Назад

Купить и читать книгу за 100 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Люблю сильнее жизни. Маленькие истории о большой любви

   Сборник замечательных историй – милых, романтичных, полных оптимизма и веры в чудо. Историй о любви и о людях, в жизнь которых она пришла – чтобы изменить их навсегда.


Наталия Никишина, Нина Мальчик, Диляра Шкурко Люблю сильнее жизни. Маленькие истории о большой любви

   © Никишина Н., 2013
   © Мальчик Н., 2014
   © Шкурко Д., 2014
   © Shutterstock.com / Deborah Kolb, обложка, 2014
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2014
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2014
   Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Девочки
(вместо предисловия)

   Книга, которую вы держите в руках, – ПОЗИТИВНАЯ.
   Даже если в рассказах этих трех авторов – женщин очень разных, но, без сомнения, интересных и своей судьбой, и своим жизненным опытом – не будет однозначно счастливых хеппи-эндов, в них всегда будет ВЫХОД и РЕШЕНИЕ. Выход из сложных жизненных коллизий, решение проблем, которые подстерегают нас каждый день. А, возможно, всю жизнь. Ведь эта книга – о женщинах. И написана она теми, кто много лет посвятил себя именно этой, такой простой и такой космической во всем ее многообразии, теме. Ибо все три писательницы – любимые авторы популярных женских изданий. Наверное, поэтому в их рассказах так важен психологический фактор, решение внешних проблем путем переоценки внутренних. Иногда именно этого взгляда «внутрь себя» так не хватает, чтобы понять мир и свою роль в нем. То, что предлагают авторы, – именно такой взгляд.
   Увидеть себя в новом качестве, понять, чего тебе не хватает, или же избавиться от переизбытка негатива. Или же просто полюбить себя и окружающих такими, какие есть.
   Герои и героини рассказов, как и сами авторы, очень разные, как и решения, которые они принимают, сталкиваясь с суровой реальностью. А вот реальность – узнаваема и близка.
   Она – сегодняшняя, из жизни современных женщин и мужчин, занятых борьбой за «хлеб насущный» и поиском своего «места под солнцем». И, конечно же – любви! И той романтики, которой порой нет места в этой повседневной жизни и в этой борьбе.
   И какими бы разными ни были авторы – Наталья Никишина, Диляра Шкурко и Нина Мальчик, – они солидарны в одном: любовь, дружба, порядочность, доброта, поиск себя и своего предназначения – это то, без чего жизнь останавливается, становится пресной и… ошибочной.
   Исправить ошибки – можно.
   Начать все заново – никогда не поздно.
   Потерять, чтобы найти, – реально!
   Книга – об этом…

   Но для меня она еще и о том времени, когда все три автора работали в одном журнале, под одной крышей и каждое утро, входя в редакцию, говорили друг другу: «Привет, девочки!»
   И поэтому, говоря об авторах этой книги, я бы продолжила так…
   …Вот мы и встретились, девочки!
   Собственно говоря, встретились мы очень давно – лет пятнадцать назад.
   Волею судьбы просто сошлись в одной редакции одного популярного журнала.
   Действительно – «одного», потому что на то время других популярных глянцевых журналов для женщин просто еще не существовало. Но существовал яркий стереотип: в ТАКИХ журналах работают небожительницы, которые не вылезают из спа-салонов, парикмахерских, питаются исключительно нектаром и лениво покручивают руль собственных «мерседесов».
   Ну, в общем, все как в кино! Интриги, романы, поклонники и коварные конкурентки, готовые растоптать тебя острыми пятнадцатисантиметровыми каблучками.
   Откровенно говоря, я думала точно так же.
   И когда с неким трепетом переступила порог редакции, где мне предстояло работать, именно так все себе и представляла: вот сейчас вылетят мне навстречу феи в шелках-мехах-бриллиантах да как защебечут на своем небесном языке – «про любовь-морковь и марципаны».
   А что оказалось на деле?..
   А то, что все «девочки», с которыми вас познакомит эта книга, оказались обычными труженицами-журналистками. Они, как некогда пела Пугачева, «так же как все, как все, как все…» просыпались утром по будильнику, на скорую руку готовили завтрак для семьи, толкались в транспорте, мчались на интервью, а дома до ночи стучали клавишами, чтобы журнал вышел красивым, полезным, интересным.
   И каблучками не затоптали.
   И плечо, когда надо, подставляли.
   И откровенности было предостаточно, и проблем, и недоспанных над статьями и верстками ночей. И забот не только о сиюминутном хлебе насущном, но и друг о друге. И все было по-честному – так, как и писали все эти годы для других: о шалостях подрастающих детей, о проблемах с мужьями-свекровями, о прекрасных фантазиях и жесткой реальности.
   Плакали и смеялись вместе. И всё друг о друге знали. Ну или почти всё…
   В общем, выросли в одной общей, хоть и «глянцевой», песочнице.
   И разлетелись из нее так же – волею судьбы. Которая, как известно, любит подбрасывать сюрпризы.
   Вот, например, как эта книга, под обложкой которой мы и встретились, девочки!
   Откровенно говоря, я была уверена, что именно так когда-нибудь и будет. Ведь каждая из вас получала тонны писем от восторженных читательниц, которые ждали «продолжения». Продолжения рассказов и… жизни, которая, как известно, на месте не стоит.
   Продолжения передачи вашего опыта, вашей доброты, душевности и веры в лучшее.
   Ведь именно такие жизненные установки вы выносили на страницы журнала и продолжаете нести: кто успешно работая в кино, кто – в журналистике.
   Совершенно очевидно, что эта книга вызревала, как яблочко на деревце!
   Деревце крепло, яблочко наливалось соком. А ваши многочисленные поклонницы-читательницы терпеливо ждали, когда же созреет…
   Что ж – ловите!
   И на этот раз я, как бывший «заместитель главного редактора» того популярного журнала, не буду иметь никакого права голоса и ни разу не вмешаюсь ни в одну строчку (эх, была у меня и такая малоприятная «редакторская» обязанность). А просто буду читать вместе со всеми.
   И снова радоваться нашей встрече.
   А чтобы вас полюбили те, кто «ходил пешком под стол», когда все это начиналось, предлагаю… перейти на личности!

Диляра

   – Диляра Шкурко… Довольно-таки загадочная личность, – предупредила меня главный редактор, знакомя с коллективом редакции популярного журнала, – самодостаточная. Пишет о… сексе.
   Я тихо ойкнула и начала ждать встречи. Представила: вот сейчас зайдет в кабинет эдакая вызывающая блондинка в коротюсенькой юбчонке. Не исключено, что в высоких сапогах и колготках в «сеточку». С килограммом косметики на лице. Ну, если «пишет о сексе» – значит, должна соответствовать!
   Откуда мне, новичку, было знать, что именно «скрытые ресурсы» и тонкие нюансы непростой темы (которая во все времена интересовала читательниц) и создают элегантность, которая оказалась присуща этой самой «загадочной Диляре».
   Парадокс: немногословная, с тихим голосом и спокойными интонациями, без вызывающего макияжа и прочих атрибутов, Диляра обладает той внутренней магией, которую называют «харизма», и тем редкостным даром, что носит название «стиль».
   Она – человек, как на мой «тогдашний», так и «теперешний» взгляд, с большим чувством собственного достоинства и глубокой внутренней культуры.
   Звучит, конечно, несколько казенно, но это первое впечатление осталось до сих пор. Значит – так оно и есть. Проверено временем!
   Ну да, Дилярка, через пятнадцать лет признаюсь: восхищались твоей сдержанностью, каким-то мудрым спокойствием, учились твоей независимости, манере «держать марку» и лицо!
   И… вот так же одеваться – стильно и как-то независимо от моды.
   И еще тем «скрытым ресурсам», которые таятся в тебе.
   И тому, как ты трепетно относишься к украинской культуре и как бережешь традиции своего народа.
   И тем парадоксам, которыми ты наделяешь своих героинь:
   «…Взглянув в зеркало, я спохватилась – опять складка между бровями! Я открыла баночку с фирменной маской anti-age. Тщательно втирая в лоб зеленую массу, я перебирала в уме варианты. Хорошо бы с помпой выйти замуж – за неимением олигарха, можно и за скандального художника или даже политика. А потом с такой же помпой развестись. Это банально, но говорить об этом будут – месяца три. Можно выиграть какой-нибудь престижный музыкальный конкурс. Но продюсер и так стонет, что расходов на меня больше, чем доходов от меня. Можно принять участие в какой-нибудь звездной телепрограмме – съездить на необитаемый остров, войти в клетку с тигром, освоить коньки… Но все это было, приелось и надоело. Нужно придумать что-то такое, чтобы все вздрогнули. И зажмурились. А когда открыли глаза, схватились за сердце.
   И тут меня осенило. Я даже перестала массировать межбровье – настолько простым и гениальным показалось мне то, что я должна сделать для упрочения своих позиций в шоу-бизнесе. Я должна умереть…».
   Это говорит одна из героинь рассказа и проходит сложнейший путь духовной зрелости. Но так элегантно и так легко, что, зачитываясь, уверена, каждая из нас найдет в себе черты этой неудавшейся звезды шоу-бизнеса, но вполне сложившейся личности.
   Прорисовка этого пути – ненавязчивая, почти акварельная – в каждом из представленных здесь рассказов Диляры Шкурко. Искать себя, свое предназначение, совершенствоваться и все время стремиться к новому – вот, пожалуй, то, что присуще и самому автору.
   Впрочем, дадим слово самой Диляре:
   – Я пою в этно-ансамбле «Талир». В переводе с татарского это означает «серебряная монетка». Для меня это реализация не только ностальгического чувства, но и тяга к общечеловеческим, общекультурным, почти языческим корням! Наша татарская мелодика строится на сложных пентатониках, которым больше десяти тысяч лет!
   Я всегда стараюсь подчеркнуть свою «восточность»: крашусь так, чтобы выделить специфический разрез глаз, включаю в гардероб национальные одежки: читек (это кожаные сапоги с вышивкой), калфак (бархатная шапочка с вышивкой), бархатные жилеты…
   Сейчас пишу сценарии – к лирическим комедиям. В них главные герои, преодолевая все препятствия, все-таки находят путь к счастью. Считаю, что в наш век прагматизма, скептицизма и пофигизма – это хороший мотиватор.
   А еще у меня есть хобби: где бы я ни оказалась, наблюдаю за случайными прохожими или попутчиками, придумываю им проблемы и пытаюсь смоделировать выход из них.
   Мечтаю выработать такое мировосприятие – философское, созерцательное, чтоб отстраненно наблюдать за происходящим вокруг и объективно оценивать поступки, намерения и желания людей. Но понимаю, что такой абстрагированный уровень восприятия действительности мешает профессиональному подходу к реальности…
   Вот этот «профессиональный подход к реальности» и невозможность воспринять ее «абстрагированно» – та тонкая грань, на которой балансирует автор.
   А вместе с ней и героини – сложные, ищущие и своеобразные. Которых иногда называют «ненормальными», но без которых мир стал бы черно-белым, а реальность – серой и посредственной.
   «…В моем кармане уже тесно от разноцветных камушков и стеклышек. А их еще так много на этом пустынном пляже – зеленоватых, розовых с блестящими прожилками, серо-лиловых с в краплениями кварца… И у каждого наверняка своя история. Если бы я была Андерсеном, я бы вытащила все эти истории наружу. Например, розовый, конечно, вобрал в себя отсвет зари… когда двое стояли, направив друг на друга пистолеты, а третья прижимала к лицу кружевной платок… которому суждено окраситься кровью… одного из них…
   Но до Андерсена мне, конечно, – как до луны. Я всего лишь Лера Голубева. Ненормальная… Так сказала мама, когда я объявила ей, что на выходные собираюсь на море. Нет, сначала она сказала, что на эти деньги можно купить зимнее пальто и сапоги, а потом, когда узнала, что билеты уже на руках, вынесла вердикт: ненормальная».
   «А мне надо еще заехать на Птичий рынок – купить котенка. Я буду искать белого с черными пятнами на лбу и правой лапке…»

Наташа

   – А это наша звезда! – сказала главный редактор, перелистывая передо мной страницы, где значилось имя «Наталья Никишина». – Очень талантливая, но ее нужно подгонять – творческая личность, сами понимаете…
   Что такое «творческая личность», я понимала прекрасно. Непонятно было одно: как можно «подгонять звезду»?! А ведь действительно: чуть ли не половина писем, которые приходили в редакцию, предназначались именно ей, а некоторые даже были «опечатаны» горячими поцелуями, сделанными губной помадой прямо на конвертах!
   Первое впечатление: не Наташа вовсе, а Наталья Владиславовна – кустодиевская женщина, рожденная аж в Тамбове! Уверенный голос, очки на кончике носа. Серьезна-а-ая.
   И это ее-то мне доведется «подгонять»? По-моему, нужно готовиться к обратному.
   Но вот Наташа застенчиво протягивает мне книжку своих стихов. «О, Господи, она еще и сочиняет», – в первый момент думаю я с тоской, понимая, что прочитать книжку необходимо.
   И не только прочитать, но, как вежливому человеку, еще и мнение свое высказать.
   А вдруг там будет про «любовь-морковь», о чем говорить?..
   Но уже через час после знакомства я с удовольствием набираю номер Наташиного телефона и без всяких объяснений цитирую моего любимого Бориса Чичибабина:
– Когда с тобою пьют,
Не разберешь по роже,
Кто праведник, кто плут,
Кто попросту – хороший.
Мне все друзья – святы.
Я радуюсь, однако,
Почуяв, что и ты
Из паствы Пастернака!

   – Правда? – растроганно выдыхает в трубку Наташа.
   И мы понимаем друг друга без лишних слов.
   Стихи у Наташи – замечательные, настоящие.
   И не только потому, что она в свое время закончила литературный институт имени Горького, но – по своей сути. И горькие, и мудрые, и душевные.
   Впрочем, все это присуще и ее прозе. И ей самой, кстати, тоже.
   «Идет Никишина!» – оповещал кто-то из редакции, и это звучало почти так, как «Штирлиц идет по коридору!». Что это означало? То, что через несколько минут редакция наполнится смехом, шутками, какими-то необычайными историями о самых обычных вещах. И мы все увидим, как будни превращаются в праздник, а женщины – в сказочных принцесс. И все разбитые сердца моментально склеятся, без единой щербинки…
   «Женщины с разбитым сердцем живут по-разному. Некоторые даже не догадываются, что с ними произошло. Они пьют чай, смотрят сериалы и обсуждают романы звезд. Ложатся спать. И во сне их вдруг охватывает всепоглощающая нежность, и они просыпаются с мокрыми от слез щеками. Но никогда не помнят своих снов. Другие, наоборот, чувствуют свое несчастье ежеминутно, и гримаса страдания не сходит с их лица… Они дрожат над осколками прошлого. Перебирают их беспрестанно и в конце концов превращаются в невыносимых зануд…»
   А потом Никишина предлагает чудо. Выход. Надежду. Место и время встречи: «У Аси будет красивая, сложная и интересная жизнь. Но всегда она будет помнить этот длинный вечер, когда в мартовских сумерках человек ее судьбы, похожий на выросшего Гарри Поттера, произнес волшебное слово и разбил невидимое стекло, чтобы освободить ее навсегда».
   И вот что удивительно: те, кто забрасывал ее письмами, чаще всего констатировали: «У меня вышло именно так, как вы написали!» По-моему, это лучшая похвала, которую может услышать автор. Автор, который живет и дышит в унисон со своими героинями и который многому знает цену. И многому может научить или же… просто сломать стереотипы.
   И уложить одну маленькую жизнь в сотни больших трагикомедий.
   «Классика тем и хороша, что цитаты в ней есть на любой случай жизни. В комнате орала попса. За окном пел скворец. Подруги хохотали и прикидывали, где взять денег на свадебные платья и не отделаться ли одним на двоих…»

Нина

   – Нина намоталась по гарнизонам, жена военного… – охарактеризовала главный редактор еще одну мою будущую коллегу по перу. – Пишет замечательно. Светская женщина!
   Вот ее-то, «ту, что намоталась по гарнизонам», еще не видя, я опасалась больше всего.
   Объясню почему. Дело в том, что у меня сложился нелицеприятный стереотип об офицерских женах: кухонные разговоры, интриги от нечего делать, а еще – бигуди под шифоновой косынкой, отставленный мизинец и почему-то – примус в коммунальной казенной квартире… И вот теперь, очевидно, эта самая Нина решила излить, так сказать, свой жизненный опыт на страницах женского журнала.
   Сейчас я специально сгущаю краски, чтобы сразу перейти к конечному результату: как парочка сиамских близнецов, мы в одной связке до… сегодняшнего дня. И если Диляра и Наташа теперь плотно заняты в кино, то Нина – один из ведущих авторов украинской версии журнала «Караван историй».
   И вот что до историй – то их у Нины множество. Ибо действительно: жизненный опыт зашкаливает. Ну представьте себе нежную и действительно «светскую» по всем параметрам женщину, которая имеет звание… мичмана военно-морского флота!
   Нина – одна из тех экзотических личностей в редакции, которая видела северное сияние, – не один год жила в условиях полярной ночи и любовалась неимоверной красотой усеянных багульником сопок. А что означали для нее бесконечные переезды с места на место, когда душа рвалась домой, в родной Киев, а дети долгое время считали, что яблоки растут… в ящиках с бабушкиными посылками?!
   А что означает: после множества лет скитаний вернуться в родной город и…
   И – ничего!
   Все нужно было начинать заново, с чистого листа.
   И вот этот «чистый лист» действительно перестал быть для Нины пустой метафорой. Она просто вставила его в пишущую машинку!
   И случилось чудо: первый же ее рассказ был напечатан в… московском «Космополитене».
   А дальше почти как в сказке: «золушка» оттаяла от северных снегов, сменила фартук на элегантное платье и по полному праву оказалась на балу. То есть в редакции популярного журнала. Без «нужных связей» и «полезных знакомств», даже без специального журналистского образования. Так как все, что пережила и что накопила в душе за годы странствий, словно само по себе полилось на «чистый лист». А с него – в души тех читательниц, которые в первую очередь искали на страницах свежего номера журнала веселую фамилию – Мальчик.
   Кстати, именно Нине дала свое последнее интервью блистательная Людмила Касаткина, «укротительница тигров» и легенда советского кино. Ей, и после нее – никому!
   Именно с ней тяжело заболевшая Людмила Гурченко, превозмогая температуру, поделилась секретами и волнениями своих последних, таких сложных, лет.
   Наверное, не найдется ни одной значительной персоны в отечественной культуре, которой Нина не могла бы позвонить «среди ночи». И – проговорить до утра!
   А все потому, что после каждого своего интервью Нина врывалась в двери редакции с возгласом: «Девочки! Я влюбилась!» И не важно, кто это был – Ада Николаевна Роговцева, или Александр Пономарев, или София Ротару, или братья Кличко.
   Важно было это состояние влюбленности, которое никогда не покидало ее.
   Влюбленности в жизнь. В природу. В людей, с которыми сводит судьба.
   И в своих героев, у которых – море историй. И которые «…жили на одной улице, в одном доме. Оба любили кофе с корицей, французское кино, горные лыжи и были безраздельно преданы своим половинам. При этом один напоминал тихую заводь, а другой – бурлящий водопад. Никто из них и представить не мог, что в небесах вот-вот совершится невероятный вираж и сведет их жизненные орбиты в одну».

   Приятного чтения!
   Ирэн Роздобудько

Наталья Никишина

Принцесса Шиповник

   Снег, первый и слишком ранний, выпал утром. Коснулся души детским ощущением праздника. Но к концу дня растаял. Лужицы пахли чистой талой водой, а еще сильнее был запах опавших недавно листьев. Она пошла пешком через чужие дворы, по мостику над каналом. Вода внизу была темная, почти черная. Постояла, посмотрела. Одиночество накатывало вместе с сумерками. Еще один день прошел. Пока она шла пешком, день, проведенный в офисе в скучной суете деловых бумаг и звонков отступил, смягчился… И даже неизбежная пробежка рысцой сквозь толпу в подземном переходе, с усталыми торговками, бомжами, нищими, сквозь запах колбасы, чужой грязи, сладкий и тленный запах лилий с цветочного лотка, сквозь ругань, говор, надсадный ор музыки – даже это ежедневное вынужденное прикосновение к такой унылой, реальной жизни почти ушло, рассеялось. Нужно было идти домой. Окна ее квартиры светились оранжево, уютно. Маленькая крепость среди других таких же спрятанных в кирпич и бетон крепостей.
   Стася открыла книгу. И ощутила окончательное умиротворение. Все встало на свои места. Здесь, в реальном мире, еще продолжала зудеть на кухне мама, телевизор молол что-то то ли про выборы, то ли про экономическую ситуацию в стране… А в книге, в которую она бросилась, словно в воду, гномы, эльфы и драконы окружали ее, плелись дворцовые интриги, свершалась волшебная месть и любовь подступала к героине великим дышащим морем. Стаська улеглась поудобнее, устроила подушку под щеку и машинально взяла со столика конфету. Сейчас произойдет что-то особенно интересное: недаром Деве снился странный сон. И в этот совершенно неподходящий момент в ее комнату вошла мама:
   – Станислава! Закрой свои дурацкие сказки и выслушай меня! – Голос у мамы был раскаленный. Видимо, она накачала себя еще до того, как дочь пришла с работы, и теперь не отцепится ни за что.
   – Я слушаю. – Стася обреченно закрыла том в яркой обложке и уселась на диван, поджав ноги.
   Мама выбрала позицию следователя и уселась напротив.
   – Стася, дочь! – торжественно начала Виктория Ивановна. – Посмотри на свою жизнь!
   Стася поняла, что сейчас польется знакомая до боли песнь про ее неправильную жизнь, и отключила слух, сохраняя при этом заинтересованное выражение лица. Все, что скажет мама, Стася знала наизусть. И вместо того чтобы слушать маму, она задумалась о том, почему бы Сапковскому не продолжить бесконечное повествование о Ведьмаке Геральте и маленькой Цири. Обидно как-то остаться без них. Хорошо, что она нашла среди космических опер и приключений звездных наемников роман какого-то Чередина про славные дни могучего государства на краю Вселенной и прекрасную Деву – победительницу темных теней.
   – Это полный паралич воли! – донеслось до нее, словно сквозь вату. Стася очнулась и прислушалась. – Ты живешь, как во сне, твое увлечение этим идиотизмом, которое ты именуешь книгами, выглядит просто нелепо. Ведь тебе тридцать лет, Стася!
   Вот именно – тридцать. И она заслужила, чтобы в ее жизнь не вмешивались. В конце концов, именно она кормит их семью. Семья состояла из бабушки – Татьяны Васильевны, мамы – Виктории Ивановны и самой Стаси.
   Дед оставил бабушку, уехав по комсомольской путевке строить что-то очень важное для всей страны. Там, в этом замечательном месте – то ли в Сибири, то ли на Дальнем Востоке – нашлась другая женщина, и бабушка с уже родившейся мамой Стаси осталась без мужа. Потом мама выросла, и ее в свою очередь оставил Стасин отец, уехавший за длинным рублем в Якутию. Такая уж была в их семье традиция. И даже Стася успела, согласно этой традиции, постоять на вокзале, глотая слезы, поскольку ее первый возлюбленный, а точнее жених, тоже уехал. Но в прямо противоположном направлении. То есть на Запад.
   Женщины Стасиной семьи составляли почти идиллическое трио. Бабушка рыдала, как виолончель. Мама визжала, как скрипка. А Стасе оставались паузы. Вот и сейчас Станислава молчала. Зато подключилась возникшая на пороге комнаты бабушка:
   – Стасенька, послушай меня: молодость проходит. Нужно же как-то шевелиться, общаться с кем-нибудь… Таня вон уже развелась два раза! Машка вообще в Израиле, даже Вадечка, убогий, господи прости, и то женился… Знакомые знакомых – театр теней закружился вокруг хороводом… Никогда не виденные ею дети бабушкиных подруг и их внуки, все замужние и женатые, с розовыми умилительными детками, вызванные оттуда, из неведомых пространств, бабушкиным заклинанием, требовали чего-то и тянули к ней ручонки. «Пошли вон!» – мысленно прикрикнула на них Стася. И лениво защитилась:
   – А мои подруги все не замужем. Сейчас рано замуж никто не выходит. А рожать можно и в сорок. Вон Мадонна…
   – Мадонна! – в унисон заголосили мама и бабушка. – Да ей можно хоть в шестьдесят рожать! А твои девки – дуры. Вы так и будете, как три тополя на Плющихе до старости шуршать.
   Подруги у Стаси были очень разные. Одна из них звалась Марина и была не лыком шита. С непринужденностью собачки, задирающей ножку возле столба, она вела некое ток-шоу на кабельном телевидении. Вторая – Алена – напротив, с голубиной кротостью руководила какими-то курсами усовершенствования личной жизни с помощью энергии Вселенского разума. Дружили они со школы. И почему-то до сих пор все трое оставались одинокими. Возможно, это одиночество и крепило их дружбу. Алена со Стасей допытывали бойкую Маринку:
   – Ну, ладно мы – одни ж бабы вокруг! А ты? Телевидение! Это ж мужиков сколько!
   – Да какие мужики… – вздыхала Маринка и прищуривала густо накрашенные глазки, – то гей, то оператор с тремя детьми…
   – Ну а эти, кто на передаче у тебя?
   Марине не хотелось объяснять подругам, что телеканал захудалый, звезды в передаче у нее – редкость. Так, местные «звездишки». А люди, которые приходят на программу, волнуются, потеют и совсем не расположены в этот важный для себя момент затевать интрижку с ведущей.
   Так они и собирались на посиделки и девичники, обсуждали иногда какого-нибудь кандидата в мужья, рассказывали домашние и служебные новости, тихонько скучали… И сейчас, вспомнив эти пресные сборища, Станислава пожалела и себя и девчонок.
   А мама с бабушкой между тем все продолжали внушать, требовать и грозить грядущим одиночеством. Но, поскольку Стася молчала, постепенно перешли к перепалке друг с другом.
   – Порядочные матери сами дочерей замуж выдают. А ты, Вика только своей жизнью занята! – низко гудела бабушка.
   – Да, а по-твоему, в пятьдесят я должна поставить на себе крест?! Ты всегда хотела привязать меня к своей юбке. А я еще вполне живая! Я тоже хочу устроить свою судьбу! – высоким нежным рыданием отвечала мама.
   – Устраивай, устраивай, – ехидно завела бабуля на народный мотив, – с Обмылковым своим устроишь… Он тебе организует враз судьбу, такую устроит, что обрыдаешься еще! – Мама! Он не Обмылков, он Огарков! А тебе все были нехороши! Всю жизнь. Ты помнишь, как тебе Толик не нравился? А он теперь замминистра!
   – Вот потому и бардак в стране, что твой Толик замминистра! Что еще будет, когда он министром станет…
   И в этот момент в дверь позвонили и явился сам Обмылков, то есть Огарков. Мама отправилась на кухню, побыстрее кормить любимого. Огарков, ее бывший сослуживец, являлся обычно к ужину, а в выходные к обеду. Честь по чести приносил с собой пакетик чая «Липтон» и три пирожных. А иногда мама Вика уходила к нему, в его холостяцкую квартиру, и два дня наводила там порядок: мыла окна, вычищала кухню. Возвращалась домой сияющая, с планами грандиозного переезда. Но потом все как-то рассасывалось: Огаркова явно устраивало существующее положение вещей.
   Сейчас мама сюсюкала с любимым на кухне, бабушка принципиально включила телевизор на всю громкость, чтобы не слышать этого позора… А Стася, поплотнее затворив дверь, вернулась к великолепной судьбе прекрасной Девы: кажется, среди диких эльфов образовался претендент на ее руку…
   Ночью опять пошел снег. Стася выключила лампу и встала у окна. Снег ровный, чистый, как лист бумаги. В детстве и ранней юности Стася любила рисовать. Особенно был сладок первый миг, когда бумага еще не тронута. И можно покрыть ее вязью узора, гибкими линиями тел и цветочных стеблей. Она вспомнила один из своих давних рисунков, погребенный ныне где-то на антресолях со школьными табелями и старыми тетрадями. На белом картоне спала принцесса, а из ее груди выбирался искривленный ствол кустарника, дальше он разрастался, вился ветвями, листьями и укутывал собой все ее тело… Маринка тогда, увидев рисунок, охнула: «Здорово! Но чего это у тебя шиповник из нее растет?» Стася сморщилась: ох уж эта Марина со своей привычкой во всем искать правдоподобие! «Откуда я знаю? Так нарисовалось…» Тогда ей нравилась песенка про шиповник: «Белый шиповник – страсти виновник разум отнять готов… Для любви не названа цена, лишь только жизнь одна…» Стася слушала ее вновь и вновь.
   Любовь только подступала, только начиналась и жизнь впереди виделась такой яркой и глубокой, что захватывало дух… Она рисовала прекрасных дев и гордые замки. А кто их не рисует на нуднейшей географии или алгебре? Но рисунки получались совсем не такие, как ей хотелось бы. Она видела в мыслях гибких, стройных красавиц в буре кружев, бегущих кентавров, крылатых воинов… А выходили убогие подобия. Так и осталось у нее внутри: невозможность передать, неумение выразить…
   А жизнь происходила вокруг совсем не сказочная. Стася еще успела поступить в институт и бесплатно его окончить. Ей здорово повезло, что одной из дисциплин на отделении была информатика. В результате она сразу после института пошла работать не по специальности, которая никому не была нужна, а гувернанткой, что ли, для баб-бухгалтеров, которые при слове компьютер краснели и задыхались. Потом занималась внедрением новых программ на фирме и стала начальником отдела. Но компьютер остался для нее машиной, ящиком. У Стаси так и не возникло это одушевление пространства там, за монитором. А виртуальной реальностью для нее стали книги. Так и пошла жизнь: работа в отделе, незлые сплетни сотрудниц, обед из домашних баночек, разговоры о детях и неверных мужьях. А после работы тапочки и халат, книгу в руки – и на диван. Она читала и модные книги: Коэльо, Кундеру, Павича и Гари… Попробовала детективы, женские со слабым сюжетом и сильной героиней… Но истинной ее любовью стала фантастика. Не антиутопическая, с мирами стоящими на краю гибели из-за техногенных катастроф, не боевая, с чудовищными мордобоями и происками чудовищ, а фэнтези… Древние храмы и темные пещеры, волшебные деревья и невиданные страны… Песни менестрелей и темные колдуны… Хрустальные башни светлых городов… Вымышленный мир был для нее ярче, осмысленнее и приятнее, чем настоящий. Она не обдумывала эти произведения, забывала сюжет, закрыв книгу, но все равно вновь и вновь возвращалась к ним. Конечно, сильное смуглое тело и горячие мысли мучили ее ночами. Конечно, грезился мужчина – до задыхания, до слез. И неведомо кому в ночь, в темь она шептала: «Я люблю тебя! Люблю…» А наяву все оборачивалось чем-то невыносимо постыдным, холодным и скучным.
   Ну почему когда-то она могла видеть мужчину иным зрением? И все его недостатки казались несущественными и несуществующими? И оттопыренные уши были милыми, и дурацкий говорок не слишком образованного человека не резал слух? Бабушка правильно говорит: нужно замуж выходить пока в горячке ничего не соображаешь, пока молодая. А теперь ты, Стаська, слишком хорошо в них, мужиках, разбираешься. А ведь варианты были. Время от времени подворачивался вполне приличный молодой человек, который мог бы быть хорошим мужем. Полгода назад возник такой: средний класс, как сейчас говорят. Стрижка, сотовый, бокал шампанского на ночь. Все о’кей. И даже в постели все вышло прилично: весело, как-то спортивно. Ногу вверх, руки вниз. Анекдоты друг другу порассказывали. И утром вел себя по-человечески. Такси вызвал, поцеловал… И было понятно, что можно вот так все оставить, встречаться, потом выйти замуж. Но на нее повеяло такой безысходной скукой… Ни чуда, ни тайны. Просто, стерильно… Никакого шиповника в бутонах и шипах. Стася все смотрела за окно на снег, который завтра растает. И думала о банальных вещах: о любви, которая также тает, о молодости, которая уходит, об одиночестве, которое навеки…
   А на следующий день Маринка потащила ее и Алену на презентацию какого-то сока. Пили там не сок, а в основном вино и водку. Пела «мальчикóвая» группа. И к Стасе, как это часто случалось, привязался молодой человек с определенными намерениями. Алена смотрела на него так, словно находилась в картинной галерее: пристально и оценивающе. Марина острым локтем толкала Стасю в бок. А Стася сходила с ума от скуки. Наконец она не выдержала:
   – Я, девочки, домой поеду!
   – Ты чего, Самохина, сошла с ума? Только все начинается! Потом вместе на тачке поедем, – заорали подруги в один голос.
   Но Стася решительно откланялась и, скинув с хвоста поклонника, поехала домой.
   Трамвай раскачивался и гремел. Свет был слишком тусклым, чтобы читать, и Стася держала книгу на коленях. За окном была непроглядная осенняя ночь, и только ее собственное отражение виднелось в стеклах вагона. Длинные дорожки от растаявшего снега тянулись по стеклу, и Стасино лицо за ними казалось старинным портретом, таинственным и темным…
   Сергей давно смотрел на девушку. Ее хмурое, бледное лицо было повернуто в сторону окна, но он отчетливо видел ее отражение. Отрешенный взгляд из-под густых бровей, красивый четкий рот, прядь темных волос, падающая вдоль щеки… Интересная девица. Но интереснее, что книга у нее на коленях явно фантастика, точнее фэнтези. Ему ли не знать эти яркие переплеты с зáмками и драконами. А вдруг?! Чем черт не шутит. Бывает же такое с другими. Может быть, и с ним произойдет… Сергей пересел к девушке. Она даже не повернулась, только чуть отодвинулась. Он глянул на книгу: Точно! «Дева и драконы». Его собственной персоны, Сергея Чередина, произведение. А эта девица – его персональный читатель. Он даже вздохнул вслух. Ему еще не приходилось видеть свою книгу вот так, в руках у постороннего человека. То есть друзья, конечно, читали и родные. Но тут было совсем другое. Немножко стыдно и ужасно приятно. Как будто тебя поцеловали на виду у толпы. Кстати, хороший повод заговорить с девушкой. «Ну, будь честным, – подумал он, – тебе не нужна эта девушка, тебе интересно, что она думает про твою книгу!»
   – Девушка! Можно с вами поговорить?
   Стася повернулась к соседу. Симпатичный парень с приятным французистым лицом смотрел не нагло.
   – Можно. Но бесперспективно.
   «Ну, это мы еще посмотрим», – подумал Сергей. Хотел начать с комплимента, что-нибудь по поводу глаз прекрасных, но вырвалось неожиданно для самого себя:
   – И как вам книга?
   – Нормальная книга. Читать можно.
   Он обиделся: «нормальная»! Нет чтобы сказать «замечательная»! Но вслух выдавил просящее:
   – А что, есть и получше?
   – Ну, Сапковский – лучше.
   Ага, Сапковский это все же критерий!
   Стася по-прежнему смотрела в окно, всем видом демонстрируя незаинтересованность. Плыли за стеклом огни города. Можно было бы впасть в обольщение и подумать, что там, среди огней, есть прекрасная и интересная жизнь. Но она давно поняла, что всё вокруг – лишь обыденность и скука. Вот и парень приставучий, хоть и симпатичный. Сейчас начнет: «Выпьем кофе!» Что они все с этим кофе лезут? Ну, хоть бы один предложил: «Посчитаем ворон!» Или – «Посмотрим на огни». На крайний случай, честно сказал бы: «Поедем ко мне ночевать!» Не факт, что она согласилась бы, но хоть уважение бы почувствовала за откровенность… А парень неожиданно сказал:
   – Вы не могли бы помочь мне?
   – В чем? – недовольно пробормотала Стася.
   – Дайте мне рецензию на эту книгу. Я ее автор. И мне очень важно ваше мнение. Я еще ни разу с настоящим читателем не общался…
   – Что, вас никто, кроме меня, не читал, что ли… – продолжала бурчать Стася. Но мысленно просто обалдела: «Надо же! Настоящий автор!»
   Впрочем, разговаривали не слишком долго: пока брели до Стасиного дома, стало совсем поздно. Домой она вошла аж в двенадцать ночи и впервые за несколько последних месяцев просто уснула, так и не открыв книгу.
   Потом они встретились и проговорили несколько часов, обсудив и Сережин роман, и другие книги. Так и повелось у них бродить ненастным осенним городом, перебирать любимые строки и имена. Но Стася всем видом демонстрировала лишь дружеское расположение. А Сергей напротив не на шутку увлекся. Равнодушие Станиславы ему было непривычно. Ведь он был не из последних: создатель компьютерных игр и писатель по совместительству. Девушки были к нему благосклонны, а здесь такой неожиданный поворот. И, естественно, это подогревало его интерес. А вскоре он так много узнал про эту молодую женщину, заметил столько милых, забавных черточек, что обычный для мужчины азарт уступил место нежности, желанию… Но Станислава не оттаивала. Она по-прежнему уходила туда, в свое далёко, где под шорох страниц свершалось волшебство. Иногда все это доводило Сережу до бешенства: ну, черт возьми, это обидно, когда твой соперник какой-то идиотический персонаж, бегающий по выдуманным эльфийским лесам с луком и стрелами. И тем обиднее, если ты сам выдумал этого придурка. Собственно, его книга была Стасей давно дочитана. Но на смену ей приходили другие и Сергей не выдержал: сам того не ведая, начал повторять доводы Стасиных ближайших родственниц:
   – Ну что ты находишь в этой книге такого, отчего для тебя перестает существовать жизнь? Ведь в сущности это – игра, безделица! – возмущался он, обнаружив в руках у Стаси очередной том фантастики.
   – Понимаешь, Сережа, это настоящее волшебство: неважно даже, что книга бывает схематичная. Не очень интересная… Вот я раньше с презрением смотрела на баб, которые в метро читают дамские романы. Пошлые глупые сказки… Все герои на одно лицо… Сюжет убогий: он обнял, она застонала… А потом поняла: женщина этого не видит. Не ощущает этого убожества. Перед ней есть канва, картинка, а она наполняет ее своей жизнью, самой собой. У нее в жизни такая пустота, такая скука… И вот она получает то, о чем мечтала всю жизнь. Литература здесь вообще не причем. Это просто сон наяву. Понимаешь?
   Нет. Он не понимал. Он не мог понять, почему его влюбленность, а может, и любовь меркнет для нее в сравнении с тем, что является лишь слабым отблеском чужих эмоций. И продолжал надеяться и ждать…
   Мама Вика и бабушка смотрели народную передачу «Жди меня». Обильные слезы текли по их лицам. Совместно переживаемый катарсис примирил их на время.
   – Эмоциональный вампиризм! – бросила Станислава, проходя к себе в комнату.
   Родительницы отключились от событий на экране и с осуждением уставились на нахалку.
   – Это реальные люди, а не твои монстры! – прокричала ей вслед мама.
   А Стася легла на диван, но книга закрылась сама собой.
   Где, когда перестает человек ожидать чуда? На каком повороте он говорит себе: стоп, там дальше ничего интересного не будет. И больше не смотрит по сторонам и вверх, а только под ноги… Станислава поняла, что ей скучно жить, еще лет пять тому назад. Тогда они с Вадиком сидели в чистеньком кафе посреди чистенького городка хорошей европейской страны. И он изложил ей свою программу жизни, под которой ей предстояло расписаться. Сначала ее любимый предполагал заняться жизнеустройством: создать небольшой бизнес, выкупить домик, а потом родить детей… В его речи мелькали названия магазинов, фирм, страховых компаний… Глаза остекленели от приятных рассуждений о мебели, тентах для кафе и прочих прелестях… А Станислава вдруг почувствовала удушливый приступ скуки сродни клаустрофобии. Тогда она вернулась в свой город и без объяснений оборвала всякую связь с тем, о ком так долго тосковала.
   Она вдруг поняла, что книга, вовсе не плохая, ей сегодня не интересна. А перед глазами появилось лицо Сергея и то, как он смотрел на нее вчера. Еще с того момента, как они познакомились что-то внутри нее начало расправляться, колко и нежно. Что-то вырастало из глубины. Заставляло вдыхать всей грудью воздух осени, глядеть на небо с единственным закатным райским облачком, смеяться простым шуткам, застывать перед зеркалом… Но Стася повторяла себе: «Чудес не бывает. То, что он написал эту книгу, – не чудо, а обычное совпадение». И дурацкий росток внутри затаивался, прятался. Вот и теперь она решительно сказала себе: «Стоп. Хватит про это». И включила приемник. «Это время – зима», – запели «Ночные снайперы» и пробили ей сердце насквозь. И желание любви хлынуло в него. И она заплакала и взяла телефонную трубку. А потом сказала привычно сухо: «Если хочешь, заезжай сегодня… Да хоть сейчас… Подумаешь, всего девять вечера – детское время…»
   Он хотел купить ей цветы. Но было слишком поздно: все торговки уже ушли. То есть в центре в переходах еще был кто-нибудь, но здесь, на окраине, все уже закрылось. И только в цветочном киоске еще горел свет. Роз не было. Герберы ему не понравились. Тогда Сергей купил маленький горшочек с каким-то кустиком в бутонах. Розочка, что ли… Глупо. Но чем-то ему приглянулся игрушечный куст. Дома у Станиславы он вынул цветок из пакета и отдал ей. Из кухни донесся оглушительный вопль бабушки:
   – Стасюша! Это кто – Объедков?
   – Нет, бабуля, это ко мне! – крикнула в ответ Стася и повела Сергея в свою комнату. При этом она как-то странно смотрела на розочку в горшочке.
   – Ты извини, – не выдержал Сергей, – цветы такие невзрачные… За мной настоящий букет!
   Но Станислава, кажется, его не слышала. Впервые за месяц их знакомства он увидел, что она волнуется. И заволновался сам. И они повторили самый нежный, самый древний и никогда не надоедающий ритуал в мире: поцеловались и замерли. И мир замер вокруг. В нем не было ни банальности, ни скуки. Только волнение и жар, нетерпение и нежность… Стася открыла глаза: все вокруг было настоящее! Зимняя ночь за окном, руки Сережи у нее на плечах, жар и сухость его губ. И она, Стася, тоже была настоящая. Это ее сердце так громко стучало в груди. И слова, которые они шептали друг другу, были такими реальными, что их можно было потрогать, словно цветочный бутон.
   Сережа так и не понял, отчего все изменилось. А Станислава знала: с ней произошло чудо. Ей был дан знак.
   Утром мама обнаружила цветок на подоконнике и спросила:
   – Эту розочку тебе подарили? Миленькая…
   И Стася торжественно произнесла:
   – Разве ты не видишь? Это шиповник!
   Да, шиповник цветет, где хочет. Главное – его увидеть.

Ее разбитое сердце

   Теплым весенним вечером сотни офисных девушек выпархивают из кондиционированной прохлады в бензиновый запах и шум центральных улиц. Стройные ноги в колготках, как цветы в целлофане, чуть усталые лица, с подправленным макияжем, элегантные папки… Они бегут к метро и автобусным остановкам, в кафешки и на свидания… Через некоторое время, уже в сумерках, выходят из дверей дамы-начальницы, садятся в свои машины… И едут к себе домой или на поздние деловые встречи. А если в темных офисных зданиях где-то уже поздней ночью светится окно, то это означает, что там за компьютером сидит женщина с разбитым сердцем…
   Женщины с разбитым сердцем живут по-разному. Некоторые даже не догадываются, что с ними произошло. Они пьют чай, смотрят сериалы и обсуждают романы звезд. Ложатся спать. И во сне их вдруг охватывает всепоглощающая нежность, и они просыпаются с мокрыми от слез щеками. Но никогда не помнят своих снов. Другие, наоборот, чувствуют свое несчастье ежеминутно, и гримаса страдания не сходит с их лица… Они дрожат над осколками прошлого. Перебирают их беспрестанно и в конце концов превращаются в невыносимых зануд. Лана относилась к третьей категории: она ушла в работу. Нет карьеристки целеустремленнее, чем женщина с разбитым сердцем. Она не отвлекается на кокетство, сплетни, обсуждение тряпок и прочие бабские штучки. Работодателям следовало бы вписать в свои анкеты графу «Несчастная любовь» и при положительном ответе брать кандидатку немедленно.
   Лана любила свою работу потому, что больше ей было любить некого. Оно обожала свой коллектив, как дрессировщик любит своих тигров и гиен. Она сама отбирала их по клыкастости и когтистости. О нет, она не боялась своих девочек, улыбающихся белоснежными зубами людоедок: она была с ними одной крови, она их понимала. Вот кого Лана никогда не брала на работу, так это маленьких, хрупких, кудрявых блондинок с голубыми глазами. При виде нежной, чувствительной и ангелоподобной девушки ее ноздри начинали раздуваться, а пальцы отстукивать африканский ритм на поверхности идеального стола. Некогда такая вот малюсенькая болонка увела у нее любимого мужчину, мужа. И с тех пор в Ланином агентстве работали только высокие брюнетки. Похожие на саму Лану: стильную, блестящую, узкую и стремительную.
   В тот день Лана принимала на работу нового сотрудника. Еще когда он шел по коридору, а потом сидел в приемной, девицы начали сгущаться вокруг него, словно тучи. И когда начальница вызвала его к себе, то в маленькой приемной столпилось столько дам, словно там происходил кастинг. Лана, не чуждая демократичности, выглянула наружу: «Девочки, что случилось? Что за народные гулянья?!!» Толпа немедленно рассосалась, и в приемной обнаружился мужчина. Но какой! «О!» – подумала Лана. Это самая умная мысль, которая может родиться в женской голове при виде синих глаз, квадратного подбородка с легкой небритостью и широких плеч. А когда молодой человек шагнул вперед и оказался на голову выше начальницы, не менее важное соображение посетило ее мозг. «Ах!» – произнесла она мысленно и покраснела. У обладателя такой потрясающей внешности оказалось не менее впечатляющее резюме. Короткий, но достойный послужной список гарантировал полный профессионализм. К тому же агентству просто необходим был мужчина. И так уже конкуренты называли их контору «курятник» и намекали заинтересованным лицам, что вся их продукция – сплошные розовые слюни… Но тем не менее Лана дала ему испытательное задание. Он должен был в течение недели представить свои идеи по продвижению на рынок автоматической спиночесалки. Таким образом Ярослав появился в рекламном агентстве «Полный вперед» и в жизни Ланы.
   Через неделю продукт творческой мысли нового сотрудника был явлен миру. Мужественные астронавты летели к звездам, суровые парни покоряли просторы океанов, настоящие мужики шли через тайгу… И без автоматической спиночесалки им было как без рук. Сценарий клипа был принят на ура. Ярослав тоже. А еще через пару недель, когда Лана и Ярик на пару разрабатывали новый проект «Затычки для ушей – счастье и покой в вашем доме», ей открылась истина. Истина была банальной и безнадежной: Ярослава подослали конкуренты. Иначе было совершенно непонятно, что этот гений рекламной мысли, красавец и атлет делает здесь, рядом с ней. Зачем он дарит ей цветы, зовет пить кофе и накрывает ее руку своей горячей и тяжелой ладонью? Зачем смотрит в глаза с непонятным выражением ласковой насмешки? Зачем он вчера сказал ей: «Лана пошли, погуляем!»? А когда она глянула на него с немым изумлением, рассмеялся, но с нотками досады в голосе… Что означает «погуляем»? Она семь лет уже гуляет исключительно до машины и обратно. Если бы все это происходило с ней до того, как ее сердце разбилось. В те времена, когда оно было огромным, хрустальным и обнимало своей невидимой сферой весь мир… И этот мир переливался, расцветал всеми цветами радуги… Тогда бы она, конечно, радовалась и звенела смехом, и шла бы гулять в весенних сумерках… Но этот хрупкий шар разбился, а его осколки были острыми и резали в кровь, когда она к ним прикасалась. Поэтому Лана нашла самое простое и логичное объяснение и своему волнению при виде Ярослава, и его вниманию: «Моя интуиция сработала. Враг рядом. Шпион. Он подбирается к нашим разработкам. А все его идеи для отвода глаз. Мне нужно быть предельно острожной и не упускать его из вида». Решив так, Лана успокоилась и принялась следить за Ярославом.
   Компромата набиралось много. Ярослав торчал рядом с ней на всех презентациях, хотя спокойно мог бы веселиться вместе с другими сотрудниками. Он зачем-то то и дело входил к ней в кабинет, причем под самыми нелепыми предлогами. Он проводил в офисе столько же времени, сколько она сама. То есть с раннего утра до ночи. И все это укрепляло подозрения. А его странное рвение в работе над проектами? Его скрупулезность, дотошность и желание знать все детали? Разве нормальный работник ведет себя подобным образом? А его точность и ответственность? Кто еще кроме него сдавал все в оговоренные сроки и даже чуть раньше? Такими вопросами Лана задавалась практически ежедневно, если не ежечасно. И ответ на них был только один: перед ней опасный противник. А противника нужно разоблачить и выставить вон с позором. Но Лана все медлила. Работать рядом с Ярославом было так спокойно и удобно! Он понимал ее с полуслова. Не ставил кофейную чашку на бумаги. Восхищался ее замыслами. Говорил ей, что сегодня она выглядит просто классно. И Лана никак не могла решиться вывести шпиона на чистую воду.
   Но однажды, когда солнце светило в окна и даже жалюзи не спасали от этого золотого тепла, греющего щеки и душу, Ярослав вдруг предложил: «Все. Едем кататься!» И просто протащил ее за руку мимо изумленной секретарши и других сотрудников по коридору. И усадил на мотоцикл, и умчал за город. И там они неслись по автостраде. И ветер пахнул цветами с полей. Никаких цветов еще не было, но Лана точно чувствовала этот невероятный запах. И еще они прошли по перелеску, среди тоненьких берез. Листва на них была свежая, новенькая и блестела клейким соком. И они даже нашли полянку с ландышами. И посмотрели на них. Голова у Ланы кружилась так, словно они не ехали, а летели. И тут она поняла, что дело плохо. Шпион явно применял новейшие психотехнологии. Иначе отчего у нее мысли путаются и растет внутри желание отдать Ярославу себя, свое агентство и все разработки в придачу?
   – Необходимо что-то делать – в забытьи проговорила Лана, глядя, как завороженная, в невероятно синие глаза.
   Ярослав понял это одним естественным образом. И поцеловал ее. «Где готовят таких спецов?» – успела подумать бедная карьеристка, пред тем как их губы встретились.
   Но нет в мире таких технологий, которые могут сбить с пути карьерного роста нашего рекламиста. И к вечеру Лана знала, что делать.
   Она вызвала к себе главного системщика и с его помощью просмотрела всю почту Ярослава. Ничего особенного не обнаружилось. Разве что какая-то неприятная дама спрашивала у него, когда они уже пойдут в ресторанчик. То, что это – неприятная и явно кудрявая блондинка следовало из глупого слога и орфографических ошибок письма. Не обращая внимания на то, что компьютерщик Миша поражен таким беспардонным поведением доселе корректного начальства, Лана потребовала, чтобы он скачал все файлы из машины Ярослава. Миша угрюмо отказался. Лана пригрозила увольнением. Но почему-то при этом расплакалась. Тогда бессменный властитель офисной техники вдруг пробормотал: «Ее порывы благотворны…» и дал согласие на взлом. Увы! Взлом ничего не дал. Обычные рабочие файлы. Наброски, планы. Впрочем, из неясных и косноязычных пояснений машинного бога Лана поняла, что есть еще какой-то второй диск. И вот оттуда так просто ничего не скачаешь. Потому что очень хитрый ключ. А надо поломать голову и посидеть в компьютере Ярослава.
   А поскольку Ярослава необходимо было удалить с рабочего места, Лана, волнуясь и краснея, пригласила его поужинать вместе. Вечер был волшебным. Они танцевали танго. И пили вино. И говорили обо всем. О глупых и умных книжках. О хорошей и плохой музыке. О странных событиях в жизни каждого. Время от времени Лана звонила на работу и интересовалась, как идет взлом. Судя по плавающему от пива голосу Миши, дела шли неважно. «Хитрый ключ… ну очень хитрый…» – бормотал он…
   Вечер шел к завершению, пора было уходить. И тут вдруг Ярослав сообщил, что ему в голову только что пришла блестящая идея и он, пожалуй, заедет в офис и поработает часик-другой. Лада похолодела. «Нет, нет… Я думала, мы погуляем…» – забормотала она. Ярослав обрадовался. И они пошли бродить в весенней ночи, где фонари и звезды освещали тихие переулки. Ярослав держал Лану за руку и так и привел ее к себе домой. «Не страшно, – думала Лана, – это же для дела… Ничего личного. Просто выполнение обязанностей. Должна же я как-то задержать его. Отвлечь…» И это удалось ей с блеском. Ах! Как она целовала его! С настоящим чувством. Даже укусила. Застеснялась такого пыла и тут же нашла оправдание: «Это от ненависти. Точно. От чего же еще?»
   Но когда глубокой ночью раздался звонок ее мобильного и уже совершенно изработавшийся Миша сообщил: «Шеф! Все в порядке. Файл расколот!», она долго не могла вспомнить, какой файл и что нужно от нее пьяному системщику… А вспомнив наконец, что все эти объятия и касания, и шепоты, и словечки – всего лишь часть игры, вдруг заплакала тихонько. И не понимающий ничего Ярослав утешал ее и говорил: «Ты чего, Ланка… Мы же вместе теперь…» И она плакала еще горше. Потому что ее сердце билось в груди и трепетало, и требовало любви, и ничего не хотело знать про игру в шпионы…
   А утром на работе она получила от Миши дискетку с одним единственным файлом. Он назывался «карасон» и она вспомнила, что по-испански это значит «сердце». «Ну сердце – это понятно: тут самые важные наработки компании, договоры и стратегические замыслы… А может, и какой-нибудь финансовый компромат… Но почему на испанском? Может быть, конкуренты, подославшие Ярослава, – филиал какой-нибудь испанской фирмы?».. Рука дрожала, и Лана никак не могла попасть мышкой в квадратик… А когда окошко открылось еще минут пять не могла понять, что за текст перед ней. И только прочитав вслух: «Моя весна, моя любовь, мой нежный сон, моя простуда…», осознала, что перед ней стихи. Стихов было много. И все про любовь. И часто, часто встречалось среди строчек ее собственное имя… Рифмы к нему были довольно неуклюжи: странно, рана, желанна и даже мои планы. Но Лану они привели в восторг. И ее сердце вдруг увеличилось в десять – нет, даже в тысячу раз, и обняло весь мир сияющей хрустальной сферой. И мир наполнился отблесками, бликами и всеми цветами радуги…
   Много, много времени спустя, когда Ярослав переводил ей с испанского какую-то песенку, она спросила у него:
   – Зачем ты выучил этот язык?
   – Я мечтал поехать в Испанию. Пожить там… Думал, что встречу там какую-нибудь темпераментную даму… Стремительную, как черная пантера…
   – С цветком в зубах?
   – Ну, приблизительно так…
   – Чего же не поехал за этой своей испанкой?
   – Ты кусаешься лучше любой испанки… И лучше пантеры…
   И она сказала:
   – Дурак, – и укусила, конечно. Совсем не больно.

Голубая чашка желтого цвета

   Чашка треснула точно посредине и разломилась на две ровные половинки. Аня замерла, глядя на нее. А Лариска сразу же перешла в наступление:
   – Подумаешь… тоже мне фарфор. Ну, обычная чашка. Чего ты затрепыхалась? И почему ты, Анька, такая жадина?
   У Лариски вообще была такая привычка: будучи виноватой, быстренько обвинить в каком-нибудь грехе того, перед кем виновата. С Аней это обычно срабатывало. Но не на сей раз. Сегодня Аня вдруг расплакалась. Ей было так горько, как никогда. Даже когда Егор уходил от нее и молча кидал вещи в спортивную сумку, она не плакала. А вот сейчас ее пробрало.
   – Ты не понимаешь, Лариска, – прохлюпала она, – это наша голубая чашка!
   – Ты чего, сдурела? Какая голубая? Она же желтая!
   Конечно, Аня знала, что чашка желтая. На должность настоящей голубой чашки они с Егором ее просто назначили. Еще в начале их совместного житья-бытья вдруг выяснилось, что и ему, и ей в детстве бабушки читали «Голубую чашку» Гайдара. И ему, и ей в этом рассказе виделось с детства что-то такое особенное. Незамутненное счастье, зеленые луга под чистым небом, доверие к жизни и друг другу… Поэтому, когда Егор принес однажды ей в подарок эту огромную желтую посудину, Аня сказала:
   – Это будет наша голубая чашка.
   Из чашки полагалось пить по очереди в самые торжественные и радостные минуты. И вот лучшая Анина подруга Лариска разбила ее, как-то на редкость неловко стукнув о чайник…
   Вообще-то у Ани были неприятности и покруче расколотой чашки. От нее ушел муж. То есть не муж… То есть муж, конечно… Именно так невразумительно изъяснялась Анна, когда речь заходила о Егоре. Они решили пожениться сразу же после знакомства, но возникли препятствия в лице Аниной мамы. Дело в том, что Аня с мамой жили в двухкомнатной квартире и были уроженками областного центра – города старинного со славной историей. А Егор приехал издалече, из крохотного поселка, и жил в общаге. Аня училась на втором курсе, когда симпатичный парень с параллельного потока ни с того ни с сего подарил ей гигантскую охапку сирени… И вспыхнула любовь. Да какая! С ночными звонками, когда самые важные слова никак нельзя отложить до утра, с утренними свиданиями на остановке, чтобы глянуть друг другу в глаза до начала дня, с торопливыми объятиями в комнате общежития, пока не пришли остальные… И по всему было видно: нужно пожениться. Но мама Анечки твердо сказала: «Мальчик ищет прописку, чтобы зацепиться в городе. Никакой свадьбы. Только через мой труп!» Мама была не злая и не противная. Просто она знала, что ее обманывают все кому не лень. И поэтому решила, что уж на этот-то раз ни ее саму, ни дочь провести не удастся. Доверчивые люди, зная за собой эту слабость, очень боятся обмана, особенно в зрелые годы. И напрасно Аня произносила классическую фразу: «Мой Егор не такой!» Мама отвечала не менее классической формулировкой: «Все они такие». В результате в маленьком благородном семействе произошел ряд скандалов и мама стала демонстрировать Егору свое полное неприятие. Парочка вес чаще стала проводить культурный досуг в глухих уголках парков и подъездах домов. И они, подобно знаменитым любовникам древности, с тоской разрывали свои объятия, когда в комнату общежития возвращались соседи Егора. Ну конечно, так долго продолжаться не могло. И одним прекрасным, но уж очень ранним утром, когда Егор с Аней выметались с дачи приятеля, они пришли к решению снимать квартиру.
   Дома Аня сообщила расстроенной маме, что коли та ей не позволяет выйти замуж, то она будет жить с Егором без всякой росписи… Егор, правда, уговаривал Анечку сходить в Загс, но она гордо ответила: «В бумажках, подтверждающих любовь, не нуждаюсь». И вот почти полгода они снимали замечательную гостинку. Анечка, прибегая с лекций, с неожиданной для маминой дочки страстью занималась хозяйством. А Егор, помимо учебы, работал. Благодаря его заработкам им и удавалось снимать квартиру. Конечно, денег вечно не хватало. Аня тайком от Егора брала понемножку у матери. А иногда, очень редко, заходила к отцу, который давным-давно жил с другой семьей, и тоже выцыганивала у него полтинник. Но, несмотря на это, в их доме было счастье. Счастье просыпаться рядом и бежать в душ, кто первый успеет… счастье валятся в выходной весь день в обнимку… Счастье видеть, осязать, слышать другого, такого любимого… В институте говорили: «Замечательная пара»! Она – маленькая, он – высокий. Она – беленькая, голубоглазая, он – темноволосый, черноглазый. И вот все это счастье закончилось разбитой чашкой, на которую упала с мультипликационным звоном крупная Анечкина слеза…
   На Анечку, горестно приподняв бровки, смотрела Лариска. Она сочувствовала подруге бровями, глазами и даже всем телом.
   – Ну не надо, Аня, не плачь! Подумай о будущем. Выкинь из головы этого Егора… Имя какое-то глупое… Все прошло и не вернешь…
   – Ну почему, Лара? Почему так получилось?
   – Почему, почему! Я же тебе говорила: все мужики одинаковые. Ну нельзя на них рассчитывать… А уж эти сельские выскочки! Им бы только урвать в городе свое…
   – Ну, что ты мелешь? – разозлилась неожиданно Аня. – Что он у меня урвал-то?
   – Ты наивная, как ребенок. Анька. В том-то и дело, что не получилось у него с пропиской, вот и отправился на поиск новой жертвы.
   – Глупости! Сейчас эта прописка и не нужна никому. Можно квартиру снимать. А уж работу Егор всегда найдет.
   – Ну да. Можно, конечно… Это пока у него временная в общаге. А потом понадобится. И вообще: одно дело – снимать, а другое – своя…
   Анечка фыркнула:
   – Ты Лариска, рассуждаешь, как моя мама.
   Надо заметить, что Анечкиной маме такие мысли пришли в голову не без Ларискиной помощи. Сама Лариса не помнила о давнишнем разговоре. Она сидела тогда у Ани и ждала, пока та высушит голову. Анина мама поила ее чаем и между делом допытывалась: «И что ей приспичило замуж идти? Может, она беременная? А, Лариса? Тебе Анечка ничего такого не говорила?» Лариска облизала ложку с вареньем и как-то неожиданно для себя произнесла: «Да ничего она не беременная. Вы, тетя Инна, не переживайте. Просто вы же знаете: этот ее Егор – он из какого-то села… вот и хочет в городе пристроиться». Зачем она это сказала, Лариска и сама не знала. Ну, так, просто. Захотелось влить немного дегтя в эту цистерну с медом… «Подумаешь, – успокоила она себя, – может, так оно и есть? Даже, скорее всего, именно так. А то придумала Анька: ах любовь, ах, жить без него не могу…»
   Лариска, рыжеволосая, дорого одетая, длинноногая, все никак не могла обзавестись подходящим парнем. Все поклонники казались ей недостаточно шикарными. Ну не могла же она встречаться с офисным мальчиком, чьи перспективы находились в неведомом будущем? Или с качком, у которого вообще не было никакого будущего? Еще пару лет назад Лариса решила, что при красоте такой она элементарно сделает карьеру в модельном бизнесе. А там и молодой миллионер возникнет с предложением руки и виллы на берегу Атлантики. Увы! Мечтам Ларискиным не суждено было осуществиться… Да. Она соответствовала модельным стандартам, и все отборы прошла легко. Но выяснилось, что занятие это весьма нудное и выматывающее нервы и силы. А уж когда она узнала, сколько платят за показ! Да ей папочка на ежедневные карманные расходы выдает в три раза больше, чем девочки имеют за выход. Да к тому же эти настоящие богачи! Папочкиных партнеров Лариса настоящими не считала: вечно замотанные, небритые дядьки, говорящие на суржике. А какими еще могут быть эти владельцы лесопилок? Но и в тех высоких сферах, где Лара немножечко помоделила, ничего путного ей тоже не попалось. Почему-то процент молодых двухметровых красавцев среди богатых бизнесменов был крайне низок… Разочарованная Лариса с горя пошла учиться. Тем более что в этот же ВУЗ поступала ее школьная подруга Аня.
   Дружба их была давней и крепкой. Хотя и случались периоды охлаждения. В основном они приходились на такие моменты, когда у Анечки появлялся мальчик. Сначала Лариса пылко вникала во все перипетии чужого романа, потом начинала давать советы. А вскоре и мальчик исчезал куда-то, и Лариса переставала появляться у подруги ежедневно. Но Аня всего этого не замечала. Считала, что Лара чересчур строга в оценке мужского пола – вот и все… А Лариса принадлежала к довольно многочисленной породе женщин, что встречают завистливым взглядом любое платье, если его надела подруга. «О! Где это ты купила?» И пусть у самой двадцать штук лучших и более дорогих – все равно она позавидует тому единственному, но чужому. Но платья – всего лишь платья… Да и с мальчиками отношения у Ани были несерьезные… А теперь у Ани появился Егор. Красивый, веселый, энергичный. То есть поначалу Лариса так не думала. А думала она совершенно противоположное: «Ну и нашла себе Анька принца: ни тачки, ни связей…» А потом все больше начинала задумываться: если парень в городе без году неделя, а уже способен квартиру оплачивать, жену содержать, то что же будет лет через пять? При этом не пьет, не курит. А уж если его одеть в приличные тряпки. Например, в такое пальто длинное… Черное! Нет, коричневое… О! Да с ним и показаться не стыдно! Мучимая такими рассуждениями, Лариса все чаще забегала на чашку кофе к Ане и Егору. Аня ей радовалась. Сама зазывала после лекций: «Давай к нам! Посплетничаем…» Егор приходил с работы поздно, поболтать они успевали вволю. А вот когда мужчина был дома, посиделки как-то не получались. Уже к девяти вечера Егор начинал мучительно потягиваться, смотрел на часы и сообщал: «Устал, как зверь. Давай, Лариса, я тебе тачку вызову». И Лариса уходила.
   «Ну, чему там у них завидовать? – говорила она себе, бредя´ по вечерней улице. – Мебели времен генсеков? Этим картиночкам, которые повсюду налепила Анька? Дурацким колокольчикам, о которые все стукаются головами?» Нет, конечно, она не завидовала. Ни капельки. Ничуточки. Только… Ну, зачем простоватой Аньке такой перспективный парень? И вообще подруга ведет себя как полная идиотка: эти взгляды, эти слащавые словечки… Вот она – Лариса – вела бы себя совсем по-другому. Уж не металась бы, как курица, с полотенцем в руках между ванной и кухней… Не выходила бы к мужу в драной футболке и шортах…
   И как-то незаметно, бессознательно, как сорняк не понимает, для чего он пролезает в любую трещинку между камнями, Лариса нашла почти неощутимые болевые точки в отношениях Ани и Егора. Время от времени Лариса, будто на пробу, заговаривала с Аней о том, как мужчины невнимательны, как они легкомысленны, как небрежны… И постепенно Аня стала опасные темы поддерживать. Сперва в шутку, со смехом, а потом все более азартно. Какие-то отголоски их разговоров с подругой вдруг возникали в их с Егором небольших размолвках. А любимый отвечал на невнятные претензии неоправданно резко: «Анька! Ну какие могут быть дискотеки? Ты же видишь: я прихожу еле живой!» Аня видела. Но ей хотелось похвастать чем-нибудь эдаким перед светской подругой. А чем? В клубы они не ходили. Каких-то обалденных вещей Егор ей не дарил. Все деньги уходили на оплату жилья и еду. Хорошо еще, что Егор учился на бюджетном, а за Аню платил отец. Но Лариса все время приставала к Ане: «А цветы? Когда он в последний раз дарил тебе цветы?» или «Ну и что, так и сидели все праздники, как пенсионеры, перед телевизором?» Ну не будешь же рассказывать, что не сидели, а лежали… и про то, какие он слова шептал в тот момент, когда… ну, нет… Про это не расскажешь… Вот колечко можно показать или обстоятельно поведать, что заказывали в ресторане… И Анечка все чаще выговаривала Егору за какие-то мелочи, укоряла за отсутствие, упрекала в неотесанности. Егор стал заводиться с полоборота: «Да, конечно, я не знаю, как себя вести. Мои родители и деды – неотесанные учителя и врачи! Так что мы люди не светские: на нарах не сиживали. Краденым не торговали…» В ответ Аня сообщала, что ее мама тоже учитель, однако, грубить соседям она Аню не учила. «А что тут грубого? – удивлялся Егор. – Сказал, что занят и чтоб она излагала короче!» Ах, дело было не в навязчивой соседке, и не в цветах, и не в подарках. Что-то внутри Ани, злое, подзуживающее, словно подталкивало ее к этим ссорам. Она знала, что делает неправильно, но остановиться никак не могла. То цеплялась к тому, что Егор выпил с однокурсниками, то начинала ныть, что ей скучно. Между ними возникла полоса холодного воздуха. Ночью в тесноте объятий это ощущение исчезало. А днем возвращалось. И вот после очередной глупой ссоры Егор ушел. Просто ушел и все. И было это уже месяц назад. И Аня осталась одна в их квартирке, которая без Егора, без его бумаг, рубашек, ботинок сразу стала какой-то чужой.
   Почему она не вернулась сразу к маме? Ларисе Аня сказала, что, во-первых, за квартиру заплачено вперед, а во-вторых, ей не хочется выслушивать бесконечные мамины «я тебе говорила» и «все они такие». На самом деле Анечка просто не хотела уходить отсюда. Ей жаль было снимать со стен свои картинки, убирать с постели клетчатый плед… И еще была надежда, что в какой-то из вечеров он вернется. В такой вот синий-синий весенний вечер, когда воздух полон счастливого предчувствия, когда таинственная Венера зажигается над соседней крышей. И Аня ждала каждый вечер, а Егор все не приходил.
   Но через два дня истекал месяц и нужно было все-таки собирать вещи, а тут еще Лариска разбила чашку… Уж точно это совсем не к счастью. Какое теперь у Ани может быть счастье?
   А Лариса, утешая подругу, размышляла: говорить ей, что побывала у Егора в общежитии или нет? Отправилась туда Лара с благой целью – помирить ребят. Оделась соответственно: плащ до пят, а под ним такое мини, что соседи Егора по комнате чуть шеи себе не свернули. Словно сестра милосердия склонилась она над дремлющим Егором: «Да ты не вставай. Устал, наверное. Я вот тут рядом посижу…» Но он все-таки вскочил. Заправил постель. Потом принес с кухни чайник. А Лариса достала бутылку коньяка: «Вот выпьем, поболтаем». Сперва начала про Аню: «Как же это? Все у вас было вроде бы неплохо…» Потом: «Но я тебя Егор понимаю: наверное, это было не твое…» А потом переехала на себя: «У меня тема реферата идиотская. В Интернете – ничего. Может, ты поможешь?» Но этот сельский болван отправил ее к какому-то Игорю, который строгает рефераты по двадцать зеленых за штуку. Коньяк пить не стал. На ноги не глянул. И выпроводил Ларису вежливо, но решительно. Господи! И чего Анька дура о нем жалеет? Было бы о ком!
   – Аня, ну не плачь… Ну чашка… Ну разбилась… Да это просто знак: разбитую чашку не склеить. И любовь тоже.
   Услышав слово «склеить», Аня вдруг встрепенулась и заметалась по квартире.
   – Точно Лариска! Ты – гений! Я ее склею. Где-то у нас клей такой был…
   Лариска тяжело вздохнула: подруга была явно не в себе.
   – Ну, где же он? – продолжала искать Аня. – Это Егор его куда-то положил! Чинил что-то… ты же знаешь, у него руки просто золотые – все сам может сделать… Он мне даже набойки делал! Через сорок минут поисков в квартире царил полный хаос, но клей найден не был. И тут вдруг Ане взбрела в голову странная мысль:
   – А я Егору позвоню. Он же знает, куда положил. Он все всегда помнит.
   – Ты что, Аня? Разве можно первой ему звонить! – всполошилась Лариса, – это унизительно! Не смей!
   – Нет, я позвоню. А что тут такого-то? Просто спрошу про клей и все. Сегодня суббота. Он в общаге, наверное…
   Аня решительно набрала номер и попросила вахтера вызвать Егора из сто пятнадцатой. Через десять минут перезвонила. Егор ответил. Лариса молча следила за развитием событий. Ей было жалко Аню и немного смешно: «Никакой гордости. На все готова. Вот он сейчас ее пошлет, вежливо, конечно». Но Аня повернула к подруге вдруг загоревшееся радостью лицо:
   – Сейчас приедет. Сказал – сам клей найдет и чашку склеит.
   Аня метнулась к зеркалу. А Лариса засобиралась домой: «Ну его, этого Егора. Еще брякнет, что она у него была вчера…»
   А Егор пришел через час. С цветами. Простые такие цветочки, сон-трава, кажется… И склеил чашку. И они испытали ее на прочность: пили из нее по очереди чай. И обнимались так, словно вышли на родной берег после бури и кораблекрушения. Впрочем, так оно и было.
   На свадьбе Лариса с привычной завистью оглядывала Анино платье в кружевах и оборках. Прикидывала, что на ней, на Ларисе, это белое чудо смотрелось бы лучше… А невеста шепнула ей потихоньку: «Спасибо, Ларка! Если бы ты не разбила тогда чашку, мы бы могли и не пожениться!»

Женитьба Никодимова

   Ленечка Никодимов мечтал жениться. Дело в сущности нехитрое. Несмотря на внешность чокнутого изобретателя (очочки набок, лохматая шевелюра и оттопыренные уши), Ленечка у девушек пользовался успехом. Во-первых, он мог бесплатно наладить компьютер, во-вторых, умел разговаривать и читать, в-третьих, вообще… «Вообще» заключалось в добродушии, изливаемом Ленечкой на весь свет. Из-за всего этого девушки относились к Лене весьма лояльно. Казалось бы – женись на здоровье! Но было одно важное обстоятельство, которое мешало Ленечке пойти под венец. Жениться Никодимов мечтал исключительно на дочери миллионера.
   Будущий экономист понимал, что найти наследницу состояния где-нибудь по месту учебы или работы практически невозможно, поэтому он надеялся встретить ее на улице. Находят же некоторые целое состояние просто под ногами, почему бы и Ленечке не встретить свою судьбу посреди белого дня на улице родного города?.. Ну, вдруг эта дочь магната или олигарха сбежала из особняка и теперь не знает, как ей вернуться домой? Ведь девушка из высшего общества не может знать о тех ужасах, что поджидают ее в мире простых людей. Она понятия не имеет, что сколько стоит, она не умеет пользоваться общественным транспортом, она даже хот-дог не сможет откусить! Вот тут-то и появится Никодимов! Уж он-то заметит, что она не от мира сего, и спасет от бытовых неприятностей… Ленечка часто стоял возле турникета в метро и смотрел на проходящих девушек. Ему мерещилась трогательная красавица, которая будет биться о железку, словно птичка. Еще он рассматривал молодых женщин возле обычных магазинов: ему казалось, что вот-вот какая-нибудь из них спросит у продавцов: «А что такое гривна?». Девушка его мечты, путаясь в полах норкового манто, должна была выпасть из трамвая или метаться по улицам, приставая к прохожим с необычным вопросом: «Не подскажете ли, как остановить такси?» Но вместо прелестной хрупкой богачки ему то и дело попадалась на глаза крепенькая, как грибочек, белобрысая и голубоглазая однокурсница Ольга Луговая.
   Ольга возникала неожиданно рядом с Ленечкой и вступала в продолжительную беседу, отвлекая его от важной цели. Ленечка любил болтать с Ольгой, потому что она обладала энциклопедическими познаниями и вполне могла бы стать чемпионкой Брейн Ринга. И вообще она ему нравилась, несмотря на манеру совершенно не краситься и носить смешные гольфы и обувь на низком каблуке… Видимо Ольга приехала в столицу из глухого дальнего села. Она употребляла в разговоре словосочетания типа «вот та молодая особа» или «великодушно извините» и ей с трудом давались экзамены по английскому: она очень быстро что-то говорила, но преподаватель ее не понимал. Ольга была явно неравнодушна к Никодимову. Она норовила накормить его пирогами собственной выпечки и ласково пялилась на него огромными голубыми глазами в золотистых ресницах. Ленечке нравились Ольгины глаза и пироги были замечательными, но он считал бесчестным не сообщить Луговой о своих планах.
   Когда Оля в очередной раз возникла рядом с ним в метро и поинтересовалась: «Ты ждешь кого-нибудь?» Ленечка честно ответил: «Жду». И далее он поведал ей, что мечтает жениться на очень богатой девушке.
   – Но зачем тебе жениться на богатой? – удивилась Ольга – разве ты сам не можешь зарабатывать? И тогда Никодимов изложил ей свое виденье проблемы. Леша не был дурачком, смотрящим красочное видео под хруст чипсов. Он учился в замечательном ВУЗе, знал пару иностранных языков и умел создавать компьютерные программы. И, получив наследницу миллионов, он не стал бы лежать под тропическим солнцем на берегу лагуны, а сделал бы много полезного и замечательного, например, занялся бы развитием высоких технологий в своей родной стране… А мысль о женитьбе на очень богатой девушке пришла в его голову, когда он понял, что у него есть все для удачной карьеры, кроме главного.
   Дело в том, что у Леши отсутствовало умение идти наверх по головам других людей. Его папочка и мамочка так постарались с воспитанием единственного сына, что теперь только вздыхали, вспоминая свои педагогические ошибки: «Отдай совочек, мальчику! Он же младше!» или «Не толкай девочку, она будущая женщина!» Лешины экономические, лингвистические и прочие способности требовали размаха, но его тонкая натура не позволяла крушить, подставлять и уничтожать конкурентов. Оставался один выход – женитьба на миллионерше.
   – А как же сердце, душа? – взволнованно спросила Олечка, – вдруг тебе понравится бедная девушка?
   – Оля, в каком веке мы живем? Доверять можно только разуму и твердому расчету, – отрезал суровый Никодимов.
   Ольга, казалось, Лёнечку поняла и больше не приставала к нему ни с пирогами, ни с разговорами о великих философах. Она издали по-прежнему ласково и грустно следила за ним. И Никодимов тоже поглядывал в ее сторону: очень хотелось поболтать, но совесть не велела ему пудрить девушке мозги понапрасну.
   И тут откуда-то из недр деканата по институту пополз слушок, что среди курсовых барышень есть самая натуральная миллионерша. Ленечка просто обалдел. Пока он носился по улицам, рядом с ним совершенно бесхозно существовала его мечта. Никодимов начал вычислять, кто же из курсовых девиц дочь олигарха. Но очень скоро запутался в расчетах. Черненькая и смешливая Иванцова, хотя и приезжала к институту на мерсе, имела таких поклонников, вступить в любовный треугольник с которым посмел бы лишь камикадзе… Но в принципе она годилась бы в кандидатки. Впрочем, и Валечка Сенько тоже годилась: у нее была шубка из норки и бриллианты, которые обсуждали остальные девчонки… Но и у остальных девчонок вид был просто королевский: когда они пробегали на занятия по утрам через институтский двор, казалось, что в старинном здании происходит отборочный тур конкурса Мисс мира… Бедный Ленечка с ужасом понимал, что каждая их них могла бы быть миллионершей. Кроме Оли Луговой, разумеется. Только у нее была толстенькая косичка, перетянутая обычной резинкой. Только она приходила на институтские дискотеки в том же джемпере, что и на занятия. И только с ней хотелось Ленечке сесть рядом и поговорить, хотя бы о разнице между философией дзен и чистым буддизмом…
   Наконец, Никодимов нашел выход: чтобы вывести девушку из высшего общества на чистую воду нужно вывезти их всех в первозданные условия. Ведь изначально он искал барышню совершенно неприученную к труду, неспособную отличить морковь от свеклы. Уже через неделю весь курс загорелся Ленечкиной идеей провести три дня в лесу среди суровой первозданной природы…
   – Подумаешь, Последний герой! – возмущался Никодимов. – Да в этих тропиках, питаясь одними бананами можно выжить! А вот пусть кто-нибудь в нашем обычном лесу выживет. Это вам не шутки: кругом волки, медведи, из пищи одни сосновые шишки – тут уж всерьез можно ноги протянуть… Мужчины курса идею поддержали в основном из-за перспективы отогревать прекрасных дам ночами в тесных спальных мешках. Дамы, повизгивая и похихикивая, тоже решили испытать себя на прочность. Особенно обрадовался курсовой Казанова – Борька Мельников. И это было довольно странно, потому что Борька давно уже переключился на молодых преподавательниц и к однокурсницам был равнодушен. Шишками новоявленные робинзоны питаться не решились, а взяли с собой порядочный запас продуктов, в том числе и жидких.
   До намеченной поляны добрели удачно и, застелив лапником землю, поставили палатки. На костре варилась каша с копченой курицей. Парни уже разливали в пластиковые стаканчики коньяк и водку… А Лёнечка пристально следил за девушками. Вот сейчас выявится та, которая вовсе ничего не умеет и только беспомощно следит за остальными… Увы! Страшное разочарование ожидало Никодимова. Все девушки ничего не умели и беспомощно следили за тем, как Лёнечка разводит костер. Только Олечка споро готовила, быстренько чистила овощи и споласкивала после поевших жестяные миски и кружки. Она одна догадалась взять с собой Фейри для мытья посуды в холодной воде, и лишь у нее нашелся топорик и фонарь. Впрочем, когда все выпили, Ленечка развеселился и танцевал с остальными под звездами при свете костра, и все было замечательно. Гудел ветер в высоких соснах. Летели искры от огня. Молодые голоса горланили старую песню про то, как надо взяться за руки, чтобы не пропасть. Мир стал ясен и добр. Леня даже забыл, зачем все это затеял, и в тесной палатке до утра держал в своей руке теплую Олину ладошку…
   А утром, опомнившись и стряхнув с мозгов неуместную романтику, Никодимов вновь начал искать свою богатую невесту. Но его ожидало столько трудов, что он просто не мог сосредоточиться на этой сложной задаче. Хорошо, что ему помогала Оленька Луговая. Она опять так быстро разожгла костер, заварила чай и приготовила вермишель с мясом, что Никодимов не выдержал и сказал:
   – Ты, наверное, где-то в лесу выросла, может, у тебя папа лесником работает?
   Оленька засмеялась и, покраснев, ответила:
   – Да у него очень похожая работа…
   Остальные девочки раскисли, не выспались и, насупившись, слонялись по поляне. Опять Никодимов не мог определить, какая же из них наиболее изнеженна и неприспособленна к лесной жизни… Они все совсем одинаково канючили:
   – И чего мы сюда потащились?.. Поехали домой… Еще одна такая ночь – и я умру…
   В середине дня Никодимову случилось пойти за дровами вместе с Борькой. Они молча рубили сушняк. Потом уморились и встали перекурить. То есть Борька курил, а близкий к идеалу некурящий Лёнечка разглядывал лесные пейзажи. И тут Борька спросил:
   – Слушай, Никодимов, а откуда эта Луговая, ты не знаешь?
   – Да вроде из села какого-то… Папаша у нее лесник…
   – А… Я так и подумал… Я уже про всех выяснил. У Таньки из деканата. Только Олькиного личного дела не нашли.
   Никодимов застыл, как соляной столб. Потом выдавил из себя вопрос, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно:
   – А тебе зачем?
   – Да ты что, Ленька? Совсем от жизни отстал! Да ведь у нас все парни на курсе в глубоком поиске уже месяц. Миллионершу ищем. Может, вранье все, а может, правда. И Ленечка с ужасом услышал, что он совсем не одинок и желающих обзавестись богатой женой на курсе много. Почему-то, услышав со стороны похожую повесть исканий, он не обрадовался, а расстроился. И не наличие конкурентов его задело. Нет, его поедал стыд за банальность и мелкость своей идеи. Теперь великая цель казалась ему пошлой и глупой. Сквозь мысли о своем позоре он слышал, как бубнит Борька:
   – Валечка ребенка нянчит у новых русских. Шубу у хозяйки берет… Бриллианты поддельные. Иванцова в стриптизбаре работает… Москаленко диссертации аспирантам сочиняет… Карина собак выгуливает.
   Тут Никодимов встрепенулся:
   – Каких собак?!
   – Пит-булей, мастино… Их хозяева сами боятся, а Карина привыкла. У нее папа – дрессировщик медведей.
   Ленечка представил себе хрупкую Карину в окружении своры страшных собак и зажмурился. А Борька продолжал свои размышления:
   – Не может быть, чтоб вранье. Сведения точные. Но кто?! Кто? Еще долго в лад ударам топора он выкрикивал свои «Кто?» А Никодимов, униженный и растоптанный морально, оцепенело стоял рядом.
   К вечеру все засобирались домой. Устали, замерзли и навеселились. Ленечка совсем по-новому смотрел на девчонок с курса. Теперь он видел, что они симпатичные и славные. Замечал, что у одной, хотя и модные, но осенние сапожки. У другой усталый вид… И охотно помогал им собирать вещи. А когда прошли половину пути, выяснилось, что Москаленко забыла на поляне косметичку. «Да плюнь ты, – уговаривали ее подруги, – подумаешь, косметичка! Что у тебя там?» Москаленко заплакала и призналась, что там деньги: сорок гривен. Ленечка подумал, что писать диссертации и контрольные вовсе нелегко и, крикнув ребятам, чтобы шли к остановке, побежал назад. Косметичку в темноте пришлось довольно долго искать, но наконец она нашлась. Назад он бежал бегом. Было не слишком темно. Но все-таки Ленечка угодил ногой в какую-то яму и упал. А когда поднялся, выяснилось, что нога совсем не идет. Он выломал палку покрепче и побрел вперед. Через час ему навстречу вышла Олечка Луговая. А еще через полчасика выяснилось, что они банально заблудились. Но Оля не испугалась, а предложила:
   – Давай, Ленечка, остановимся и посидим у костра до рассвета. Утром определим направление, может, электрички будут слышны. Ничего, в лесу – не в городе: не пропадем!
   – Это твой папа-лесник так говорит? – спросил Никодимов.
   – Нет, дедушка.
   – Тоже лесник?
   – Ну, вроде этого… – уклонилась от прямого ответа Луговая.
   «Стесняется за свою простую родню…» – подумал Леня.
   У Олечки в кармане нашлись спички. Она быстро развела костер, хотя дрова были сыроватые, усадила Леню на еловые ветки и осмотрела его распухшую ступню. Перелома вроде бы нет, но лучше не трогать пока… Вдруг трещина… Ленечка смотрел, как она ломает сильными руками ветки, подбрасывая их в костер и ему было хорошо и спокойно. Потом они сидели, обнявшись, и Никодимов вдруг неожиданно для себя сказал решительно и серьезно:
   – Оля, я люблю тебя. Олечка засмеялась и спросила:
   – А как же миллионерша?
   – Да черт с ней! – разозлился Ленечка, – пусть на ней Борька женится!
   – А вот Борьке-то она и не достанется! – опять захохотала Оля.
   И тут уж Ленечка не выдержал и поцеловал ее прямо в смеющиеся, нежные и холодные губы…
   Утром они вышли к станции, где их ждали девчонки. Еще полдня собирали по лесу отправившихся на поиски мужчин. Поход стал институтской легендой, тем более, что через месяц Никодимов и Луговая поженились. Перед подачей заявления в ЗАГС Олечка, краснея и волнуясь, сообщила Лене:
   – Мне очень стыдно тебе это говорить, но приходится: дальше скрывать правду будет невозможно… Мои родители… То есть мои предки… То есть я… В общем, миллионерша – это я.
   Сперва Ленечка решил, что предсвадебное волнение сыграло свою роль и у Олечки нервный срыв. Но она предъявила свой иностранный паспорт и поведала Лене семейную сагу. Рассказала о предках – эмигрантах времен гражданской войны. О том, что русский язык в доме никогда не забывали, но учились ему у прабабушки и прадедушки. Что старшее поколение клана отправило ее на родину предков, дабы она проверила себя на стойкость в тяжелых условиях.
   – Мне так жаль, что я обесценила твой благородный порыв – взять в жены бедную девушку! – лепетала Олечка.
   – Да ладно, – вздохнул Леня, – я уж переживу как-нибудь… – Но ты мне скажи, кто разработал твой гениальный имидж? Как тебе удалось так перевоплотиться?
   Олечка не сразу поняла, о чем ее спрашивает Никодимов, но уразумев, вздохнула:
   – Видишь ли, я выгляжу как обычно. С чего ты решил, что наши миллионерши ходят в норковых шубах? У нас их только старушки носят и кинозвезды… А мы сами себя обслуживаем. Живем довольно экономно.
   – Ну, хорошо. А где ты научилась так костер разжигать, кашу варить?
   – Во-первых, у дедушки ферма есть в Канаде. Я там много времени провела. Во-вторых, я в организации скаутов была командиром звена. Мы и не в такие походы ходили.
   На свадьбе Олечка была чудо как хороша в прелестном платье от парижского кутюрье. Ее светлые волосы падали роскошной волной. Родственники оказались милыми и интеллигентными людьми. Почему-то наличие миллионов совсем их не портило. Студенты веселились. Хип-хоп звучал вперемешку со старинными романсами. Ленечка, растерянный и вспотевший, норовил забиться в уголок, чтобы там с отцом новобрачной обсудить свои новые идеи. Оттуда его и вытащил Борька. Он пожал Лене руку и веско сказал:
   – Молодец. Поздравляю. Ну у тебя и чутье! Скажи мне только: как ты догадался? Что тебе подсказало, что это – она?
   Ленечка молча улыбался, хотя с полным основанием мог бы ответить:
   – Мне подсказало сердце.
   И, как громко пела цыганка, ублажая старых эмигрантов:
   – Верьте, милые сердцу, сердце одно не солжет…

Девушка с птичками

   Птички были разноцветные: изумрудные и голубые, алые, нежно-сиреневые… Похожие на колибри, с хохолками и острыми клювиками. Они покачивались на невидимой леске, словно порхали стайкой. И казалось, воздух звенит вокруг них неслышимым уху, но отдающимся в душе пением.
   Хозяйка птичек стояла поодаль, чуть отвернувшись, словно они не имели к ней никакого отношения. Словно весь мир не имел к ней никакого отношения. Она была зябкая, синюшная. Нос длинноватый, покрасневший от холода. Но все равно смотреть на нее было интересно. Глаза чуть раскосые, ярко-серые. Волосы цвета песка кое-как сколоты на затылке. Наклон головы к плечу изящный. А главное – внутрь себя опрокинутое выражение лица.
   И как можно столько времени стоять в одной позе?! Сашка всегда вертелся, словно ужаленный. Даже если приходилось где-то в гостях долго сидеть, то не выдерживал и начинал расхаживать по комнате. А тут человек застыл, как цапля, и стоит. Удивительно… Но красиво.
   Девушка продавала птичек недорого. Просила пятерку, а отдавала и за две гривны. Прятала деньги, безучастно кивала и снова отворачивалась от мира. Покупать товар у такого продавца – никакого удовольствия.
   Рядом тетка в шляпке торговала глиняными свистульками. Она орала басом: «Счастье в дом со свистком!» Каждому покупателю говорила комплимент, своих ровесниц величала «девушками», а дедульку с внуком назвала «молодой человек»!
   Понятно, что у тетки торговлишка шла неплохо. А у этой, «с птичками», – так себе. Сашка смотрел на нее часто. Он всегда, когда было свободное время, старался пройти по этой старинной улице, облюбованной всяким художественным (и не слишком) народом. Очень любил рассматривать яркую китчеватую дребедень. А иногда попадались славные акварельки или глиняные фигурки. И Саша покупал какую-нибудь, чтобы подарить знакомым по случаю. Например, картинку с полосатым наглым котом или керамического дракона в летном шлеме.
   И однажды он увидел ее. Точнее, сначала он усмотрел птичек и поразился чьей-то тонкой выдумке. А потом глянул на продавщицу. Сперва она показалась ему совсем юной, позже разглядел, что не такая уж и молоденькая, просто хрупкая, ломкие линии тела… А так женщина лет тридцати. Но все равно она осталась для него «девушкой с птичками»… Еще позже, когда он глядел на нее уже в который раз, ему стало понятно, что эти ее тридцать лет померещились ему. Скорбное выражение лица, опущенные уголки губ старили ее. А на самом деле ей было двадцать пять лет. Все это он узнал потом, а в тот первый раз она наотрез отказалась знакомиться. «Извините, я не расположена разговаривать». Он купил двух птичек, потоптался вокруг и отправился восвояси.
   А Ксения запомнила его. Красивый парень. Но неуловимым чем-то смешной. Нет, не смешной, а веселый. Глаза синие и рот большой, ехидный… Можно было бы действительно познакомиться, поболтать о чем-нибудь. Даже в кафешку забежать «на чашечку кавы», как здесь все говорят. Он смешно представился, как дети в песочнице знакомятся: «Меня зовут Саша, а вас?» Можно было бы ответить, но зачем?
   Она и прежде, еще «до Никиты», избегала лишних знакомств. Никогда она не обладала естественным женским умением придерживать каждого встречного «на всякий случай». Даже не потому, что ей было бы это как-то особенно противно. Чего же тут противного: ходишь себе, как средневековая королева, а вокруг рыцари и пажи. Взгляды твои ловят, переплюнуть друг друга стараются… Красиво. И весело. Вместо того чтобы киснуть в гордом одиночестве, можно звякнуть какому-нибудь Валерику и проворковать: «А у меня настроение испортилось… Приезжай чинить». Всегда она об этом мечтала, и даже поклонники находились. Но Ксюша сразу же твердо, спокойно давала понять: ничего не получится. С ужасом представляла, что придется когда-то говорить: «Я тебя не люблю». Как можно сказать такое, если приручила (а в ней сидело с детства это «мы в ответе за тех…»), если пользовалась, да, пользовалась. Может, в этом все и дело: пользоваться не могла. Могла любить. Вещи старые любила, выбросить рука не поднималась. На картинках у нее много старых вещей было: рухлядь деревянная, выступающая из золотого сумрака, как обломки крушения чьей-то давней жизни, тусклый лак комодов, теплый, родной цвет дубовых буфетов, книги ветхие, с осыпающимся золотом на переплетах. Просила знакомых: впустите на часок – написать вашу мебель. Извинялась потом за скипидарный запах, но изнутри горела от счастья – «схватила», унесла с собой. У Манюси отстояла древний шкафчик: не антиквариат, а так, мещанский, начала двадцатого века… Но этот его цвет: сквозь прозрачную черноту – темно-вишневый… Хотя цветом оправдывалась перед другими, а на деле жалость брала: как это будет он валяться на помойке, только вчера живший в родных комнатах! Так это же – вещь. А тут человек! Ведь рано или поздно ответ держать придется. Ответ, ответственность. Счастье какое – не иметь ответственности. Манюся, любимая тетя, счастливый человек, говорила ей: «Господи, да что с него убудет, что ли, если он немножко за тобой поухаживает? Да покрути ты ему мозги чуть-чуть… Он ведь и не хочет ничего серьезного! Так и порадуете друг друга слегка…» Манюся много кого слегка порадовала в своей жизни, а теперь третий год, как замужем. За богатым человеком, живет в его загородном доме. А Ксюша – в ее квартирке. Денег она у Манюси не берет, хотя та и пытается всунуть племяннице каждый раз при прощаниях долларов сто. Ксюша считает, что лучше торговать птичками. Хотя Манюся называет ее торговое место «папертью». И спрашивает всякий раз, когда они видятся: «Ну что? Все еще на паперти стоишь?» Ксюша не сердится. Она свою работу унизительной не считает. На спуске много таких. И не все они художники-неудачники, музыканты-пьяницы. Есть и работяги-ремесленники, и студентики: есть-то хочется… Ксюше тоже ее заработков хватает на хлеб и чай, на картошку и постное масло. Спасибо птичкам. Выручают. Птичек Ксения мастерила из крашеных перышек, проволочного каркаса, маленьких пластмассовых шариков. На пальцах у нее никогда не выводились пятна от краски. И время от времени начинало нарывать место укола проволокой.
   Сначала она хотела делать бабочек. Они у нее выходили дивной красоты: огромные махаоны, невероятные траурницы и бабочки «павлиний глаз»… Можно было и не делать таких, как в природе, а просто придумывать своих. Несколько бабочек она смастерила когда-то давно, в прошлой счастливой жизни, где у нее был Никита. Она повесила их под абажуром у него на даче. И они тихо покачивались, когда их трогал сквозняк. Затрат на них было немного, только кропотливая работа – ручная роспись по шелку, осторожное натягивание материала на тонкий каркас. Но когда она сделала для продажи первую, так и встали перед глазами счастливые дни на той деревянной простенькой дачке, золотые от загара плечи Никиты, кожа с каплями невысохшей воды, стук его сердца… И Ксюша одним резким, злым движением смяла в комок тонкую проволоку и кусочек шелка… Никогда больше не будет в ее жизни этих волшебных бабочек. Никогда.
   «Не жить, не чувствовать, не быть…» – эта строчка мертвенно звучала в ней уже год. Ксеня замирала, засыпала под монотонную душевную боль, свернувшись клубком. Ноги согнуть, подтянуть к подбородку, руками себя обнять… Знала, что поза эмбриона – признак ухода от реальности, симптом душевного расстройства. Да это не расстройство, это – окончание жизни. Друзья говорили: «Бери себя в руки, посмотри – вокруг полно действительно несчастных людей! А ты из-за любви…» Говорили, что уныние – грех… Витька к попу знакомому таскал. Поп – симпатичный старичок, светленький, веселенький – уму-разуму не учил. Чаем напоил. Захотелось поплакать, рассказать все. Но что священнику расскажешь? Как ему про это расскажешь? Про губы, руки, глаза, словечки… Про горячечный шепот и бред ночей. Про грех сладкий, словно мед. Про грех светлый, как молоко. Про грех черный, будто их ночи, въевшийся в нее, как угольная пыль в шахтера… Ездить в метро не могла: видела целующиеся пары – и душу скручивало завистью к ним, счастливым. Мир вокруг потерял все цвета, все запахи. Картинки свои поставила лицом к стенке. Мазня, наплывы красок. Не помнила, что там ей виделось прежде в этих линиях, в этих цветах… «Не жить, не чувствовать, не быть…» Книг в руки не брала. Стихи, прежде любимые, вызывали отвращение, словно нечистая чужая одежда. Друзья со своими советами мешали, зудели над ухом: «Все пройдет. Время лечит». Когда пройдет? Когда вылечит? Закрылась ото всех. Всем гадостей наговорила – отвязались. Заснуть и не проснуться… Но что-то внутри важное, основное не давало с головой уйти в черную воду нереальности, держало над поверхностью. Заставляло есть, пить, работать, чтобы есть и пить. Красить обычные перышки и превращать их в крохотных колибри… Но каждую минуту, каждую секунду – Никита, входящий в дом. Как в дурацком романе, в идиотском кино. «Ксюха, детка моя, прости!» О, как простила бы она! Как заплакала бы радостно и облегченно. Но он не входил. И квартирка Манюсина молчала настороженно, вместе с Ксюшей прислушиваясь к шагам в подъезде. Безутешно прислушиваясь, не веря… Знала, что он не вернется. В самые невыносимые минуты Ксеня поворачивала к себе лицом его портрет. И из потеков краски, из пятен светотени проявлялось его лицо – честное, открытое, любящее. Лицо древнего рыцаря. Человека, не способного на предательство. Но ведь способен оказался. Значит, в нем было все это с самого начала, просто Ксюша не видела, не замечала. Ведь Манюся твердила ей: «Почему он не женится на тебе? Почему вы не расписываетесь?» А Ксюша смеялась: «Ты ретроград, Манюся. Тебе в селе глухом жить. Ты еще у меня про девственность спроси. Ты слово такое – бой-френд – знаешь? Или только понятие «супруг» признаешь? Вот и живи сама с супругом. С толстым таким, чтоб живот – как подушка!» Между прочим, как в воду смотрела. У маленькой, тощенькой Манюси Женька именно такой супруг, с животиком. Но по характеру неплохой. Сначала все хотел Ксюшку за кого-нибудь из своих друзей выдать. Но она, как только видела эти перстни величиной с хорошую гайку, начинала хохотать. Впрочем, все это было еще тогда, когда Никита был с ней. И она еще могла хохотать. Но ведь видела ее тетка в нем что-то такое, чего она сама не разглядела своим глазом художника. Может, вправду была за этой открытостью светлого лица некоторая жесткость? Была, конечно. И Ксюше она нравилась. Нравилось, что он сильный, не рохля, не размазня. Мужчина. Совсем не мальчик, хотя старше Ксюши всего на два года.
   Однажды был у них вроде бы полушутливый разговор. Ксюша, прочитав в каком-то фэнтези про очередного героя с волшебным мечом, разразилась тирадой насчет нехватки благородства в современном обществе. «Честь, честь… – размышляла она. – Вроде бы звук, пустое слово, но если столько про нее пишут сказочники, значит, ее не хватает. Как организму не хватает витаминов». Никита воспринял ее монолог неожиданно серьезно. И ответил слишком резко. Вроде бы совсем о другом. «Честь придумана служивыми людьми. Право, есть чем гордиться. Защищал-де своего господина до последней капли крови. Вассалами, ни к чему другому, кроме служения, не способными, придумана эта честь. А у их господ чести не было – было право сильного. Честь – это для собак, а для волков – сила!» Помнится, ей тогда эти рассуждения показались даже оригинальными. Что-то такое даже написать захотелось… Степь, колючий татарник, волчье лицо с желтыми глазами… Откуда же ей было знать, что отвлеченные эти рассуждения относятся к ее собственному маленькому счастью.
   Началось все с того, что Никита решил съездить в Америку. Деньги на поездку у него были: в своей фирме он зарабатывал весьма неплохо. Но ехать по турпутевке ему не хотелось. Мечтал посмотреть все изнутри. И, чем черт не шутит, найти возможность остаться. Ксюше мысль эта не нравилась. Уезжать она не хотела. Но Никита настаивал: погляжу, как там живут. И тогда Ксения списалась со своей дальней родственницей. Та долго бухтела, рассказывала о своей бедности, о нищенских заработках мужа-гинеколога, о долгах за собственный дом. Но вызов для Никиты прислала. И он уехал. Звонил, кричал восторженно о стране мечты. Писал о том, как купался в океане. Потом замолчал. Его мама, Лора, которая стала Ксюше почти подругой, прятала глаза – ну, занят мальчик… Потом он вернулся. Ненадолго. Чтобы сообщить о своей грядущей женитьбе, оформить документы и уволиться с работы. Ксюше он рассказал об этом сразу, только войдя в дом. Рассказал спокойно, всем тоном призывая ее к благоразумию. Как бы даже приглашая порадоваться за него. «Она стопроцентная американка. Янки. Белая протестантка. Для меня она будет идеальным трамплином». Ксения как-то заторможено восприняла эту катастрофу. Сперва Ксюше казалось, что он шутит так. Вот пошутит, пошутит – и перестанет. Тем более, что они и спали по-прежнему вместе, в обнимку. Она видела ее фотографии. На них, как положено американке, сияла фарфоровыми зубами платиновая блондинка с ровным калифорнийским загаром. Может, поэтому Ксюше и не верилось в происходящее, казалось, что невеста Никиты была какая-то ненастоящая…
   Но через неделю пришла к ней Лора и провела деловой разговор. «Ты, Ксюша, очень странная девочка. Как будто у тебя гордости нет. Никита ведь не может тебя вот так выставить из дома, все-таки два года вместе… Но ты, как женщина, могла бы облегчить его положение. Пойми, ему сказочно повезло. Конечно, он красавец, талант. Но все же настоящая американка, не с какого-то Брайтон-бич, а натуральная, это – как выиграть в лотерею миллион. Но она серьезная женщина. Свободная в средствах. В любой момент может запросто прилететь. Или пришлет какого-нибудь знакомого с оказией. И что? Тут ты. И все может рухнуть из-за ерунды».
   Ксюша вдруг отчетливо ощутила себя этой ерундой. Маленькой такой, невзрачной ерундой. Крохотная помеха. «Хорошо, Лора, я сейчас соберу вещи». И пока она собирала эти вещи, Лора сидела на стуле и следила за ней ясными ястребиными, так похожими на сыновние, глазами. Ксюша отдала Лоре ключи и оглянулась на выходе. Она еще не осознала всего горя, только пожалела свое (ведь она считала его своим) жилье. Все-все до мелочи было сделано ею. Она сама оклеивала стены тщательно подобранными кусочками обоев, мастерила абажуры, шила особые гардины… Только месяцы спустя она вспомнила, что ни единого слова при расставании не было сказано о ней самой. И поняла: ее никто и не принимал в расчет. Маленькая помеха на пути к счастью, которую легко отодвинуть. Это ощущение собственной ненужности и заставило Ксению отвернуться от всего мира. Она не стала искать приличную работу, просто стояла и торговала птичками.
   Потеплело, и художников на старом спуске прибавилось. На их полотнах, как в кривых зеркалах, отражался город, ýже, теснее и темнее, чем был наяву… Со старыми крышами, древними деревьями и веселыми котами… Булыжники мостовой отсвечивали синевой неба. И Сашка все чаще бежал по ним вверх, чтобы увидеть, как возле деревца стоит безучастно его девушка с птичками. Каждый раз он покупал хотя бы одну, но заговаривать больше не пытался. Просто улыбался, как хорошей знакомой, и бежал дальше. Эти птички уже заполнили всю его квартиру. И он задевал их то и дело и, задевая, сразу вспоминал ее – хрупкую, независимую, несчастную.
   Однажды, обманчиво солнечным воскресным днем, Сашка все же решился снова заговорить. Обращаясь не к ней, а к птичкам, он начал читать стихи:
   – Трудно дело птицелова, изучи повадки птичьи…
   Девушка оживилась, улыбнулась сначала неуверенно, а потом все ярче и ярче, и последние строки дочитывала уже вместе с ним:
   – Марта, Марта, надо ль плакать, если Дидель ходит в поле, если Дидель свищет птицам и смеется невзначай?
   И Саша в который раз убедился, что подобное тянется к подобному и что никто не отменял законы тайного сообщества идиотов, в котором паролем служат какие-нибудь забытые всеми нормальными строчки.
   – Ксения, – серьезно сообщила девушка и протянула выглядывающие из длинного рукава холодные пальцы с коротко остриженными ногтями.
   Он пожал эти тонкие пальчики, и прикосновение напомнило ему холод и нежность голубых пролесков…
   Он повел ее в кафешку – отогреваться. И уже через полчаса они говорили, как одержимые, о самых ненужных и самых важных вещах на свете. На фоне темного предгрозового неба ослепительны были свечи каштанов. И дождь, который застал их в каком-то переулке, только довершил ласково-ленивое движение судьбы: сумасшедший бег под ливнем, гулкий подъезд старого дома, торопливый звон ключей, птички, взметнувшиеся от сквозняка…
   Еще в тот первый их день в солнечном предгрозье неба, среди праздничной толпы Ксюша вдруг ощутила, как удар детского счастья, всю синеву и зелень, и блеск мира… Оно, это невыразимое оно, вернулось во всей полноте. Оно, то, что дает дышать во всю грудь, смеяться беспричинно и глупо, плакать над пустяковой песенкой…
   К ней вернулось восхищение этим городом, утраченное в последний год. Изумление при виде его гор, домов, куполов и невероятных женщин. Именно эти женщины более всего поразили ее, когда она только приехала сюда. С яркими зубами и губами, с голубыми белками темных глаз, вызывающе одетые, громкие… Там, откуда она приехала, таких не было. Чрезмерность осуждалась взглядами. Да и облик ее родного города, черно-белый зимой и серо-зеленоватый летом, противился цветной одежде и громкому смеху. И воздух здесь был иной. Такой, как на полотнах старых итальянцев, – мерцающий, слоистый… Хотя она сразу поняла, что писать этот город будет трудно, почти невозможно. Все отдавало прилежной копией гениального оригинала.
   Она приехала, чтобы учиться у знаменитого старика, сценографа, чьи работы видела на репродукциях. Но обнаружила по приезде, что тот уже не преподает. Передумывать было поздно: Манюся подсуетилась с документами. Ксюша поступила в ВУЗ. Училась, обзавелась друзьями. Познакомилась с Никитой. Долго не верила, что он может предпочесть ее всем здешним красавицам. Потом поверила и счастливо прожила с ним два года.
   Потом глухое время небытия. Отвергнутости любовью, а значит, и миром. Глухоты, слепоты. И вот опять все вернулось. Вернулось с новой любовью.
   Стремительно проходила весна. Ксения и Саша почти не расставались, занятые важным делом узнавания друг друга. Все сходилось, все лепилось кусочками мозаики. Тесные объятья и сходство привычек, предпочтений, характеров. Манюся только вздыхала, видя, как одержимо падает ее племянница в новую любовь. Она не умела даже себе объяснить, что в этом плохого, но чувствовала интуитивно, что плохое есть. «Все не как у людей… Все впопыхах, наскоком…», – бурчала Манюся. Но смысл вкладывала иной в свои речи. Если бы могла сказать ясно, то сказала бы, что нельзя так полагаться на любовь, нельзя отдавать себя кому-то столь безоглядно.
   А Ксюша видела только Сашу да еще одуряюще цветущую сирень… Есть женщины, обладающие неистребимым свойством безоглядной любви, как неистребимо и безоглядно цветет куст сирени. Варварски обломанный всякую весну, затертый среди камней города, но взрывающийся вновь и вновь щедро и нежно гроздьями соцветий.

   Пришел в квартирку немец, очкастый, бородатый. Купил две картины за потрясающую сумму – тысяча триста долларов. Почему она такую цену назвала? Скорее всего, потому что считала ее запредельной, невообразимой. Она не хотела, чтобы он купил эти две работы. Как только он их выбрал, показалось, что эти две и есть самые-самые, с которыми расстаться невозможно.
   Странная судьба у художников. Вот поэт может продавать свои стихи сколько угодно – они все равно при нем остаются. А художник, если не пользуется успехом, – плохо, зато все работы при нем, пользуется – тоже плохо, не будешь же без конца копии делать…
   Честно говоря, из картинок только одна была ей дорога по-настоящему. Автопортрет. То, что это автопортрет, понять сложно. На переднем плане – створка окна, в ней – отраженная расплывчатая зелень, синева – день яркий, а дальше, в перспективе – комната сумрачная, вещами заставленная. Столы, шкафы, платья, вазы… Сумрак зноя, золотистый, тягучий. И в конце перспективы, в глубине – девичья обнаженная фигурка. Нежно светящаяся, в коричнево-золотом мареве…
   Ксюша любила эту вещь. Но ей думалось, что только ей одной понятна застенчивая нагота и очарование одиночества в жарком воздухе лета. Но немец выбрал именно эту работу. И еще одну – простенький натюрморт: в синих тонах, бутылка почти черная, виноград чуть светлее, на белом блюде тускло светящийся пурпуром в сумерках разломленный гранат.
   Не хотела продавать, но продала. Надо же начинать когда-то. А тут везение, фарт. Уже отгоревала. И надумала: деньги нечаянные, вот и потратит их с шумом, блеском. Тряпочек накупит. А то Сашка и не знает, какой она может быть: с обнаженной узкой спиной, с гордой стройной шеей…
   Ксюша уже присмотрела в бутике поблизости от спуска забавное платье, непривычно яркое для себя, бешено-лимонного цвета. Кусочек шелка, изрезанный фигурными дырочками. И еще она сможет не продавать пока птичек. Ей захотелось снова, как давно, взять холст, краски… Или уголь. Что-то уже просилось из нее на этот холст, на ожидающую прикосновения бумагу.
   Но именно в этот вечер Саша сказал, что ему необходимо уехать. «Ненадолго, всего на пару месяцев… Понимаешь, Ксеня, это вроде стажировки. Всего трех человек от фирмы посылают. Из новеньких – только меня. Это хороший признак: значит, считают меня перспективным. Да и вообще, пару месяцев в Германии – это неплохо… Ну чего ты надулась, а, Ксень?»
   Дуться и вправду было неприлично. Она стала преувеличенно восторгаться его поездкой. А в глубине билось: «Вот, начинается то же самое. Страшное. Неотвратимое». Ужасно ей казалось расстаться на эти два месяца сейчас, когда все только началось. Казалось, что раздельная жизнь, с ее суетой и делами, заполнит маленькое пространство между ними и, заполнив, разорвет навсегда такую хрупкую еще связь…
   Дела в Германии у Сашки пошли просто отлично. Стажировка превратилась в полноценную работу. Сослуживцы составили хорошую компанию. Оксана, сорокалетняя веселая тетка, правда, таскала его на распродажи в качестве переводчика с немецкого, потому что у нее был только отменный английский. Но зато Саша купил подарки родителям и Ксюше. А престарелый стиляга Макс в одиночестве бродил по улочкам чистенького городка и только беззлобно бранил Сашку за отсутствие туристического интереса. Сашку смешила Максова манера времен Аксенова и «Острова Крыма» называть его «старичком» и умиляла расшитая шапочка на лысой голове сорокапятилетнего плейбоя. Но в общем и целом соотечественники Сашку не «грузили», и поболтать с ними было даже приятно.
   Ксюше Саша звонил регулярно. Но каждый звонок приводил его в тягостное расположение духа. Ксюха разговаривала с ним таким убитым голосом, что хотелось на нее наорать. Но вместо этого он тихонько шептал ей в телефонную трубку:
   «Я иду – веселый Дидель,
   с палкой, птицей и котомкой
   через Гарц, поросший лесом,
   вдоль по Рейнским берегам,
   по Саксонии дубовой,
   по Тюрингии сосновой,
   по Вестфалии бузинной,
   по Баварии хмельной…
   Ксеня, Ксеня, надо ль плакать,
   если Дидель ходит в поле…»

   И она вроде бы оттаивала и тоже начинала шептать что-то ласковое и расспрашивать про Германию. А потом спохватывалась: «Ой, на сколько ты уже наговорил?!» – и торопливо прощалась.
   Для Александра время летело быстро, а для Ксении текло медленно, в непрестанном, тяжелом, словно труд, ожидании. Ей казалось, что если она мысленно отвлечется от этого труда, все рухнет. Деньги были, и птичек она не продавала, но дни проходили вялые, пустые.
   Манюся заезжала, кричала на Ксению: «Ты просто ненормальная! Можно ли так изводить себя? Плюнь на все – поезжай пока домой, к родителям. Нельзя же быть такой размазней. За одним бегала, как собачонка, теперь с другим то же самое… Да погляди ты на себя – молодая, красивая, а ползаешь, как муха!»..
   Ксеня испуганно взглядывала на Манюсю: неужели и ей понятно, как самой Ксене, что история повторяется. Да нет, не может такого быть. Второй раз Ксения просто не переживет такого. А что-то внутри шептало ей: «Конечно, именно с тобой это и случится. С такими, как ты, только такое и случается. Потому что с такими именно так и бывает». О, Ксения всегда понимала свою неправильность. И если чему и завидовала, то только чужому умению быть на «ты» с этим миром. Нет, не машинам, не платьям, не домам завидовала она, а только простой хозяйской хватке, возможности жить в ладу с действительностью.
   У самой Ксении это совсем не получалось. Всегда она стояла наособицу, по отдельности. Даже среди друзей. Когда все читали Борхеса, она читала Казакова. Когда все слушали «Агату Кристи», она слушала Агузарову. Когда все восхищались Кандинским, она восхищалась Нестеровым. Не нарочно, не из тщеславия. Просто совершенно не умела бежать за толпой. Но сейчас Ксюша впервые захотела слиться со всеми, стать как все. Не чувствовать так остро, не плакать так горько, не задаваться лишними вопросами. Может быть, тогда все будет хорошо. Сашка вернется, и они навсегда останутся вместе. Тем более что время все же двигалось. Медленно, но текло…
   До приезда Саши оставалось две недели. Потом одна. Потом три дня. И тут Саша позвонил. Сначала она, как всегда, оглушенная самим событием разговора с любимым, не поняла, о чем это он. Потом вслушалась. «Ксеня, ты слышишь меня? И этот герр говорит мне, что я им очень понравился. Они предлагают остаться еще на полгода. Это значит, что через полгода я вернусь начальником отдела! Ты прикинь! Все, что я придумал, можно будет сделать. Да ты чего молчишь-то, Ксень? Ведь не навсегда же. Только на полгода…»
   Ксения молчала, потому что поняла: это произошло. Не могло не произойти. С ней только такое и должно было произойти. Потом она выдавила из себя несколько фраз: «Поздравляю. Это здорово. Конечно, потом приеду. Да, созвонимся». И села, как оглушенная, на диван.
   Задумываться сейчас не следовало – это Ксюша знала точно. Следовало чем-нибудь занять себя. Она медленно и методично собрала всех птичек в коробку. Убрала ее на антресоли. Потом включила лампу и взяла ножницы и бумагу. И почти до утра клеила, резала и красила, сдувая с лица легкую прядь и щуря усталые глаза.
   Сашка после разговора с Ксенией решил напиться. Вообще-то он пил редко. Но сейчас нужно было именно напиться до изумления, как говаривал его старшина в армии. Компанию составили Макс и Оксана. Они готовились к отъезду. Радовались за Александра, который официального согласия остаться еще не дал, но все уже знали, что он остается. И тут, после второй бутылки, он вдруг рассказал им про девушку с птичками, про ее, Ксенину, дурость, про то, как его берет зло, что она такая…
   «Ну вы подумайте: человеку говоришь объективные вещи – через полгода вернусь. Можно же и ей приехать, наконец! А она молчит. Я же понимаю, что там трагедия. А трагедии нету никакой. Это же карьера. Люди мечтают, добиваются. А здесь раз – и ты наверху!»
   Оксана молчала. Потом вдруг произнесла совершенно ни к чему не относящуюся фразу: «Любви всегда слишком мало. В этом все и дело». Сашка понял, что она уже набралась. Позже, когда Оксана уже пошла к себе, Макс предложил посидеть еще. И, попыхивая коротенькой трубочкой, сказал остекленевшему от выпитого Сашке: «Знаешь, старичок, если бы теперь я мог вернуть что-нибудь из всех моих счастливых дней, я бы выбрал тот, где меня любили. Такая смешная девчонка была. Нежная слишком. Научись вовремя выбирать, старичок».
   Утром, открыв окно, Сашка увидел, как с дерева поднялась стайка птичек. Ему показалось, что они зеленые, но потом он понял, что это самые обычные воробьи. То ли солнце так их осветило, то ли от вчерашней пьянки зеленело в глазах…
   Беседа с добрым «герром» была весьма напряженной. Немец так и не уразумел, почему этот сумасшедший отказался от предложения. Сашка понял, что разочаровал зарубежных руководителей и быстрого роста по службе ждать теперь не приходится. Но почему-то не расстроился. Наоборот – ощутил легкость и воодушевление. «Ничего, еще посмотрим. Еще такого напридумываем, что вам и не снилось в вашей Неметчине».
   В таком расположении духа он пребывал вплоть до посадки самолета в родимом городе. Стояла жара. И Сашка из аэропорта поехал к себе домой. Телефон у Ксении не отвечал. Сашка решил, что она просто не берет трубку, и, по-быстрому приняв душ, схватил пакеты с подарками и помчался к ней. Но квартира была заперта.
   Тогда он поехал на спуск. Сухой светлый ветер нес по асфальту фиолетовые тени… Днепр сиял нестерпимо. Праздная толпа загорелых полуодетых людей, сквозные кроны акаций и весь почужевший за время его отсутствия город напомнил о том, что здесь, что ни говори, настоящий юг…
   И через весь этот сухой жар, песенный ор из киосков и людской гомон Сашка добрался наконец до того места, где в беглой тени тонкого деревца стояла Ксюша. В маечке и шортах, бледная, незагорелая. Он понял, что все лето она просидела в квартире. Понял ясно, с жалостью нестерпимой, как ждала она его звонков, как поднимала светлую голову от работы, от этих птичек…
   Вдруг он увидел, что птичек нет. Вместо них покачивались на леске китайские драконы. Маленькие, суставчатые, легкие. Это что-то значило, но что именно – он поймет потом. А теперь Сашка не нашел ничего лучше, чем спросить у Ксюши:
   – А где же птички?
   – Улетели, – серьезно ответила она.
   Но когда он уже обнял ее всю, неправдоподобно прохладную в этой светлой жаре, и уткнулся в ее гладкие песчаные волосы, она добавила успокаивающе:
   – Но они вернутся…

Прелестное дитя

   Я его ненавидела. Этот гаденыш отвечал мне полной взаимностью. Никогда не видела ребенка, в котором настолько не было бы ничего хорошего. Кроме его отца, разумеется. Отец этого мелкого вампира и мой бой-френд отвечал всем представлениям о счастливом замужестве любой современной девушки. Богатый, красивый, известный. Спортсмен, умница и джентльмен. Но вот сынок! Это обязательное приложение к нашим отношениям вызывало у меня просто приступ тошноты каждый раз, когда я об этом думала. А думать приходилось часто. Уже с первой нашей встречи я поняла, что судьба посылает мне очередное серьезное испытание.
   Первая наша встреча произошла на даче солнечным, весенним днем. Все было, как в доброй голливудской мелодраме. Мой новый друг в белых штанах и белой же рубашке от Версаче шел ко мне по зеленому газону, сияя ослепительной улыбкой. Его загар выглядел просто рекламным. Впрочем привез он его с какого-то очередного высокогорья, куда таскался то и дело. Альпинизм – такое увлечение было у моего перспективного поклонника. Я легко, как бабочка, летела к нему навстречу в светло голубом платьице, простеньком таком от… Еще один прыжок – и я повисла у него на шее. И вдруг рядом возник ребенок. Мальчик лет шести-семи с белокурыми, длинными волосами. Чистый ангел. Картинка была – что надо! Не хватало только личного фотографа. Евгений представил мне сына:
   – Даниил. Или просто Данька.
   Даниил шаркнул ножкой. И как только папочка глянул в сторону, скорчил мне такую рожу, что сладкие слова: «Ах какой милый мальчик!» застряли у меня в глотке.
   – Ну, я надеюсь, что вы подружитесь… – сказал Женя и подтолкнул сына ко мне поближе.
   Ласково гладя белокурую макушку, я прошептала:
   – Конечно, а как же иначе…
   Но мне уже стало ясно, что никакой дружбой здесь и не пахнет. Подтверждение я получила довольно скоро. Под деревом в саду стоял столик, накрытый для нас. Но почему-то не хватало одного плетеного стула.
   – Сейчас принесу! – вскинулся маленький ангел и побежал к дому. Принес стул и даже отодвинул его, словно настоящий кавалер. И в ту же минуту, как я села, мир перевернулся перед моими глазами. Наверное, выглядела я просто отпадно: торчащие перпендикулярно туловищу ноги и широкая юбка накрывшая лицо. Потом все суетились вокруг меня. Я делала вид, что это такая шутка и хохотала, как ненормальная. Данька, мелкий гад, притворно хныкая, рассказывал, что он не хотел ничего такого. А кто ж ножки у стула отпиливал? Вот так и началось наше знакомство. Продолжение было не лучше.
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 100 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать