или, если использовать его полный титул, полковник Джолион Вестроп Робертс, кавалер ордена Военного креста, младший сын графа Бэлскота – являлся моим клиентом. Если точней, он был клиентом Грегори Блэка, но я довольно часто видел его в конторе на Ломбард-стрит. В отличие от многих наших клиентов, которые были счастливы взвалить на нас обязанность присматривать за их деньгами, Джолион Робертс предпочитал держать руку на пульсе в том, что касалось его инвестиций.
   – У вас сегодня выходной? – осведомился он.
   – О, нет, – усмехнулся я. – Должен встретиться с одним из моих клиентов сразу после скачек. С жокеем Билли Серлом.
   Он кивнул, потом вдруг замялся.
   – Вот уж не ожидал… – Снова пауза. – Впрочем, неважно.
   – Может, я смогу чем-то помочь? – спросил я.
   – Нет, все в порядке, – ответил он. – Я это оставил.
   – Оставили? Что?
   – Да ничего, неважно, – ответил он. – Нет поводов для беспокойства. Все отлично. Уверен, все просто прекрасно.
   – Что прекрасно? – сам не зная почему, я решил проявить настойчивость. – Это имеет какое-то отношение к нашей фирме?
   – Нет, ничего, – бросил он. – Забудьте, что я вообще упомянул об этом.
   – Но ведь вы ни о чем не упоминали.
   – Ну, ладно, – со смехом заметил он. – Значит, не упоминал.
   – Так вы уверены, что вам не нужна моя помощь? – еще раз спросил я.
   – Да, уверен, – ответил он. – Спасибо.
   Еще несколько секунд я стоял на ступеньках трибуны и не сводил с него глаз, но он так и не стал объяснять, что же его беспокоит.
   – Что ж, ладно, – сказал я. – Надеюсь, скоро увидимся у нас в конторе. Всего доброго.
   – Да, – кивнул он. – До свиданья.
   И я ушел и оставил его там, на трибунах, стоящего с прямой, как палка, спиной и взирающего на беговые дорожки в глубокой задумчивости.
   Интересно все же, о чем он хотел, но так и не решился поговорить?

   Марк Викерс выиграл в тот день еще два забега, в том числе и главный, на Весельчаке, при очень выгодном соотношении восемь к одному, что сделало Марка четырехкратным победителем над Билли Серлом, а мне принесло от тотализатора вполне кругленькую сумму.
   Понятно, что, выходя после взвешивания ко мне навстречу, Билли Серл пребывал не в самом радужном настроении.
   – Чертов Викерс, – пробормотал он. – Ты видел, как он выиграл первый забег? Едва не забил насмерть свою лошадку хлыстом. Бедное животное! Куда только смотрят организаторы? Я бы отобрал у него лицензию.
   Я решил не говорить, что, по моему мнению, Марк Викерс вовсе не переусердствовал с хлыстом, а провел забег просто образцово, как прописано в учебнике, подгоняя лошадь руками, пришпоривая каблуками, и опередил ближайшего соперника на голову. Наверное, в данных обстоятельствах это было бы не слишком дипломатично. Я решил также не говорить Билли, что и Марк является моим клиентом.
   – Ну, у тебя еще полно времени, успеешь с ним поквитаться, – сказал я, хоть и знал, что на самом деле это не так, и Марк Викерс как раз вошел в самую форму, а Билли, в отличие от него, только терял с каждым годом.
   – Вот она, невезуха, – злобно пробормотал он. – Все эти годы только и ждал своего шанса, и теперь, после ранения Фрэнка, проиграл какому-то сопляку, выскочке!..
   Вообще, надо сказать, судьба была не слишком благосклонна к Билли Серлу. Он был на четыре года старше меня и во всех чемпионатах за последние восемь лет занимал второе место. И всякий раз его побеждал один и тот же жокей, признанный мастер в стипль-чезе, Фрэнк Миллер. Но прошлым декабрем Фрэнк упал, как-то очень неудачно сломал ногу и не выступал вот уже на протяжении четырех месяцев. В этом году впервые за десятилетие кто-то другой должен был стать жокеем-чемпионом, но после сегодняшнего оглушительного триумфа Марка Викерса стало ясно, что это не Билли. Тридцать три – критический возраст для жокея, выступающего в стипль-чезе, подрастало новое поколение очень неплохих, даже замечательных ребят, жаждущих победы.
   Мне сразу стало ясно – Билли сейчас не в настроении обсуждать финансовые вопросы, пусть даже это он сам звонил мне накануне днем и просил о срочной встрече в Челтенхеме. Но я проделал весь этот путь из Лондона, чтобы поговорить с ним, и не хотел тратить время попусту.
   – Так что ты хотел обсудить? – спросил я его.
   – Хочу забрать все мои деньги обратно, – сказал он. Неожиданный ответ.
   – Что это значит – обратно?
   – Хочу забрать мои деньги назад из «Лайал энд Блэк».
   – Но твои деньги находятся вовсе не в «Лайал энд Блэк», – сказал я. – Это инвестиции, они вложены нами в дело. Хотя деньги по-прежнему твои.
   – Вот я и хочу забрать их, – сказал он.
   – Но почему?
   – Просто хочу, и все! – сердито прошипел он. – И не обязан объяснять, что да почему. Это мои деньги, и я хочу их забрать. – Он все больше распалялся. – Ведь я вправе делать со своими деньгами все, что захочу, разве нет?
   – Ладно, хорошо, Билли, – сказал я, стараясь его успокоить. – Конечно, ты можешь забрать свои деньги назад, но сделать это не так-то просто. Мне придется продать все твои акции и облигации. Заняться этим смогу только завтра.
   – Вот и хорошо, – чуть сбавил он тон.
   – Но, Билли, – осторожно начал я, – часть твоих инвестиций вложена в долгосрочные проекты. Буквально на прошлой неделе я приобрел для тебя долгосрочные государственные облигации. Срок составляет тридцать лет. И если продать их завтра, ты много потеряешь.
   – Ну и пусть, мне плевать, – ответил он. – Мне нужны мои бабки. Прямо сейчас!
   – Хорошо, – сказал я. – Но как финансовый консультант я вынужден еще раз спросить, зачем это тебе так срочно понадобились эти деньги. Если б ты дал мне больше времени, я смог бы продать твои бумаги с большей выгодой.
   – У меня этого времени нет, – ответил он.
   – Почему нет?
   – Не могу тебе сказать.
   – Билли, – осторожно начал я, – у тебя что, какие-то неприятности?
   – Да ничего подобного! – воскликнул он. Но язык тела выдал: это не так.
   Я почти во всех деталях помнил инвестиционные портфели большинства своих клиентов, и Билли Серл не был исключением. Накопления у него были достаточно скромные, куда меньше, чем можно было бы представить после долгих лет столь успешной карьеры. Но Билли по природе своей всегда был транжирой, ездил на дорогих машинах, селился в самых роскошных гостиницах. Однако, насколько я помнил, ему все же удалось отложить в корзину для яиц весьма кругленькую сумму на старость – где-то около ста пятидесяти тысяч фунтов – уж определенно больше, чем ему понадобится для приобретения нового автомобиля или на проведение отпуска на заграничном курорте.
   – О’кей, Билли, – сказал я. – Займусь ликвидацией твоего хозяйства завтра прямо с утра. Но на то, чтоб извлечь все наличные, уйдет несколько дней.
   – А прямо завтра никак нельзя? – В голосе его звучало отчаяние. – Мне завтра нужно.
   – Но, Билли, это просто невозможно. Мне нужно продать все ценные бумаги, добиться перевода этих фондов в нашу компанию на счет клиента и уже только потом передать тебе. Банки всегда говорят, что на каждый трансферт уходит в среднем три дня, так что в целом получится около недели, ну, может, чуть меньше. Сегодня у нас вторник. А значит, если повезет, получишь в пятницу. Но скорее всего – только в понедельник.
   Билли побледнел.
   – Билли, – начал я, – скажи честно, у тебя проблемы, верно?
   – Просто задолжал одному парню, вот и все, – ответил он. – Говорит, я должен отдать ему завтра.
   – Ну а ты скажи ему, что это невозможно, – посоветовал я. – Объясни ему, по каким причинам, уверен, он поймет.
   Билли окинул меня выразительным взглядом. Было очевидно, что парень, о котором шла речь, никаких отговорок не примет.
   – Извини, – пробормотал я. – Но быстрее никак не получится.
   – А ты не сможешь уговорить свою фирму одолжить мне денег? Я отдам сразу, как только получу.
   – Но, Билли, – возразил я, – речь идет о ста пятидесяти тысячах фунтов. У нас таких денег в свободном обращении нет.
   – Ну, хотя бы сотню, – умоляюще протянул он.
   – Нет, – твердо ответил я. – Даже сотни не получится.
   – Ты не понимаешь! – в отчаянии воскликнул он. – Деньги нужны мне завтра, к вечеру. – Он уже почти плакал.
   – Почему? – спросил я. – Откуда у тебя образовался такой большой долг?
   – Не могу тебе сказать! – Он уже почти кричал, и несколько голов повернулись в нашу сторону. – Но мне нужно завтра! Ясно?
   Я внимательно посмотрел на него.
   – Я ничем не могу тебе помочь, – тихо произнес я. – Ладно, мне пора. Так ты все еще хочешь, чтоб я продал твои ценные бумаги и отдал деньги?
   – Да, – решительным тоном ответил он.
   – Хорошо, – кивнул я. – Зайду в контору и вышлю тебе письменное распоряжение. Ты его подпишешь и тут же отправишь обратно мне. Постараюсь, чтобы деньги поступили к тебе на счет в пятницу.
   Он словно в трансе пребывал.
   – Остается надеяться, что доживу до пятницы.

Глава 04

   Я сидел в машине на служебной стоянке ипподрома и перебирал в памяти недавний разговор с Билли Серлом. И задавался вопросом: могу ли я чем-то ему помочь, и если да, то как.
   Он был прав, говоря, что деньги его и что он может делать с ними все, что захочет. Вот только вряд ли ему хотелось это делать.
   Он также сказал мне, что задолжал какому-то парню около ста тысяч и что жизнь его окажется в опасности, если он не отдаст долг к вечеру завтрашнего дня. Обычно я отвергаю подобные угрозы, как мелодраматическую чепуху, но после субботних событий в Эйнтри уже не был так в этом уверен.
   Стоит ли рассказывать кому-то о нашем разговоре? Но кому? В полиции наверняка потребуют доказательств, а их у меня не было. С другой стороны, страшно не хотелось, чтоб Билли попал в неприятности. Жокеев, задолжавших крупные суммы, обычно подозревают в незаконных связях с букмекерами. Но, возможно, нужда в наличных не имеет ничего общего с противозаконной деятельностью. Может, Билли собрался покупать дом. Я знал – агенты по недвижимости весьма решительны и даже агрессивны в своих методах, но уж определено не станут угрожать убийством, чтоб завершить сделку.
   И я решил ничего не предпринимать до тех пор, пока не удастся обсудить все с Патриком. Помимо всего прочего, я обязан уведомить его о том, что начинаю процесс ликвидации ценных бумаг Билли.
   Я взглянул на часы. Уже пошел седьмой час, и контора закрыта. Придется поговорить с Патриком утром. Сейчас все равно ничего нельзя поделать, лондонские биржи и рынки уже не работают.
   И я решил навестить маму.

   – Привет, дорогой, – сказала она, открывая дверь. – Господи, до чего же ты худющий!
   То было обычное ее приветствие, обусловленное давним патологическим страхом, что я страдаю анорексией. А началось все, когда я был костлявым пятнадцатилетним подростком, отчаянно хотевшим стать жокеем. Роста я всегда был немаленького и потому изводил себя голодом, чтоб сбросить вес. Но анорексия тут была ни при чем. Я всегда любил поесть и теперь ни в чем себе не отказывал, но, похоже, так натренировал свое тело, что оно до сих пор оставалось тощим.
   Как правило, я не слишком задумывался о том, что ем, и если бы жил один, то явно недоедал бы. Но моя мамочка заботилась о том, чтоб этого не случилось. Она посылала Клаудии пакеты с едой и строгими инструкциями, настаивала, чтоб я употреблял в пищу больше белка, или больше углеводов, или больше чего-то там еще.
   – Привет, мам, – ответил я, игнорируя ее замечание, и чмокнул в щеку. – Как поживаешь?
   – Ни шатко ни валко, – ответила она, тоже как всегда.
   Она все еще жила близ Челтенхема, но не в том большом доме, где я вырос. Его, увы, пришлось продать после скандального развода родителей, непременным условием которого стала дележка имущества и денег ровно пополам. И нынешний дом моей мамы представлял собой скромный побеленный коттедж, затерявшийся на самом краю небольшой деревни к северу от ипподрома. Две спальни, ванная комната наверху и одна большая комната внизу, объединяющая функции кухни, столовой и гостиной сразу. Оба эти уровня соединялись между собой узкой винтовой лестницей в углу, доступ на которую перекрывала у подножья небольшая дверца со щеколдой.
   Коттедж идеально подходил для вынужденно одинокой жизни, но я знал, как тоскует мама по прежним временам, когда она была гостеприимной хозяйкой в большом доме – эту роль она играла на протяжении всего моего детства.
   – Как поживает твой отец? – спросила она.
   То был вопрос, продиктованный скорее правилами приличия, а не истинным желанием получить информацию. Наверное, она думала, что мне понравится такой подход.
   – О, с ним все в порядке, – ответил я, тоже выполняя свой долг. По крайней мере, я думал, что в порядке. Я не говорил с ним недели две, если не больше. Нам с отцом особенно не было о чем говорить.
   – Вот и хорошо, – заметила она, но я знал: говорит она это лишь для проформы. И был почти уверен, что мама сказала бы «хорошо», даже если б я сообщил ей, что отец находится на смертном ложе. Но она хоть спросила, поинтересовалась, чего он никогда не делал.
   – Купила тебе филе на обед, сделаю стейк, – сказала она, вернув разговор в привычное русло. – И еще приготовила профитроли для пудинга.
   – Замечательно, – сказал я. И был вполне искренен. Всякий раз, собираясь навестить маму, я обычно не ел весь день, зная, что вечером меня накормят вкусной и высококалорийной едой, а к этому времени я уже изрядно проголодался.
   Я пошел в гостевую спальню, где снял костюм и переоделся в джинсы и свитер. Достал из кармана мобильник и бросил его на кровать. Все равно здесь он бесполезен, близость к Клив-Хилл сказывается на связи и сигнал почти не проходит. По крайней мере, хоть отдохну от назойливых звонков.
   Спустился вниз и увидел, что мама стоит у плиты, и из кастрюль и сковородок валит пар.
   – Можешь налить себе стаканчик вина, – бросила она через плечо. – Я уже выпила один.
   Я подошел к старинному буфету, который некогда стоял у нас в столовой большого дома, и налил себе бокал «Мерло» из раскупоренной бутылки.
   – Как Клаудия? – спросила мама.
   – Спасибо, хорошо, – ответил я. – Передает тебе привет.
   – Чего не приехала с тобой?
   «Да, – подумал я, – она должна была бы приехать. Было время, когда мы с ней не могли прожить друг без друга и одной ночи, но теперь страсть, похоже, поутихла. Возможно, так всегда происходит после шести лет совместного проживания».
   – Уже давно пора сделать ее честной женщиной, – заметила мама. – Тебе давно пора жениться и завести детишек.
   Неужели?..
   Вопреки тому, что произошло с моими родителями, я всегда верил, что когда-нибудь непременно женюсь и обзаведусь семьей. Несколько лет назад я обсуждал эту перспективу с Клаудией, но та отвергла ее на корню, сказав, что брак – это для людей скучных, что от детей одни неприятности, что замужество не для художников, подобных ей, которые раздвигают границы существования и воображения. «Интересно, – подумал я, – придерживается ли она до сих пор того же мнения? Никаких намеков на желание надеть на палец кольцо, никакого воркования над младенцами других. Но если б даже все это было, стоит ли мне жениться на ней?»
   – Однако ты и папа подали не слишком удачный пример в этом смысле, – бездумно ляпнул я.
   – Ерунда, – она обернулась, посмотрела мне прямо в глаза. – Мы прожили вместе тридцать лет, подарили тебе жизнь. Я бы назвала это вполне удачным браком.
   – Но вы же развелись… – удивленно протянул я. – И цапались все время, жили как кошка с собакой.
   – Может, и так, – ответила она, вернувшись к кастрюлям. – Но брак все равно был удачный. И я ничуть о нем не жалею. – Я был поражен. Должно быть, смягчилась под влиянием возраста. – Нет, – продолжила она. – Не жалею ни секунды. Иначе бы тебя не было на свете.
   Что я мог сказать на это? Ничего. Я и не сказал.
   Она снова обернулась ко мне.
   – И теперь мне очень хочется внуков.
   «Ага, вон оно что, – подумал я. – Это причина».
   К тому же я был единственным ребенком.
   – Тогда вам следовало завести побольше детей, – со смехом заметил я. – Нет смысла складывать все яйца в одну корзину.
   Мама стояла совершенно неподвижно, и только тут я заметил, что она вот-вот заплачет.
   Я поставил бокал на кухонный стол, шагнул к ней, крепко обнял за плечи.
   – Прости, – пробормотал я. – Мне не следовало этого говорить.
   – Ничего, – ответила она. Потянулась за салфеткой, промокнула глаза. – Никогда не знаешь…
   – Не знаешь что?
   – Ничего. Забудем об этом.
   Нет, не «ничего», раз по прошествии стольких лет она оплакивает это.
   – Будет тебе, мам, – сказал я. – Что-то тебя беспокоит, я же вижу. Валяй, выкладывай.
   Она вздохнула.
   – Мы хотели больше детей. Много детей. Ты был первенцем, и мы ждали тебя очень долго, были женаты уже восемь лет, когда ты появился на свет. Я так обрадовалась, что у меня мальчик. – Она улыбнулась, погладила меня по щеке. – Но потом выяснилось: что-то внутри у меня не так и больше детей не будет.
   Теперь уже я почти что плакал. Мне всегда так хотелось братьев и сестер.
   – Мы пытались, конечно, – продолжила она. – И однажды я снова забеременела, но на третьем месяце произошел выкидыш. И я тогда едва не умерла.
   И снова я не знал, что сказать, а потому промолчал. Просто еще крепче обнял ее.
   – Вот причина, по которой мы были так несчастливы в браке, – сказала мама. – Отец все больше злился, потому что я не могу иметь детей. Глупец. Да, что-то не так было у меня со здоровьем, но что я могла тут поделать, верно? Я изо всех сил старалась сохранить наш брак, но… – Она умолкла.
   – О, мамочка. – Я снова сжал ее в объятиях. – Как же все это ужасно!
   – Ничего, все в порядке. – Она отстранилась от меня, подошла к плите. – Все это было так давно!.. И картошка переварится, если я сейчас не сниму ее с огня.

   Мы сидели за кухонным столом, и я наелся до отвала, просто до полного изнеможения.
   Желудок был полон, но мать не оставляла попыток впихнуть в меня еще еды.
   – Ну, еще одну профитроль? – спросила она и занесла полную ложку над моей тарелкой.
   – Мам… – пробормотал я. – Я сыт. Не в силах больше проглотить и крошки.
   Она смотрела разочарованно, но на самом деле я съел гораздо больше, чем ел обычно, даже в этом доме. Старался доставить ей удовольствие, но больше просто не лезло. Казалось, еще один глоток – и желудок просто лопнет. Она же не ела почти ничего.
   Если я смолотил гигантский кусок говядины с целой горой картофеля и овощей, мама клевала с тарелки, как птичка, и большую часть своей порции мяса скормила толстому серому коту, который мурлыкал и терся о ее ноги на протяжении всей трапезы.
   – Не знал, что ты завела кошку, – сказал я.
   – Я и не заводила, – ответила она. – Это он сам завелся. Заявился как-то однажды вечером и с тех пор не уходит.
   Неудивительно, если мама потчует его говяжьей вырезкой.
   – Иногда пропадает на несколько дней, а то и на неделю, потом обязательно возвращается.
   – А как его зовут? – спросил я.
   – Понятия не имею, – ответила мама. – Ошейника на нем не было. Он в доме гость, не жилец.
   В точности как я. Прихожу сюда наесться до отвала.
   – Завтра снова на скачки? – спросила она.
   Апрельские скачки в Челтенхеме продолжались два дня.
   – Да, посмотрю несколько первых забегов, – ответил я. – Но с утра придется немного поработать. Захватил с собой компьютер. Можно использовать твой телефон для подключения к Интернету?
   – Конечно, можно, – ответила она. – А во сколько ты хочешь уйти? Нет, я тебя не тороплю, но завтра днем у нас состоится заседание исторического общества.
   – Первый забег в два, – сказал я. – Так что отправлюсь около двенадцати.
   – Тогда приготовлю тебе ленч. Чтобы поел перед отъездом.
   Сама мысль о еде казалась просто невыносимой. К тому же я знал, что утром она подаст полноценный английский завтрак.
   – Нет, спасибо, мам, – сказал я. – Я встречаюсь с одним клиентом за ленчем.
   Она покосилась на меня, всем видом давая понять: сынок, ты врун.
   И была права.

   – Не нравится мне все это, но, раз он просит, мы должны выполнять, – сказал Патрик, когда в восемь утра я позвонил ему по домашнему телефону. – Попрошу Диану, пусть займется прямо сейчас. – Диана была одной из его помощниц, той самой, которая недавно получила квалификацию НФК. – Ты сегодня опять в Челтенхеме?
   – Да, – ответил я. – Но посмотрю только первые три забега.
   – Попробуй поговори еще раз с Билли Серлом. Вразуми его.
   – Попробую, – обещал я. – Но он настроен решительно. И даже вроде бы напуган.
   – Все это выглядит как-то подозрительно, – заметил Патрик. – Но мы обязаны выполнять пожелания клиента. И не можем всякий раз взваливать ответственность на вышестоящие инстанции, они не поощряют неразумных действий с нашей стороны.
   – Да, но мы обязаны сообщать о каждом случае, который выглядит противозаконным, на наш взгляд.
   – Разве у тебя есть доказательства того, что он затеял что-то незаконное с этими своими вложениями?
   – Нет. – Я выдержал паузу. – Интересно знать, нарушать правила скачек – тоже противозаконно?
   – Вводить в заблуждение людей, делающих ставки, незаконно. Помнишь тот случай в Бейли, несколько лет назад?
   Я помнил. Еще как помнил!
   – Билли сказал, что задолжал какому-то парню. Вроде бы ему нужно отдать сто кусков. Это очень большой долг. Может, он в сговоре с каким-то букмекером?
   – Играть на тотализаторе – это не противозаконно, – заметил Патрик.
   – Может, и нет, – согласился я. – Но профессиональным жокеям строго-настрого запрещается делать ставки на скачках.
   – Это не наши проблемы, – сказал он. – И когда станешь задавать вопросы Билли Серлу, умоляю, будь осторожен. Ведь мы обязаны соблюдать конфиденциальность в делах с нашими клиентами.
   – Конечно. Ладно, увидимся в конторе завтра.
   – Хорошо, – ответил Патрик. – И да, вот еще что. Вчера звонил тот полицейский, спрашивал тебя.
   – На мобильник он мне позвонить не мог. Эта чертова штуковина здесь не ловит. Мать живет в дыре, где сигнал не проходит.
   – Теперь это все неважно, поскольку он был очень груб с миссис Макдауд, и та отказалась дать ему твой номер. Просто сказала ему, что ты недоступен.
   Я рассмеялся. Добрая старая миссис Макдауд, одна из наших бесстрашных секретарш в приемной.
   – Так чего он хотел? – спросил я.
   – Вроде бы они хотели, чтоб ты вместе с ними сходил на квартиру Геба. Что-то такое, связанное с его убийством. – Он продиктовал мне номер полицейского, я вбил его в память своего телефона. – Позвони ему, ладно? Не хочу, чтоб миссис Макдауд арестовали за противодействие полиции.
   – Ладно, – сказал я. – Тогда до завтра.
   И я тут же набрал номер старшего инспектора Томлинсона.
   – А, мистер Фокстон, – бросил он. – Рад, что вы позвонили. Как самочувствие?
   – Лучше не бывает, – ответил я, несколько удивленный тем, что он задал этот вопрос.
   – А ваша нога в порядке?
   – Простите?
   – Палец, – пояснил он. – Секретарша сказала, что вам делали операцию. Удаляли вросший ноготь.
   – А, это. – Я с трудом подавил смешок. – Спасибо, палец в полном порядке. Чем могу помочь?
   – Скажите, у мистера Ковака были финансовые затруднения? – спросил он.
   – В каком смысле?
   – Ну, были ли у него долги?
   – Насколько мне известно, нет, – ответил я. – А почему вы спрашиваете?
   – Скажите, мистер Фокстон, вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтоб посетить вместе с нами дом мистера Ковака? Я бы хотел обсудить с вами кое-что, к тому же вы являетесь его душеприказчиком. И на то, чтоб изъять некоторые необходимые для расследования предметы из его квартиры, необходимо ваше разрешение. Могу выслать за вами машину.
   Я вспомнил, что сегодня должен остаться в Челтенхеме.
   – Может, лучше завтра?
   – Ну, конечно, – ответил он. – В восемь утра пойдет?
   – В восемь утра будет в самый раз, – ответил я. – Я подъеду.
   – Так высылать за вами машину?
   «Почему бы и нет», – подумал я.
   – Да, это было бы замечательно.
   Придется мне похромать для виду.

   Билли Серл был не в настроении объяснять, почему ему так срочно понадобились деньги.
   – Просто положите эту чертову наличку на мой счет! – рявкнул он.
   Все дружно повернули головы в нашу сторону. Мы стояли на террасе перед весовой, скоро должен был начаться первый забег.
   – Ради бога, Билли, успокойся, – тихим, но твердым голосом произнес я.
   Не помогло.
   – И вообще, какого черта ты здесь делаешь? – заорал он. – Ты должен быть в конторе, собирать мои гребаные бабки!
   В нашу сторону повернулись еще несколько голов.
   Инструкции Патрика соблюдать конфиденциальность не прошли.
   – Послушай, Билли, я всего лишь хочу помочь.
   – Не нужна мне твоя чертова помощь! – Он скривил губы и выплевывал каждое слово, брызгая слюной.
   Журналисты, прибывшие освещать скачки, подошли поближе.
   Я наклонился к самому его уху и, понизив голос, проговорил:
   – А теперь послушай меня ты, слизняк! Тебе нужна помощь, это ясно, и я на твоей стороне. – Я на секунду умолк. – Так что позвони мне, когда успокоишься. Деньги будут в банке на твоем счету в пятницу.
   – Я же сказал, мне нужна сотня кусков сегодня вечером, – выкрикнул Билли. Он почти плакал. – Мне нужны мои деньги сегодня!
   Теперь мы были в центре внимания уже доброй половины зрителей.
   – Извини, – тихо сказал я, изо всех сил стараясь сохранять чувство собственного достоинства. – Это невозможно. Деньги будут в пятницу, ну, может, в четверг, если очень повезет.
   – Четверг – это слишком поздно! – крикнул он. – К четвергу я уже сдохну, ясно тебе?
   Не было никакого смысла стоять вот так и спорить, пока весь мир скачек прислушивается к каждому твоему слову, и я просто отошел в сторону, видя, как наемные писаки слетаются к нам со всех сторон, точно стервятники, яростно что-то строча в своих блокнотах. Слава богу, хоть Мартина Гиффорда, этого пятизвездочного сплетника, нигде не было видно, но, без сомненья, к концу дня ему будет известно все до мелочей.
   – Ты что, убить меня хочешь?! – заорал мне вслед Билли.
   Я проигнорировал этот выпад и продолжил свой путь к парадному кругу, где народу сейчас было немного и откуда я рассчитывал позвонить в контору и узнать, как там продвигаются дела с ликвидацией ценных бумаг Билли.
   К телефону подошла миссис Макдауд. Патрик и Грегори предпочитали не отвечать на звонки из телефонов-автоматов и безликие голосовые сообщения. «Наши клиенты предпочитают иметь дело с живыми реальными людьми», – говорили они. А потому и наняли миссис Макдауд и миссис Джонсон – отвечать на телефонные звонки.
   – Что вы сказали этому полицейскому? – первым делом спросил ее я. – Он был так любезен со мной, даже странно.
   – Сказала, что вам удаляют вросший ноготь.
   – Но почему?
   – Да потому, что он был чертовски груб со мной! – раздраженно ответила она. – Говорил со мной, точно я какая-то уборщица в офисе, вот я и сказала ему, что вы недоступны. Ну, тут он и прицепился, почему это, дескать, недоступен. И пришлось сказать ему, что вы были без сознания после операции. Тогда мне показалось это неплохой идеей, но этот чертов тип оказался таким настырным. Потребовал объяснить, с чего это ты вдруг без сознания, ну и тогда я сказала, что вам делали операцию по удалению вросшего ногтя на большом пальце ноги. Просто не могла придумать ничего более серьезного, ляпнула первое, что пришло в голову. Что еще могло случиться с таким парнем, как вы?
   – Знаете, миссис Макдауд, если мне когда-нибудь понадобится алиби, обещаю, позвоню только вам, – сказал я. В тот момент мне и в голову не могло прийти, что алиби действительно понадобится мне, причем очень скоро. – А теперь нельзя ли мне поговорить с мисс Дианой?
   Она соединила меня.
   Продажа ценных бумаг Билли Серла продвигалась гладко, хоть и со значительными потерями в цене – особенно по недавно приобретенным мною для него облигациям. Но какое мне было до того дело? Да, наверное, никакого, потому как Билли сам это заслужил. Впрочем, я тут же укорил себя за эти неподобающие НФК мысли. Поблагодарил Диану и повесил трубку.
   – Привет, любовничек, – раздался голос у меня за спиной. – Небось звонишь моей сопернице?
   – Прекрати сейчас же! – с деланым возмущением воскликнул я. – Пойдут сплетни, пересуды.
   Джен Сеттер привалилась к моей спине.
   – Ну и пусть себе болтают, – проворковала она, затем крепко обняла меня и прижалась уже всем телом. – Хочу тебя!.. – страстно шепнула она мне на ухо.
   Уже второй раз за последние два дня она заигрывала со мной на людях, причем вполне откровенно, не в шутку, а на полном серьезе. Возможно, она и не шутила, и это могло превратиться в проблему. Мне всегда импонировал дружеский флирт с Джен, но лишь потому, что я знал: за этим не стоит ничего серьезного, все это лишь болтовня без перспективы физической близости. Однако теперь, похоже, ставки поднялись на несколько пунктов.
   Я снял ее руки с моей талии, повернулся лицом к ней.
   – Веди себя прилично, Джен, – строго сказал я.
   – Это с какой такой стати? – спросила она.
   – Да потому, что так надо. – Она скривила губы, точно ребенок, который вот-вот заплачет. – Для начала, я слишком для тебя молод.
   – О, спасибо за комплимент, – сердито сказала она и отступила на шаг. – Ты определенно знаешь, как заставить женщину почувствовать себя желанной.
   Насмешки в ее голосе не было, она обиделась по-настоящему.
   – Послушай, – начал я, – ты уж извини, но лично я никогда не собирался выпускать эту ситуацию из-под контроля.
   – А ничего и не вышло из-под контроля, – сказала она. – Все остается так, как было. Ничего не изменилось.
   Но мы оба понимали, что изменилось и возврата к прежним отношениям уже нет.
   – Вот и замечательно, – сказал я.
   Она злобно улыбнулась.
   – Но только дай знать, если передумаешь.
   – Обязательно. – Я улыбнулся в ответ. – Кто из твоих сегодня бежит?
   – Никого, – ответила она. – Почти все мои уже отбегались, до лета, по крайней мере. – Помолчав, она добавила: – Я и пришла-то сегодня только потому, что рассчитывала увидеть тебя здесь.
   Я стоял и молча смотрел на нее.
   – Мне очень жаль, – выдавил я наконец.
   – Да, – вздохнула она. – И мне тоже.

   Почетный полковник Джолион Вестроп Робертс, орденоносец и младший сын графа Бэлскота, ждал меня на трибунах, на том же самом месте, где мы встретились с ним вчера.
   – А, Николас, – воскликнул он, когда я поднялся по ступенькам посмотреть первый забег. – Очень надеялся увидеть вас здесь сегодня.
   – Добрый день, сэр, – ответил я, вместо того чтоб обратиться к нему «мистер Робертс». Я знал, что он обожает формальности. – Чем могу служить?
   – Ну, – протянул он с тихим смешком, – от души надеюсь, что вы сможете помочь. Но, может, помогать и не придется. Вы понимаете, о чем это я?
   – Нет, сэр, – ответил я. – Не знаю, о чем это вы. Вы же пока что мне ничего не объяснили.
   Он снова рассмеялся, как-то нервно.
   – Как я уже говорил вам вчера, – начал он, – беспокоиться совершенно не о чем. По крайней мере, я надеюсь, что так. Возможно, просто напрасно отнимаю у вас время. И потом мне бы не хотелось вовлекать кого бы то ни было в неприятности. Правильно?
   – Но, сэр, – возразил я, – откуда мне знать, правильно или нет, если вы не говорите, в чем, собственно, дело? Что конкретно вас беспокоит?
   Несколько секунд он стоял молча, глядя через мою голову на ипподром, точно решая, продолжать или нет.
   – Грегори, – вымолвил он наконец. – Меня беспокоит Грегори.
   – А что с Грегори? – спросил я. Временами нас всех беспокоил Грегори. Он слишком много ел, не занимался физическими упражнениями, если не считать, конечно, ежедневных его прогулок в дальний конец Ломбард-стрит, куда он ходил в ресторан съесть сытный ленч.
   – Да, возможно, и ничего, – повторил Джолион Робертс. Притопнул ногой и засмущался. – Лучше забудьте все, что я только что говорил.
   – Может, вас беспокоит здоровье Грегори? – спросил я.
   – Его здоровье? – удивился мистер Робертс. – Но с какой стати меня должно волновать его здоровье?
   – Тогда что же вас волнует?
   Джолион Робертс выпрямился во все свои шесть футов три дюйма. Рост у него был поистине гренадерский – в самый раз для полковника, награжденного Военным крестом за храбрость, проявленную еще в молодости во время войны за Фолкленды.
   – Меня беспокоят его суждения.

   Мой запланированный ранний отъезд из Челтенхема оказался под угрозой – я отчетливо осознавал это, продвигаясь вместе с мистером Робертсом в самый дальний и тихий уголок зала в баре, где подавали дары моря. Самое подходящее место для приватных разговоров. Когда у клиента, особенно с таким большим инвестиционным портфелем, как у младшего сына графа Бэлскота, возникают сомнения в правильности суждений одного из главных партнеров по бизнесу, торопиться домой не следует.
   – А теперь, сэр, – начал я, когда перед нами поставили тарелки с креветками в розмариновом соусе и с копченой семгой, – по какой такой причине вы подвергаете сомнению суждения Грегори Блэка? И почему говорите об этом мне?
   – Да, может, и ничего такого, – снова пробормотал он. – Грегори был так добр ко мне все эти годы, очень добр. Почти уверен, что ничего такого…
   – Тогда почему бы не рассказать мне? А там рассудим.
   – Да, – медленно кивнул он. – Думаю, вы можете рассудить. Вы всегда были на коне. Это ведь я рекомендовал вас в «Лайал энд Блэк», вы не знали?
   Я не знал. И был польщен. Неудивительно, что они приняли меня столь охотно, чуть ли не с распростертыми объятиями.
   – Спасибо вам, сэр, – сказал я. – Я этого не знал.
   – О, да, – кивнул мистер Робертс. – Я заприметил вас еще восемнадцатилетним юнцом, когда вы выиграли забег на лошади моего кузена в Чепстоу. Потрясающая была скачка. Помню, я еще тогда сказал кузену: «Этот парень – будущий чемпион». Чертовски обидно, что вы так покалечились.
   «Да уж, – подумал я, – чертовски обидно».
   – И все же расскажите мне о Грегори Блэке, – я решил вернуть разговор в нужное русло.
   – Да, может, ничего такого и нет, – снова завел он свою песню.
   – Вот что, сэр, полковник Робертс, – строго заметил я. – Вы только что говорили мне, что подвергаете сомнению какие-то его суждения. Обещаю, все, что вы скажете, останется строго между нами.
   По крайней мере, я надеялся сохранить сказанное им в тайне. Независимые финансовые консультанты должны следовать строгим правилам. И действовать в соответствии с определенными принципами поведения. И я не смогу, просто не имею права утаивать информацию, если она затрагивает интересы нашей фирмы или другого НФА, тем более если это мой босс.
   Он все еще мялся, видимо не зная, с чего начать.
   – Это относится к вашим инвестициям? – спросил я.
   Снова молчание.
   – Вам не понравилось нечто, что Грегори попросил вас сделать?
   Он рассеянно съел несколько креветок, задумчиво хмуря брови.
   – Он мог и ошибаться, – выдавил Робертс наконец.
   – Кто мог ошибаться? Грегори Блэк?
   Мистер Робертс поднял на меня глаза.
   – Нет, – ответил он. – Мой племянник. Бенджамин.
   Я уже совсем ничего не понимал.
   – И в чем же ошибался ваш племянник?
   – Он посетил этот участок и рассказал мне, что там нет ни домов, ни завода, что никакие строительные работы там не ведутся. Вообще-то, он назвал это огромной свалкой с горами гниющих отходов, загрязняющих среду тяжелыми металлами и какими-то вонючими лужами. И чиновник из местных недвусмысленно дал понять, что удалить эти ядовитые отходы обойдется дороже, нежели стоимость самого этого участка.
   – Прошу прощения, но при чем тут Грегори Блэк? – спросил я.
   – Он посоветовал мне инвестировать в этот проект.
   – Какой проект?
   – Болгарский проект, – ответил он. – Дома, магазины и новый завод по производству энергосберегающих электроламп.
   Я смутно помнил, как обсуждался этот проект несколько лет тому назад в кабинете у Патрика во время одного из еженедельных совещаний. И тогда, если не ошибаюсь, его отвергли как слишком рискованную инвестицию, чтоб рекомендовать нашим клиентам. Но это еще вовсе не означало, что Грегори считал его таковым. Имена Патрика и Грегори значились в названии нашей фирмы, но каждый из них ценил свою независимость, даже друг от друга.
   – А вы уверены, что ваш племянник посетил то самое место?
   – Он так говорит. Говорит, что не ошибся. Участок, на котором должны были появиться сотни новых жилых домов и магазинов, есть не что иное, как огромная свалка промышленных отходов. Одно время даже шли разговоры, что его использовали для захоронения ядерных отходов, еще при Советском Союзе.
   – И сколько же вы вложили в это предприятие? – спросил я.
   – Не так уж и много, – ответил он. – В целом семейный трастовый фонд инвестировал в этот проект около пяти миллионов. Фабрику решили назвать Электроламповым заводом имени Бэлскота, в честь отца. Я видел чертежи, фотографии, макеты, документацию. Проект должен был стать грандиозным социальным экспериментом в деле развития одного из самых отсталых регионов Евросоюза. В него было вложено немало денег от Евросоюза.
   Может, для Джолиона Робертса и его семейного трастового фонда сумма в пять миллионов и не являлась столь уж значительной, но для большинства людей – это целое состояние.
   – И на этих фотографиях были показаны новые дома и сам завод?
   – Да. Кроме того, эти дома были в стадии возведения, – ответил он. – И показывал мне их Грегори Блэк. Но чему я должен верить, тем фото или снимкам, которые сделал мой племянник?
   – Тут должно быть какое-то очень простое объяснение, – сказал я. – Почему бы вам не пойти и не спросить Грегори напрямую? Уверен, он инвестировал ваши деньги самым выгодным образом.
   – Я уже обращался к нему, и он сказал, что все это глупости, заверил, что завод строится. Но Бенджамин стоит на своем. Говорит, что никакого Электролампового завода имени Бэлскота в Болгарии не существует.
   – Так чего же вы от меня хотите? – спросил я.
   – Узнать правду.
   – Но почему именно я? Если вы решили, что тут пахнет крупным мошенничеством, надо обращаться в полицию или в финансовые регулирующие органы.
   С минуту он сидел и молча смотрел на меня.
   – Потому что я вам доверяю, – ответил он.
   – Но вы же меня почти не знаете.
   – Знаю гораздо лучше, чем вы себе представляете. – Он улыбнулся. – Наблюдал за каждым вашим шагом в карьере с того момента, как вы победили в скачках на лошади моего кузена. Я, знаете ли, всегда гордился тем, что могу отличить плохих парней от хороших. Поэтому так и беспокоит меня этот проект. Ведь это именно я убедил своего брата, виконта Шеннингтона, что семейный фонд должен инвестировать средства во что-нибудь стоящее. И мне непременно нужно знать, что там происходит.
   – Видите ли, сэр, – начал я. – В мои обязанности входит сообщать начальству о тех случаях, где выявляется мошенничество, даже искажения в репрезентации того или иного проекта с инвестициями.
   – М-м… понимаю, – протянул он, поглаживая подбородок. – Нам с братом меньше всего хотелось бы, чтоб доброе имя Робертсов трепали в судебных инстанциях. Сам он склоняется к тому, что следует просто вывести инвестиции из проекта, не объясняя ничего. Однако… – Тут он снова умолк.
   – Вы чувствуете свою ответственность? – предположил я.
   – Вот именно, – кивнул он. – Но я бы предпочел, чтоб вы хранили молчание. Если это действительно мошенничество, то, честно говоря, не хотел бы, чтобы люди узнали, какую глупость я допустил.
   – В особенности ваш брат.
   Он заглянул прямо мне в глаза и улыбнулся.
   – Вижу, на вас можно положиться. Вы еще и умны.
   – Но мне придется переговорить об этом с Грегори, – сказал я.
   – А нельзя ли выяснить все, никому пока ничего не говоря? Уверен, что вы с вашим острым нюхом на доброкачественные инвестиции сразу сможете отличить протухшее яйцо от нормального.
   Я рассмеялся.
   – Думаю, вы преувеличиваете. Нюх у меня вовсе не такой острый.
   – Просто уверен, что это так, – сказал Джолион Робертс. – У меня есть друг, он рассказывал, какие деньги вы помогли заработать на инвестициях в театры и фильмы.
   – Просто повезло, – скромно заметил я.
   – Да, – улыбнулся он. – Повезло, как в свое время Арнольду Палмеру.
   Я недоуменно уставился на него.
   – Вы еще слишком молоды, – с улыбкой заметил Робертс. – Арнольд Палмер – это гольфист.
   – И что же? – спросил я.
   – Когда однажды репортер спросил, почему ему так везет в гольфе, он ответил: «Занятная получается штука. Чем больше я тренируюсь, тем чаще везет».
   Но мое везение, похоже, подходило к концу.

Глава 05

   Верный своему обещанию, старший инспектор Томлинсон в четверг прислал за мной машину и ровно в восемь утра, когда мы подъехали к дому Геба Ковака, уже поджидал меня там, на квартире.
   – О, доброе утро, мистер Фокстон, – сказал он, открывая входную дверь и протягивая мне руку. – Ну, как сегодня ваш пальчик?
   – Замечательно, – вполне искренне ответил я. – Совсем не болит.
   Я совсем забыл, что надо прихрамывать.
   – Жуткая, доложу вам, штука эти вросшие ногти, – сказал он. – Несколько лет назад сам страдал. Боль была просто невыносимая.
   – Я в этом смысле везунчик, все заживает быстро, как на собаке, – сказал я. – Итак, чем могу помочь?
   Он отступил в сторону, и я прошел мимо него в прихожую квартиры Геба. Я все еще считал ее квартирой Геба, хотя формально она принадлежала теперь мне или будет принадлежать в скором времени.
   – Так вы уверены, что у мистера Ковака не было никаких личных финансовых проблем? – спросил детектив, затворив входную дверь.
   – Нет, не уверен. Но у меня нет никаких оснований полагать, что они у него были. А почему вы спрашиваете?
   Он подвинул ко мне стопку бумаг.
   – Что это? – спросил я.
   – Банковские выписки по кредитным картам, – ответил старший инспектор.
   – И что с того?
   – У мистера Ковака было более двадцати кредитных карт, и, согласно этим выпискам, на момент его смерти по этим картам он задолжал около ста тысяч фунтов.
   Я просто ушам своим не верил. И не только потому, что у Геба столько долгов, но что все они скопились на кредитных картах. Уж если кто и знал, как это сложно и дорого – получить кредит на пластиковую карту, так это финансовый консультант. Среднегодовой процент по кредитным картам обычно составляет от шестнадцати до двадцати, иногда даже до тридцати. А потому брать деньги в долг по кредитной карте – это вообще полное безумие. По такому большому долгу ему приходилось выплачивать около полутора тысяч в месяц. Это составляло примерно половину месячной зарплаты Геба, после всех налоговых и страховых вычетов, разумеется.
   И если у Геба накопилось долгов по кредитным картам около ста тысяч, это, в свою очередь, означало, что квартира его заложена и перезаложена. А значит, в конечном счете она перейдет не мне, а банку.
   А ведь при этом в кармане у него всегда было полно наличных. Он был экстравагантен даже в тратах, постоянно ходил в обновках, обедал в дорогих ресторанах. Как-то странно все это.
   – А нельзя ли мне взглянуть на них? – спросил я старшего инспектора и потянулся к бумагам.
   Тот пододвинул мне кипу. Я просмотрел три или четыре выписки. Баланс на каждой кредитке был очень высок, в некоторых случаях почти дотягивал до максимума, но общая картина так и не прояснялась. Я просмотрел остальные выписки. То же самое.
   – Не заметили здесь ничего необычного? – спросил я.
   – А что я должен был заметить? – отозвался Томлинсон.
   – За предыдущие месяцы никаких выплат по процентам. Все эти долговые обязательства, судя по этим документам, они новые.
   Я перевернул одну выписку, просмотрел детализацию расходов и с изумлением обнаружил, что Геб потратил за один месяц в общей сложности сто тысяч фунтов. Причем не на какие-то там крупные покупки, то была плата за множество ставок по Интернету, за посещение сайтов казино в режиме онлайн. Чертова уйма ставок. Я просмотрел все выписки – везде то же самое. Причем по большей части ставки он делал скромные, но раз или два доходило до нескольких тысяч. И лишь немногие из тотализаторов возвращали выигранные деньги на счет, в большинстве случаев наблюдался дефицит. Словом, Геба можно было назвать не победителем, а неудачником – за один только месяц он проиграл около сотни тысяч фунтов.
   Все выписки вполне недвусмысленно свидетельствовали о том, что баланс за предыдущий месяц был восстановлен полностью и вовремя. Я произвел вычисления в уме. Получалось, что, будучи должен почти сто тысяч, Геб выплатил примерно такую же сумму по своим долгам за один только март. Где же он взял столько денег? И откуда, черт побери, у него было столько времени, делать такую уйму ставок на всех этих сайтах, да еще оперируя множеством кредитных карт и работая при этом в «Лайал энд Блэк»? Нет, это просто уму непостижимо.
   Как говорила Клаудия, никогда не знаешь, на что способен твой лучший друг. Возможно, именно такая вот заядлая игра онлайн на тотализаторе и стала причиной убийства Геба? Но с другой стороны, поступления на его счет в случае выигрышей были весьма скромны – из-за таких денег не убивают.
   – Я бы хотел, чтоб вы взглянули еще на несколько вещей, – сказал инспектор. – Может, поможете мне разобраться?
   Он развернулся и пошел по коридору, затем свернул влево, к двери. Я последовал за ним.
   Гостиная Геба была обставлена по-холостяцки, примерно половину помещения занимало одно большое и глубокое кресло перед огромным плоским экраном телевизора, вмонтированным в стену. В дальнем конце размещался письменный стол, с ноутбуком, принтером и тремя стопками бумаги в металлических корзинах.
   Старший инспектор хотел, чтоб я взглянул на некоторые из этих бумаг.
   – Нам необходимо ваше разрешение как душеприказчика мистера Ковака на то, чтоб изъять часть предметов, которые могут пригодиться в расследовании. Вот эти бумаги, к примеру. Но сперва хотелось бы знать ваше мнение.
   И он протянул мне два листа бумаги, исписанные с обеих сторон колонками цифр – судя по всему, то были даты, а рядом значились какие-то суммы. Еще одна колонка состояла из заглавных букв.
   – Скажите, они имеют отношение к работе мистера Ковака?
   Я бегло проглядел листы.
   – Сомневаюсь, – ответил я. – Они написаны от руки, а мы все делаем на компьютере. Думаю, здесь обозначены какие-то денежные суммы, – я указал на центральную вторую колонку. – Ну а эти цифры похожи на даты.
   – Да, – кивнул он. – Я тоже так подумал. Но вы понимаете, что все это значит?
   – Возможно, они соответствуют суммам, указанным в выписках по кредитным картам?
   – Нет. Я проверял. Никакого совпадения по цифрам.
   – А как насчет выписок за прошлый месяц? – предположил я. – Большинство дат относятся к прошлому месяцу.
   – Мы не нашли никаких других выписок, только те, которые вы уже видели. Но некоторые из дат в этом списке значатся в выписках, а вот суммы указаны совсем другие.
   – Тогда, боюсь, ничем не могу помочь, – сказал я. – Мне эти суммы ничего не говорят. К тому же они слишком малы и не могут иметь ничего общего с работой мистера Ковака. Мы оперируем тысячами, даже десятками тысяч. А здесь, по большей части, сотни. – Я еще раз взглянул на списки. – Может, третья колонка – это инициалы?
   Инспектор посмотрел.
   – Вполне возможно. Узнаете какие-то из них? Ну, к примеру, там могут быть указаны имена и фамилии ваших коллег, нет?
   Я снова пробежал глазами списки.
   – Не вижу.
   – Хорошо, – сказал он, словно приняв какое-то решение. – Тогда с вашего разрешения мы забираем эти бумаги, выписки по кредиткам, компьютер мистера Ковака и все эти остальные предметы.
   И инспектор взмахом руки указал на коробку, стоявшую возле стола. Я подошел, заглянул в нее. Там лежали американский паспорт Геба, телефонная книжка, настольный дневник и целая папка банковских выписок. Печальное зрелище.
   – Забирайте, – сказал я. – Но известно ли вам, что через этот компьютер вы не получите доступа к рабочим файлам мистера Ковака?
   – Так я и думал.
   – Вернее, он мог получить доступ к офисным файлам и электронной почте через свой ноутбук, но никакой информации на хранение там не оставалось. Его ноутбук служил лишь ключом и экраном просмотра к главному компьютеру фирмы на Ломбард-стрит.
   – И тем не менее, – заметил старший инспектор, – это входит в наши обязанности, просмотреть данное устройство. Возможно, в нем отыщется информация, имеющая отношение к его смерти. Надеюсь, вы не против?
   – Ну, разумеется, нет, – кивнул я.
   – Вот и отлично, – сказал он и уложил ноутбук в коробку к остальным предметам.
   – Могу ли я сделать копии тех счетов по кредиткам, пока вы их не забрали? Ведь одна из первых задач душеприказчика сводится к тому, чтоб закрыть банковские счета и расплатиться с долгами покойного. Хотя одному Господу известно, откуда я возьму сто тысяч. Сколько денег у него в банке?
   – Не так много, – ответил старший инспектор.
   – Не возражаете, если я посмотрю? – спросил я.
   – Ничуточки, – ответил он. – Насколько я понял из объяснений адвоката мистера Ковака, все эти деньги теперь ваши.
   Я достал из коробки пачку банковских распечаток и просмотрел самые последние. Баланс был приличный, но, как и говорил старший инспектор Томлинсон, ничего похожего на сумму в сто тысяч фунтов здесь не наблюдалось. Скорее всего, лишь десятая часть. Я расправил последний банковский документ, вложил его в принтер на столе, сделал копию. А затем сделал копии со всех документов по кредиткам, а также с двух листов бумаги, исписанных непонятными цифрами и буквами, и отдал оригиналы полицейскому.
   – Благодарю вас, – сказал он. – Теперь, пожалуйста, распишитесь вот на этом бланке, ну, в том, что даете нам разрешение на вывоз всех этих предметов, а я выдам вам отрывной талон.
   Он протянул мне бланк, я расписался, а талон сунул в карман.
   – Чертова бумажная работа, – проворчал он, забирая бланк. – В наши дни приходится быть крайне осторожным, соблюдать все до последней буковки, на тот случай, если какой-то там выскочка адвокат вдруг заявит в суде, что улики были добыты незаконным образом, а потому к рассмотрению не принимаются. Это просто кошмар какой-то, скажу я вам!
   «Но все лучше, – подумал я, – нежели полицейские будут шастать где им заблагорассудится в своих ботинках двенадцатого размера и хватать все подряд без разрешения и без всяких на то оснований».
   Он сложил в коробку и свои бумаги.
   – А теперь, мистер Фокстон, – сказал он, – я бы попросил вас пройтись по квартире и убедиться, что мы не наделали здесь беспорядка, а заодно проверить, все ли на своих местах. Может, чего не хватает?
   – Я с удовольствием посмотрю, – начал я, – но дело в том, что мне никогда не доводилось бывать здесь прежде, а потому я не знаю, как выглядела квартира до вашего появления.
   – И все же, – продолжал настаивать он и указал на дверь.
   Я бродил по квартире – он топал за мной по пятам, – заглянул в каждую из спален, в ванную, на уютно и удобно обставленную кухню. На мой взгляд, все вроде бы было на месте. Хотя, конечно, на самом деле вряд ли.
   – Вы уже все здесь обыскали? – спросил я.
   – Ну, не слишком старательно в плане материалов для судмедэкспертизы, – ответил он. – Ни полы не осматривали, ни дырки в стенах, ничего такого. Но тщательно искали все, что могло бы нам помочь узнать причину, по которой его убили. Ведь мистер Ковак был жертвой, а не преступником.
   – А как вы попали в квартиру? – спросил я, когда мы шли по коридору. – На входной двери вроде бы нет следов взлома.
   – В кармане брюк мистера Ковака были ключи.
   Тут я снова представил, как Геб, холодный и молчаливый, лежит в холодильнике морга.
   – А как насчет похорон? – спросил я.
   – Что «насчет похорон»?
   – Полагаю, это теперь моя обязанность – организовать похороны.
   – Только после того, как коронер выдаст тело, – сказал он.
   – А когда это будет?
   – Пока не знаю, – ответил он. – Официальная идентификация еще не проводилась.
   – Но ведь я сказал, кто он.
   – Да, сэр, – иронично заметил он. – Я это знаю. И уверен, что все мы знаем, кто он такой, поскольку вы нам сказали, но вы же не родственник, да и знали его всего каких-то пять лет. Вам он мог назваться Гебом Коваком, что вовсе не означает, что это так и есть.
   – А вы, как я посмотрю, очень подозрительны, инспектор.
   Кажется, я это ему уже говорил.
   Он улыбнулся.
   – Мы все еще пытаемся разыскать его родственников, но безуспешно.
   – Знаю, что он жил в Нью-Йорке до того, как переехал в Англию, – сказал я. – Но вырос в Кентукки. В Луисвилле. По крайней мере, так он рассказывал.
   «Неужели я теперь даже в этом усомнился?»
   – Да, – сказал старший инспектор. – Мы связывались с нашими коллегами в Нью-Йорке и Луисвилле, но пока что они не смогли найти хоть кого-то из членов семьи. Очевидно, родители его умерли.
   – Так вы не знаете, когда могут состояться похороны?
   – Сейчас не скажу, – ответил он. – Думаю, не раньше чем через несколько недель. Возможно, его останки придется отправлять в Соединенные Штаты.
   – А я как душеприказчик тут ничего не решаю? – спросил я.
   – Ну, все зависит от официальной идентификации. Пусть этим занимается коронер. А пока что, если вдруг вы вспомните что-то, что может помочь нам в расследовании, пожалуйста, позвоните мне. – И он достал из кармана визитку. – Можете звонить на мобильник. Обычно он включен, а если не дозвонитесь, оставьте сообщение.
   Я положил визитку в бумажник, старший инспектор Томлинсон подхватил коробку с уликами.
   – Вас домой подвезти? – осведомился он.
   – Нет, спасибо. Хотел бы немного тут оглядеться. А потом пойду на автобус.
   – Смотрите не перенапрягитесь с этим вашим ногтем, – сказал он. – Со мной был именно такой случай, несколько недель ушло, чтоб поправиться.
   – Обещаю, буду осторожен, – кивнул я, еле сдерживая улыбку. На самом деле, выйдя отсюда, я собирался вовсе не домой, а в контору. – Вот только как я запру потом дверь?
   

notes

Примечания

1

   «Гранд нэшнл» – крупнейшие скачки с препятствиями в Великобритании, проводятся ежегодно весной на ипподроме Эйнтри близ Ливерпуля.

2

   Вилли Шумейкер (1931–2003) – американский жокей, один из самых успешных в мире.

3

   Фрэнки Деттори (р. 1970) – итальянский жокей, самый титулованный в истории.

4

   Флоренс Найтингейл (1820–1910) – сестра милосердия и общественный деятель Великобритании. В Крымскую войну организовала в Турции уход за ранеными солдатами.

5

   «Энрон Корп» – ныне не существующая американская энергетическая компания, стала банкротом в 2001 г.
Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

<>