Назад

Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Маршал Советского Союза

   Дмитрий Тимофеевич Язов – последний (по дате присвоения звания) Маршал Советского Союза. Его жизненный путь – это путь солдата, служащего своей Родине и верного присяге, которую, как известно, принимают только один раз. В Красную Армию Дмитрий Язов вступил добровольно в ноябре 1941 года, не окончив среднюю школу. Был ранен в боях, награжден орденом…
   В 1987 году Д.Т. Язов был назначен на должность министра обороны СССР и до конца отстаивал интересы советской державы. 19 августа 1991-го года Д.Т. Язов вошел в состав ГКЧП, за что был арестован.
   Как пишет в предисловии к книге Д.Т. Язова известный писатель Владимир Карпов, «в своем произведении Дмитрий Тимофеевич поступил как опытный литератор, он не пошел затоптанными мемуарными тропами. Главы о катастрофе, называемой «перестройкой», перемежаются с воспоминаниями о Великой Отечественной войне. А страницы, передающие высочайший накал роковых событий августа 1991 года, а затем описывающие пребывание автора в тюрьме, подкреплены фактурными пластами жизни и службы в мирное время».


Дмитрий Тимофеевич Язов Маршал Советского Союза

Вместо предисловия

   Мы с Дмитрием Тимофеевичем ровесники и по годам, и по службе в первой ее половине. На фронте и он, и я в 1942 году командовали взводами и ротами. Мы однокашники по Военной академии им. Фрунзе, позднее командовали полками, дивизиями.
   Ну, а потом моя судьба свернула на тернистую писательскую дорогу, а Дмитрий Тимофеевич продолжал продвигаться по служебной лестнице и дошел до самых высоких званий и должностей.
   Но, достигнув головокружительных высот, Дмитрий Тимофеевич не заболел «звездной болезнью», оставаясь для меня и многих других сослуживцев добрым, отзывчивым товарищем.
   Я знал, что маршал пишет мемуары, и думал, что начнет он, как и многие наши военачальники, свои воспоминания с далекого детства, «глухой деревеньки», «бедняцкой многодетной семьи», словом, с того, что читателям давно уже известно.
   Но, открыв первую страницу рукописи, я с радостью обнаружил: Дмитрий Тимофеевич поступил, как опытный литератор, он не пошел затоптанными мемуарными тропами, набившими оскомину.
   Главы о катастрофе, называемой «перестройкой», перемежаются с воспоминаниями об участии Язова в Великой Отечественной войне. А страницы, передающие высочайший накал роковых событий августа 1991 года, а затем и описывающие пребывание автора в тюрьме, подкреплены фактурными пластами жизни и службы в мирное время.
   Без нажима и педалирования на трудности и заслуги маршал – узник «Матросской тишины» – как бы подчеркивает: вот смотрите – вы посадили за решетку патриотов земли русской, отдавших все свои силы и знания защите Родины.
   Общая конструкция книги, организация обширного и очень сложного материала, осуществленная автором мастерски, умение справиться с такой махиной и не утонуть в море событий, охватывающих полувековую жизнь и службу, – это не каждому посильно.
   Хочу отметить, что маршал Я зов, как и маршал Жуков, писал свои мемуары, находясь в опале. Оба были неугодны власть имущим, оба создавали свои книги без помощи литзаписчиков, и оба с большим трудом добивались опубликования своих рукописей.
   Главное маршалом Язовым сделано: книга написана, и ей предстоит занять достойное место в нашей отечественной Истории.
   Владимир КАРПОВ, Герой Советского Союза,
   лауреат Государственной премии СССР,
   лауреат международных премий, академик, писатель

Из Фороса – в Москву

   Это случилось в 2 часа 15 минут 22 августа 1991 года. Разрывая густые облака, самолет Ил-62 вышел на посадочную прямую во Внуково.
   Предчувствуя недоброе, я всматривался через иллюминатор на ярко освещенную прожекторами площадку перед Внуково-2, где уже суетились какие-то люди в камуфлированной форме, бегали солдаты. «Ну что же, – подумал я, – освещают, значит, вот-вот грянет политический театр. Статисты уже под «юпитерами».
   Перед нами приземлился Ту-134, на котором прилетел президент М.С. Горбачев со своей прислугой и охраной. Сопровождали его из Фороса А. Руцкой, И. Силаев и В. Бакатин. В этот же самолет под предлогом «поговорим по душам в самолете» пригласили и В. Крючкова.
   Мы – А.И. Лукьянов, В. И ваш ко, О.Д. Бакланов, А. Тизяков и я – вылетели из Крыма через 15–20 минут после президентского лайнера.
   И вот поданы трапы. Я обратил внимание, что к каждому трапу поспешили крепыши из соответствующих спецслужб. Они приняли устрашающую стойку, пытаясь припугнуть кое-кого из именитых пассажиров. Первым к трапу направился В. Баранников. Оценив все эти маневры, я сказал сопровождающему меня полковнику П. Акимову, что мы подоспели к аресту.
   – Не может быть, – возразил он, – от президента передали: вам назначена встреча в Кремле в 10 часов утра.
   Спустившись по трапу, мы направились к зданию аэропорта. При входе в зал Баранников сказал Акимову: «Вы свободны», а затем мне: «А вас прошу пройти в следующий зал».
   Вошли в небольшую комнату, где обычно размещалась охрана. Здесь к нам поспешил незнакомый человек с копной нестриженых волос на голове. Он довольно бойко представился: «Прокурор Российской Федерации Степанков Валентин Георгиевич!» – и спросил, есть ли у меня оружие. Затем объявил, что я арестован по подозрению в измене Родине в соответствии со статьей 64 УПК.
   За дверями рычали автомобили. Люди из ведомства Баранникова выстраивали машины. Меня подвели к «Волге», толкнули на заднее сиденье между вооруженными автоматами Калашникова охранниками.
   Наступила зловещая тишина. Темная беззвездная ночь давила на сознание: «Я арестован».
   В. Крючкова арестовали минут на двадцать раньше. Он уже сидел в одной из машин, запрудивших весь проезд у боковых ворот аэропорта. А.Тизякова арестовали чуть позже. Мы долго сидели в машинах. Баранников витийствовал, продолжая «украшать» машины арестантами. Между «Волгами» с «изменниками» расставлял автобусы с курсантами Рязанской школы милиции. Я конечно же знал старинную русскую поговорку: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся», – и вот наконец-то ощутил ее гнетущий смысл.
   Я представил, что происходит сейчас в Баковке, на даче, где осталась моя супруга Эмма Евгеньевна. Она была «закована» в гипс и не могла передвигаться без посторонней помощи. «Там наверняка, – думал я, – собрались лучшие ищейки, идет грандиозный шмон». «Куй железо, пока горячо» – этим лозунгом руководствовалась рвущаяся к власти «волчья стая».
   На снисхождение рассчитывать было легкомысленно. Поверженных политических противников принято добивать.
   С 19 августа 1991 года эта «стая» фактически приступила к захвату всей полноты власти на общегосударственном уровне. Стороннику Ельцина Степанкову необходимы были улики, факты для обоснования ареста руководителей ведущей державы мира.
   Наконец, колонна тронулась в путь. Вышли на кольцевую дорогу, повернули на север. Сначала я ехал без фуражки… в салоне было душно, но вскоре, когда «Волгу» разогнали, в машине стало прохладнее, пришлось ее надеть. Это заметил следовавший за нами «наблюдатель», он быстро догнал нашу машину и, поравнявшись с нами, обратил внимание охранников на мою фуражку. «Не попытается ли он сбежать? Не подает ли фуражкой сигнал к побегу?» – очевидно, подумал этот бдительный страж.
   Фары высветили целующихся прямо на обочине парня и девушку, рядом стояли два их обнявшихся велосипеда. Один из охранников сострил что-то в адрес парочки, и опять наступила гнетущая тишина. Колонна повернула на Ленинградское шоссе…
   Дорога была мне знакома. В 1942 году по этой дороге мы – курсанты Московского Краснознаменного пехотного училища имени Верховного Совета РСФСР – переезжали из Лефортовских казарм в летние лагеря на берегу красивейшего озера Сенеж под Солнечногорском.
   Мысли перенесли меня в военное лихолетье, поближе к юности. Вспомнились Сибирь, Язово – мое родное село, Новосибирск, где начиналась моя служба.
   Удары судьбы… Мысли… В эту ночь, пока мы ехали неизвестно куда, вся моя жизнь прошла перед моим мысленным взором, щемя сердце.

Путь к фронту

   Враг подходил к столице. Московское Краснознаменное пехотное училище по решению Ставки Верховного Главнокомандования направили на фронт в состав 16-й армии генерал-лейтенанта К.К. Рокоссовского. Командовал училищем генерал-майор С. Младенцев, а воевать курсантам пришлось вместе с 316-й стрелковой дивизией генерал-майора И.В. Панфилова.
   Заместителя начальника училища подполковника Жебова вместе с заместителями командиров батальонов эвакуировали в Новосибирск. Фактически в ноябре 1941 года в Сибири училище предстояло воссоздать.
   8 ноября мне исполнилось семнадцать лет, и я в очередной раз обратился в военкомат с просьбой направить меня на фронт. Чтобы не отказали, пришлось пойти на маленькую хитрость – приписать себе год. В деревне тогда паспортов не было, проверять долго не стали, и меня направили в Новосибирск в распоряжение начальника МКПУ[1].
   Стояли сибирские трескучие морозы. Занятия шли в основном в поле, одеты мы были более чем скромно: бушлаты, ботинки с обмотками, хлопчатобумажные гимнастерки и брюки – и тем не менее не мерзли: терпели. Командирами отделений были фронтовики, выписавшиеся из госпиталей. Нагрузка была такая, что пот прошибал в самые морозные дни. фронтовики были для нас олицетворением дисциплинированности и справедливости. От них мы многое узнали о настоящей войне, они-то и подготовили нас к принятию военной присяги. Недостаточно сказать: «Я клянусь быть честным», – надо было им быть.
   Подъем в 6.00, зарядка на свежем воздухе. В декабре температура минус 40 градусов, чувствовали себя неуютно, но постепенно втянулись, и за полтора месяца мы, вчерашние школьники, превратились в молодых воинов.
   Были среди нас и такие, кто, как и я, прибавили себе по году, а затем, расписавшись в своей беспомощности, ушли из училища. Мой же одноклассник Илья Юрченко, повстречавшись в Язово с моей сестрой Верой, поведал ей, как нам достается служба, так что через неделю она приехала «выручать» меня.
   Встретились мы в выходной день, сестра передала мне гостинцы от домашних, поплакала, повздыхала, глядя на мою изрядно поношенную буденновку. Я как мог успокоил ее, сказав: из училища не уйду. Вера поведала мне, что Федора Никитича, нашего отчима, призвали в армию. Мать плачет – на ее руках осталось семеро несовершеннолетних детей, а Лизу, Лену и Веру мобилизуют для работы на военных заводах, которые вывозили из западных районов страны в Сибирь.
   В декабре, когда враг под Москвой был разбит, прошел слух: скоро мы поедем в столицу. Естественно, мы радовались победе под Москвой и тому, что мы, необстрелянные курсанты-первогодки, направляемся в столицу.
   И в самом деле, 14 января 1942 года нас погрузили в теплушки, и наш эшелон двинулся на запад. Ехали по бескрайним просторам Западной Сибири, по морозной Барабинской заснеженной степи, по обе стороны от состава полоскалась на ветру натянутая от земли до небес метельная простыня.
   Сибирь начали заселять еще при Петре I, когда на Иртыше были заложены крепости Омская, Павлодарская, Семипалатинская и Усть-Каменогорская. Омскую крепость заложил подполковник И. Д. Бухольц, но вскоре она была разрушена, а гарнизон уничтожен. Отряд под командованием полковника Пастушенко восстановил Омскую крепость и, продвигаясь на стругах вверх по Иртышу, поставил новые крепости.
   В Омскую слободу крестьяне переселялись из Тюмени, Тобольска, Тары. Одним из основателей деревни Куликовой был Петр Григорьевич Куликов со своими братьями и сыновьями. В числе первых жителей этой деревни были и крестьяне Кругловы, Измаилов, Язов. Язовы в Сибирь переселились из Великого Устюга Вологодской губернии, а затем из Тобольска пошли искать счастья и лучшей доли дальше, в Омский уезд. В ревизской ведомости 1811 года указывалось, что Язовы из Калачиков переехали на Лебяжье озеро «во вновь заводимое село Язово».
   Озеро Лебяжье на редкость было богато рыбой. Ковыльное степное разнотравье, березовые колки, между которыми раскинулись черноземные гривы, – все это и привлекло моих предков основать в округе село. Пахотных земель, сенных покосов, пастбищ для выгона скота и березового леса для строительства жилья было достаточно, а что еще надо трудовому люду?
   «В 1826 году крестьянин деревни Юрьевой Чердынцев выхлопотал право на переселение к Пресновскому озеру. К пяти семьям переселившихся старожилов казенная палата по указу от 21 июня 1828 года за номером 2155 направила к этому же озеру еще 16 семей переселенцев, прибывших из Рязанской губернии». Эти данные я почерпнул из книги профессора А.Д. Колесникова и привожу их потому, что мой дед по материнской линии, Федосей Андреевич Язов, женился на Алене Кирилловне Васильевой из деревни Пресновка, ее предки вели свой корень из Рязанской губернии.
   По отцовской линии мой дед – Язов Яков Миронович – женился на Пелагее Степановне из Оконешниково. Это село было основано в 1816 году крестьянином Козяковым и изначально называлось Козяково.
   Озеро Лебяжье имело да, к счастью, и сегодня имеет основания для столь поэтического названия: горделивые белоснежные птицы прилетают сюда на все лето, сначала выводят здесь птенцов, а потом учат их летать. Лебяжье – любимое место рыболовов и, к сожалению, браконьеров.
   Кроме озера Лебяжье, вокруг села еще несколько мелких озер и болот: Мартышкино, Куликово, Кочковатое, – на их берегах гнездились утки, кулики, чибисы и другая болотная и озерная дичь. Охотников – метких стрелков в селе было предостаточно, как и в целом в Сибири, многие этим промыслом и кормились.
   Русские о Сибири были наслышаны до прихода туда татаро-монгол. Владелец татарского юрта в Сибири Едигер еще в 1555 году прислал к Ивану IV послов поздравить царя с победой над Казанским и Астраханским царствами и просил взять под защиту разбросанные на громадных сибирских просторах малочисленные разноплеменные селения.
   В 1556 году Иван Грозный отправил в Сибирь в качестве посла и сборщика дани Дмитрия Курова. Но к этому времени сильный хан Кучум пленил Едигера и убил первого русского посла. Кучум крайне враждебно относился к Московскому государству и даже направил царевича Маменткула с войском на реку Чусовую, чтобы воспрепятствовать расширению владений русских.
   Но уже летом 1579 года Никита Строганов принял на службу казаков с Волги и Дона под началом Ермака Тимофеевича – с целью расширить свои владения и освоить земли за «камнем», то есть за Уральскими горами. Кучум же, прослышав о приближении русских, собрал войско и под командованием Маменткула дал жестокое сражение на реке Тобол, но Маменткул был разбит. Вскоре та же участь постигла самого Кучума, он откочевал на юг, в степи. Сказывают, победители голодали: бухарские купцы так и не смогли по рекам пройти через земли Кучума для торговли с русскими и коренными жителями Сибири.
   И тогда сам Ермак с отрядом в 50 человек отправился на стругах вверх по Иртышу в надежде повстречать купцов. С 5 на 6 августа отряд расположился ночевать на берегу Иртыша. В это время на другом берегу стояло войско Кучума. Под шум ветра и дождя Кучум незаметно переправился через Иртыш и напал на спящий отряд. Ермак попытался добраться до струга, но не сумел – утонул в Иртыше…
   Кучум кочевал в Барабинской степи до 1591 года, пока воевода князь Кольцов-Масальский не разбил его близ озера Чили-Кула. В это же время начали строиться в Сибири города Пелым, Березов, Сургут, Тара, Нарым, Кетский Острог.
* * *
   Теплушки в дороге были нашими классами, мы изучали пулемет «Максим», ручной пулемет Дегтярева (РПД), самозарядную винтовку Токарева (СВТ), 50-миллиметровый миномет, пистолеты, гранаты и даже трофейное оружие. Занятия проводили фронтовики: старший сержант Филипцев, сержанты Зайкинский и Филатов. Они были ранены на фронте, и после лечения в госпитале их откомандировали в МКПУ
   Вскоре наш эшелон миновал станцию Татарская, а это уже кулундинские степи. Вместе с покойным отцом Тимофеем Яковлевичем я мальчуганом уже побывал в этих краях. «Кулунда» в переводе с татарского означает «жеребенок в густой траве».
   …Кормили нас в дороге горячей пищей только в крупных городах, таких, как Омск, Челябинск, Казань, Сызрань.
   До Москвы мы ехали целый месяц. Бывало, по двое суток, так случилось в Казани, эшелон наш стоял, заниматься строевой подготовкой нам довелось прямо на привокзальной площади.
   Прибыли мы на Курский вокзал столицы в середине февраля, откуда пешком прошли до лефортовских казарм. Здание училища – бывший кадетский корпус. Наша 9-я рота размещалась на втором этаже, окна выходили на Красноказарменную улицу с видом на Лефортовский дворец.
   Тактикой мы обычно занимались в парке Московского военного округа. Вспоминаю, как в один из налетов фашистской авиации мы лишились превосходного тира длиной в триста шагов, поэтому для отработки одиночных упражнений пришлось выезжать из Москвы в Ногинск.
   По выходным дням мы трудились в Москве, скалывали лед с мостов, убирали снег на Красной и Манежной площадях, готовились к празднику – Дню Красной Армии.
   Накануне праздника в училище прибыл член военного совета Московского военного округа генерал-лейтенант К.Ф. Телегин, он вручил награды офицерам. В последующие годы генерал-лейтенант Телегин был членом военного совета ряда фронтов, но так и не получил повышения в звании. Ходили слухи, мол, на него было заведено дело Главным управлением контрразведки РККА «СМЕРШ». По делу проходило 8 человек.
   Чуть позже бывший глава «СМЕРШа» генерал-полковник B.C. Абакумов покажет на допросе: «Дело это было весьма важное… Оно связано с маршалом Жуковым, который является опасным человеком».
   Нынешние демократы, так же, как и Абакумов, считают Жукова «опасным человеком». Здесь они смыкаются с мастеровыми палачевых дел всех времен. «Демократические журналисты, – пишет великий русский писатель Василий Белов, – не только развенчали подвиг легендарной Зои, они попытались представить бессмысленной и гибель моего отца в 1943 году. И если прежде русские люди всеми силами защищали Москву, нынче они обороняются от Москвы «демократической». Чудовищно, но факт: нам приходится обороняться от Москвы! Все чаще видишь лозунги на демонстрациях: «Дошли до Берлина, дойдем и до Москвы»[2].
   Не случайно фальсификаторы всех мастей (Жуков их попросту называл «брехунами») изо всех сил стремятся оболгать Россию, ее полководцев. Проникновенно о Жукове скажет В. Песков: «Вы дороги людям тем, что пришли из гущи народа, в Вашем характере проявился талант русского народа защищать прежде всего свое Отечество. Сколько бы ни стояла Россия, имя Ваше будет святиться!»
   А вот что пишет о своем отце Мария Жукова: «Папа! Да святится имя твое. Имя, ставшее символом офицерской чести и долга, доблести нашей армии, человеческого благородства, патриотизма и жертвенного служения своему народу, символом державного духа и защиты гордой страны от любого иноземного диктата! Имя, объединяющее тех, кто борется за могучую, как прежде, державу! Имя, подобное удару меча для всех наших врагов! Имя, освещающее путь офицерам, желающим освободить нас от нечисти!»[3]
   Разве мы, молодые курсанты, могли себе представить, что пройдет чуть больше десяти лет, и полководца, который убережет Москву от ворогов и обратит их в бегство, будут распекать на своей партийной планерке Хрущев на пару с Брежневым. И все потому, что, будучи со своей супругой в Большом театре, Георгий Константинович не поприветствовал Хрущева и его свиту. Все зрители встали, когда Хрущев появился в правительственной ложе, и только чета Жуковых никоим образом не отреагировала на появление Хрущева. И как же выговаривали величайшему полководцу всех времен Хрущев и подсуетившийся Брежнев, в чем они только не обвиняли Жукова, и прежде всего – в отрыве от народа.
   В Кремле народность понимали прямолинейно: надлежало бурными овациями встретить появление в правительственной ложе партийного сюзерена. И если Жуков отказался принять от издателя из ФРГ в подарок «мерседес», то как же их клянчил в своих многочисленных поездках по зарубежным весям все тот же Брежнев.
   Георгию Константиновичу мстили даже тогда, когда он ушел из жизни. Вот как описывает сцену похорон полководца его дочь: «Позвонил маршал Москаленко, подчеркнуто пренебрежительным тоном сообщил: «Наверху решили похоронить Жукова на Новодевичьем кладбище».
   Правда, чуть позже переиграли, вынесли решение захоронить в Кремлевской стене, с кремацией.
   – Как же так? – возразили мы с бабушкой. – Папа мечтал быть похороненным в земле!
   – А где бумага? Он оставил письменное завещание?
   – Звони Гречко, – не сдавалась бабушка, – ты наследница, тебя послушают.
   Набираю номер телефона. На мою просьбу Андрей Антонович что-то промямлил.
   – Звони Брежневу! – стоит вся в слезах бабушка. – Отец защитил Москву, он достоин сам себе выбрать место!
   На мою просьбу не сжигать отца, а захоронить в земле по русскому обычаю, Брежнев сухо ответил: «Я посоветуюсь с товарищами».
   Эту фразу – «посоветуюсь с товарищами» – от Брежнева слышали часто. «Посоветовался» и сделал по-своему… И вот о чем я подумал: не просто два разных человека присутствовали на памятном спектакле в Большом театре. Если Георгий Константинович Жуков зажег лампаду в православной церкви Лейпцига в 1945 году, то Хрущев опустился до того, что разрушал святыни наших предков, их церкви и монастыри. Это надо же было выдумать врага в образе Сергия Радонежского, Святителя Николая!..
   Остается только добавить, что генерал-лейтенант К.Ф. Телегин, который приехал к нам в училище в грозную годину, умрет своей смертью в возрасте восьмидесяти восьми лет… Генерал-полковник B.C. Абакумов будет приговорен Военной коллегией Верховного Суда СССР 19 декабря 1954 года к высшей мере наказания – расстрелу. Приговор приведут в исполнение в 12 часов 15 минут 19 декабря 1954 года.
   Судьбы людские…
   Бытует мнение, что мертвецы земному суду не подвластны. Но говорить об их нравственной ответственности необходимо. Мы не должны забывать о беззакониях – мол, каждому свое, – а должны искать истину.
   Вот такие события вспомнил я, проезжая вновь по дороге моей курсантской юности в тревожную ночь после ареста…

«Санаторий» Сенеж. Первые допросы

   …Подъехали. Я понял, что это «санаторий» на берегу озера Сенеж. Кроме «санаторных» корпусов, стояло несколько финских домиков, вот к ним-то и притулился наш кортеж. Вдоль дорожки, ведущей на задворки этих домиков, Баранников с помощью офицеров внутренних войск выстроил курсантов Рязанской школы милиции. Нас, троих арестованных – Крючкова, Тизякова и меня, выводили из машин по одному, чтобы даже и взглядом не обменялись. В одной из комнат, пропахшей сыростью, где небрежно была расставлена скрипучая мебель, меня обыскали.
   В качестве понятых следователь Леканов с лоснящейся от жира физиономией пригласил все тех же курсантов – Сергея Чижикова и Дмитрия Егорова.
   Я посмотрел на часы. Они показывали 5 часов 55 минут 22 августа. Курсанты стояли в растерянности: следователь пухлыми пальчиками выворачивал карманы маршала, ощупывал воротник кителя. Врач, выполняя формальность, поинтересовался: «Вы здоровы? Есть жалобы?»
   К этому времени комната наполнилась следователями, привезли аппаратуру, шла какая-то мышиная возня перед допросом. С крайне озабоченной физиономией появился Степанков. Пытался завязать разговор о Хабаровске, передать от кого-то привет… Я прекрасно оценил эту наивную игру в «доброго прокурора» и попросил сообщить моей жене, что я арестован, и привезти мне необходимые вещи. Леканов спросил: «Что конкретно?»
   – Бритву, спортивный костюм и прочее.
   – А что прочее? Все, что нужно, изложите на бумаге.
   Прищурясь, глядя прямо в глаза, Юрий Иванович начал задавать вопросы, которые были подготовлены заранее. Ельцинской обслуге предстояло мне, фронтовику, доказать мою вину перед моим Отечеством. Как мне потом довелось узнать, вопросы сформулировали загодя, утром 19 августа, в ельцинских хоромах на даче.
   Изначально разговор шел без записи в протоколе, сыщики полностью доверились магнитофону.
   – Судя по нашему разговору, – заметил Леканов, – вы не осознали всей тяжести совершенного преступления и даже не думаете о раскаянии.
   Я ответил:
   – Хуже преступления, чем развал Союза, придумать невозможно.
   Следователь спросил:
   – Вы отдаете себе отчет в том, что для вас, а не для кого-то другого, означает статья 64 УПК?
   – Понятия не имею…
   Тогда он весьма профессионально разъяснил: статья 64 – это измена Родине, деяние, умышленно совершенное гражданином СССР в ущерб суверенитету, территориальной неприкосновенности или государственной безопасности и обороноспособности СССР: переход на сторону врага, шпионаж, выдача государственной или военной тайны иностранному государству, бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы в СССР, оказание помощи в проведении враждебной деятельности против СССР…
   Я заметил: Вы сами-то верите, что говорите? Да еще применительно ко мне?
   Леканов еще больше сощурил глаза, на лице появилась ядовитая улыбка. Он продолжал: «А равно заговор с целью захвата власти наказывается… но это будет решать суд»…
   Чувствовалось, что он гордился знанием УПК, но вскоре я понял: все его знания почерпнуты из газетных и журнальных штампов последних дней: «путч», «неконституционный», «союзный договор», «интернирование», «изоляция», «Белый дом», «штурм».
   Леканов взял на себя функции «забойщика», конструктора вопросов и предполагаемых ответов. Допрашивал вежливо, но вопросы ставил так, что я вынужден был отвечать, исходя из его предположений.
   Был конец августа. Подступала грибная пора. Плыли высокие облака с востока, как далекий привет с моей Родины. Там наверняка знают: министр обороны арестован. Матери не скажут, ей 88 лет, но она поймет своим материнским чутьем, сердцем и, уж конечно, что-то увидит во сне и свяжет материнский сон с моей судьбой…
   В 8.20 установили «Панасоник» для съемки и записи допроса. Самый удобный случай выдвинуть требование: пригласить на допрос адвоката.
   – Адвоката должны нанять ваши родственники, – отрезал следователь.
   – В таком случае свяжите меня с адвокатской конторой.
   – У нас связь с адвокатской конторой не предусмотрена.
   – Президент назначил мне встречу в Кремле в 10 часов, сегодня… Она состоится?
   – А вы обратитесь к Горбачеву с письмом. Мы отправим, если последует команда. А пока давайте побеседуем.
   Все это были уловки. И прокурор и следователи знали, что допрос без адвоката – фикция. Для суда он не имеет юридической силы. Но следователи старались подать себя новым властям в выгодном свете, показать результативность своей работы.
   Следователь старался говорить вкрадчиво. «Кирпичики» вопросов ложились ровно, чувствовалась «кремлевская кладка». Тогда я еще не знал, что кассеты с записью допроса продадут «Шпигелю» и что весь мир узнает, как я перед допросом вздохнул. Если бы я знал, что в прокуратуре все продается и все покупается, возможно, я бы германскому «Шпигелю» напомнил слова из песни: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой».
   А пока… следователь чеканил каждое слово:
   – Я должен заявить: вас допрашивают в связи с участием в преступлении. Мы квалифицируем его как измену Родине. Заговор с целью захвата власти, злоупотребление служебным положением. Я хочу услышать от вас, что вы скажете по поводу предъявленного вам обвинения?
   – У меня иное понятие о том, что такое измена Родине. Измена президенту – пожалуй, да, имеет место. Но Родину свою я не предавал. Что в моих действиях было конституционно, что нет, – надо разобраться. Я считаю, что подписание новоогаревского договора явно неконституционно. Организатор этого акта – Горбачев. Более того, раньше, еще на апрельском Пленуме ЦК КПСС 1985 года, он вещал с трибуны о необходимости улучшить жизнь народа. Тогда никто и думать не смел о развале государства, о ликвидации политической системы.
   Но вот наступил 1991 год. Партия не по дням, а по часам теряла свой авторитет. Открыто на Пленумах ЦК КПСС говорили о том, что Горбачев исчерпал себя в качестве активного государственного деятеля, его историческое время закончилось. Мало того, 17 марта 1991 года народ дружно проголосовал за сохранение Союза Советских Социалистических Республик, и вдруг президент предлагает проект договора, в котором речь идет уже о суверенных государствах. Убежден: это не просто ошибка. Идет целенаправленная работа по ликвидации Союза. Нам предлагают хиленькую конфедерацию республик с самостийными президентами. Тут следователь остановил меня:
   – Вернемся снова к вашей проблеме. Вас назначили министром обороны не без поддержки Горбачева. Но вы внезапно приняли решение лишить его власти. Вы же давали присягу президенту, парламенту, народу. Почему вы пришли к убеждению, что президента надо лишить власти? Причем антиконституционным путем?
   Я понял из вопроса: Леканов в армии не служил и понятия не имеет, кому я присягал в 1941 году.
   «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь: быть…
   …Я всегда готов по приказу Советского правительства…»
   Где же здесь клятва верности президенту? Народу я давал клятву, а не хозяйчику Кремля. И за спиной Горбачева мы не шушукались. Мы всего-навсего выразили наше возмущение по поводу распада СССР, потребовали от президента ввести чрезвычайное положение. К этому времени суверенизация и сепаратизм, особенно на Украине и в России, достигли своего апогея. Стремясь освободиться от сверхцентризма, «демократы» запросили самую высокую цену: ликвидацию Союза.
   Мы решили, что 18 августа к президенту в Форос вылетят Шенин, Бакланов, Варенников, Болдин и Плеханов вразумить президента – отменить подписание договора, дабы выполнить волю народа о сохранении единого Советского Союза.
   Что бы я ни говорил, по виду следователя чувствовалось, что он ждет от меня другого: признания в заговоре, рассказа, кто был зачинщиком. Поэтому он резко перебил меня:
   – Звучит весьма наивно для такого государственного деятеля, как министр обороны.
* * *
   Мне захотелось рассказать следователю о разгоне ЦК, избранного съездом партии, о неравноправном договоре с США по сокращению стратегических и обычных видов вооружений. О выводе войск из Венгрии и Чехословакии, о поспешном бегстве из Германии через Польшу, с которой ни о чем даже не договорились толком. О том, что президент продолжал разглагольствовать о строительстве «европейского дома», не замечая, как свой разваливается. Он не уставал талдычить об «общечеловеческих ценностях», зато своих соотечественников унизил, доведя их до нищеты. Практически ни одна программа за последние 5–6 лет выполнена не была. Когда Горбачеву на сессиях Верховного Совета СССР депутаты говорили о необходимости конкретной программы, он невозмутимо отвечал: «Я указал ориентиры».
   Что же понимал генсек под новыми ориентирами? Оказывается, надо было лебезить перед Западом, свои традиции обменять на чужеземные.
   Когда Горбачева избрали Генеральным секретарем, на первом же Пленуме ЦК он говорил, что прирост ВВП составил 4 процента и, мол, мы вползли в застой. Но именно в застойные времена построили ВАЗ, БАМ, КАМАЗ, перевооружали армию, а начиная с 1985 года, мы уже ничего не возводили, только разоружались.
   На Президентском Совете, на заседаниях Совета безопасности, в присутствии Горбачева анализируя обстановку, говорили о тяжелом положении в стране, о развале партии, экономики, о растущих долгах государства. Уже все понимали в Кремле, что корни многих бед исходят от президента. Но следователя Леканова, похоже, не интересовала моя боль, он требовал: «Пожалуйста, фамилии тех, кто это говорил?»
   Я объяснял Леканову, что это были дискуссии среди руководителей, озабоченных судьбой страны. Сам Ельцин признавал это. Горбачев в последнее время разъезжал по всему, но мы, члены правительства, даже не знали, о чем он говорил с глазу на глаз с лидерами иностранных государств. Раньше было принято все вопросы предварительно обсуждать на Политбюро, на Президентском Совете или Совете безопасности, а теперь все отдано на откуп Горбачеву.
   Затем я рассказал Леканову, как президент Южной Кореи передал Горбачеву 100 тысяч долларов из кармана в карман. Да, за подобные «сувениры» принято расплачиваться.
   Но следователь меня как будто не слышал. Он ждал признаний в заговоре. Ну что же, слушайте. Мне скрывать нечего.
   Когда мы собрались в субботу 17 августа на объекте КГБ в конце Ленинского проспекта, то пришли к выводу: необходимо лететь к Горбачеву в Форос, убедить его в том, что с подписанием союзного договора Советский Союз прекратит свое существование. Горбачев прекрасно знал: Украина подписывать договор отказывается, впрочем, как и прибалтийские республики. Давили на Ельцина и демократы в лице суетливого царедворца Юрия Афанасьева.
   Премьер-министр В.Павлов охарактеризовал экономическую ситуацию в стране как тревожную. Он сказал, что перед отъездом на «отдых» Горбачев принял участие в заседании кабинета министров, потребовал в случае необходимости ввести чрезвычайное положение. Потому-то и полетели в Форос для откровенного разговора. До подписания договора оставалось двое суток. Самолет выделило Министерство обороны. Вылет назначили на 13 часов в воскресенье.
   Возвратились товарищи из Фороса поздно вечером, около 22 часов. Мы ждали их в Кремле в кабинете Павлова. Кроме меня и Павлова, присутствовали Крючков, Пуго, Ачалов. Янаев подъехал около 20 часов, вслед за ним – Лукьянов.
   Прибывшие из Фороса товарищи рассказали: Бакланов обрисовал Горбачеву ситуацию – страна катится к катастрофе, необходимо вводить чрезвычайное положение, другие меры уже не спасут, оставим иллюзии[4].
   Поделился своими впечатлениями о встрече с Горбачевым и Шенин. Вдруг оказалось, что у Горбачева разыгрался радикулит. Олег Семенович резюмировал: «Скорее всего, Горбачев, хотел избежать встречи с товарищами. Но когда понял, что без разговора товарищи не уедут, через час объявился».
   Затем Болдин высказал свое мнение о необходимости принятия срочных мер по стабилизации обстановки, отказа от подписания договора. Затем Варенников доложил о положении в армии. Валентин Иванович не любит мямлить, говорит всегда четко и ясно. Это и дало повод президентской чете сделать вывод, что генерал армии Варенников из всех приехавших был самым настойчивым и грубым. Валентин Иванович понимал, что мы теряем.
   Он прошел с боями от Сталинграда до Берлина, видел, что творили немцы на советской земле. Докладывая президенту о положении в армии, о том, как восприняли офицеры и весь личный состав вывод войск из Германии, он искренне волновался. Варенников напомнил президенту слова, сказанные в его адрес на офицерском собрании капитаном К.Ахаладзе:
   «Михаил Сергеевич! Я один из многих, кто беспредельно любил вас. Вы были моим идеалом. Везде и всюду я готов был за вас драть глотку. Но с 1988 года я постепенно ухожу, удаляюсь от вас. И таких становится все больше. У людей, восхищавшихся перестройкой, появилась аллергия на нее».
   На этой встрече мы поняли: болезнь Горбачева притворная. Он желает поставить Правительство Союза и народ перед свершившимся фактом – подписанием договора, развалом государства.
   Проработка варианта ввода чрезвычайного положения в стране велась Комитетом государственной безопасности с 7 августа. От Министерства обороны принимал участие командующий Воздушно-десантными войсками генерал-лейтенант Грачев… С 15 или 16 августа к этой работе подключились Грушко – первый заместитель председателя КГБ и заместитель министра обороны генерал-полковник Ачалов. О создании Комитета по чрезвычайному положению тогда и речи не было. Об этом разговор зашел только вечером 18 августа в кабинете Павлова после возвращения наших товарищей из Фороса. Тогда же я впервые увидел список Комитета в составе 10 человек.
   Этот список показали Анатолию Ивановичу Лукьянову. Он твердо заявил, что участвовать в деятельности Комитета не намерен и не будет, так как представляет законодательную власть. «Единственное, что я могу сделать, – сказал Анатолий Иванович, – это опубликовать заявление о нарушении действующей Конституции в связи с подписанием ново-огаревского союзного договора».
   Вспоминаю и реакцию министра иностранных дел Александра Александровича Бессмертных, он прибыл в кабинет Павлова около 23 часов. Александр Александрович заметил: «Если вы меня включите в список членов Комитета, то для меня будут закрыты все столицы мира – и Вашингтон, и Париж, и Рим, и Лондон…»
   Александр Александрович знал о недовольстве общественности поведением Горбачева, как и то, что через 20 минут после выступления на закрытой сессии Верховного Совета СССР наше общее мнение о необходимости навести в стране порядок стало известно и в американском посольстве. В роли информатора от московских «демократов»-стукачей выступил Гавриил Попов, хотя он прекрасно понимал, что и у государства могут быть секреты. Но демократ не убоялся, побежал в американское посольство и сообщил послу США Мэтлоку, что назревает заговор, назвал и зачинщиков: Павлов, Крючков и Язов, – попросил передать этот доклад и Ельцину, который в это время находился в США. Мэтлок сообщил о том, что говорилось на сессии Верховного Совета СССР, президенту США Бушу. А тот, в свою очередь, сразу же связался с Горбачевым, как будто последний не знал о наших выступлениях.
   Как нетрудно понять, видимость заговора создавали «демократы». И разве не Гавриил Харитонович[5] является главной персоной, которой так интересуется Фемида? Ведь налицо предательство национальных интересов России…
   Как может судить мой читатель, дело ГКЧП – пример виртуозного превращения изменника Попова в «защитника» земли русской. А тех, кто на самом деле пытался отстоять интересы страны, ошельмовали, назвали преступниками. И потому Леканов искал любые зацепки, чтобы доказать, что я изменил Родине.
   Пришлось восстанавливать события по часам и по минутам; из Кремля я уехал в первом часу ночи 19 августа 1991 года. Документы, рассматриваемые в кабинете Павлова, должны были зачитать по радио и по телевидению в 6 часов. Для охраны телецентра мы к 6.00 направили подразделение ВДВ из «Медвежьих озер».
   Леканов, будучи уверенным в справедливости обвинения, не терял нити допроса. Стремясь услышать подтверждение моей вины, повторял одни и те же вопросы, правда, в другом контексте.
   – А не хотели ли вы выяснить реакцию населения? Не испугалось ли оно?
   Прокуратура, конечно, знала о крайней политизации населения к тому времени. Суверенизация, самостийность, децентрализация, антикоммунизм расцвели махровым цветом. Одуревшие от жажды власти «демократы» боролись и с центром и с Горбачевым. С волей народа, проявленной в ходе референдума 17 марта, не посчитались бы ни Ельцин, ни Кравчук, ни другие.
   Кстати, два года спустя «всенародно избранный» по-другому заговорит о референдуме. В своем указе № 1400 от 21 сентября 1993 года он заявит: «Большинство в Верховном Совете Российской Федерации и часть его руководства открыто пошли на прямое попрание воли российского народа, выраженной 25 апреля 1993 года». Значит, по Ельцину, волю российского народа попирать нельзя, а волю советского всего народа растоптать надлежало без зазрения совести.
   Признаюсь, сложные чувства овладевают мной даже сегодня, когда я перечитываю стенограмму допросов. Я ненавижу себя за скованность, презираю наведенную на меня кинокамеру, все эти кадры политической киношки. Одно могу сказать: режиссер был талантливым, он бы украсил фестиваль и в Каннах.
   Еще во время «съемки» я подумал: через часок-другой «кино» повезут на просмотр самодовольному Горби и его домашнему философу. Но, по-моему, ошибся: по дороге в Кремль пленку умыкнули, запродали на Запад.
* * *
   …В окно заглянуло солнце, его лучи упали на противоположную от окна стену, на которой красовался пейзаж: северные олени переплывают озеро. Хотелось бы, чтобы и это озеро, и этих оленей освещало не заходящее солнце.
   Следователь попросил выключить камеру, подошел к окну и задернул портьеры. Как бы выражая заботу обо мне, произнес: «Береженого Бог бережет». Но я понимал: он старается, чтобы никто не узнал, куда увезли арестованных. Ему важно было подтвердить правоту слов из указа Ельцина: «Считать ГКЧП антиконституционным и квалифицировать его действия как государственный переворот, являющийся не чем иным как государственным преступлением». Впоследствии стало известно, что эти строки написал Р.Хасбулатов, который нашел в себе мужество сбежать из стаи самозваных кремлевцев.
   И снова следователь старается вытянуть у меня признание, что мы действовали вопреки Конституции: «Вы наверняка рассчитывали на то, что народ все проглотит, что вас поддержат, не спрашивая, а конституционно ли это?»
   Да, мы надеялись на народ. Мы считали: народ прекрасно понимает, что начатая по инициативе Горбачева перестройка – политика реформ – в силу разных причин зашла в тупик. На смену первоначальному энтузиазму и надеждам пришли безверие, апатия и отчаяние. Но, увы, понимание всего этого сложилось у населения позднее…
   – Когда вы увидели, что завязли в афере, из которой нужно выбираться? – гнул свою линию следователь.
   – А нам и не надо было выбираться. Мы были вместе с народом. И это лишний раз подтверждает, что заговора не было. Иначе бы «заговорщики» подготовились. Напротив, инициатива была в руках поповых, афанасьевых и других ярых ельцинистов.
   Почему-то на допросе я вспомнил, как Г.Попов отдал чудовищный приказ столичным торгашам больше не отпускать продукты жителям других областей. И стоял казах-панфиловец в Елисеевском гастрономе проездом из Талды-Кургана в Калининград, защитивший Москву от фашистов, выпрашивая двести граммов «Любительской» колбаски на дорожку. Но никто из продавцов не осмелился нарушить указа мэра. Какой позор! Уже тогда россияне разглядели хамовитое лицо московской демократии…
   – Если вы уже после пресс-конференции увидели, что зашли чересчур далеко и совершили преступление, почему вы продолжали вводить танки в ночь с 20 на 21 августа, ввели комендантский час, назначили коменданта города?
   – Чрезвычайное положение введено согласно Заявлению Советского правительства, а затем подтверждено указом и.о. президента Г.И. Янаева, где говорилось:
   «В связи с обострением обстановки в г. Москве – столице СССР, вызванной невыполнением постановления ГКЧП № 1 от 19 августа 1991 года, попытками организовать митинги уличные шествия и манифестации, фактами подстрекательства к беспорядкам, в интересах защиты и безопасности граждан в соответствии со статьей 127 части 3 Конституции СССР постановляю:
   1. Объявить с 19 августа 1991 года чрезвычайное положение в городе Москве.
   2. Комендантом города Москвы назначить командующего войсками МВО генерал-полковника Н.В. Калинина, который наделяется правами издавать обязательные для исполнения приказы, регламентирующие вопросы поддержания режима чрезвычайного положения».
   Кроме того, в заявлении ГКЧП говорилось о необходимости с 4.00 часов взять под охрану важнейшие государственные учреждения и объекты. Что же касается комендантского часа, то он был объявлен, но не введен.
   – Кто мог рекомендовать Янаеву ввести комендантский час? Янаев же не военный. Прошу честно ответить.
   Я говорю честно:
   – Закон о чрезвычайном положении принимал Верховный Совет. Там разве одни военные заседали? Янаев ввел чрезвычайное положение, а Калинин, исходя из обстановки, как комендант города объявил комендантский час. Сил и средств, несмотря на то, что были вызваны и прилетели в Москву еще два парашютно-десантных полка, все же было недостаточно для обеспечения ввода ЧП. Потом мы с Калининым обговорили все вопросы по выводу тяжелой техники из Москвы.
   – Что можете сказать о вашей рекомендации разогнать силы, защищавшие Белый дом? Ведь формальный повод был – в 23.00 все должны были разойтись по домам.
   – Объясняю следствию: у здания Верховного Совета РСФСР собралось около 70 тысяч человек, поэтому вопрос о разгоне толпы даже не обсуждался на совещании ГКЧП. По городу было организовано патрулирование на боевых машинах пехоты и бронетранспортерах. Применять оружие было строго запрещено. Это было похоже на ситуацию, когда пытаются зажечь спичку перед пороховой бочкой.
   Кто мог предположить, что Попов и Лужков организуют возведение баррикад? К тому же при проходе техники под мостом в районе проспекта Калинина и были задержаны БМП. Их забросали бутылками с зажигательной смесью.
   – Заменялись ли войска, которые стояли перед Белым домом, по той причине, что военнослужащие были уже политически неблагонадежными?
   В связи с этим вопросом я заметил:
   – В мире много домов белого цвета, но официально называют Белым Домом резиденцию президента США в Вашингтоне. Называть здание, где размещался Верховный Совет и Правительство России, «Белым» – это значит притязать на чужое наследство. Тем более что на месте, где американцы возвели свой Белый Дом, когда-то стоял бордель. И кроме того, вам неизвестно: заменяли войска или нет, почему же вы сделали вывод, что после общения с народом войска политизировались? Это байки радио «Эхо Москвы».
   Батальон ВДВ для охраны здания Верховного Совета РСФСР был направлен по просьбе Ельцина генерал-лейтенантом Грачевым, который доложил мне об этой просьбе. Я дал согласие, и он по радио, когда дивизия была еще на марше, передал приказ генерал-майору А.И. Лебедю. Охрана возле здания была постоянной, танковые подразделения находились там до 22 августа.
   Леканов вновь спросил:
   – Когда вы осознали, что это государственный путч и переворот?
   – Как можно называть это государственным переворотом? На законодательную власть Союза и республик никто не покушался. Не было ни военного, ни гражданского переворота Президент сам говорил по телефону, что ему звонил Ельцин высказывал мысль, что Россия тоже хотела бы воздержаться от подписания договора. Потому и выехала к нему группа товарищей, чтобы предостеречь от ошибки. Но Горбачеву во что бы то ни стало хотелось подписать антинародный документ о развале Союза.
   – И тогда вы решили отвести войска? С 21 августа вы практически встали на путь покаяния?
   Решение о выводе войск было принято вечером 20 августа. Если объективно проанализировать события этих трех дней, то напрашивается вывод: армия не участвовала в каком-то подавлении демократии. Широко разрекламированные «баррикады» не смогли бы остановить танки и БМП. Позже А.Н.Яковлев признается: «У меня было такое ощущение, что мы вышли в поле, а противник так и не явился».
   Затем Леканов предложил прерваться, якобы на обед. Но мне разрешили выйти из комнаты, лишь когда он закончил прослушивать кассеты. Столичная «демократия» продолжала возводить надолбы лжи, и вскоре появились телевизионные репортеры. Они начали меня уговаривать обратиться с покаянной речью к Горбачеву, дескать, для защиты от статьи, которую вам «шьют». Мол, все средства хороши, Дмитрий Тимофеевич, особенно выбирать-то вам и не приходится.
   И под влиянием усталости я поддался на их уговоры, «Покаянное кино» подали как часть допроса. И «Шпигель» и прокурор посчитали их доказательством «совершенного преступления» по расстрельной статье – измена Родине…
   И вот я снова в комнате-«камере» вспоминаю картинки горбачевской эпохи. Какие обжорные презентации и юбилеи устраивали «новые русские». Вот уже появились новые веяния в оформлении банкетов. По черной икре обязательно красной икрой лозунги: «Российской демократии – слава!», «Слава Горбачеву!». Были и другие варианты, но все равно красной икрой по черной: «Михаил Сергеевич, до встречи в Тель-Авиве!»
   …В первом часу ночи 23 августа майор из охраны полушепотом приказал:
   – Поднимайтесь, мы уезжаем.
   Я задал естественный вопрос:
   – Куда?
   – Этого я не знаю, прошу не мешкать. – И положил на тумбочку яблоко. – Возьмите, возможно, ехать придется долго.
   И снова машина с ревом разрывала тишину в округе. За ней следовал автобус с вооруженной командой, три «Волги», замыкали колонну еще один автобус с вооруженными курсантами, машина с врачами и несколько автомобилей различного назначения.
   Ехали в сторону Твери. Несмотря на то, что я уже трое суток не спал, в сон не клонило. Справа и слева от меня на заднем сиденье размещались вооруженные офицеры, сидящий рядом с водителем офицер держал между ног автомат.
   Проехали Клин. Может, мы едем в Ленинград, в знаменитые «Кресты»? Перед глазами маячила разделительная полоса на дороге. Я еще подумал, что эта полоса разделяет мое прошлое от совсем не ясного будущего. Снова я предался воспоминаниям, чтобы согреть свою душу среди этой бесовщины, дурмана лжи.
* * *
   …Июль 1942 года. Нам, курсантам, присвоили офицерские звания. Я стал лейтенантом.
   В ночь с 17 на 18 июля нас погрузили в вагоны на станции Солнечная, и мы поехали на Запад. На фронт. Вскоре мы прослышали, что едем на Волховское направление.
   Что мы знали тогда о героической обороне Ленинграда? Естественно, наши знания складывались из сообщений Совинформбюро и политзанятий, которые проводились с учетом событий на фронте. Эти занятия проводила с нами комиссар батальона курсантов старший политрук Блинова.
   Мы знали, что Волховский фронт был образован после разгрома немецко-фашистских захватчиков под Тихвином 4-й отдельной армией генерала К.Мерецкова. 8 ноября 1941 года фашисты захватили было Тихвин, отрезав последнюю железнодорожную магистраль, по которой шли грузы к Ладожском у; озеру для Ленинграда. Наступление врага было остановлено 4-й и 54-й армиями во второй половине ноября. Попытки гитлеровцев прорваться через Тихвин к реке Свирь, а также через Волхов – к Ладожскому озеру провалились. Замысел соединиться с финнами и полностью блокировать Ленинград остался на бумаге.
   Действия советских войск под Ленинградом и в районе Демьянска весной 1942 года не дали возможности фашистскому командованию перебросить часть сил группы армий «Север» на южное направление. Руководство вермахта планировало возобновить штурм Ленинграда. План этой операции обсуждался гитлеровской ставкой. Было принято решение для усиления 18-й армии перебросить соединения 11-й немецкой армии из Крыма и несколько дивизий из Западной Европы.
   Естественно, мы, выпускники, тогда не знали, что 19 июля генеральный штаб сухопутных войск Германии информировал командование группы армий «Север» о соображениях начать наступление на Ленинград, установив связь с финнами севернее Ленинграда и тем самым изолировать Балтийский флот, лишив его всех баз. В течение месяца группа армий «Север» тщательно готовилась к проведению операции, получившей новое название – «Нордлихт».
   Из политинформации, которую мы регулярно получали по пути следования на фронт, мы также знали о событиях на всех фронтах Великой Отечественной войны. До сих пор помню, как 4 июля 1942 года «Правда» опубликовала сообщение Совинформбюро «250 дней героической обороны Севастополя». В нем говорилось: «Последние 25 дней противник ожесточенно и беспрерывно штурмовал Севастополь с суши и с воздуха. Отрезанные от сухопутных связей с тылом, испытывая трудности с подвозом боеприпасов и продовольствия, не имея в своем распоряжении аэродромов, а стало быть, и достаточного прикрытия с воздуха, советские пехотинцы, моряки, командиры и политработники совершили чудеса военной доблести и геройства в деле обороны Севастополя…»
   Чуть позже от родственников я узнаю, что мой двоюродный брат Илья Михайлович Язов, закончивший ускоренный курс Томского артиллерийского училища, пал смертью храбрых при обороне Севастополя. В семье Ильи я жил, когда учился в Лагушино в пятом классе. Замечательная была семья. Дядя Михаил Александрович служил на флоте, был высокообразованным для своего времени человеком, гордился своими сыновьями. И вот уже в 1942 году погибли Семен, Петр и Илья, а Михаил вернулся с фронта с простреленным легким. Вскоре он умер…
   Удивительно, как будто бы рок висел над родом Язовых. Мужья всех сестер погибли на фронте. Федор, Григорий, Сергей, Петр…
   Наш воинский эшелон прибыл в Малую Вишеру. По лесным тропам добрались мы до полевого управления кадров Волховского фронта. Утром нас, человек 130 из 600 вчерашних курсантов, поездом отправили до станции Глажево, откуда мы пешком добрались до деревни Оломна, где располагался отдел кадров 54-й армии. И здесь нас долго не задержали. Офицер-кадровик назвал фамилии 35 офицеров, направленных для прохождения службы в 177-ю стрелковую дивизию. Мы получили приказ добраться до станции Погостье, где оборонялась дивизия. Нам предстояло по бревенчатой гати пройти 50 верст. Здоровые, уверенные в себе и победе, мы это расстояние преодолели менее чем за сутки. Последние километры мы прошли без привала, в сопровождении офицера дивизии. На небольшой полянке он разрешил нам перекурить, а сам спустился в землянку. Минут через десять из землянки вышел полковник Андреев, начштаба дивизии. Он на ходу бросил сопровождающему офицеру: «На поляну молодняк, в лес!» Под ногами хлюпала коричневая болотная жижа, над заболоченной поляной стоял редкий туман, и чахлые сосенки вздрагивали от отдаленных разрывов снарядов.
   Вскоре на поляне в сопровождении прокурора дивизии появился командир дивизии полковник А.Г. Козиев, начштаба подал команду: «Смирно!» Через минуту перед строем вывели младшего лейтенанта, председатель военного трибунала зачитал приговор. Из него мы поняли, что младший лейтенант Степанов смалодушничал, во время атаки немцев в районе Винягловского шоссе бросил взвод. Правда, взвод и без командира отразил атаку, удержав позиции. И вот сейчас Степанову огласили приговор: «Расстрелять!»
   Особист подвел приговоренного к вырытой в болоте яме и хладнокровно привел приговор в исполнение. Как подкошенный упал младший лейтенант в яму, окропив брызгами крови офицера.
   Перед тем как распределить нас по полкам, комиссар дивизии полковой комиссар Е. Дурнов рассказал нам о боевом пути дивизии. Мы узнали, что 177-я дивизия, в которую мы прибыли, была сформирована в марте – апреле 1941 года на базе двух запасных полков Ленинградского военного округа в городе Боровичи.
   Формирование дивизии было возложено на Героя Советского Союза полковника Н.С. Угрюмова. Штаб дивизии возглавил подполковник В. Павлов. Работа штаба по формированию дивизии шла круглосуточно – дивизия укомплектовывалась резервистами из городов и сел Ленинградской области и 1 мая 1941 года в полном составе вышла на парад.
   16 мая 1941 года дивизию принял новый командир – полковник А. Машошин. Он был участником еще Первой мировой войны, награжден четырьмя Георгиевскими крестами, а в советское время – орденом Красного Знамени.
   К началу Великой Отечественной войны в дивизии были сформированы 483-й, 486-й, 502-й стрелковые полки, 710-й гаубичный артиллерийский полк, 706-й легкий артиллерийский полк. Также в дивизию входили отдельный истребительный противотанковый дивизион, 254-й отдельный разведывательный батальон, 33-й отдельный саперный батальон, 227-й отдельный батальон связи, 20-й отдельный медико-санитарный батальон и отдельная рота химической защиты.
   Вскоре 177-я стрелковая дивизия получила приказ передислоцироваться в район Луги и встретить врага на рубеже Псков – Луга. Полоса обороны составляла до 20 километров по фронту.
   Заняв полосу обороны, дивизия вместе с саперными подразделениями фронта и гражданским населением Ленинграда приступила к строительству оборонительной полосы. В исключительно короткие сроки была создана глубоко эшелонированная оборона с траншеями полного профиля, с разветвленными ходами сообщения, противотанковыми рвами, проволочными противопехотными и противотанковыми заграждениями с хорошо организованной системой огня.
   Превосходство в силах и средствах в те горячие дни было на стороне фашистов. На главном направлении, куда немцы наносили удар и где стояла дивизия, соотношение было в 3–4 раза в пользу врага. Гитлеровцы надеялись с ходу захватить Ленинград. Положение было угрожающим.
   Полковой комиссар Дурнов свернул самокрутку, но закуривать не спешил.
   – Вам огоньку? – Кто-то щелкнул зажигалкой.
   – Отставить! Уцелеете – расскажете, как под Лугой не только немцев остановили, но и нанесли им ощутимые потери.
   Хвастливое заявление Гитлера, что «через три недели после начала войны он будет в Петербурге», мы похоронили.
   Даже незначительные успехи доставались тяжело. Это объяснялось «танкобоязнью», слабым знанием противника и большими потерями от налетов авиации. К 21 августа 1941 года войска Лужского участка обороны были отрезаны от Ленинграда. А 24 августа по приказу командующего Ленинградским фронтом пришлось оставить Лугу, а затем с боями выходить из окружения. По лесам и болотам личный состав дивизии, питаясь подножным кормом – грибами и ягодами, вышел из окружения, сохранив оружие и боевые знамена, обагренные кровью воинов, покрывших себя неувядаемой славой.
   Дальнейший боевой путь дивизии был также неразрывно связан с героической обороной Ленинграда. 22 октября 1941 года дивизию подчинили Невской оперативной группе, определив задачу форсировать Неву в районе 8-й ГЭС и овладеть плацдармом.
   После нескольких неудачных попыток форсировать Неву в самом начале ноября дивизия вступила в Невскую Дубровку В этих боях на «Невском пятачке» 177-й дивизией командовал полковник Г.И.Вехин. Так бои на клочке земли на левом берегу Невы стали экзаменом на зрелость.
   В декабре 1941 года дивизия вышла на станцию Понтонная на доукомплектование, затем ее подчинили 54-й армии под командованием легендарного героя боев на реке Халхин-Гол генерал-майора И.И. Федюнинского.
   К 9 января 1942 года дивизия уже вышла с боями на рубеж железной дороги Мга – Кириши. Части дивизии встретили упорное сопротивление на станции Погостье, но, овладев станцией, расширили фронт прорыва до ручья Дубок, надежно прикрыв стык с 8-й армией фронта.
   …Полковой комиссар щелкнул зажигалкой, задымил самокруткой, и мы с Костей Соловьевым поняли: дальше историю дивизии нам писать всем вместе.
   В штабе дивизии нас назначили командирами взводов в 483-й стрелковый полк. В него мы прибыли во второй половине дня. Принял нас командир полка подполковник А. А. Золотарев. Первое, о чем он нас спросил: «Бывали ли мы в боях раньше»? Затем обвел взглядом нас, безусых мальчишек – лейтенантов, улыбнулся и сказал: «Не беда, освоитесь, привыкнете».
   Начальник штаба полка капитан Л.Колчин повесил на стену в штабной землянке карту и разъяснил нам, как построена оборона в лесисто-болотистом уголке, зажатом между болотами Ковригина Гладь и Малуксинский Мох. Основные усилия полка сосредоточивались на удержании станции Погостье, где оборонялись 2-й и 3-й батальоны. Разъясняя задачу, начштаба определил, кого из прибывших выпускников училища в какой батальон назначить. Я был определен командиром взвода в 9-ю роту 3-го стрелкового батальона. Командир полка согласился с предложением начштаба и повел разговор о трудностях, с которыми мы можем встретиться.
   Дело в том, что в ходе Любанской операции войска 2-й ударной армии, вклинившись глубоко в расположение войск противника, не имея достаточных сил для развития наступления как бы сами оказались заложниками: ударом по флангам противник перерезал все наши коммуникации и замкнул кольцо окружения. Оборонявшиеся части 59-й и 52-й армий, подавленные авиацией и минометным огнем, не смогли помочь. Ежедневно немцы в полосе обороны сбрасывали десятки тысяч листовок, в которых говорилось о пленении генерала Власова, командующего 2-й ударной армией.
   «Эти листовки, – разъяснял нам командир полка, – не советую коллекционировать. Сжигайте! Немцы на два слова правды наворотят тысячу слов лжи. Возможно, Власова пленили 11 июля, но ведь из листовок следует, что добровольно в плен сдалась вся армия. Более того, красноармейцы счастливы, что оказались в плену. Но разве группы солдат и офицеров не выходили к нам по болотам и в июле? И в августе 1942 года? Тому, что пишут немцы в листовках, верить нельзя. Вам следует усилить разъяснительную работу среди личного состава. Не падайте духом! Не поддавайтесь на провокации».
   Больше всего мы страдали от растянутости линии переднего края обороны. Постоянно ощущали неукомплектованость личного состава. Нас во взводе было не более 20 человек, а ширина линии обороны растянулась аж на километр. Солдаты в основном солидного возраста, семейные. Для них я был сыном, и за словом они в карман не лезли. Ох и донимали они меня. Дескать, сынок, а ежели немчура пальнет, ответишь? Пришлось отразить нападки на взводного. Взял карабин и на макушке ели одним выстрелом сбил шишку. Больше подтрунивать надо мной не стали, зауважали. А вечером следующего дня к нам зашел начальник разведки полка старший лейтенант СТ. Суворов познакомить с передним краем немецкой обороны. Приняв наркомовские 100 граммов, он свернул самокрутку и закурил. Тут же на наших глазах он получил пулю в лоб от фашистского снайпера. Так мы получили еще один урок, который для нас не прошел даром.
   Словом, на войне как на войне…
   28 июля 1942 года, когда вызрела первая ягода в лесу, нарком обороны подписал приказ № 227. В приказе излагалась суровая правда о создавшемся положении на советско-германском фронте. Резко осуждались пораженческие настроения: дескать, земли у нас много, можно и отступать. И.Сталин потребовал любой ценой остановить продвижение фашистских орд. Предусматривались самые строгие меры к военнослужащим: генералам, офицерам, рядовым – ко всем, кто проявит в бою трусость и малодушие. В приказе намечались и практические меры по укреплению боевого духа и дисциплины воинов.
   Дня через два в батальоне состоялось партийное собрание, на которое пригласили нас – офицеров-комсомольцев. С докладом выступил комиссар батальона политрук Гусев. Он зачитал приказ наркома обороны применительно к действиям нашего батальона:
   «Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге, у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Северный Кавказ с его нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа…
   После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба и более 10 миллионов тонн металла в год. Отступать дальше – значит погубить и вместе с тем загубить нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет усиливать врага и ослаблять нашу оборону, нашу Родину.
   Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, хлеба всегда будет в избытке. Подобные разговоры ослабляют нас и усиливают врага, ибо, если не прекратим отступление, останемся без хлеба без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог..
   …Немцы не так сильны, как это кажется паникерам. Они напрягают последние силы. Выдержать их удар сейчас, в ближайшие несколько месяцев – это значит обеспечить за нами победу.
   Можем ли мы выдержать удар, а потом и отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают с высокой производительностью, и наш фронт получает все больше и больше самолетов, танков, артиллерии, минометов и стрелкового оружия.
   Чего же нам не хватает? Не хватает порядка и дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток.
   Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если хотим спасти положение и отстоять нашу Родину…
   Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование – ни шагу назад без приказа высшего командования».
   Приказ наркома обороны больше известен в народе как приказ «Ни шагу назад». Сегодня вокруг этого приказа достаточно спекуляций, Сталина обвиняют в излишней жестокости. Но разве можно представить себе жизнь, особенно когда решается судьба страны, без требования быть сильным, требования, которые ты должен предъявлять прежде всего сам к себе? Генерал де Гол ль писал в своей знаменитой книге «На острие шпаги»: «Сила – средство мысли, инструмент действия условие движения; эта акушерка необходима, чтобы добиться хотя бы одного дня прогресса. Сила – это щит мудрецов, оплот тронов. Сила – могильщик пришедшего в упадок, она дает законы народам и определяет их судьбу. Сильные личности не всегда воплощают простое превосходство, ту поверхностную привлекательность, принятую в повседневной жизни».
   Интересно сравнить настроения обитателей Кремля летом 1942 года, когда И. Сталин подписал исторический приказ, с атмосферой в ставке Гитлера в конце 1945 года, когда кое-кто из немецких генералов уже подумывал, как достойно расстаться с жизнью. Если в Кремле пораженческие настроения на корню пресекались и не было намека на какие-либо дворцовые интриги, то в Германии в высших сферах царил раздрай. Генералы, пленившие гордые европейские столицы, писали друг на друга доносы Гитлеру.
   Особенно отличился идеолог рейха Йозеф Геббельс. Уже в самом начале 1945 года он выдал весьма нелестные характеристики многим полководцам фюрера: «У Гудериана нет твердости в характере. Он слишком нервный. Эти свои недостатки он обнаружил, командуя войсками и на западе и на востоке. У Гиммлера нет никаких оперативных способностей. Уж, конечно, он никакой не полководец». Не повезло и Герингу: «Во всяком случае, колебания в отношении Геринга привели нацию к тяжелейшим бедам. Я намерен послать фюреру одну главу из Карлейля, как поступил Фридрих Великий с принцем прусским Августом-Вильгельмом, когда тот совершенно испортил ему циттауское дело. Фридрих устроил над своим родным братом и наследником трона расправу, которую я считаю образцовой».
   Понятно, Геббельс не жалел черных красок для своих товарищей по партии, призывая к расправе над ними. Совсем другие нравы царили в Кремле: если кому-то и перепадало, то исключительно за дело. Сталину даже в эти критические Отечества дни нельзя было отказать в справедливости и великодушии. И эта главная причина, почему нынешние лжедемократы без чувства меры прокручивают заезженную пластинку о жестокости вождя. Сточки зрения отечественной «завлабовской» демократии приказ № 227 и связанные с ним чувства патриотизма, любви к Родине – анахронизм.
   И чтобы отсечь народ от его величественного прошлого, ангажированная свора историков проводит беспрецедентную акцию по очернению защитников державных интересов. Атаку на державников начали еще во времена Хрущева, развенчивая деяния Сталина, его полководческий дар.
   Несомненно, те, кому это было выгодно, в лице Хрущева нашли идеального «героя истории». Недавно вышла в свет книга известных ученых Б.Г. Соловьева и В.В. Суходеева «Полководец Сталин». Они поведали неприглядную историю из жизни Н. Хрущева. Но сначала напомню читателям о сыне главного докладчика на XX съезде КПСС. Как известно, сын Хрущева Леонид активно сотрудничал в плену с фашистами. Он призывал красноармейцев сдаваться в плен, обещая райские кущи. И тогда Верховный Главнокомандующий приказал нашим разведчикам выкрасть сына Хрущева у немцев. Вскоре Леонид Никитович предстал перед военным трибуналом, который приговорил его за измену Родине к расстрелу. Н. Хрущев умолял И.Сталина не допустить смертной казни. На что И. Сталин ответил: «Вы просите как отец или член ЦК? Как отец? А что я скажу другим отцам, потерявшим своих сыновей?»
   Умер И. Сталин, и спустя несколько лет, будучи Первым секретарем ЦК, Хрущев потребовал от министра обороны страны Г. Жукова представить летчика Леонида Хрущева к званию Героя Советского Союза. На что Жуков резко возразил, дескать, предателей не представляют к боевым наградам тем более к высокому званию Героя. Скомкав наградной лист Жуков бросил его в сторону Хрущева. Этот случай и послу, жил поводом наряду с другими для снятия Г. Жукова с поста министра обороны СССР. К сожалению, этот факт, чтобы обелить Хрущева, предали забвению, впрочем, как и многие другие факты.
   Нет сомнений, что И. Сталин догадывался: могут наступить новые времена, и его оппоненты попытаются учинить над ним расправу. Посол СССР в Швеции А.М. Коллонтай сохранила некоторые фрагменты беседы со Сталиным в ноябре 1939 года.
   «…Многие дела нашей партии и народа, – говорил Сталин, – будут извращены и оплеваны прежде всего за рубежом и в нашей стране тоже.
   Сионизм, рвущийся к мировому господству, будет мстить нам за наши успехи и достижения. Он все еще рассматривает Россию как варварскую страну и как сырьевой придаток. И мое имя тоже будет оболгано, оклеветано. Мне припишут много злодеяний.
   Мировой сионизм всеми силами будет стремиться уничтожить наш Союз, чтобы Россия больше никогда не могла подняться.
   Сила СССР – в дружбе народов. Острие борьбы будет надавлено прежде всего на разрыв этой дружбы, на отрыв окраин от России. Здесь, надо признаться, мы еще не все сделали.
   С особой силой поднимет голову национализм. Он какое-то время придавит интернационализм и патриотизм, Но только на некоторое время. Появится много вождей-пигмеев предателей внутри своих наций.
   В целом развитие в будущем пойдет более сложными и даже бешеными путями, повороты будут предельно крутыми Дело идет к тому, что Восток взбудоражится. Возникнут острые противоречия и с Западом.
   И все же, как бы ни развивались события, но пройдет время, и взоры новых поколений будут обращены к деяниям и победам нашего социалистического Отечества. Новые поколения поднимут знамя своих отцов и дедов. Свое будущее они будут строить на примерах нашего прошлого».
   …Но вернемся к приказу наркома обороны за № 227. Это «пятая колонна» снабдила «порушителя русских святынь» подлейшими вымыслами из жития-бытия И.Сталина, замутив «оттепельные» воды истории грязными домыслами. Через критику Сталина открывался путь для развенчивания подвига россиян в годы борьбы с фашизмом. Критикуют Сталина, а на самом деле учиняют расправу над славянами, отечестволюбивыми мусульманами. Приказ наркома обороны за № 227 идеологи «пятой колонны» рассматривают как своеобразную высоту, которую необходимо взять, чего бы это ни стоило. Именно с этой высоты отчетливо просматривается будущее России, наша соборность, сопротивленческий дух. Сравнять с землей эту высоту, на которую так вовремя позвал нас Сталин, – вожделенная мечта врагов России. За это они все отдадут. Вне этой высоты мы не нация, а сброд.
   Сегодня мы все беженцы в своем Отечестве. Одни бегут от надвигающегося будущего, другие устремлены в прошлое, ищут спасения у духовников. Бывшее древко государственного флага СССР для многих стало посохом…
* * *
   Мне вдруг вспомнилась китайская мудрость: «Не дай бог жить в эпоху перемен».
   Перемены в СССР происходили явно не в интересах наст государства. Горбачев не в состоянии был воспринимать мир в его целостности и единстве. Он выхватывал лишь отдельные фрагменты из жизни и потому постоянно рушил вязь времен. По-моему, он так и не понял, что Закон – это символ любви ко всему живому, хотя и закончил юридический факультет. Ни в коем случае Закон не должен служить для эгоистических побуждений фарисеев, обслуживать их идеологию. Что значит Закон для личности, славяне почерпнули по крупицам из Евангелия. «Не думайте, что я пришел нарушить Закон, – говорит Христос, – не нарушать я пришел – исполнять!»
   Может, самая большая беда Горбачева заключалась в том, что он не научился отличать добро от подделок под добро. Он любил красоваться в зареве перестройки и национальные пожарища в республиках воспринимал не как бедствие, а как еще один спецэффект для освещения своей фигуры. Поразительно, что Горбачев, имея в доме специалиста по Великобритании, будет прислушиваться к советам М.Тэтчер, какие конституционные реформы необходимо провести в СССР. Хотя студенту юрфака известно: Великобритания отличается от других стран отсутствием писаной Конституции. Внимал Генсек и советам Буша – как ограничить влияние спецслужб на важные решения президента. Горбачев, соглашаясь с Бушем, кивал головой, хотя надобно было знать, что «бесценные» советы он выслушивает от бывшего главы ЦРУ, матерого разведчика.
   История падения Горбачева началась с политического флирта с М.Тэтчер, когда Михаил Сергеевич с Раисой Максимовной отправились на «смотрины» в Лондон за год до своего звездного часа. К тому времени «забугорные голоса» вовсю обсуждали геронтологические проблемы членов Политбюро. При этом столичные слушатели забугорного бреда совсем не замечали, что президент США Р.Рейган – ровесник К.Черненко, а Ф. Миттеран разменял восьмой десяток, когда его переизбрали президентом Франции. Не все также догадывались, что это не Брежнев окружил себя старцами подстать себе. Что сей букет из старцев селекционировал по цветочку Андропов, дабы обеспечить себе мощный финиш в борьбе за главную должность в партийной иерархии. Так что «проблема старцев» имела свою подоплеку.
   Раиса Максимовна каким-то седьмым чувством угадала, что именно их семейству сигналят из европейских столиц. Что полный мандат доверия на избрание ее благоверного на пост Генерального секретаря могут обеспечить, как это не выглядело парадоксально, Тэтчер, Рейган и Буш.
   Надо отдать должное, на лондонских «смотринах» Раиса Максимовна весьма преуспела. Это была феерия! Несколько раз на день она меняла наряды. То набросит кокетливо на плечики горжетку, то предстанет перед дипломатами в шитых золотом туфельках. Все ждали, что чета Горбачевых отправится на кладбище поклониться Марксу, ан нет! Мадам Горбачева проложила новый маршрут, неведомый женам других членов Политбюро. И вот уже блица ют камеры вездесущих фотокорреспондентов: супруга Горбачева примеряет бриллиантовые сережки в ювелирном магазине на берегах Темзы! Протокольный венок с крепом для Маркса так и не был востребован. Но почему же? Ведь еще школьником сообразительный Миша Горбачев нарисовал портреты Ильича, за что и получил премию на районных смотринах юных дарований.
   Пришло время, и чета Горбачевых «посигналила» сильным мира сего – мол, мы ваш намек поняли. Оставалось спровадить Черненко в последний путь…
   Флриту своего благоверного с сиятельной особой с Даунинг-стрит рассудительная Раиса Максимовна придавала огромное значение. В свою очередь, Михаил Сергеевич постарался не заметить прискорбного обстоятельства: «железная леди» в дни фолклендского конфликта отдала приказ потопить аргентинский крейсер «Хенераль Бельграно».
   Словом, и «железная леди», и «бриллиантовая дама» из Москвы не переставали восхищаться своим кумиром. Маргарет Тэтчер настолько увлеклась «новым мышлением» Горбачева что не придумала ничего лучше, как напечатать в стране великого Шекспира последние творения Генсека умопомрачительным тиражом: по три книжки на каждого жителя Лондона, восседающего у камина. Каков успех!
   При всем при этом позволю себе сделать комплимент домашнему философу Горбачева. Будущие историки наверняка уловят некоторое сходство Раисы Максимовны с Маргарет Тэтчер. Последняя, взглянув на портреты своих предшественников в знаменитом доме на Даунинг-стрит изрекла: «Не беспокойтесь! Я сдвину их всех вниз!»
   И Раиса Максимовна не церемонилась: раздражающие ее политические фигуры убирала!
   Разглядел Горбачева среди минеральных источников и деревянных орлов Ставрополья Юрий Андропов, он и привел его чуть ли не за ручку в Кремль. Юрий Владимирович был опытным политическим тяжеловесом-борцом, по своему усмотрению создавал политическую ауру вокруг «дорогого Леонида Ильича». Это Андропов осмотрительно согнал на обочину молодых претендентов на высший партийный пост в государстве: Шелепина, Шелеста, Полянского, обвинил в барских замашках и Романова.
   Андропов понимал прекрасно, что понятие «враг народа» раздражает общественность, куда более благозвучно звучит «диссидент». Не разобрать: то ли это осуждение, то ли награда, признание заслуг перед другим государством. Вот по чему на закате хрущевской эпохи, когда формировался политический сленг брежневского времени, и укоренилось слово «диссидент».
   Сегодня диссиденты «от Андропова» почти все при регалиях, должностях, а кое-кто из них обороняет смятые перестройкой рубежи марксизма.
   Поразительно: больше всех пострадали и сегодня не востребованы те, кто остался в стране. Это известные русские писатели, публицисты, философы. И здесь, как мне кажется необходимо вернуться к так называемому делу «русистов», ибо из «дела писателей» будущим политикам предстоит черпать нравственные ориентиры. Поможет сей экскурс в «дело писателей» взглянуть иными глазами и на фигуру Андропова.
   В кремлевском деле «русистов» было больше политики, чем литературоведческих изысков. Первую страничку в этом нашумевшем деле открыл сам Юрий Владимирович. И потому западные политологи постарались представить это дело как танковую атаку державников в так называемой бескровной «филологической войне». К тому времени в некоторых республиках посчитали зазорным изучать даже язык Пушкина. Вслед за филологическими спорами в республиках получили распространение разные виды сепаратизма: от экономического до политического. К неописуемой радости нынешних столичных демократов свой гнев Андропов обрушил прежде всего на русских писателей: В. Ганичева, С. Куняева, С. Семанова, В. Сорокина, В. Чалмаева, А. Никонова. Сокрушительной критике подвергли и книгу В.Белова «Лад».
   Пожалуй, этой позорной войне с русскими писателями не найти аналога в мировой истории. Мне трудно представить, чтобы государственные деятели Франции или Норвегии развернули беспощадную борьбу со своей национальной литературой, с писателями, повязанными обоюдно «самой жгучей, самой смертной связью». Неужели Юрий Владимирович не знал о «дружеском» напутствии наркома внутренних дел Ягоды М. Шолохову: «А все-таки вы – контрик». И вот о чем я подумал: если бы Юрий Владимирович жил в эпоху Л. Толстого, Ф. Достоевского, он также бы боролся с русской литературой? Почему Андропов запретил Никите Михалкову снимать художественный фильм «Дмитрий Донской» по сценарию известного русского писателя Юрия Лощица? Впрочем, бытует и другое мнение: кто-то же должен был отвечать за всесоюзную политическую наружку. В Кремле стояла ненастная погода, и нет ничего удивительного, что Юрий Владимирович прогуливался по Дзержинке под зонтиком идеологии. Шербургские были явно не в моде. И разве возвращение еще одного расстрельщика русской литературы А.Яковлева из Канады на кремлевский Олимп не штрих в биографии Юрия Владимировича?
   Надеюсь, теперь понятно, почему М. Горбачев не воспользовался услугами русской партии и сервировал свою политическую кухню блюдами с тель-авивского стола, усадив за этот стол помощников и референтов Андропова. К тому времени политическая и финансовая столица из США переместилась в Израиль…
   Начинал свои экономические реформы Горбачев активно и вдохновенно. Основные ее положения он косноязычно считывал с американского листа, ни в чем себе не отказывая в политической борьбе. И здесь не обойтись без замечания немецкого профессора Шубарта: «Когда Наполеон взял Берлин, немцы встали навытяжку, когда же он взял Москву, русские подожгли свою столицу». Похоже, история повторилась, но в ее трагическом варианте: когда последний Генсек завез в Москву демократию, как ее понимали Рейган и Буш, то порешил, что нашел панацею от всех бед, и на радостях подпалил всю экономику России и братских республик. Вскоре от них остались одни руины. Отныне мы живем в своем Отечестве подобно погорельцам, по всему миру бродим с сумой. Гитлер ограбил Германию, дабы почти 100 миллионов марок вложить в броню, пушки и самолеты. Наши же «новые русские» разворовали Россию, чтобы укрепить могущество других государств.
* * *
   Туман на дороге с рассветом становился плотнее. Над островерхими елями краснело, как огромный раскаленный жернов, солнце. Колонна остановилась. Никто ничего не объяснял. К машине, в которой ехал А.И. Тизяков, поспешили две женщины. Я узнал их – это были врачи, они-то и сделали укол Тизякову прямо в машине. Видимо, от высокого давления, оно беспокоило его и раньше.
   Деревни, деревни… Проехали Завидово. Поворот влево на Козлове Фары высветили дорожные знаки. Вот здесь в мае произошла авария.
   19 мая 1991 года… Как будто кто-то требовал от меня расслабиться, побыть с женой, поехать куда-нибудь, подышать воздухом на природе. Был чудесный день, туман полз из леса к дороге, по которой юрко сновали «Жигули», «Волги» и наши две машины, как два вороненых крейсера. Мы неслись в сторону Твери, в Завидово, шутили, смеялись, а Грей, английский кокер-спаниель, сидел на самом почетном месте, положив мне лапы на колени.
   В Завидовском заповеднике нас встретили Вадим Кузнецов и Тамара, повели к пруду, где резвилась форель. Каждый раз мы радовались, когда пестрая, с ярко-красными крапинками форель кувыркалась в сочной зеленой траве.
   Ближе к обеду мы поблагодарили радушных хозяев и поехали в Москву. И опять рваные серые облака, скользкая дорога. Какой-то, как бы предупредительный, монолог произнес Петр Сергеевич Акимов в адрес водителя: «Ты помнишь про езду Брежнева? Сколько было аварий». И все это бы не касалось нас, думалось, что застрахованы от всех напастей.
   И вдруг! Перед самым поворотом на Ленинградское шоссе молоковоз, огненно-красный, как зловещий призрак, ударил в бок багажника. Нашу машину понесло через дорогу на большой скорости. Передние колеса перепрыгнули через глубокий кювет, а задние осели.
   Больше всех пострадала Эмма Евгеньевна. Правая нога в нескольких местах оказалась сломана, а левая рука, которой она ухватилась за поручень, оторвалась и держалась только на коже. Мы перенесли Эмму Евгеньевну в связную машину и помчались в Москву. Еще в машине мне удалось дозвониться до Андрея Демьянова, дежурившего в приемной Министра обороны. Попросил встретить нас в красногорском госпитале. Был воскресный день, многие хирурги уехали на дачу, но к нашему прибытию их всех собрали в хирургической.
   И началась операция. Первая, через три дня – вторая. Телефон не умолкал, нам спешили выразить сочувствие. Позвонил и Валентин Иванович Варенников. Он предложил мне положить на гипсовую руку Эммы Евгеньевны гвоздику… И так было каждый день, пока Эмма Евгеньевна сама не подняла упавшую на пол гвоздику…
* * *
   Колонна остановилась. Полковник из охраны предложил мне, не вылезая из машины, накинуть плащ-палатку, дескать, крестьяне глазастые, любопытные, уж они-то опознают Язова. Я ответил, что мне в машине не холодно, а что касается любознательных, во всяком случае мне не стыдно, что меня везут арестованного в Кашин.
   – Откуда вам известно, куда вас везут? – взметнулись брови полковника.
   – Посмотрите на указатель, на нем написано «На Кашин» Об этом городке, как и о древней Тверской земле, я кое-что знал. Например, что вдова Михаила Святого, князя Тверского, Анна после его убийства в Золотой Орде удалилась в Кашинский монастырь. В Кашине княжил один из сыновей Анны. В монастыре Анна прожила почти 30 лет, намного пережив своего недруга – князя Владимирского, больше известного как московский князь Иван Калита.
   Перед въездом в город возвышался обелиск со славянской вязью: «1289 год». Обратил я внимание и на старинные, из красного кирпича лабазы, около которых стояли длинные очереди, визитные карточки эпохи Горбачева. Остряки шутили: «Это люди обсуждают новое мышление Горбачева!»
   Вдруг на высоком берегу незнакомой мне речушки показалась церквушка, чуть поодаль стоял монастырь. В этом святом месте и располагалась тюрьма. Со скрипом отворились тяжелые створки ворот, и уже не ласковым лаем поприветствовали правительственный кортеж Степанкова местные волкодавы.
   Машины въехали на грязный тюремный двор, мне же предложили пройти в одноэтажное здание. Обыскивали тщательно, долго вертели в руках фуражку, прощупали все швы на кителе, выписали квитанцию на форму, отдельно на часы и на зажим для галстука. Взамен мне выдали широченные зековские брюки и куртку с нашивкой на рукавах: «ЗМИ». Не знаю, что это обозначало, но было ясно, что отныне я зек.
   В моей комнате – две металлические кровати, металлический стол, в углу – чаша «генуя» – вот и все удобства. Чуть позже охранник принесет тощий матрас, рваные застиранные простыни, тонкое дерюжное одеяло.
   Окно в камере было разбито, тюремный пейзаж заключала рамка из толстой металлической решетки. Вот и первая весточка, кто-то о себе оставил бесценные сведения: «Пенза – Николай», «Тверь – Иван», «Петр – Кострома», «Фомич из Орла». Я еще подумал, что за решетку угодили русские города, не стыдно будет подписать и Язово! А вот и неожиданная встреча: на стене среди оборванных наклеек «огоньковский» портрет Новодворской с роскошными нарисованными вахмистерскими усами Буденного. Валерия Ильинична выглядела как заправская надзирательница за славянами. Она денно и нощно бдила…
   Иуда-глазок в двери постоянно открыт – он тоже бдит. Закрывается глазок лишь на секунду, когда по коридору мимо камеры ведут заключенного. Первая ночь в кашинской тюрьме показалась вечностью. Тяжелы и беспросветны мысли зека. Все счастливое рушится грудой обломков, сплошные утраты.
   Утром 24 августа в камеру завели человека с большущим черным мешком. Наголо остриженный, он приветливо улыбнулся еще на пороге: «Юрий! Механик из Минска».
   Говорил он не умолкая, к тому же оказался зятем Петра Мироновича Машерова. Первое, что я подумал: подсадная «кряква», психолог-оперативник.
   Хорошо придумали с «зятем» Машерова. Любому захочется узнать, как убрали Петра Мироновича. Циркулировали слухи, мол, ниточка вела в Кремль. Хотя и нет доказательств справедливости этой версии, но именно Машеров разрешил опубликовать антисионистскую книгу В.Бегуна в Минске. В Москве публицисту отказали буквально все издательства, даже «Политиздат», который увлекался этой темой. А если учесть, что сам Андропов возглавил компанию по борьбе с «русистами», писателями славянофильского крыла, эта версия не лишена исторической правды, более того, сегодня она обрастает новыми подробностями. Вызывает удивление и то факт, что проводить в последний путь Машерова поехал Минск М. Зимянин, хотя он и не был членом Политбюро, а это явное нарушение протокола, который обитателями Кремля тщательно соблюдался. Так что есть над чем поразмыслить…
   Ну что же, послушаем твою версию, утеночек «подсадной». Когда у тебя, «зятек», началась командировка? Как только вертухай запустил в камеру? Открой профессиональную тайну: день «заезда» в камеру и «выхода» на волю в твоей конторе оплачивают за одни сутки, как и мастерам сцены? Будучи командующим Центральной группой войск в Чехословакии осенью 1980 года, мне довелось отправлять из Карловых Вар супругу Петра Мироновича, поэтому я знал кое-какие подробности о гибели Машерова.
   Юрий обстоятельно обрисовал мне детали последней поездки Петра Мироновича. Бронированный «ЗИЛ» вдруг посчитали неисправным и Машерову предложили «Чайку». Ехали по Московскому шоссе с приличной скоростью, по осевой линии, до Жодино оставалось 14 километров. Навстречу шел «МАЗ», водитель, заметив кортеж из трех машин, затормозил. Но за «МАЗом» шел самосвал, он и протаранил «Чайку». Удар был настолько сильным, что Петр Миронович, его охранник майор В. Чесноков и водитель Е. Зайцев погибли мгновенно.
   Я заметил сокамернику, что почти при таких же обстоятельствах погибли Председатель Президиума Верховного Совета Белорусской ССР и командующий армией ПВО, дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант А. Беда. Что это было? Цепь нелепых случайностей или определенная закономерность? Не будем забывать: не спокойно было в Кремле, постоянно шла подковерная борьба за выживание. Политические «селекционеры» не дремали, они все чаще задумывались над своим будущим, понимали: Брежнев не вечен, и кадры подбирали себе под стать…
* * *
   А в новые времена мне больше всего запомнился траурный митинг, когда хоронили Кричевского и его компанию. Конечно, было жалко ребят, они были пешками в политической игре сильных мира сего. Чаще всех на митингах слышался голос Елены Боннэр, оперативная кличка – Лиса. Она сравнивала путчистов с фашистами. Думаю, Елена Георгиевна догадывалась: идет соревнование, кто больше грязи выльет на «путчистов». Ораторы спешили пролезть в самые высшие эшелоны власти.
   Не скрою, к Елене Георгиевне я относился более терпимо, чем к другим демократическим пассионариям, все-таки она была фронтовичкой, разделяла невзгоды с академиком Сахаровым.
   Андрей Дмитриевич Сахаров воевал со всеми, и нет ничего удивительного в том, что и с Сахаровым воевали все и продолжают воевать и поныне, при этом аргументы выбирают в споре с академиком самые сокрушительные, убойной силы. «Академик Сахаров, – пишет один из казахских политологов, – испытывал водородную бомбу на родине Абая и Ауэзова, великих казахских писателей». Но на это обстоятельство Андрей Дмитриевич даже не обратил внимания. Не дрогнул! И я хочу спросить межрегионалов: как бы они отнеслись к Сахарову, если бы он взорвал водородную бомбу на родине Шагала, Гроссмана, в окрестностях дачных владений Ростроповича? Да мало ли где можно было взорвать бомбу?! Полистайте справочник Союза писателей и – взрывайте, испытывайте! Почему сия доля выпала родине Абая и Ауэзова? Разве академик не располагал данными о последствиях взрыва атомной бомбы в Хиросиме и Нагасаки? Ведь многим интеллектуалам хорошо известно, что когда президент Трумэн принял решение сбросить одну из атомных бомб и на древнюю столиц японцев – Киото, то бывший посол США в Японии встал на колени перед президентом США, умоляя его помиловать древнюю столицу. И тогда Трумэн на атомную казнь пригласил Нагасаки. Прекрасный сюжет для фрески в стенах ООН: коленопреклоненный посол уговаривает своего президента помиловать народ.
   Ну что тут скажешь? Трудно пробиваться к истине. Смогли же русские писатели отменить поворот сибирских рек никого не убоялись…
   На траурном митинге, посвященном первым жертвам демократии, который транслировали по тюремному радио, выступил и Горбачев. Слушал я выступление Горбачева о событиях 19–21 августа и думал: «Ну вот, еще один зарождается миф. Когда же мы освободим Историю от завалов лжи?»
   – Михаил Сергеевич, – разразился тирадой мой сокамерник, – на виду у всего честного мира перебегает из одного политического окопчика в другой! Самый ходовой товар в России – политические румяна. Вот увидите: сначала во всех грехах обвинят коммунистическую партию, а потом на ее развалинах начнется бурное строительство самых разных политических движений.
   Мой сокамерник оказался на редкость прозорливым. Я часто его вспоминаю, когда размышляю о печальной судьбе черномырдинского движения «Наш Дом Россия». Нет, не Черномырдин виноват в развале НДР. Виноваты большие и малые вожди, которые пристроили к «Дому» Виктора Степановича свои политические мансарды. Вот дом и обрушился под тяжестью пристроек, все из него выбегают, как во время пожара. Каждый заботится о своей репутации, престиже, дабы возвести свою пристройку к новым, щедро финансируемым политическим хоромам. Когда же мы подпалим нашим миром эти политические притоны и на их месте позволим многострадальному эти народу построить что-нибудь и для себя? Чтобы и детей растить с чистой совестью и со светлыми помыслами защищать наш общий дом от ворогов. Когда же мы построим дом с окнами на Родину?
   Где-то во второй половине дня меня и «родственника» Машерова вывели на прогулку. «Полянка» для прогулки находилась на крыше двухэтажного здания и больше напоминала камеру с потолком, увитым колючей проволокой. Над проволочным двориком – настил, по которому ходят охранники с овчарками. Спрашиваю у опытного в тюремной жизни Юрия: «А зачем собаки? Неужто отсюда возможно сбежать?»
   – Для чего волкодавы? Чтобы давить на нашу психику. Чтобы мы выглядели ниже четвероногих. И наш долг – не оскотиниться. Поэтому перейдем лучше к культурной части нашей программы. Дмитрий Тимофеевич, что вам известно о Кашине?
   – Судя по стелле при въезде в городок, дата основания Кашина – 1289 год, время княжения в Твери Михаила Святого. Отец его, Ярослав Ярославович, был братом Александра Невского. По утверждению историка Сергея Соловьева, князь Михаил родился в 1272 году и был убит в Орде в результате дворцовой интриги. После его гибели Кашинский уезд унаследовал младший сын Михаила Святого – Василий.
   Говорили мы с Юрием долго, пора было и вздремнуть, но цепь на двери вдруг заскрежетала, защелкал ключ в огромном замке, со скрипом полуотворилась тяжелая дверь…
   – Язов, – послышалось, – на выход с вещами!
   Вещи были тюремными, и потому сборы оказались недолгими. Я догадался: на сей раз мы поедем в Москву! Выхожу из блока – снова стоят БТРы, кругом охрана, «Волги». Подошел к машине. В свете фар видно, как ветер рвет и крутит пожухлые листья. В тюрьме, отметил я, осень наступает чуть раньше…
   Российский «Маяк», радио «Эхо Москвы» в эти дни стояли у плиты политического варева. Всех, кто ратовал за сохранение СССР, называли «путчистами». А тех, кто вел страну к развалу, именовали последовательными демократами. Наступят иные времена, и демократы начнут грызть друг другу глотки. Таковы нравы стаи.
   Уже 23 августа нас по инициативе генерал-лейтенанта Махова исключили из партии. Поговаривали, правда, но я в это не верю, дескать, офицеры Главного штаба ВМФ приняли обращение к Министру обороны Язову: объявить о своем выходе из ГКЧП, «следовать указаниям всенародно избранного».
   Мне доподлинно было известно, что вечером 21 августа Горбачев по телефону разговаривал с начальником Генерального штаба генералом армии М.А.Моисеевым и приказал ему возглавить министерство обороны СССР. Но нашлись более «преданные», они-то и подставили Моисеева и других совестливых генералов, лелея надежду занять сей ключевой пост.
   Первым отрапортовал о своей преданности демократам генерал-полковник Шапошников. Он поспешил заявить, что сегодня, 23 августа, на заседании Военного совета ВВС будет обсуждаться вопрос о его, Шапошникова, выходе из рядов КПСС. Шапошников потом вспоминал, ему позвонил Моисеев и предупредил:
   – Евгений Иванович, я в приемной Горбачева. Он просит вас прибыть к нему.
   – По какому вопросу?
   – Не знаю, – ответил Моисеев и спросил. – А это правда?
   – Что правда?
   – А то, что ты из партии вышел?
   – Правда!
   – Ну ладно, подъезжай…
   Кто же взрастил генерала? Кому он обязан своей блистательной карьерой? Если бы Шапошникова спросили об этом в начале 1991 года, Евгений Иванович без колебаний бы ответил: «Партии!» И уточнил бы: «Родной партии!» Одним словом, Шапошников повторил уже не смертельный трюк театрала Марка Захарова.
   Но это было только «славное начало». Позже Шапошников сдаст козырную карту, о которой мечтали в германском рейхе. В минуту величайших стратегических размышлений, озарений в борениях с коммунистами, бывшими своими товарищами, Шапошников выдаст перл – дескать, ради торжества демократии не грех сбросить и бомбы на Кремль.
   Через три года в интервью программе «Новый взгляд» Шапошников подробно опишет и свой визит в Кремль. «Я не угадал причину вызова к Президенту СССР. Оказывается, в Кремль меня пригласили, чтобы назначить Министром обороны Советского Союза. Произошло это в присутствии всей новоогаревской команды – Горбачева, Ельцина, Назарбаева, Кравчука и других. Когда Михаил Сергеевич объявил о своем решении, я немного посопротивлялся. Очень уж неожиданно все случилось, да и авиацию бросать не хотелось. Горбачев, правда, тут же возразил: «У тебя и ВВС останутся, и все другие войска добавятся. Мы сейчас у товарищей спросим, есть ли возражения против твоего назначения?»
   Борис Николаевич Ельцин, которого я впервые в жизни так близко видел, сказал: «Какие возражения могут быть? Мы же все решили!»
   Бесценную мысль Ельцина подхватил Михаил Сергеевич, он распорядился: «Принесите указ».
   Пока руководитель аппарата Президента Г. Ревенко, – продолжает Шапошников, – ходил за документом, я решил, что нужно до конца прояснить ситуацию. «Михаил Сергеевич, вы не все обо мне знаете. Я только что вышел из КПСС. Немая сцена. Все молча переглядываются и смотрят на Президента СССР, ожидая его реакции. Спустя мгновение Горячев ответил: «Вышли – значит вышли. Это не самая большая беда», – и подписал указ. После этого пригласил Моисеева. При этом Михаил Сергеевич предупредил Михаила Алексеевича, чтобы тот не делал никаких глупостей, очевидно, имея в виду самоубийство.
   Моисеев же, не разобравшись, ляпнул: «Заверяю вас, товарищ Генеральный секретарь, что таких глупостей, как Шапошников, делать не буду и из партии никогда не выйду».
   Проинформировало меня тюремное радио и о других кадровых перестановках: начальником Генерального штаба назначен генерал армии В.Н. Лобов, первым заместителем министра обороны – генерал П.С. Грачев.
   Я, конечно, догадывался, что в эти дни на самой вершине власти царит что-то невообразимое. Самозваные «кадровики» подбирали команду. Бывшие денщики советских вождей сбрасывали с вершины власти менее расторопных, более совестливых. Почувствовав себя под сенью какого-нибудь вождя-демократа, они называли Россию не иначе, как «империей зла». В те памятные дни 1991 года многие карабкались на танк у стен Белого дома и слезали с брони уже при орденах, чиновниками самой высочайшей пробы. Без зазрения совести они изгнали сдач вдов полководцев, видных военачальников, конструкторов-оружейников, захватив их собственность под самыми разными предлогами. К сожалению, великий передел нравственности царит и поныне. Но еще Лукреций предупреждал: «На страшное злодейство нас обрекает безнравственность». Увы, не было в Белом доме кабинета с табличкой «Лукреций»!
   Вспоминаю А.Бовина, придворного льстеца. Как он удивился, что на пресс-конференции среди членов ГКЧП сидел крестьянин Василий Стародубцев. Литобработчик статей и выступлений генсеков чуть ли не плакал от досады. Судьбу отныне вершили простые русские мужики. Это Бовин обкормил весь народ бездарным лозунгом: «Экономика должна быть экономной». За свою пылкую любовь к Генсеку потребовал ни много ни мало – место посла в Люксембурге. Брежнев оторопел от подобного проявления чувств преданности к марксовой идее. «Такой большой Бовин – и на маленький Люксембург?» – умело отказал Брежнев льстецу.
   Успешно набирал политический вес и бывший преподаватель, окроплявший марксизмом уральское студенчество, Геннадий Бурбулис, один из редакторов позорного Беловежского документа.
   С Бурбулисом чуть позже приключится презабавная история. Возомнив себя вождем-идеологом при ельцинском дворе, которому и океан по колено, практик-теоретик на одном из приемов изрядно набрался «коньяков из Парижа». При этом он обрушил все это «богатство» на дивный цветок в горшке, дар японских парламентариев. И как на беду – рядом стояла Наина Иосифовна. Супруга президента, она нашла в себе мужество решить «кадровую» проблему Бурбулиса. Правда, пикантность сей ситуации состоит еще и в том, что несколькими годами позже памятного приема Бурбулис попытается возглавить «Конгресс российской интеллигенции». По-видимому, ожидался большой завоз икебаны из Страны восходящего солнца. Другой, более светской кандидатуры, дабы возглавить интеллигенцию России, не нашлось…
   Среди столпов демократии все чаще встречаются типажи, которые заставляют задуматься: да неужто категория нравственности канула в прошлое? Посмотрите на глашатая столичной демократии Николая Сванидзе, который на российском ТВ поучает нас, как следует понимать права человека. «В СССР я был дворником, – сообщил о себе бесценные сведения служка демократии, – но когда в августе 1991 года Россия вернулась в лоно цивилизации, мои друзья воспрянули духом!»
   И я хочу спросить бывшего дворника: «Да неужели кремлевские вожди мешали М. Ромму снимать фильм «Девять дней одного года», Г. Товстоногову работать над «Холстомером», С. Бондарчуку создавать мировые шедевры, Е. Евтушенко А. Вознесенскому сочинять хрестоматийные глянцы: «Казанский университет», «Лонжюмо», и разве Г. Вишневская, поработавшая буфетчицей, свой певческий дар угробила в офицерской гарнизонной столовой?»
   Но вернемся к Николаю Карловичу. Стоило ему заполучить свой идеологический «надел» на российском ТВ, как ярый борец с цензурой и притеснениями без зазрения совести закрыл неугодные ему телевизионные передачи. Более тридцати программ «прихлопнул» певец демократических свобод! Да М. Суслов и за всю свою жизнь столько не закрыл. Но если Суслов расправлялся с чужаками, то Сванидзе беспощадно бьет по своим. Не верите – спросите Светлану Сорокину, со всем своим демократическим «скарбом» от глашатая свободы она перешла на другой телевизионный канал.
   Может, кто-то попытается оспорить мое мнение, но я называю ее коллегу Ирину Зайцеву мужественной женщиной. Автор передачи «Герой без галстука», она умудряется, вопреки царящей строгой цензуре на ТВ, показывать «скромный» быт кремлевских вождей, глав администраций, республиканских президентов. Да подобная роскошь в их логовах-коттеджах не по плечу и многим арабским шейхам! Не понимаю я, почему Сажи Умалатова до сих пор не присвоила звания Героя Социалистического Труда за последовательное разоблачение «скромных» возможностей зарвавшихся местных царьков. Молодец, Ирина!
   А что же наш давний знакомый Николай Карлович? Железной метлой идеологии он выметает всех инакомыслящих с ТВ и прежде всего – русских.
   Не понимаю я и Марка Захарова. Уж так добросовестно пропагандировал лучезарное ленинское учение среди столичной молодежи, советовал школярам в себе искать Ленина. Это Марк Анатольевич клятвенно заверял вождя московских коммунистов Гришина, что еще послужит торжеству марксизма-ленинизма. Правда, были и другие режиссеры, например, Андрей Александрович Гончаров, он обошелся без ленинианы и ничего – выжил, остался великим режиссером в истории русского театра!
   Сегодня Марк Анатольевич любит вспоминать, как после каждой шатровской премьеры его вызывали на Старую площадь, учили подлинному марксизму. Но мы-то знаем подоплеку этих «проработок». С легкой руки Марка Захарова шатровских Ильичей тиражировали по всем провинциальным театрам, ибо запретный плод – сладок!
   Предвижу, что кто-то может меня упрекнуть в забвении идеалов социализма, дескать, даже Язов сомневается в учении Ильича, еще немного – и запишется в партию Новодворской – Борового сплавлять картонные гробы с коммунистической символикой по Москве-реке.
   Хочу успокоить своих боевых товарищей, соратников: не для того я проливал свою кровь на фронтах Великой Отечественной, чтобы вляпаться в гражданскую войну Яковлевых, бурбулисов, Чубайсов, кохов. Хотя признаюсь: взять Москву нам будет труднее, чем Берлин…
   Да, тяжек крест людей, их ответственность перед державой, которые не ради политического вожделения пришли управлять этим непростым миром. И чтобы не рухнул наш славянский мир, не распалась связь времен, каждый, стоящий у власти, обязан находиться в светлом поле деяний и поступков. Давно пора нам понять, что Родина – это не толь деревня, где ты появился на свет, где работаешь и живешь ради своих детей. Государство – это наши благородные деяния, нечто слагаемое из полей, гор, лесов, рек, дающих жизнь таким же городам и деревенькам, соединенным общностью языка и историей, нравственными поступками наших предков, их верой и воинской доблестью. Вся политическая география нашего государства издавна вплетена в суровую нить личной судьбы каждого из нас.
   К сожалению, сегодня что ни политик, то наставник Что ни режим, то непременно – моральный, выше и подняться некуда. «Нравственность» политиков такова, что перед ней меркнут подвиги отцов-пустынников. Вот в такую драматическую эпоху мы живем.

Смена тюрьмы. Новые допросы

   Машины шли на большой скорости по вновь отремонтированному шоссе Сергиев Посад – Москва. Часам к двум 26 августа подъехали к «Матросской тишине», открылись тяжелые ворота, около которых стояли бронетранспортеры.
   В камере номер 201 на втором этаже «Матросской тишины» меня встретил молодой человек Андрей Антонов. Камера была наполовину покрашена в черно-зеленый цвет, наполовину небрежно отштукатурена серым цементом. Шел третий час ночи. Я начал раскладывать тонкий черный матрац на металлические полосы двухэтажной, сваренной из труб кровати. Андрей, конечно же, знал, что эти полосы врезаются в тело, потому невозможно уснуть. Он и предложил мне подложить картонный лист, который тут же достал из-под своего матраца.
   – У меня два листа, – пояснил Андрей. – Здесь сидел узбек, его ночью срочно перевели в другую камеру, и я этот лист подложил под свой матрац.
   Впервые с 21 августа я крепко уснул, но тут же услышал команду; «Подъем!», которую старательно, словно спала в камере целая рота, через «кормушку» проорал охранник. Теперь-то было ясно, что меня привезли в «Матросскую тишину» на допросы. Правда, я пока не знал, кого еще арестовали, кто находится в этой «Тишине». Всю информацию тщательно дозировали, радио не включали.
   Утром новость: застрелился Борис Карлович Пуго. Позже в камеру пришла весточка, что ушел из жизни и Маршал Советского Союза Сергей Федорович Ахромеев. Я понимал, что степень участия Ахромеева в августовских событиях был символичной, и до сих пор не могу поверить в эту нелепую смерть. Слишком много здесь загадочного, Сергея Федоровича отличали мужество и кристальная порядочность. Ну что ж, держись, Язов! Уходить из жизни сейчас – подарок для переворотчиков, они об этом только и мечтают. Все на тебя спишут.
   Снова меня пригласили снять отпечатки пальцев, сфотографироваться в зековском костюме. Я попытался объяснить что в кашинской тюрьме уже фотографировали в профиль и в анфас, но «специалисты» не церемонились: «Мы выполняем приказ, вот и весь сказ».
   Вечером Андрей рассказал о себе, как попал в «Тишину». Родом он из Якутии, отец – кумык, мать – русская. Закончил геологоразведочный институт в столице, поступил в заочную аспирантуру. Но на свою беду связался с кооперативом, которым «руководил муж его двоюродной сестры. Этот деятель направил его в Якутию за золотым песком, где Андрея и повязали. А муж сестры изловчился и, получив свободный кредит, выехал в Израиль.
   Верить Андрею? Или нет? Камера на восемь человек, но почему мы вдвоем? Почему «зол ото и с кател ю» подобная привилегия? Нет, с ним надо держать ухо востро…
   Через день мне вручили под расписку посылку от Эммы Евгеньевны. Спортивный костюм, рубашки, электрическая бритва. Но почему нет записки? Что случилось? Наверняка был обыск в доме, как она там одна?
   Я рядил и гадал: где Эмма Евгеньевна? В Баковке или в нашей московской квартире на улице Косыгина? Никто мне на мои вопросы так и не ответил, ни Леканов, ни Соловьев Правда, Леканов вручил мне от супруги две пачки сигарет «Мальборо», хотя, как я позже узнал, Эмма Евгеньевна передала мне целый блок.
   Меня волновало также, когда состоится первая встреча с адвокатом. Я же не могу сам связаться с адвокатской конторой. Вскоре Соловьев назвал мне фамилию адвоката – Печенкин. Соловьев установил треногу для фотоаппарата и начал снимать мой офис-камеру, меняя ракурс. Тогда я еще не знал, допрос без адвоката не имеет юридической силы, что я имею право сколько угодно встречаться с защитником, в том числе и наедине. Все разговоры с защитником тайно подслушивались, правда, добытые подобным образом сведения доказательной силы не имели. Они могут быть использованы против обвиняемого в иных целях.
   В камеру нам доставляли исключительно «демократическую» газету – «Известия». Официальное чтиво для зеков. «Вот почему, – подумал я, – у «Известий» всегда был большой тираж». Заливалось радостным щенячьим визгом и «Радио России»: «Наступил поворот во внешней политике. На коне ц-то закончилась «холодная война». Полководцами мира отныне называли Горбачева, Яковлева и Шеварднадзе.
   Целый день в камере горел дневной свет. Только ночью зажигалась красная лампа, словно кровью налитый глаз. Я пытался прикрыть это направленное свечение газетой, но тут же открывалась дверь. Каждый раз бдительный наблюдатель-майор срывал мое нехитрое «изобретение», дескать, не положено, я вас не вижу. Наверное, охранник полагал, что я повешусь на своем спортивном костюме… Я еще подумал: «В армии майоры командуют батальонами, в войну командовали полками, а здесь майор стоит возле «глазка» каждой камеры».
   В эти же дни пришла весточка с Воробьевых гор. Горбачев даровал мою квартиру на улице Косыгина Шапошникову: «Язовскую жену куда-нибудь переселим, ты моим соседом будешь».
   Неправедный суд творил Горби. Он хорошо знал, что, пока обвиняемый находится под следствием, жилье за ним сохраняется в течение всего времени, как за временно отсутствующим гражданином.
   Я еще раз напомнил следователю об адвокате, а он, в свою очередь, начал расспрашивать меня о «ядерном чемоданчике», о РВСН, КВО и других видах Вооруженных Сил, степени их участия в событиях 19–21 августа. Интересовался также, привлекались ли работники Министерства обороны для обсуждения вопроса о штурме Белого дома?
   По нашему делу работало более 100 следователей, и, естественно, Прокуратура РФ располагала огромным набором фактов, достоверных и вымышленных. А главное, заканчивался срок нашего пребывания в качестве подозреваемых. Поэтому следствие во что бы то ни стало готовилось предъявить нам обвинение. Собранных доказательств по делу было недостаточно, но тем не менее 30 августа мне предъявили обвинительное заключение. Мой защитник при этой процедуре не присутствовал.
   Леканов, безусловно, знал, что если мой защитник не может участвовать в деле по каким-либо причинам – болезнь, отпуск, командировка, – то предъявление обвинительного заключения должно быть отложено до явки адвоката. Только после 30 августа Леканов приехал в СИЗО вместе с адвокатами Н.В. Печенкиным и Л.С. Абельдяевым.
   Следователь, хитрый «забойщик», начал разговор с того, что 30 августа, когда было предъявлено обвинение, не было защитника. «Сейчас же, в присутствии адвокатов, – объяснил Леканов, – мы будем вести разговор практически о том же, о чем договорились до 30 августа. Я хочу узнать: чувствовали вы себя ущемленным в своих правах?»
   Я ответил, что не могу сказать, что меня ущемляли, хотя я и не имел возможности получить юридическую консультацию. Это не шуточное дело, когда тебе инкриминируют измену Родине. Разве из допроса следует, что я подорвал обороноспособность страны?
   «Из нашего разговора, – подчеркнул Леканов, – вытекает, что вы и другие лица сговорились и, не соглашаясь с политикой Президента, решили его отстранить от власти. Вот в чем соль и ваша беда?»
   На это я ответил:
   – В любом государстве народ представляет собой главную ценность. Народу принадлежит право выбирать, какой иметь общественный и государственный строй. На референдуме 17 марта народ проголосовал за Союз Советских Социалистических Республик, поэтому новоогаревский договор – антиконституционный. Мы были вправе выступить против его подписания. Возможно, в способе сорвать подписание договора мы и ошибались. Но почему вы не поставите вопрос: не оскорбил ли Президент свой народ, заменив название СССР на СНГ? И для чего собирались подписывать договор по формуле «9+1»? Неужто запамятовали, что в Союзе 15 республик, почему другие республики не приняли в расчет?
   – Вы не знаете свой народ. Вы даже не заметили, что оскорбили его воззванием ГКЧП. Мне кажется, вы сами почувствовали отрицательную реакцию народа на ваши действия.
   – На стороне порушителей Конституции выступила жалкая кучка, несколько десятков тысяч человек из девяти миллионов москвичей. А потом, Москва – не весь Союз. Учтите, народы Союза проголосовали за сохранение государства.
   Наконец, адвокаты стали задавать и мне вопросы. Первым спросил Печенкин:
   – Вам вменяется в вину, что вы участвовали в устранении от власти руководства РСФСР.
   – Ничего подобного не было. Силаев, Руцкой, Хасбулатов были у Янаева, Лукьянова, никто их не задерживал. Янаев и Крючков разговаривали с Ельциным, тот их спрашивал о штурме Белого дома.
   Нас прервал Леканов:
   – Ну уж если так, то давайте поговорим о плане, который разрабатывался в Министерстве обороны по захвату руководства РФ и штурму Дома правительства.
   Я ответил:
   – Весь этот «свист», извините за такое выражение, необходим был Ельцину для поднятия своего престижа. Без штурма нет и героев. Ростропович не напрасно там околачивался, играя роль подушки для спящего защитника. Свою лучшую роль в политическом спектакле сыграл и Шеварднадзе. Он жаждал получить свой надел – Грузию.
   Но вот в разговор включился Абельдяев:
   – У меня вопрос, связанный с признанием суверенитета республик и выхода их из состава Союза. Как это отражается на обороноспособности государства? Усиливается она или ослабляется?
   – Это важный вопрос. С развалом государства ликвидируется вся система обороны. Система предупреждения ракетного нападения строилась исходя из целостности государства. Большинство станций предупреждения о ракетном нападении размещены вне территории РСФСР. Какой теперь может быть разговор о боевой готовности?
   Тогда еще пытались обманывать народ разговорами о едином командовании, о том, что станции будут работать на безопасность России. Теперь же, спустя несколько лет, все поняли: это был блеф. Пример тому – «Скрунде». Заискивая перед американцами, разрушили систему предупреждения ракетного нападения. То, что годами создавал весь народ.
   «За нами – подвиг наших отцов и дедов, – кликушествовал Горбачев, – миллионы людей труда: рабочих, крестьян и интеллигентов, которые 70 лет назад взяли на себя прямую ответственность за судьбы нашей страны».
   3 октября в «Тишину» примчался меня допрашивать и заместитель генерального прокурора незалежной и самостийной Украины Даниленко. От российской прокуратуры присутствовал Соловьев. В полном смысле слова шла «охота на ведьм», и, конечно же, Кравчук не хотел отставать от Горбачева и Ельцина.
   По совету моего адвоката иностранному прокурору на все вопросы я отвечать отказался. Вопросы мне переадресовывал Соловьев. Вот запись этого допроса.
   – Вы планировали ввод чрезвычайного положения на Украине? Кто должен был оказывать вам в этом содействие?
   – Не планировал. Это прерогатива украинского руководства.
   – Кто из должностных лиц Украины – парламентариев, членов кабинета министров, ЦК КПУ был информирован о вашем замысле еще до 19 августа? По чьему указанию приезжал в Киев Варенников и с какой целью?
   – Никто. По служебной необходимости, связанной с выводом войск из-за границы, Варенников сам решал, с кем ему надо встретиться. Валентин Иванович являлся членом ЦК КПСС и депутатом Верховного Совета СССР, так что полномочий у него было достаточно.
   – Поручалось ли Варенникову проводить совещание и по какому поводу?
   – С властными структурами он совещаний не проводил, а что касается военных, то в поручениях он не нуждается Он – заместитель министра обороны и имел на это право.
   – Поручалось ли Варенникову создавать ГКЧП на Украине, какие действия он должен был совершить?
   – Не поручалось.
   – Поступали ли от Варенникова шифровки?
   – Да.
   – С какой целью в дни путча Михалкин был на Украине?
   Кто его туда послал?
   – Он находился в отпуске, куда ехать, где отдыхать – это его право.
   – Отправляли ли вы директивы на Украину?
   – Да. Была послана одна директива по приведению войск в повышенную боевую готовность.
   – После прилета в Москву из Киева о чем вас проинформировал Варенников?
   – Доложил, что войска приведены в повышенную боевую готовность, что его вместе с командующим войсками округа генерал-полковником Чечеватовым принял Кравчук.
   4 октября меня снова вызвали на допрос, на сей раз к Лисову, заместителю Генерального прокурора России.
   – В феврале 1991 года у А.И. Лукьянова в кабинете состоялось совещание ответственных руководителей нашего государства. Чтобы мой вопрос не был в какой-то степени наводящим, я бы просил ответить на него следующим образом: подтверждаете ли вы, что такое совещание было, свое участие в нем, и если да, то кто в нем принимал участие?
   – Ни на одном совещании в кабинете Лукьянова ни в феврале, ни после я не был.
   – По данным следствия, была встреча на даче у Крючкова, где присутствовали и вы.
   – Нет. Я даже не знаю, где дача Крючкова. Мы встречались однажды в здании КГБ. Там был Крючков, один его офицер и секретарь ЦК компартии Латвии. Шел разговор о положении в Латвии.
   – В июне вы встречались с Крючковым и Баклановым в кабинете Крючкова. О чем шла речь?
   – Речь шла об испытании ядерных боеприпасов на Новой Земле. Через некоторое время туда вылетала группа специалистов, состав которой был определен на этой встрече.
   Лисов назвал фамилии якобы присутствовавших на совещании: Пуго, Янаев, Тизяков, Прокофьев, Шенин, Агеев, Плеханов.
   Я ответил, что на подобном совещании, да еще с участием названных товарищей, мне не доводилось присутствовать.
   Лисов продолжал допрос:
   – А вопрос о положении в стране, о возможном вводе чрезвычайного положения не обсуждали?
   – Я же сказал, что в связи с закрытием Семипалатинского полигона мы втроем обсуждали вопрос испытаний ядерных боеприпасов на Новой Земле.
   – Что вы можете ответить на вопрос о том, что подобная встреча состоялась 12 августа между вами, Пуго, Баклановым и Стародубцевым?
   – Пуго в это время был в отпуске, со Стародубцевым я не был знаком, мы ни разу не встречались.
   – Имела ли место встреча в первой половине августа в таком составе: Лукьянов, Пуго, Язов, Крючков, Янаев, Бакланов, Тизяков?
   – Нет, на подобной встрече, как и на других, в первой половине августа я не присутствовал.
   – Кто направил вертолет за Лукьяновым?
   – Я посылал, но прилетел Лукьянов на гражданском вертолете.
   – Обсуждался ли вопрос об уничтожении самолета с Ельциным при перелете его из Алма-Аты?
   – Даже разговора на эту тему я не слышал.
   – Зачем 20 августа заходили в кабинет к Ачалову, к чему призывали? Говорили: «Товарищи, Отечество в опасности».
   В деле находится предсмертная записка Сергея Федоровича Ахромеева. Там говорится, что мы заглянули в кабинет Ачалова на 3–5 минут. Заслушали мнение Ачалова, Громова, Карпухина и других товарищей о ситуации в Москве. Но что я произнес «пламенную» речь – чепуха. Я напомнил несколько строф из стихов Семена Гудзенко – вот и все мое выступление.
   – Следствие рассматривает важные вопросы обороноспособности страны. Речь идет о структуре защиты государства от любого нападения извне, которая у нас существует и предусмотрена. Получилось так, что президент Горбачев был лишен возможности в эти дни принимать участие в защите государства от нападения, потому что специально приспособленные устройства, заключенные в соответствующие чемоданы, были отозваны в Москву.
   – Никакой кнопки в чемоданчике нет, это кодовая телесвязь для двух-трех корреспондентов, позволяющая посоветоваться в чрезвычайной ситуации. Вопросы применения ракетно-ядерных средств решаются на командном пункте Генерального штаба. В случае, если же противник упредил нас в нанесении ядерного удара, то ответный удар происходит автоматически.
   Я понял, что Лисов верит в то, что был заговор, он находится под гипнозом газетной, радио– и телевизионной трескотни. Впоследствии я узнал, что прокуратура в эти дни получала от «доброхотов» пачки писем с предложением «пролить свет», рекомендации по уничтожению «путчистов».
   Допросы продолжались практически до Нового года. Постановление о привлечении в качестве обвиняемого вторично было вручено мне 2 декабря 1991 года.
   Приведу его полностью, хотя и это постановление было отменено, также как и последующее, третье.

   «ПОСТАНОВЛЕНИЕ
   о привлечении в качестве обвиняемого
   2.12.1991 года
   г. Москва

   Заместитель Генерального прокурора РСФСР Лисов Е.К., рассмотрев материалы уголовного дела о заговоре с целью захвата власти, сделал вывод, что в настоящее время собранные в процессе дальнейшего расследования доказательства дают основания для изменения, дополнения этого обвинения и предъявления Язову Д.Т. нового обвинения, а именно: в заговоре с целью захвата власти как самостоятельного преступления, совершенного им при следующих обстоятельствах.
   В августе 1991 года Язов Д.Т., будучи Министром обороны СССР, в составе лиц, занимающих государственные посты: Премьер-министра СССР Павлова В.С., Председателя КГБ СССР Крючкова В.А., заместителя Председателя Совета Обороны СССР Бакланова О.Д., руководителя аппарата Президента СССР Болдина В.И., а также секретаря ЦК КПСС Шенина О.С, не разделявших позиции Президента СССР по вопросу подписания 20 августа 1991 года нового Союзного договора, в котором он вместе с указанными лицами усматривал опасность распада СССР, дальнейшего ухудшения экономического и социально-политического положения и утрату личного благополучия, организовал заговор с целью захвата власти в стране.
   Для осуществления преступных планов в заговор по предложению его организаторов также вошли Председатель Верховного Совета Лукьянов А.П., Вице-президент СССР Янаев Г.П., Министр внутренних дел Пуго Б.К., президент ассоциации государственных предприятий и объединений промышленности, строительства, транспорта и связи СССР (АГ-ПО СССР) Тизяков А.И., председатель Крестьянского союза Стародубцев В. А., первый заместитель Председателя КГБ СССР Агеев Г.Е., начальник службы охраны КГБ СССР Плеханов Ю.С., начальник специального эксплуатационно-технического управления при ХООЗУ КГБ Генералов В.В., заместители Министра обороны СССР Варенников В.И. и Ачалов В.А. 17 августа 1991 года на расположенном в г. Москве конспиративном объекте «АБЦ» КГБ СССР Язов вместе с Крючковым, Павловым, Баклановым, Шениным, Болдиным при участии Варенникова, Ачалова и Грушко разработал план захвата власти, в соответствии с которым участниками заговора было намечено: Президента СССР, находящегося на отдыхе в Форосе (Крым), изолировать на даче и лишить связи с внешним миром, после чего предъявить ему ультимативное требование: ввести в стране режим чрезвычайного положения либо уйти в отставку.
   При отказе Президента выполнить указанное требование осуществить его дальнейшую изоляцию, представить его больным и потому не способным к руководству, обязанности Президента возложить на Вице-президента СССР Янаева, образовать для управления страной Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР с передачей ему полномочий высшего органа власти, ввести в стране чрезвычайное положение.
   Для осуществления намеченного плана при участии Язова было принято решение о направлении в Форос к Президенту СССР группы участников заговора в составе Бакланова, Шенина, Болдина, Варенникова, Плеханова и Генералова с задачей изолировать Президента и предъявить ему выработанные требования.
   В ночь с 18 на 19 августа 1991 года возвратившиеся от Президента СССР Бакланов, Шенин, Болдин и Плеханов сообщили о его отказе выполнить предъявленные требования; по совместному решению Язова, Крючкова, Павлова, Бакланова, Шенина, Болдина, Янаева, Пуго, Лукьянова, Грушко, Плеханова и Ачалова, к которым впоследствии присоединились Тизяков и Стародубцев, Янаев в нарушение Конституции СССР вступил в исполнение обязанностей Президента СССР, подписав на этот счет соответствующий Указ.
   Продолжая преступные действия, Язов совместно с другими участниками заговора принял решение об образовании для управления страной антиконституционного органа – ГКЧП СССР с передачей ему всей полноты власти в стране, вошел в состав указанного Комитета и, таким образом, наравне с членами ГКЧП Баклановым, Крючковым, Павловым, Пуго, Стародубцевым, Тизяковым и Янаевым незаконно принял на себя полномочия высшего органа власти, то есть непосредственно осуществил захват власти в стране.
   Совместно с другими участниками заговора Язов с целью обеспечения действий ГКЧП принял обращение к советскому народу и обращение к главам государств и правительств и Генеральному секретарю ООН. Осуществляя дальнейшие планы заговора, Язов 19 августа 1991 года непосредственно участвовал в принятии членами заговора противозаконных решений о введении в г. Москва чрезвычайного положения и о вводе в город войсковых подразделений; постановления ГКЧП № 1, которым грубо нарушались суверенитет республик и конституционные права граждан; постановления ГКЧП № 2 об ограничении в нарушение Закона СССР «О печати и других средствах массовой информации» перечня выпускаемых центральных, московских, городских и областных общественно-политических изданий; решения о проведении пресс-конференции для советских и зарубежных корреспондентов Для обоснования действий заговорщиков.
   20 августа 1991 года также совместно с другими участниками заговора Язов принял решение об ужесточении режима Гостелерадио СССР; о признании не имеющими юридической силы Указов Президента РСФСР № 59, 61, 62, 63 и постановления Совета Министров РСФСР № 435 от 19 августа 1991 года; об образовании штаба ГКЧП под руководством Бакланова; о направлении руководителям республик, краев и областей РСФСР телеграммы с предписанием образовать на местах органы, аналогичные ГКЧП.
   Принимал участие в совещании в Министерстве обороны и на заседании ГКЧП по вопросу захвата Дома Советов РСФСР, что не было осуществлено в результате массового противодействия граждан и неповиновения непосредственных исполнителей операции.
   Для осуществления планов заговора Язов использовал имевшиеся в его распоряжении силы и средства Министерства обороны и Советской Армии, а именно: 16 августа 1991 года он дал указание о подготовке двух вертолетов для доставки 18 августа в Москву для участия в реализации планов заговора А.И. Лукьянова.
   18 августа направлял в ряд военных округов своих представителей для обеспечения предстоящего режима чрезвычайного положения.
   Дал поручение о содержании и охране на территории в/ч 54164, расположенной в Московской области, подлежащих интернированию народных депутатов и других лиц из числа возможных противников заговора.
   Распорядился о предоставлении самолета для доставки в Крым к Президенту СССР членов заговора Бакланова, Болдина, Шенина, Варенникова, Плеханова и Генералова. Распорядился отозвать из места пребывания Президента СССР офицеров, обеспечивающих возможность Президента воспользоваться в случае необходимости абонементским комплексом № 1 управления стратегическими и ядерными силами, и об изъятии указанного комплекса. 19 августа 1991 года дал указание о введении в Москву воинских подразделений.
   Поручил организовать над Москвой воздушную разведку.
   Отдал приказ о приведении всех войск в состояние повышенной боевой готовности и направил на этот счет директиву.
   20 августа 1991 года поставил командующему Московским военным округом Калинину задачу по обеспечению в Москве комендантского часа.
   Распорядился о перевозке из Одесского военного округа двух полков ВДВ.
   Таким образом, Язов Д. Т. совместно с Павловым, Крючковым, Баклановым, Шениным, Болдиным, Пуго, Тизяковым, Агеевым, Плехановым, Генераловым, Варенниковым, Ачаловым организовал и осуществил заговор с целью захвата власти в стране, то есть совершил преступление, предусмотренное статьей 1 Закона СССР «Об уголовной ответственности за государственные преступления» (статья 64 УК РСФСР).
   На основании изложенного, руководствуясь статьями 143, 144, 154 УК РСФСР,

   ПОСТАНОВИЛ:
   Привлечь Язова Д.Т. в качестве обвиняемого по настоящему делу, предъявив ему обвинение в преступлении, предусмотренном статьей 1 Закона СССР «Об уголовной ответственности за государственные преступления» (статья 64 УК РСФСР) – заговор с целью захвата власти, о чем ему объявить.
   Заместитель Генерального прокурора РСФСР Е.К. Лисов».
* * *
   После возвращения с допроса я показал сокамерникам записку, присланную Эммой Евгеньевной через адвоката. Временами надоедало говорить только о следствии. Отдушиной была возможность поговорить о семье. Я рассказал, что из Омска приехала жена брата Мария Степановна, из Хабаровска прилетела моя двоюродная сестра Нина Петровна. Они помогают Эмме Евгеньевне преодолеть одиночество.
   Особенно я был благодарен врачу Владимиру Ивановичу Галину, который поддерживал в трудную минуту мою супругу, не позволял ей впасть в уныние.
   Моих сокамерников на допросы не вызывали. Поэтому у них было время читать прессу. Вспоминаю статью в «Известиях» «За чашкой чая», которую они мне порекомендовали почитать. Горбачев на встрече с журналистами рассказывал байки. Якобы десантники уже ползли по территории дачи, а корабли шли в атаку! Вместо четырех сторожевых кораблей на рейде обитатели дачи насчитали четырнадцать. Ах как умел приврать Михаил Сергеевич, ему не было равных. Хотя я ошибаюсь: был еще один враль – Яковлев. Упрятанные за решетку, мы вынуждены были сносить и клевету, и оскорбления в свой адрес. Даже руководитель следственной группы Лисов 4 сентября 1991 года заявил в «Литературной газете»: «От нас требуют не разбирательства, а быстрой кары для этих людей».
   Лев Абельдяев, мой защитник, дал отповедь оборотням в своей статье в «Патриоте». Приведу маленький фрагмент из этой статьи, ибо он характеризует нравы новых обитателей Кремля: «Судя по всему, над маршалом, как, впрочем, и над другими обвиняемыми по этому делу, готовят не суд, а самую настоящую расправу, не имеющую ничего общего с правовыми действиями. Вспомним август 1991 года. Уже с 19 числа пошли указы президента Российской Федерации. В них все члены ГКЧП заранее были названы преступниками. На весь мир объявили, что они совершили тягчайшее государственное преступление. А ведь ни у кого, даже у президента, нет права причислять кого бы то ни было к преступникам. Это прерогатива суда и только суда.
   Сознательно предпринимались меры, которые прямо подсказывали правоохранительным органам: делайте то-то, идите по такой-то дорожке… А глава Правительства Силаев пошел еще дальше: одному из арестованных членов ГКЧП он определил и меру наказания – расстрел…»
   Обратила на себя внимание и публикация в «Московских новостях». Авторы – доктора и кандидаты юридических наук поспешили теоретически подкрепить правомерность президентских обвинений. О какой, мол, презумпции невиновности речь вести? Они – члены ГКЧП – изменили Родине, и этим все сказано.
   Все делалось для того, чтобы настроить общественное мнение против арестованных. В этом отношении показательно выступление в тех же «Московских новостях» Нуйкина. Его статейка называлась «Рыбу – ножом?». Ее суть отвратительна: не следует соблюдать букву Закона, когда имеешь дело с членами ГКЧП. А мотивировка к такому призыву следующая: если бы они, гекачеписты, пришли к власти, то они с нами бы не церемонились. Значит, и нам надо отбросить в сторону все правовые формальности.
   Нуйкин известен с середины 80-х годов своими русофобскими экзерсисами. Правда, будучи у власти, мы не покушались на нуйкинскую свободу, хотя он частенько выступал с критикой КПСС, возводил напраслину на армию.
   Похоже, что Нуйкин в этой статье запамятовал, что построить правовое государство нельзя на фундаменте беззакония. Но так рассуждал ангажированный публицист; хуже, когда сия забывчивость посещает прокурора. Его забывчивость оборачивается катастрофой для общества.
   Не имея достаточных доказательств нашей вины и не в силах опровергнуть показания обвиняемых, следствие избрало испытанный годами прием: если нельзя опорочить идею, надо опорочить личность. Идею еще будут отстаивать, а с человеком разбираться некогда. «Дирижировал» хором журналистов Бурбулис. Мы и пьяницы, и деградирующие личности, и властолюбцы. Но всех перещеголяли следователи. Они ступили на коммерческую стезю. Отдали за мзду видеоматериалы немецкому «Шпигелю». Лисов потом оправдывался, дескать, для добычи материалов допроса путчистов кто-то использовал специальную технику. С расстояния в сотни метров через стены списали с монитора следователя все, что им было угодно. А ведь допросы велись в тюрьме, подступы к которой охранялись достаточно тщательно.
   Обмолвился Лисов и о том, что 60–70 процентов авторов писем в прокуратуру поддерживают заговорщиков. А ведь это было 30 октября 1991 года, когда еще существовал Союз и не наступил беспредел. Любопытная сложилась ситуация: Генеральный прокурор руководит расследованием и сам же его контролирует. К тому же на себя и судебные функции возложил, мол, делает с Верховным судом общее дело. Отныне политики типа Шахрая и Бурбулиса решали, «кого казнить или миловать».
   Не случайно Генрих Падва, защитник А. Лукьянова, выступил с открытым письмом в печати к своему подзащитному. Генрих Падва писал, что адвокат не вправе отказываться от защиты. Но творится политическая расправа, а не правосудие, действуют иные доводы, на которые он как юрист не имеет возможности ответить.
   Но были и маленькие радости. Я был весьма тронут, когда получил письмо и телеграмму от известного актера Ивана Герасимовича Лапикова. Он пожелал мне бодрости духа и не сдаваться. Иван Герасимович был истинно народным артистом. Познакомился я с ним в Чехословакии на съемках фильма «Фронт за линией фронта». В этом фильме Лапиков пронзительно сыграл роль солдата. Как же богат русский народ могучими талантами, не придуманными и не раздутыми продажными критиками. Хорошо сказал один актер: «Живу без комплиментов, потому что я русский актер!»
   Взволновало меня до глубины души и письмо от поэта Алексея Маркова с самыми добрыми пожеланиями. Алексей знал, что в беседах я часто использовал его стихи. Выступая в Московском общевойсковом командном училище, я напомнил курсантам:
…Не всегда снисхожденье найдешь
У товарищей и у знакомых…
Надо быть наготове, мой друг,
Промах может порой не проститься,
Как саперу, которому вдруг
В минном поле пришлось оступиться.

   Весьма интересным было письмо из Минска, написанное на полях газеты «Мы и время» водителем автобуса:
   «Товарищи Язов и Крючков! Прошу извинения, под рукой нет бумаги. Я водитель автобуса и, перевозя пассажиров, знаю их настроение. Если вы сообщники Горбачева по ГКЧП, тогда Вас надо судить. Если вы патриоты Советского Союза, то тогда тоже должны год отсидеть. Имея такую силу и возможности, не довели дело до конца. А теперь страдает нищий, обездоленный народ. Развал Союза и последующая либерализация цен, анархия привели народ в ужас. Мужайтесь!»
   Трогательное послание получил от писателя-фронтовика Ивана Федоровича Курчавова, с которым мы воевали в одной армии на Волховском и Ленинградском фронтах:
   «Дорогой Дмитрий Тимофеевич! Не могу не поведать вам об одном случае, похожем на анекдот. Стою я в очереди за ветеранским заказом. Люди ругают Гавриила Попова. Я их поддерживаю. Вдруг одна дама смотрит на меня и говорит:
   – А я за Попова! А вы что – за Язова?!
   – За Язова, – говорю, – он мой однополчанин.
   – Так он, этот Язов, погубил моего отца! – гневно бросает дама.
   – Где, когда? – уточняю я.
   – Летом 1941 года на Украине.
   – А Язов, – говорю, – в 1942 году закончил пехотное училище и прибыл к нам лейтенантом под Синявино под Ленинградом. Получил там в командование взвод. А взводный командир – это тот же рядовой боец. И в атаку идет первым, и погибает первым. И еще несет ответственность за своих подчиненных. Вы, дамочка, ошибаетесь. Не было Язова на Украине в 1941 году».
* * *
   Руководство фашистской Германии тщательно готовило операцию по захвату Ленинграда. В августе 1942 Гитлера состоялось совещание, на которое вызвали командующего группой армий «Север» генерал-фельдмаршала Г. Кюхлера. Там же было принято решение перебросить под Ленинград из Крыма дивизии 11-й армии во главе с генерал-фельдмаршалом Э.Манштейном.
   Ставилась задача: Ленинград окружить, овладеть Карельским перешейком, соединиться с финнами, а северную столицу сравнять с землей.
   Однако идея захвата Ленинграда, города героически обороняемого, сравнительно ограниченными силами была обречена на провал. Назову главную причину краха плана «Нордлихт». Это Синявинская наступательная операция, подготовленная советским командованием как упреждающий удар по врагу.
   Общий замысел операции состоял в том, чтобы встречными ударами Волховского и Ленинградского фронтов при содействии Балтийского флота и Ладожской флотилии разгромить мгинско-синявинскую группировку противника и снять блокаду Ленинграда с суши.
   Маршал Советского Союза К.А.Мерецков вспоминал: «Всего лишь 16-километровое пространство, занятое и укрепленное противником, разделяло войска Волховского и Ленинградского фронтов. Казалось, достаточно было одного сильного удара и войска двух фронтов соединятся. Но это только казалось. Я редко встречал местность менее удобную для наступления. У меня навсегда остались в памяти бескрайние лесные дали, болотистые топи, залитые водой торфяные поля и разбитые дороги. Трудной борьбе с противником сопутствовала не менее трудная борьба с природой. Чтобы воевать и жить, войска вынуждены были строить вместо траншей деревоземляные заборы, вместо стрелковых окопов – насыпные открытые площадки, на протяжении многих километров прокладывать бревенчатые настилы и гати и сооружать для артиллерии и минометов деревянные платформы».
   В направлении главного удара наступали 8-я и 2-я ударные армии. На фронте нашей 54-й армии была предпринята попытка развернуть наступление в сторону Шапки и Тосно. Однако трехдневные напряженные бои успеха не принесли. Наша 177-я стрелковая дивизия перешла в наступление из района Погостье в направлении Веняглово 28 августа. Во второй половине этого же дня я был ранен и контужен.
   Пришел в себя только в госпитале, который был развернут в лесу. Затем нас эвакуировали в Тихвинский район на станцию Пикалево. Там, в семи километрах от станции, в бараках цементного завода находился настоящий госпиталь. Обслуживали госпиталь студенты Свердловского медицинского института под руководством начальников кафедр.
   В конце октября я был выписан из госпиталя и направлен в свой 483-й стрелковый полк. В справке было написано:
   «Направляется в часть с отдыхом семь – десять дней». Но часть на фронте, какой там отдых!
   С небольшими приключениями мы – трое офицеров – добрались до Погостья. Меня принял начальник штаба полка: «Давай быстрее в 3-й батальон, погиб командир 9-й роты Костя Соловьев, принимай роту. Твой сокурсник Николай Михеев командует ротой в соседнем батальоне».
   Положение Ленинграда к началу 1943 года оставалось крайне тяжелым. Ситуацию усугубляло отсутствие топлива, сырья для промышленности. И тогда по дну Ладожского озера проложили кабель, трубопровод, по которым подавались электроэнергия и горючее. Но это были крохи. В этих условиях Ставка В ГК приняла решение: прорвать блокаду Ленинграда силами войск Ленинградского и Волховского фронтов.
   14 – 16 января наш полк при поддержке артиллерийского полка РКГ, двух дивизионов реактивных минометов, всей артиллерии дивизии атаковал противника в районе рощи Жучок перед деревней Веняглово. Отдельным подразделениям удалось захватить несколько огневых точек на первой и второй траншеях, что вызвало яростные контратаки противника. В этом бою я был вторично ранен в голову гранатными осколками. Медсестра К.Буралкина, перевязывая меня, приговаривала: «С такими-то царапинами можно в госпиталь и не обращаться. Зарубцуются раны – будем искать тебе невесту».
   Ротой я командовал до 18 января, когда стало известно, что войска 2-й ударной и 67-й армий соединились в районе Рабочих поселков № 1 и № 5, прорвав блокаду Ленинграда.
   Эта победа явилась переломным моментом в исторической битве за Ленинград. Как только Москва получила донесение о прорыве блокады, Государственный Комитет Обороны принял решение незамедлительно приступить к строительству на освобожденной узкой полосе земли железнодорожной линии. Дорогу от станции Поляна до Шлиссельбурга построили за 18 дней. Возвели через Неву и временный железнодорожный мост. И уже утром 7 февраля ленинградцы встретили первый железнодорожный состав с Большой земли. Так был окончательно развеян миф геббельсовской пропаганды о неприступности позиций немецко-фашистских войск под Ленинградом. Соединение Волховского и Ленинградского фронтов улучшило оперативное положение и в какой-то степени способствовало успешным наступательным операциям на Северном Кавказе и Нижнем Дону.
   Была и у меня маленькая радость. Наконец-то мне промыли раны и наложили повязку, на неделю взяли под наблюдение врачей. Присвоили мне в феврале 1943 звание старшего лейтенанта, правда, объявили об этом только в мае 1943. Шли бои, видимо, было не до меня. Маленький эпизод военного лихолетья.
* * *
   В нашей камере пополнение, подсадили новичка. Владимира Дмитриевича. Лет сорока, крепкого телосложения. Родом он из Алма-Аты, в Казахстане начинал свою ресторанную карьеру. Правда, выдающихся высот на этом поприще не достиг и потом перекочевал в ресторацию на Белорусском вокзале в Москве.
   Не принято лезть в душу человека с расспросами, за что он угодил на нары. Обычно арестанты сами рассказывают о своих похождениях. Но почему-то чаще всего сокамерников интересовало мое продвижение по службе.
   Старейшина нашей камеры Алексей Алексеевич десятый год томился по разным тюрьмам. Зачем его привезли из Нижнего Тагила и посадили со мной в одну камеру – до сих пор загадка. Несколько лет ему обещали устроить очную ставку с какой-то дамой из Орехово-Зуева, директором магазина, которая вручила взятку, причем взятку фирменным армянским коньяком.
   Когда человек привирает, да еще вдруг и запутается, вот тогда он и называет себя фантазером. Но где ложь, а где правда для арестанта, просидевшего девять лет, – непринципиально. Главное – выжить, дождаться встречи с родными, получить передачу, особенно согревает душу весточка об амнистии.
   Больше всего Алексея интересовало мое отношение к Горбачеву. Денно и нощно Алексей костерил «пятнистого», никчемного президента, Владимира Дмитриевича, напротив, больше интересовала война. Несколько наших общих знакомых служили в Среднеазиатском округе. Словом, у каждого сокамерника была своя «специализация» по Язову…
* * *
   В марте 1943 года я был направлен на курсы усовершенствования командного состава Волховского фронта в Боровичи.
   Боровичский посад впервые упоминается в писцовой книге 1495 года. Город имел свой герб: щит, разделенный вертикальной чертой на две части. Левая сторона – золотое солнце на голубом фоне, правая – деревянный руль на серебряном фоне. Руль означал искусство боровичских лоцманов, проводивших суда – плоскодонные барки, боровянки – через Мстинские пороги.
   Город на Мете славился огнеупорными глинами, даже тротуары в городе вымощены огнеупорной плиткой. В городе-госпитале Волховского фронта, кроме 177-й стрелковой дивизии, формировались партизанские отряды, проходили подготовку снайперы, автомобилисты, медсестры.
   В тридцати пяти километрах от Боровичей в селе Кончанское, своем родовом имении, отбывал ссылку в 1797–1799 годах русский полководец А.В.Суворов. Отсюда он ушел в свой последний великий Альпийский поход.
   В марте 1943 года в Кончанском состоялся митинг по случаю открытия дома-музея Суворова. И мы, слушатели курсов, на лыжах поднялись на гору Дубиха, любимое место отдыха полководца.
   Прекрасна боровичская земля. Здесь писал этюды Н.Рерих, знакомился с крестьянским бытом Н. Львов – ученый, архитектор, поэт и музыкант. В этом краю жил В. Шишков, автор «Угрюм-реки», «Емельяна Пугачева». Здесь работал известный детский писатель В.Бианки, назвавший боровичский край «страной див».
   Здесь летом 1943 года я познакомился с девушкой, которая через три года станет моей женой. Это была Екатерина Федоровна Журавлева.
* * *
   Видимо, прокуратура взяла на себя повышенные «социалистические обязательства» – досрочно закончить следствие. Извлекли на свет Божий и «Положение о Министерстве обороны»: искали зацепку, где я нарушил присягу, в чем превысил свои полномочия. Предъявили мне и директиву, которую я подписал 19 августа утром. В ней говорилось:
   «В связи с обострившейся внутриполитической обстановкой в стране приказываю:
   Объединения, соединения, части и учреждения всех видов Вооруженных Сил СССР на территории СССР привести в повышенную боевую готовность. Руководящий состав округов, флотов, армий, флотилий, корпусов, эскадр, соединений и учреждений из отпусков отозвать.
   Усилить охрану позиций РВСН, арсеналов, баз и складов хранения ядерных и обычных боеприпасов, вооружения и боевой техники, парков, аэродромов, позиций военных городков, штабов и важных военных и административных объектов.
   Ограничить командировки, выезды автотранспорта и полеты авиации. Особое внимание обратить на соблюдение уставного порядка и воинской дисциплины. Организовать действенный контроль за личным составом, не допустить дезертирства военнослужащих. Принять все необходимые меры по розыску военнослужащих, самовольно оставивших части и учреждения.
   Руководящему составу объединений, соединений, частей и учреждений, военно-политическим органам постоянно вести разъяснительную работу среди военнослужащих, служащих Советской Армии и ВМФ и местного населения о необходимости консолидации всех здоровых сил общества по сохранению Союза.
   Принять все меры по уборке урожая, заготовке всех видов материально-технических средств и всесторонней подготовке к зиме.
   В штабах соединений и выше установить круглосуточное дежурство руководящего состава. Постоянно отслеживать обстановку в районах ответственности и принимать безотлагательные меры по наведению должного порядка. Организовать взаимодействие со здоровыми силами местных органов власти, органами КГБ СССР и МВД СССР.
   Обо всех случаях изменения общественного порядка и противоправных действиях немедленно докладывать по командной линии штабов и линии оперативных дежурных».
   Следователь расспрашивал, каким документом определено введение повышенной боевой готовности. Я ответил:
   – Директивой Генерального штаба.
   – В соответствии с этой директивой, какие права имеет Министр обороны?
   – В самом полном объеме. Директиву подписал министр и начальник Генерального штаба.
   Вот такие дремучие вопросы задавал следователь. Предъявили мне и решение коллегии МО о выводе войск из Москвы.

   «Коллегия Министерства обороны СССР 21.8.91 г. в 8.00 рассмотрела ситуацию, сложившуюся в результате осуществления мер чрезвычайного положения, введенного в отдельных местностях СССР 19 августа с.г. решением Государственного комитета по чрезвычайному положению СССР.
   Для реализации мер, предусмотренных Конституцией СССР и Законом СССР «О правовом режиме чрезвычайного положения», привлечены отдельные подразделения и части Советской Армии. Перед ними поставлены задачи по обеспечению стабильности обстановки, предотвращению возможных провокаций экстремистских сил, охране важнейших государственных учреждений, коммуникаций. Воины этих подразделений и частей с достоинством и честью выполняют свой конституционный долг, добросовестно решают поставленные перед ними задачи. Они, как и весь личный состав армии и флота, отчетливо осознают, что их участие в реализации мер чрезвычайного положения направлено на претворение в жизнь воли советских людей, выраженной в итогах всенародного референдума, на сохранение и упрочение единой для всех народов страны многонациональной Родины – Союза ССР. Время, прошедшее с момента введения чрезвычайного положения, показало, что личный состав в основном выполнил задачи, поставленные перед ним руководством страны.
   Коллегия Министерства обороны СССР заявляет, что Советские Вооруженные Силы были, есть и будут частью народа, верным защитником его коренных жизненных интересов. Они твердо поддерживают политику перестройки, обновления советского общества, сохранения и упрочения международного мира и всеобщей безопасности и всегда готовы обеспечить достаточную и надежную оборону нашей страны.
   Моисеев, Кочетов.
   21.8.91».
* * *
   Из того, что решение Коллегии подписал не Язов, а Моисеев и Кочетов, следствие сделало вывод: решение вывести войска из Москвы было принято без Министра обороны, якобы он был против, а на выводе настоял Шапошников.
   Надо было доказать следствию, что инициатива собрать Коллегию принадлежала мне, что мы еще до начала работы Коллегии начали выводить тяжелую технику. Члены Коллегии были едины в том, что личный состав и технику выводить необходимо. Правда, еще никто из членов Военной коллегии не думал, что рушится единый Союз и нам угрожает сепаратизм.
   На обломках великой страны появятся 15 государств без единой армии, с обездоленными и обнищавшими народами.
   Загадка состояла в том, что я после Коллегии уехал во Внуково, а директиву поручил подписать начальнику Генерального штаба.
   …Приближались ноябрьские праздники. Эмма Евгеньевна была на свидании в октябре, передачи на троих хватило всего на два дня. Самые тяжелые дни в тюрьме – воскресенья. В один из воскресных дней слышим: в коридоре беготня. Спросили через «кормушку», что происходит? «Не знаем, не ведаем», – был ответ. Вдруг заиграло радио, чтобы нас отвлечь. А через жалюзи в окне донеслись звуки духового оркестра. Оказалось, что в штабе воздушно-десантных войск, расположенном напротив тюрьмы «Матросская тишина», проходила репетиция оркестра.
   Ноябрьские праздники не запретишь шахрайским указом, не запретишь и русскую песню. Сколько теплоты она излучает. Да если бы ее запретили, мы бы выродились в нацию бурбулисов, Гайдаров, превратились бы в стадо обезьян. И чем больше глумятся над нами демократы, тем больше бронзовеют на ветрах Истории фигуры наших духовников: истинных русских писателей, философов, публицистов, кинорежиссеров, мастеров сцены, полководцев, которые радели о благе державы. И никакие международные авантюристы не замутят святые родники русской души. Выживем!
   А пока за стенами тюрьмы репетируют «Прощание славянки» и песню на слова славянина А. Фатьянова. Вся «Тишина» с воодушевлением подхватила знакомую мелодию. Нет, не запамятовали русские свои родные мотивы. Пока напеваем русские песни, мы – нация!

Первые мирные годы

   Закончилась Великая Отечественная война для меня в Митаве, недалеко от Риги. В конце июля нежданно-негаданно мне предложили отпуск. С превеликим удовольствием я оформил документы, но приобрести билет оказалось делом немыслимым. Нам с приятелем удалось доехать лишь до Кирова. С приключениями наконец-то я добрался до станции Колония. Недалеко от переезда постучался в один из домов, чтобы смыть дорожную пыль. Кроме хозяев-сибиряков, в доме жили эвакуированные ленинградцы. Они буквально засыпали меня вопросами: «Сильно ли разрушен Невский?», «Стоят ли кони Клодта на Аничковом мосту?». За самоваром я рассказывал о Ленинграде, пока не увидел знакомых лошадей на переезде: Поршень-мать и Поршень-дочь. Извинился, побежал к переезду: брат Михаил на тройке! Еще одной тройкой управлял Алексей Брюханов, сосед, одногодок Михаила. Не теряя времени, поехали на элеватор разгрузить подводы. До Язово оставалось километров сорок…
   Остановились на опушке покормить лошадей. Светило солнце, ни ветерка, и высоко в небе, почти на одном месте заливался трелью жаворонок. «Около леса, как в мягкой постели», – вспомнил я слова Некрасова.
   Спустя четыре долгих года родное кособокое село встретило меня мычанием коров и блеянием овец, они возвращались с выпаса. Из родных первой приметил бабушку Алену. Плача, скороговоркой она запричитала: «Внучек, горе у нас, не выплачемся. Погибли Александр, Федор, Гришуня, Сергей, братья твои: Семен, Михаил, Петр, Илья, Николай. Всю молодую поросль Язовых война спалила-прибрала». Провожая меня до порога отчего дома, бабушка Алена успела поведать, кто умер, а кто возвратился в родные края калекой. Как на коровах по весне огороды вспахивали.
   Матушка моя Мария Федосеевна уже бежала навстречу в цветастом довоенном платке. И снова слезы радости, вздохи, причитания.
   Из ребят, с которыми учился в школе, многие погибли. Нина Третьякова рассказала, что на станции Колония месяца полтора тому назад повстречала Михаила Летюка. Эшелон повез его дальше, на Восток. Посмотрел по сторонам – ни одной девчонки. Наши девочки работали в Омске на номерных заводах, не до институтов им было.
   Матери моей перевалило за сорок, физически она была сильной, но горе давило ее, выматывало. Первый муж умер, когда она разменяла третий десяток, второй погиб в самом начале войны. Зоя и Лена, еще совсем маленькие, ласкались ко мне, и я старался большую часть времени проводить с ними. Мы вместе купались в озере Лебяжье, ходили по грибы.
   Мать попросила выкопать новый погреб. С этим простым «сооружением» я провозился около месяца, хотя опыт был большой – сколько вырыл землянок с братвой, одна лучше другой. Бывало, копну лопатой землю, и слезы застилают глаза, слезы… Всех вспомнил, пока погреб под картошку выкопал. Засыпая на зиму погреб картошкой, я сосчитал, что только одних Язовых война прибрала аж 34 души.
   Съездил и в райцентр Оконешниково порадовать тетушек, родных сестриц матушки: Язовы начали возвращаться домой.
   У тетушек тоже горе: погиб дядя Сергей, а Петр Семенович вернулся с фронта калекой. Но тем не менее лица у людей светились. Наши войска успешно развивали боевые действия на Дальнем Востоке, хваленая Квантунская армия терпела поражение. К концу августа японцы практически были разгромлены.
   Сибирь была глубоким тылом, но и там каждый день рыли братские могилы, особенно в городах-госпиталях. Когда я приехал в Омск, чтобы приобрести билет до Ленинграда, то прямо с вокзала поехал на северное городское кладбище возложить цветы умершим от ран воинам.
   Никто тогда и не предполагал, что через несколько десятилетий бегавший по Ставрополью бесштанный Мишка Горбачев будет похваляться званием «лучшего немца года». Что воинов-победителей назовут дармоедами, а наше государство, которое собиралось веками, пустят в распыл…
   Прибыв в Ленинград, я вскоре получил назначение в Эстонию, там дислоцировалась 10-я гвардейская армия генерал-полковника М.И. Казакова, 8-ягвардейская Режецкая ордена Ленина, Краснознаменная, ордена Суворова II степени стрелковая дивизия имени Героя Советского Союза генерал-майора И.В.Панфилова. Она стояла в городах Хаапсалу, Поливери и Ристи. Дивизия формировалась в июле – августе 1941 года в Алма-Ате и Талгаре. На все века она прославилась подвигом 28 героев-панфиловцев на легендарном разъезде Дубосеково. На всю Россию прозвучали крылатые слова политрука Клочкова: «Велика Россия, а отступать некуда – позади Москва».
   Сейчас, правда, находятся лжецы, которые стараются намалевать новое лицо войны, принизить значение битвы под Москвой. А тогда в Эстонии, в штабной полковой землянке, мы восторженно слушали рассказы бывалых панфиловцев о боевом пути дивизии. Да и сам командир полка был живой легендой. Полк находился в окружении, когда тяжело ранили будущего Героя Советского Союза Ивана Шапшаева. С ампутированной рукой он продолжал командовать полком. На операционном столе Иван Шапшаев произнес: «Хорошо, что не правую руку отняли, иначе как я подниму полк в атаку?»
   До самой поздней осени офицеры жили в землянках, а ближе к зиме построили финские домики на поляне. Удобств никаких, но фронтовики знали цену даже такому «комфорту». Полковой клуб продувался всеми ветрами, но каждую свободную минуту мы собирались в нем послушать гармошку.
   Полк жил одной дружной боевой семьей. И мы не представляли, как это можно уйти в самоволку, потрафить неуставным отношениям. В роте, которой мне довелось командовать, я насчитал представителей 14 национальностей.
   Зимой 1946 года вся страна готовилась к первым послевоенным выборам в Верховный Совет СССР. Кандидатами в депутаты были Варес и Колевисте, эстонцы. Они не скрывали, что кое-кто из эстонцев сотрудничал с фашистами, они-то и попытаются дестабилизировать обстановку в канун выборов. Поэтому избирательные участки тщательно охранялись.
   Накануне выборов 9 февраля к народу обратился с речью И.Сталин. После выступления вождя – короткий митинг. А утром в половине шестого мы дружно пришли на избирательный участок, местные националисты были посрамлены, эстонцы поддержали своих кандидатов. Вспоминаю одного старика эстонца, который пришел на избирательный участок с крынкой молока. «Отдайте бедным молоко. Хотя мой сын воевал на стороне немцев, я голосую за власть Сталина. Немцы вывозили из Эстонии все до последнего зернышка. А сейчас на станции стоят два вагона с мукой – ленинградцы сами недоедают, а хлебушком с нами поделились. Власть Москвы – справедливая, народная власть».
   Весна 1946 года запомнилась мне экзаменами по боевой подготовке полка. Нашу роту отметили, приятно было видеть, как командир полка лихо управлял одной рукой жеребцом, сопровождая на тактических занятиях командующего армией генерал-полковника М.И. Казакова, старого кавалериста, гарцевавшего на жеребце белой масти.
   Сразу после смотра я засел за письмо к своей возлюбленной Катюше. Отписал, как во время смотра конь командующего встал передо мной. «Лейтенант, вижу – непорядок, – пошутил Михаил Ильич, – мой жеребец всегда останавливается перед холостыми. Как ты дослужишься до генерала, коли не женат?»
   Вскоре пришло письмо от Катюши. К тому времени я по письмам познакомился почти со всей семьей моей суженой. Три сына Федора Кузьмича были призваны в Красную Армию: Георгий и Павел погибли в боях, а Михаил продолжал служить в зенитной части.
   Я решил, что лучше всего будет, если моя Екатерина сама посмотрит, как мне служится в этих краях, и я попросил эстонские власти оформить соответствующие бумаги. Помог командир полка, он приказал оформить вызов, и я отправил ординарца Пхайко с документами в Боровичи. Уже на Пасху я получил от Катюши письмо, что вызов лежит под образами. С письмом в планшетке я и отправился к эстонцам праздновать Пасху. Пошла по кругу большая кружка, литра на три, с пивом. Перед глотком пива каждый должен был что-нибудь рассказать…
* * *
   В конце апреля мне дали отпуск, и я выехал в Ленинград. Предварительно собрал все свои незрелые фронтовые стихи, письма из Боровичей от Катюши и передал другу, дабы сохранил. Рано утром 28 апреля я добрался до Таллина, а чуть позже выехал в Боровичи.
   Екатерина Федоровна заприметила меня еще у калитки. Ну вот и прибыл жених, при орденах, курчавый, худ телом, в довольно изношенных сапогах, жалованье 1200 рублей. Где родился, что за семья, все рассказал… За столом переглянулись – не шалопай, можно доверить девицу.
   Отобедали – предложили баньку! Федор Кузьмич все расспрашивал: «А когда появляешься в роте, во «фрунт» становятся? Командиры справедливые?»
   Очень горевали домашние, что Георгий не вернулся с войны. Его певучая гитара висела на стене. А Павел любил мастерить, это его поделки по дереву стояли на этажерке.
   На Руси давно повелось: больше всего горюют матери, потому что многие отцы пали в битве вместе с сыновьями. Это сегодня наши Парады Победы на Красной площади кое-кого раздражают из кремлевской челяди. Они очарованы свободой «по-американски». Мы все купим – таков их жизненный девиз. Они не понимают, что, если бы не висели одинокие гитары в русских избах, не стояли на лавке рассохшиеся гармони, не было бы и Победы, не было бы и России.
   Первый послевоенный Первомай мы праздновали на площади вместе с сотрудниками Боровичского радиовещания, где Катюша работала редактором. Прямо с площади мы отправились с Катюшей в Шиботово, чтобы пригласить друзей и знакомых на свадьбу. Даже в праздничный день трубы «Красного Керамика» коптили – разрушенный Донбасс, Кривой Рог, Запорожье восстанавливались. Они нуждались в огнеупорных изделиях для домен и мартенов.
   С шульженковским «Синим платочком» зарегистрировали мы брак 4 мая, а скромную свадьбу устроили 9 мая – в День Победы. Была и музыка – старый патефон с цыганскими напевами и танго по-аргентински.
   Медовый месяц провели в Боровичах, иногда выезжали в Древнее село Передки, любовались рождественской церковью, построенной еще в 1531 году. Ходили в Гверстянку, где была до революции помещичья усадьба, в Потерпелицы, на стрельбище курсов усовершенствования командного состава Волховского фронта. А дома моя теща Татьяна Андреевна пекла изумительные пироги: с луком и яйцами, с рыбой и печенью. Время приближалось к отъезду. Родители Кати, как профессиональные политики, интерпретировали фултонскую речь У.Черчилля. Пришлось убеждать и доказывать, что если и приготовился Черчилль к войне, то не готовы к войне народы, они сыты по горло Второй мировой. А заявление Черчилля в Фултоне – это давление на Советский Союз, на страны народной демократии.
   Сборы были недолгими: два чемодана, корзина с посудой и тюк с подушками. Прибыв в Таллин, я узнал, что в Пярну, куда перебазировался наш полк, поезд идет с вокзала Таллин-Вяйке по узкоколейке со скоростью «семь километров в неделю». Действительно, поезд шел медленно, подолгу останавливался у каждой рощицы. И когда я смотрю с внуками трогательный мультфильм «Паровозик из Ромашково» писателя-философа Геннадия Цыферова, то вспоминаю старшего собрата ромашковского – пярнский паровозик.
   Прибыли мы в Пярну вечером. Оставив свою молодую жену на вокзале, я пошел искать квартиру.
   Разместили нас в отдельной комнате, да еще угостили ужином, хозяйка немного говорила по-русски. Когда мы утром проснулись, она уже ушла на работу. На столе лежала записка: «Катю, накорми мою порасенку».
   Так началась наша жизнь в Пярну. Лагерь расположился километрах в пяти на берегу залива. Это расстояние я преодолевал бегом. Командир полка, строгий на вид, поздравил меня с женитьбой и приказал срочно подготовить занятие по теме: «Наступление мотострелковой роты во взаимодействии станками».
   Где-то через неделю я провел это занятие. При разборе были критические замечания, но в целом командир полка отметил: недостатки кроются в отсутствии средств управления. Канули в прошлое времена, когда использовали флажки, свистки, ракеты в грохоте артиллерии и танков. Необходимы другие средства управления, иная структура частей и подразделений.
   Командир нашего батальона майор Корецкий, в свою очередь, предложил создать в полку танковый батальон и артиллерийский дивизион, чтобы отрабатывать систему управления огнем. Во всяком случае, это довольно скромное учение вызвало заинтересованный разговор.
   В Вооруженных Силах шла реорганизация. На базе стрелковых создавались механизированные дивизии. Танковые корпуса переформировывались в танковые дивизии. Уменьшалось количество армий в округах, а округа становились фронтовыми управлениями на случай войны.
   В июле прибыли офицеры из отдела кадров ЛенВО. Меня вызвали на беседу и предложили должность командира роты в 37-й гвардейской дивизии, которая дислоцировалась в Осиновой Роще, Сертолово и на Черной Речке. Меня соблазняли тем, что это будет парадная дивизия округа.
   Опять были сборы недолги – и через неделю я уже в Бобочинских лагерях, где стоял 30-й гвардейский Ленинградский корпус генерала Н.П. Симоняка. Приютил нас в своем «шалаше» Сергей Магомедов, лезгин по национальности.
   Командир полка полковник Иван Иванович Альхименко был немногословным: «Принимай вторую роту. Завтра же должен убыть с ротой на Черную Речку, подготовить казармы и столовую к зиме. Чтобы все покрасил под «орех»!»
   День и ночь я проводил на объектах. Самое время восстановить отопление, но котлы были выведены из строя. А новые получить в 1946 году – и не мечтай! Досок тоже не было, пилили лес, а где его взять? И тогда провели разведку на переднем крае обороны финнов. Обнаружили сотни землянок с покрытием из сосны в два-три и даже восемь накатов. Возили бревна на единственной машине, трофейной «дизельмане», которая работала на солярке. Лес пилили на доски, сушили, нары в казармах росли как в сказке. Люди работали днем и ночью, вскоре с Карельского перешейка прислали нам машину овощей: картофель, капусту, морковь. Проявил заботу и командир батальона Герой Советского Союза майор Массальский. Он привез три мешка рыбы с речки Вуокси и полмашины грибов.
   Пребывание в лагерях планировалось закончить корпусными учениями под руководством генерал-полковника Д. Гусева, которого прочили на должность командующего войсками Ленинградского округа вместо Маршала Советского Союза Л. Говорова, он, в свою очередь, отзывался в Москву для формирования войск противовоздушной обороны страны.
   Подошла осень. Обсудив наше финансовое положение, мы решили, что у Екатерины Федоровны появилась возможность съездить к родителям: Михаил, брат, возвратился из армии, не виделись долгих пять лет.
   На учениях наша механизированная дивизия из второго эшелона корпуса вводилась в прорыв, чтобы развить успех в операции. Дивизия оказалась очень громоздкой: три мотострелковых полка, два танковых, два артиллерийских, зенитный полк и еще несколько отдельных батальонов, – но тем не менее задачу выполнила. В последний раз я видел на параде войск Николая Павловича Симоняка, Героя Советского Союза, командира бригады на полуострове Ханко в Финляндии, первого командира 136-й стрелковой дивизии, которая после прорыва блокады Ленинграда стала 63-й гвардейской, первого командира 30-го гвардейского Ленинградского корпуса. Симоняк уходил из-за болезни в отставку.
   Владимир Георгиевич Массальский, наш комбат, посоветовал нам: «Почитайте стихи М. Дуди на «Дорога гвардии», где показан образ легендарного командира ленинградских гвардейцев».
   Возвратившись на Черную Речку, я нашел, к своему удивлению, свою жену уже дома, чему очень обрадовался. Это была первая разлука, и Екатерина ее тяжело переживала, несмотря на хороший прием дома.
   С возвращением полка с учений и лагерей командир полка распорядился, чтобы офицеры батальона жили в одном подъезде. Тогда об отдельной квартире и думать не смели. В нашей квартире из пяти комнат проживало шесть семей. Зимовали без отопления. В коридоре поставили печь, от нее по всем комнатам и шло тепло. Дров сожгли с десяток кубометров, но, слава богу, выжили. Новый, 1947 год встречали в клубе. Там было теплее, согревали нас и горячительные напитки. Но все было в меру, под недремлющим оком командира полка. Тогда по праздникам и солдатам полагалось 100 грамм, и определенная «веселость» не считалась предосудительной.
   Ближе к весне роту отправили в Бобочино на полигон, вырубать лес, готовить танковую и артиллерийскую директрисы. Однажды я вышел на пригорок и обомлел: на земле лежало вышитое полотенце в цветах. Присмотрелся и ахнул: подснежники! Я еще подумал: «Какая прекрасная профессия у лесорубов. К ним по проталинам навстречу тянутся первые подснежники!»
   17 мая мне позвонили: «Катю отвезли в роддом!» Ехать пришлось поездом со станции Перк-Ярви в Парголово, где и находилась больница. Дежурный врач поздравил меня с рождением дочери, чему я был несказанно рад. Похудевшая Катя подошла к окну, кивнула головой, дескать, все в порядке. Доченьку мы назвали Ларисой – Лариса Дмитриевна из «Бесприданницы» А.Н. Островского.
   В этом же году был еще один праздник – 800-летие Москвы. Вспоминаю потому, что мне посчастливилось выступить на митинге, посвященном славной дате. Я увязал историю древней Москвы с героизмом воинов панфиловской дивизии и курсантов-кремлевцев, защищавших подступы к столице. Запомнился мне 1947 год и испытаниями новых видов вооружения: танкового, радиолокационного, артиллерийских и зенитных систем.
   Летом 1948 года мы с Катюшей поехали в отпуск в Сибирь. Доченька подросла. Четверо суток в пути как бы стали прологом нашей счастливой поездки. От того безмятежного времени у меня сохранился помятый чайник, очевидец иллюзий семейного уюта послевоенных лет, с которым я выбегал за водой на полустанках.
   Из Оконешниково добирались до Язово на лошадях, Ларисе было все в диковинку: ягоды на лесной опушке, однорогая пегая корова. Мой приезд к матери совпал с покупкой дома в центре села – по соседству с колодцем «Добрая вода». День и ночь я пилил и строгал. Катюша с сестрами уходила по ягоды, два-три ведра собирали! Ягоду сушили, для варенья не было сахара.
   Месяц пролетел незаметно, родни было столько в округе, не у всех успели и почаевничать. Уплатили за мать налоги, справили одежду для младших Зои и Лены и тронулись в обратный путь. С нами поехала сестра моя Нина Тимофеевна в надежде поступить в Ленинграде в фельдшерско-акушерское училище. Дней через пять мы прибыли в свой военный городок Черная Речка. Жизнь протекала без особых осложнений, если не считать теснотищи в квартире, где по-прежнему проживало шесть семей.
   Осенью 1949 года поехал в Латвию закупать продукты, там они были гораздо дешевле, чем в Ленинграде. Через два дня примчался офицер из нашего полка:
   – Дмитрий Тимофеевич, в доме беда!»
   – Что случилось? Не жалейте меня, рассказывай.
   – Дочка обварилась.
   У меня потемнело в глазах, собрал пожитки – и в дорогу. До ближайшей станции было 20 километров. Грязь хлюпала под ногами, несколько раз проваливался в ямы, ничего не замечал. Мысли вертелись вокруг дочки, как облегчить ее страдания?
   К обеду добрался, зашел в пустую комнату. Соседи подсказали:
   – Катя и Лариса в Парголовской больнице. Вся надежда на Господа Бога…
   Почерневшая от горя Екатерина Федоровна сидела в пустой палате. С плачем бросилась ко мне: «Не уберегла Ларису!»
   Беда нагрянула, когда ее меньше всего ожидали. Соседка Фаина Петровна устроила стирку на кухне. Девочки – ее дочь Валя и Лариса – играли в коридоре. Лариса убегала, а Валя ее догоняла. И вот дочурка забежала на кухню. А там соседка поставила таз со щелоком на пол. В этот таз и упала наша Лариса. Похоронили дочурку на высоком песчаном холме, около одного из трех шуваловских озер. Беда пришла – открывай ворота. Сначала похоронили отца, а теперь вот и дочку. Бог дал, Бог взял. Удары судьбы…
* * *
   …В 1950 году у нас родился сын, назвали Игорем. Боль стала забываться, но иногда она вспыхивала с еще большей силой и была связана с моими отъездами в командировки. В то время я проходил службу заместителем командира батальона, бывалые военные обычно так рассуждали: «Волка и зам-комбата ноги кормят». В этом же году мне предложили должность в Ленинграде. Я был на седьмом небе от счастья: наконец-то закончу десятилетку, без аттестата зрелости нельзя было и думать об академии.
   Похоже, мечта начала сбываться: весной 1953 года в звании майора я получил аттестат зрелости.
   К тому времени родилась доченька Елена, а летом я успешно сдал экзамены в Военную академию имени М.В. Фрунзе.
   Скажу откровенно: учиться было нетрудно, больше всего донимали поиски жилья. Сначала мы жили в Кусково, осенью переехали в Гиреево, затем опять в Кусково – с условием отапливать дом и платить 300 рублей за комнатушку. И лишь в конце 1955 года удалось найти квартиру на Тверском бульваре, дом 27, этот дом только недавно снесли.
   Мы жили на Тверском бульваре с семью хозяюшками на кухне и с видом на вечно младого Александра Сергеевича Пушкина. Мечта! Это Тверской бульвар даровал мне незабываемую встречу с величайшим русским скульптором Сергеем Тимофеевичем Коненковым, мастерская которого находилась в самом начале Тверского. Вся окрестная живность прекрасно знала, что в мастерской Сергея Тимофеевича всегда можно чем-нибудь поживиться. Коты-чердачники буквально боготворили Коненкова. И даже когда они вели себя «некультурно», знаменитый скульптор не позволял своим домашним выгонять их на улицу.
   В тот памятный для меня день Сергей Тимофеевич сидел на лавке и кормил голубей. Иногда к нему подбегали соседские мальчишки, отламывая от щедрого батона Коненкова и себе краюшку. Ребятня играла в «казаков-разбойников». Почему-то все мальчуганы – и «казаки», и «разбойники» – называли друг друга Сашками. Я заметил, что это обстоятельство почему-то весьма радовало всемирную знаменитость. «У этих сорванцов счастливые матери, – заметил Сергей Тимофеевич, – это дети матерей-одиночек. Они совершили грех на благо прирастания «вихрастого богатства России». Взглянут в окошко, вот тебе и имя – Александр! Наш-то район весь в Александрах. И девчушки Александры».
   Я конечно же не преминул воспользоваться шапошным знакомством со скульптором и пригласил Сергея Тимофеевича в Клуб Академии на выпуск «Устного журнала», куда захаживали на огонек Ю. Левитан, хирург С. Юдин, С. Михалков, И. Козловский, народный артист П. Массальский. Вскоре знаменитый автор «Егора-пасечника», «Старичка полевичка», бюста Эйнштейна, «Марфиньки», портрета Есенина пожаловал в гости к офицерам академии.
   Чуть позже, в 60-е годы, женщина, соседка по купе, рассказала мне, как сам Коненков изваял памятник ее мужу, погибшему на войне. «Мы, жены железнодорожников, пришли в мастерскую скульптора: скоро, Сергей Тимофеевич, страна отпразднует 20-летие Победы над фашистами. Но мы не знаем даже, где похоронены наши мужья. Они железнодорожники, из депо, что у Белорусского вокзала.
   И Сергей Тимофеевич откликнулся на нашу просьбу. Безвозмездно вместе с сыном Кириллом он соорудил монумент нашим мужьям. Какой благородный человек, сколько в нем было великодушия! У нас до сих пор не было дорогих могил».
   Эту историю я вспоминаю еще и по той причине, что сегодня одиноких ветеранов войны и тыла частенько хоронят в одной братской могиле вместе с ворами и бомжами на скудные средства местной администрации российских городов по статье «ритуальные услуги». Хоронят в целлофановых мешках из накопителей морга. Часто даже не задумываясь о том, что умерший в свое время постоял за честь России на поле брани…
   Ежегодно мы, офицеры академии, выезжали в летние лагеря в Наро-Фоминск, а на втором курсе – в Прикарпатский военный округ в Яворово, где проводились дивизионные учения с условным применением ядерного оружия. После проведенного учения на Тоцком полигоне Маршалом Советского Союза Г.К. Жуковым все тактические задачи разрабатывались непременно с применением ядерного оружия.
   По результатам учения военные документалисты отсняли фильм, который мы неоднократно просматривали. Мощь оружия поражала воображение, а была-то испытана бомба всего-навсего около 20 килотонн.
   Выпуск наших трех курсов «А», «Б» и исторического факультета – состоялся в ноябре 1956 года. Так как я закончил академию с золотой медалью, за мной было право самому выбрать, где продолжать службу. Я выбрал свою 63-ю гвардейскую дважды Краснознаменную Красносельскую дивизию, должность командира батальона.
   В это время проходило сокращение Вооруженных Сил на миллион двести тысяч человек. Полные дивизии переводились на сокращенные штаты. Вскоре меня перевели в 64-ю гвардейскую Краснознаменную тоже Красносельскую дивизию в 197-й полк начальником полковой школы по подготовке сержантов – командиров отделений.
   Жили мы на частной квартире в Парголово, на службу ездили на автобусах. Учить командиров и не жить в гарнизоне было противоестественно. Понимал это и командир полка Иван Сергеевич Гордиенко. Он изыскал возможность дать мне две комнаты в офицерском доме в Сертолово-2, где размещался полк. Школы в Сертолово-2 не было, ездили в Сертолово-1. Повел я Игоря в школу – не берут. По возрасту подходит, а парт нет. Пришлось самому смастерить. Так что Игорь учился за своей персональной партой.
   В конце 1958 года меня назначили старшим офицером в Управление боевой подготовки в Ленинграде. Работа была творческая, часто приходилось выезжать в войска на учения. Квартиру в Ленинграде получил где-то через год.
   Начальником Управления был генерал-лейтенант Г.Н. Филиппов, тот самый Филиппов, который, командуя мотострелковой бригадой, с включенными фарами на танках ворвался на охраняемый немцами мост в районе Калача, создав условия для переправы танкового корпуса и окружения немецко-фашистских войск в Сталинградской операции. За этот прорыв он получил звание Героя Советского Союза.
   К сожалению, старые раны давали о себе знать, и вскоре на должность начальника Управления прибыл генерал-лейтенант Г.П. Романов. В годы Великой Отечественной войны он был членом Военного совета 23-й армии, оборонявшейся на Карельском перешейке. Генерал Романов и предложил на Военном совете мою кандидатуру на должность командира 197-го мотострелкового полка. Полк стоял в Саперном, в 110 километрах от Ленинграда, но по-прежнему являлся парадным полком.
* * *
   Перед праздниками допросов стало меньше. 8 ноября, в мой день рождения, разрешили свидание с Эммой Евгеньевной и на один час с дочерью Еленой и зятем Александром.
   Встреча в присутствии омоновца – это какое-то кощунство. Два часа пролетели мгновенно. Пока я шел в камеру с цветами, сочинил стихотворение:
Опять мы встретились в тюрьме,
Ты подарила вдохновенье,
Спасибо, Эммочка, тебе
Что скрасила мой день рожденья.

   Надо было выживать после гнетущих душу бестактных допросов следователей, и я понемногу начал записывать все, что касалось моей командировки на Кубу.
   – А почему вы, Дмитрий Тимофеевич, начали описывать свое житье-бытье с Кубы? Обычно начинают с детства, матери? – спросил меня один из сокамерников.
   – О детстве и матери я напишу на свободе. Когда за мной не будут подглядывать через «глазок». Детство – это слишком личное, святое. Это колыбель, которую всю жизнь качает судьба. А начну я с Фиделя. Пусть эти капитаны-стукачи, подглядывающие за нами, уяснят: настоящие офицеры защищают честь Родины, а не торчат у «кормушек» и «глазков». Может, Фидель их чему-нибудь и научит. Все равно будут рыться в моих черновиках…

Прощай, Саперное!

   В наш гарнизон Саперное охотники наведывались частенько, но известие, что к нам приезжает сам Василий Иванович Чуйков, требовало проверки. Главнокомандующий Сухопутными войсками любил охоту, но в наших краях никогда не рыбачил и глухарей не отстреливал.
   Василия Ивановича в войсках и любили, и побаивались. Ценили за волевые качества, полководческое искусство, за стойкость и мужество. Маршал отличался крутым характером и умел спросить за упущения по службе. Вспоминаю, как одна женщина-врач выдала весьма лестную характеристику Чуйкову: «У вас, Василий Иванович, чистые помыслы, как снега на Эльбрусе. Но эти снега готовы обрушиться лавиной, завертеть в водовороте тех, кто показал себя нерадивым».
   Маршал требовал от командиров и войск действовать «как в бою». Большое внимание уделял разведке. Это по его инициативе создали разведбатальоны в дивизиях, они были способны вести радиотехническую и иные виды разведки, десантироваться в тыл противника.
   Не любил главнокомандующий скоропалительных решений подчиненных ему командиров, он требовал всесторонней оценки ситуации и убежденности в правильности принимаемого решения. Маршал рассуждал примерно так: если командир принимает решение и способен его обосновать перед вышестоящим начальством, он имеет моральное право отдавать приказ войскам. Для нас, офицеров-фронтовиков, В.И. Чуйков, как и полководцы Г.К. Жуков, К.К. Рокоссовский, Р.Я. Малиновский, Л.Л. Говоров, К.А. Мерецков, И.Д. Черняховский, были примером служения своему Отечеству. Наш командир дивизии Иван Калистратович Колодяжный, фронтовой офицер, повоевавший в Корее и получивший звание генерал-майор, со спокойной совестью ожидал прибытия главнокомандующего. Он сказал мне, что вместе с маршалом едет генерал армии Михаил Ильич Казаков и что он собирается предложить им отдохнуть на озере. А так как вокруг несметные тучи комарья, нужно приготовить на всякий случай гостиницу.
   Еще он предупредил меня: «Завтра утром маршал будет беседовать лично с вами, подготовьтесь, проверьте расчеты на выход по тревоге и обеспечьте, чтобы все офицеры были на своих местах».
   Я собрал командиров подразделений и высказал предположение, что приезд главкома связан не с рыбалкой и охотой, скорее всего, это проверка новых образцов техники и вооружения в условиях лесисто-озерной местности.
   И вот, наконец, около восьми утра мне позвонил начальник штаба дивизии полковник Степан Иванович Сидоренко, попросил подойти к офицерской столовой, там завтракают Чуйков, Казаков, Свиридов и Колодяжный.
   При входе в столовую меня встретил подполковник И.М. Сысолятин. Он сказал, что сейчас маршал выйдет. Не успел он договорить, как на пороге показался В.И. Чуйков и первым поздоровался. Василий Иванович взял меня за левое плечо и спросил:
   – Ну как, натурально здоров?
   – Здоров, – скромно ответил я.
   И мы пошли по гаревой дорожке. Я докладывал ему о состоянии полка, укомплектованности техникой и личным составом. В свою очередь, маршал поинтересовался выходом полка в зимний лагерь. Ответы мои выслушал очень внимательно и затем, как бы рассуждая про себя, сказал: «Вам из леса в лес ходить польза не велика, но то, что там, на полигоне, можно научить все подразделения взаимодействовать с артиллерией, противотанковыми и зенитными средствами, в этом я вижу смысл».
   Затем Василий Иванович заговорил о больших учениях, на которые предполагалось направить наш полк. Вспомнил он и осенние учения 1961 года, когда полк за сутки совершил 500-километровый марш из Саперного в район Пскова. По словам маршала, ему доложили, что «полк показал себя тогда хорошо: штаб сколочен, командиры инициативные, техника действовала безотказно».
   – Вам придется действовать самостоятельно, а возможно, и воевать. На войне как на войне – сам принимаешь решение, сам его выполняешь. Не напугал я вас?
   Мне хотелось ответить с достоинством, а получилось как-то академически:
   – Оказанное доверие оправдаю!
   – Откуда родом?
   – Сибиряк, из Омской области!
   Василий Иванович оживился:
   – В самую трудную минуту сибиряки выручили Родину под Сталинградом. Дивизия полковника Гуртьева, сформированная в Омске на базе пехотного училища и переброшенная на Волгу, заняла оборону на тракторном заводе, а затем вместе с армией перешла в наступление. Это были самые тяжелые бои, в них побеждали выучка, упорство, патриотизм. Там победил наш Дух! Сибирякам можно доверять!
   Мы вернулись в штаб дивизии. Я остался в приемной, а маршал прошел в кабинет командира дивизии вместе со свитой, большой группой генералов и офицеров.
   Через несколько минут меня пригласили в кабинет. Василий Иванович объяснил присутствующим:
   – Новые части будут формироваться на базе гвардейской дивизии. В первую очередь предстоит подобрать командный состав отдельных мотострелковых полков. На должность командира 400-го отдельного мотострелкового полка предлагается полковник Д.Т. Язов. Я с ним разговаривал и считаю назначение продуманным. Есть ли у присутствующих вопросы?
   Вопросов не последовало.
   Сначала приступили к обсуждению кандидатуры на должность начальника штаба. Когда спросили мое мнение, я назвал майора Крысова Анатолия Георгиевича. Тут же генерал-лейтенант Майоров ознакомил с личным делом кандидата: «…вторично женат, первая жена умерла. Закончил Академию бронетанковых войск, уроженец Красноярского края…»
   – Пригласите на беседу, – заключил маршал. – кто ваш заместитель? Сдайте ему полк.
   Я начал понимать, что предстоит сформировать совершенно новый полк и что учения будут проводиться вдали от Ленинграда…
   – Кто начальник политотдела полка?
   Я предложил майора Спинева Никандра Михайловича.
   – На беседу!
   В течение двух часов рассмотрели всех кандидатов от командира полка до командиров рот.
   Когда я вышел из кабинета, в приемной встретил командиров полков нашей дивизии полковника A.C. Токмачева и полковника В.П. Некрасова, а также командира мотострелкового полка полковника Г.И. Коваленко, нашего соседа.
   «Ну что? Куда?» – последовали вопросы. Я пожал плечами, мол, плановые учения. Хотя появились кое-какие мысли о необычности «учений». Но догадки для командира так же неприемлемы, как и распространение ложных слухов.
   Мы склонялись к мысли, что где-то на Севере намечается испытать термоядерное оружие. Не зря нам приказали взять с собой шапки-ушанки, теплые палатки, лыжи. Тогда же промелькнуло в печати, что в мае в учебном центре в Кубинке побывал Рауль Кастро. Но на это сообщение мало кто обратил внимание. Всех беспокоила Индонезия: там произошел переворот. Но любые наши предположения могли быть неверны из-за недостатка информации. Жены, как и подобает в подобных случаях, делали самые невероятные выводы. Не случайно Бальзак заметил: «Кто способен управлять женщиной, тот способен управлять и государством». Может быть, потому романист и не женился до 48 лет?
   Тяжело, имея семью, собираться куда-то в неизвестное. Екатерина Федоровна, привыкшая к быстрым сборам, с сожалением сказала: «И зачем оставили квартиру в Ленинграде? Ты уедешь, а я снова останусь с детьми здесь, в лесу».
   Через сутки нам, командирам полков, под расписку вручили директиву, началась бурная работа по формированию отдельного мотострелкового полка.
   В разработке плана формирования полка непосредственное участие принял начальник штаба дивизии полковник СИ. Сидоренко. Офицеры и личный состав подбирались со всего округа, но костяк составлял полк, которым я командовал. Техника поставлялась только новая, непосредственно с заводов-изготовителей. Автомобили «ЗИЛ» своим ходом шли из Москвы, «ГАЗ-66» поступали эшелонами с ленинградской базы хранения, самоходные артиллерийские установки (САУ) также поставлял округ. Одновременно с получением техники проходило переформирование подразделений.
   Эта задача была возложена на командиров батальонов: капитана B.C. Еремина, подполковника А.Ф. Пахомова и майора М.С. Берестецкого. Командиры подразделений боевого обеспечения и боевого обслуживания те же вопросы решали под руководством соответствующих начальников служб полка.
   В конце июня меня и начальника артиллерии подполковника НЕ. Титаренко вызвал к себе начальник штаба округа генерал-лейтенант А.М. Паршиков. Доложив командиру дивизии о вызове, в шесть часов утра я и Н.Е. Титаренко на «газике» выехали в Ленинград.
   В штабе округа пропуска нам уже были заказаны. Алексей Михайлович ждал нас в кабинете. Он был немногословен:
   – Вылетайте в Лиепаю. Сегодня туда прибывает танковый батальон, танки Т-55А, командир батальона подполковник Анатолий Сергеевич Ширяев из Киевского военного округа. Из Московского военного округа туда прибывает отдельным эшелоном батарея ПТУ PC «Малютка». Командир батареи капитан Г.С. Дихтяр. Проведите строевой смотр. Составьте акты приема техники и личного состава в шести экземплярах. Погрузкой и отправкой в район учения занимается Главный штаб Сухопутных войск и Генеральный штаб. Все ясно?
   – Ясно!
   – Вот документы: командировочные предписания, пропуска на военно-морскую базу и билеты на рейс. Вылет в 11.00 с Пулковского аэропорта. Вашу машину оставьте в комендатуре. Вас отправят на гостевой «Волге».
   В Лиепае мы без приключений добрались до военно-морской базы. Через час эшелоны начали прибывать один за другим. С первым прибыл командир танкового батальона подполковник A.C. Ширяев – бодрый, энергичный, подтянутый. Он коротко доложил о составе батальона, о семье, как и я, он был фронтовиком.
   Строевой смотр провели на другой день на строевом плацу базы. Был задан единственный вопрос: «Куда отправляемся?» Я отвечал, что на учения, в какой район – узнаете позднее.
   Жалоб и заявлений не было, хотя в строю стояли солдаты, дослуживающие третий год. Солдаты выглядели молодцевато, смотрели в будущее с надеждой. Они были уверены, что Родина не оставит их в беде.
   Один из офицеров в разговоре со мной вдруг сказал: «Нас посылают на Кубу». Я спросил: «Откуда вам известно?» Он ответил, что в Киеве формируется госпиталь, туда набирают сестер, водителей, а в военкоматах всех предупреждают, дескать, поедут в страну с жарким и влажным климатом, значит, на Кубу. Я возразил, что стран с жарким и влажным климатом много. Не будем гадать.
   Вместе с командиром базы и капитаном теплохода «Красноград» мы осмотрели корабль. Пришли к выводу, что необходимо провести большие работы по подготовке помещений, чтобы личный состав мог в пути учиться и отдыхать.
   Вернувшись в Ленинград, я доложил начальнику штаба округа, что принял в состав полка танковый батальон и батарею ПТУРС. В штабе получил информацию о том, сколько будет выделено транспорта, какие необходимо провести мероприятия по подготовке подразделений и как лучше обеспечить полк всем необходимым для длительного самообеспечения в отрыве от постоянных баз снабжения.
   Возвращаясь в Саперное, заехал в Шувалово-Озерки на кладбище, где покоится наша доченька Лариса. Несчастье, к сожалению, посещает людей чаще, чем удача. Дочурка из нашей жизни исчезла, как волшебный сон. Это горе до сих пор меня мучает. Черная Речка вызывает у меня мрачные ассоциации: Пушкин погиб на дуэли на Черной речке, и в моей судьбе Черная Речка стала черной полосой: незатухающая боль утраты, словно огонь, испепеляющий сердце постоянно мучила и Екатерину Федоровну.
   Проезжая через осиновую рощу, вспоминал пережитое, мне казалось, что только вчера мы переехали из Ленинграда в Саперное. Этот городок постоянно проверял нас на прочность: весной, когда я с полком ушел готовиться к первомайскому параду, тяжело заболела Леночка. Ей тогда еще не исполнилось 8 лет, а уже пришлось в условиях дивизионного лазарета перенести тяжелейшую операцию, которую делал дивизионный хирург, а мы с женой стояли у окна в коридоре. Часа через два вышла сестра: «Аппендицит». Операция продолжалась, и наконец, еще часа через два, появился усталый врач, он успокоил: «Все будет в порядке. Уберегли!»
   В начале июля формирование нового полка было закончено. Солдаты были как на подбор, второго и третьего годов службы. Особенно хорошую выучку прошли воины из северных дивизий, на одиночных стрельбах и тактических учениях они показывали высокие результаты.
   Входе формирования батальонов мы проводили учения на пересеченной местности, одновременно тренируя штаб полка в управлении подразделениями в различных видах боя. Шли пешим маршем, преследовали «противника» параллельными маршрутами на бронетранспортерах, закрепляли захваченные рубежи, обороняли побережье.
   Особенно отличился на полигоне подполковник Н.Е. Титаренко, выполняя боевые стрельбы с артиллерийским дивизионом, батареей САУ и минометными батареями. Он был опытным, обстрелянным артиллеристом, выдержанным и находчивым, и очень скоро стал пользоваться всеобщим уважением.
   В штабе дивизии на основании директивы штаба округа, которую разрабатывал непосредственно полковник Владимир Петрович Черемных, нам выделили сухогрузы «Ковров», «Сретенск», теплоходы «Эстония» и «Победа». «Красноград» уже из Лиепаи вышел в море. Вместе с начальником политотдела Иваном Матвеевичем Сысолятиным мы пришли к выводу, что скорее всего нам предстоит помогать Кубе.
   

notes

Примечания

1

   МКПУ – Первая московская пулеметная школа имени ВЦ И К, до 1936 г. размещалась в Кремле.

2

   Белов. В.И. Записки на ходу. М.: Палея, 1999.

3

   Жукова М. Маршал Жуков – мой отец. М.: Палея, 1993.

4

   Эту мою фразу из записи допроса журнал «Шпигель» убрал, оберегая авторитет лучшего немца».

5

   Гавриил Попов сегодня известен в столичных кругах как демократический наследник дачных владений бывшего генсека ЛИ. Брежнева.
Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать