Назад

Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Агент ФБР в Кремле. Успех операции «Соло»

   В книге американского историка Джона Бэррона рассказывается об одной из самых успешных операций американских спецслужб. Тайный агент ФБР Моррис Чайлдс («Соло») на протяжении многих лет успешно осуществлял шпионскую деятельность на глазах кремлевского руководства и советской разведки. Руководители Советского Союза – Брежнев, Суслов и другие – не могли представить, что открывают свои секреты американскому шпиону; они ему полностью доверяли и передавали миллионы долларов на осуществление особых миссий.
   Книга Дж. Бэррона содержит информацию из архивов ЦРУ и ФБР, которые позволяют понять все детали операции «Соло».


Джон Бэррон Агент ФБР в Кремле. Успех операции «Соло»

Предисловие

   Когда в начале 1970-х годов я писал книгу о советском КГБ, мне приходилось брать интервью у многих бывших агентов ФБР; в дальнейшем некоторые из них продолжали поддерживать со мной дружеские отношения. В 1977 году один из них в общих чертах обрисовал мне операцию, которую он считал самой блестящей шпионской миссией, когда-либо проведенной ФБР против Советского Союза. Главными ее участниками были Моррис Чайлдс, его жена Ева и брат Джек Чайлдс. Мой собеседник поведал, что все трое – уже пожилые люди, оба брата слабы здоровьем и ФБР операцию закрыло. Подробный рассказ о ней принес бы народу и стране большую пользу, а неполное или искаженное описание могло бы только повредить. Поэтому бывший агент, как и его коллеги, от имени которых он выступал, рекомендовал мне узнать в ФБР, смогу ли я рассказать эту историю, пока трое главных героев еще живы.
   В ФБР эту информацию не подтвердили, но и не опровергли, сказав, что затронутая тема чрезвычайно деликатна и строго засекречена. С меня взяли обещание никогда не упоминать и не ссылаться на эту информацию ни в каких записях или беседах. Если такое произойдет не по моей воле, то ФБР должно знать, где, когда и при каких обстоятельствах это случилось. Я обещал молчать.
   Через несколько недель одного из высших руководителей ФБР попросили побеседовать со мной «о существенной проблеме национальной безопасности». Он сказал, что в связи с новыми обстоятельствами и угрозой для жизни американцев руководство ФБР должно быть уверено, что я честно выполню свое обещание и никогда ничего не расскажу по тому вопросу, который обсуждал в штаб-квартире. Я заверил в этом своего собеседника.
   В требовании не разглашать секретную информацию, чтобы не подвергать опасности жизни американских разведчиков, не было ничего удивительного. Я упомянул об этом только потому, что это повлекло за собой ряд последствий.
   Операция, о которой я узнал в 1977 году, все еще продолжалась; Моррис и Ева Чайлдс знали о моем молчании. Оно послужило одной из причин для того, чтобы в 1982 году они связались со мной через агента ФБР Майкла Штейнбека. Тот сказал, что операция, в которой участвовали мистер и миссис Чайлдс, в конце концов завершилась и они хотели бы обсудить со мной возможность создания книги об их работе. В ФБР заявили, что не будут ни препятствовать созданию такой книги, ни содействовать в ее написании. Однако, если у меня появится желание, мне организуют встречу с Чайлдсами, которые находились под защитой правительства.
   Наша первая встреча произошла в Санта-Монике, штат Калифорния, где к нам присоединился бывший агент ФБР Уолтер А. Бойл. Долгих восемнадцать лет – и каких лет! – Бойл был доверенным лицом Морриса и Евы. Моррис относился к нему, как к сыну, и сам пригласил его участвовать в наших первых беседах. Штейнбек присутствовал в качестве сопровождающего и не принимал участия в разговоре. Моррис, Ева и Бойл показались мне очаровательными людьми, и я понял, что каждый из них сыграл в этой драме свою важную роль. Никогда прежде мне не доводилось получать большего удовольствия от беседы. Позже Моррис с Евой приехали в Вашингтон, и мы долгие дни и часы беседовали в номере гостиницы в Джорджтауне об истории, свидетелями, а порой и творцами которой они были. Мы стали друзьями и горели желанием приступить к совместной работе над книгой.
* * *
   Мы уже вплотную подошли к началу работы, когда ФБР известило Морриса и Еву, что министерство юстиции запретило им рассказывать мне свою историю. Никто из министерства юстиции со мной даже не связался; до меня дошли только слухи, объясняющие причину такого решения. Вероятно, какой-нибудь относительно молодой адвокат из министерства юстиции рассудил таким образом: многие детали, которые неизбежно вынуждены будут раскрыть Моррис и Ева, остаются по-прежнему чрезвычайно секретными, и правительство по-прежнему отказывается открывать эти детали кому бы то ни было. Если министерство юстиции позволит Моррису и Еве рассказать их историю, это будет фактически означать разрешение на передачу секретных данных исключительно в мое распоряжение, то есть создание особых привилегий для одного-единственного журналиста. Более того, после передачи Моррисом такой информации министерству юстиции трудно будет сопротивляться требованиям, согласно закону о свободе информации, раскрыть и другие секретные материалы.
   Моррис был огорчен и рассержен, но ничего не мог поделать. Ему исполнился восемьдесят один год, у него были проблемы со здоровьем, он считал, и возможно оправданно, что КГБ и коммунистическая партия за ним охотятся, ему была необходима защита и поддержка правительства, и к тому же он должен был думать о благополучии Евы. Тем не менее он надеялся, что американцы когда-нибудь смогут узнать о его тайной жизни и секретной миссии. И мы продолжали встречаться, особенно когда ФБР перевело его в Северную Вирджинию для консультаций и лекций в их академии в Куантико.
   В 1987 году Рональд Рейган распорядился наградить Морриса Президентской медалью Свободы и посмертно наградить его брата Джека. Президент хотел было лично вручить награду Моррису в Белом Доме и устроить завтрак или обед в его честь, но ФБР убедило президента, что с точки зрения безопасности это неблагоразумно, и директор ФБР Уильям Сейшене наградил Морриса медалью в штаб-квартире ФБР. После этого по настоянию Морриса и Евы меня пригласили на частный, неофициальный прием.
   Все собравшиеся в номере отеля на Пенсильвания-авеню были лучшими друзьями Морриса из ФБР. У меня была возможность встретиться и поговорить с некоторыми из них: Уолтом Бойлом, Джоном Лэнтри, который двенадцать лет был секретным сотрудником Джека Чайлдса, Карлом Фрейманом, который в давние времена убедил Морриса работать с ФБР, и помощником директора Джеймсом Фоксом, начальником Морриса и Евы с 1971 года.
   Моррис столько раз был на грани гибели, что, похоже, перестал бояться естественной смерти; он боялся умереть в советской камере или от пули убийцы. Однажды он заметил: «Надеюсь, что смогу умереть тихо и спокойно, так, что никто из них про это не узнает». Второго июня 1991 года, не дожив восьми дней до 89 лет, он именно так и умер на больничной койке на руках у Евы, в присутствии раввина.
   По нашему с Евой мнению, смерть Морриса и распад Советского Союза сделали бессмысленным запрет на разглашение его истории, и в 1992 году, пользуясь неоценимой помощью Евы, я начал работать над этой книгой.

Часть 1
Человек Москвы

   Моррис, чье настоящее имя было Мойша Шиловский, родился 10 июня 1902 года недалеко от Киева. Он был старшим сыном Иосифа и Нехамы Шиловских. Еще ребенком ему приходилось слышать материнский крик: «Отец, я вижу медные пуговицы». Медные пуговицы были на форме царских полицейских, повадившихся по ночам избивать евреев. Мойша с младшим братом Джеком (или Яковом) выскакивали через черный ход, пока отец с матерью сносили побои полиции, надеясь, что детей искать не станут.
   Из-за погромов и прочих притеснений Иосиф Шиловский бунтовал против царя, и вот однажды ночью Мойша увидел, как отца забрали в тюрьму, а потом сослали в Сибирь. В 28 лет Иосиф бежал через всю Россию к Черному морю и пробрался на борт грузового судна. 15 марта 1910 года он сошел на берег в Галвестоуне, штат Техас. Иосиф добрался до Нового Орлеана, потом отправился вверх по Миссисипи и остановился в Чикаго, где влился в большую общину восточноевропейских эмигрантов.
   Иосиф был опытным сапожником, шил модную обувь из хорошей кожи. Меньше чем за два года он заработал достаточно денег, чтобы вызвать к себе жену и сыновей. 11 декабря 1911 года те прибыли в Нью-Йорк, а затем поездом добрались до Чикаго. На третий день пути в холодном вагоне с жесткими полками мать сказала мальчикам, что у них не осталось денег на еду. Сидящая напротив женщина обратилась к ним по-русски:
   – У меня с собой много припасов.
   Она достала из корзинки хлеб и колбасу, и весь оставшийся путь их угощали пассажиры.
   Родители и учителя из бесплатной еврейской школы постоянно внушали Мойше, что ему следует трудиться и «работать над собой». В четырнадцать лет он уже был учеником в отцовской лавке, подрабатывал посыльным в чикагском финансовом центре – и продолжал учиться. Он читал русскую классику, книги по философии и американской истории, посещал курсы в Чикагском институте искусств, а по воскресеньям слушал в Холл-хауз лекции таких выдающихся людей, как Кларенс Дэрроу. Попутно он знакомился с архитектурой и достопримечательностями Чикаго, в том числе и со знаменитыми скотобойнями, после чего на всю жизнь стал вегетарианцем.
   В институте искусств Мойша, к тому времени уже звавшийся Моррисом, попал под влияние радикально настроенных студентов. Они с отцом жадно следили за русской революцией, и, чем больше он изучал идеи коммунизма, тем больше они его привлекали. Устроившись развозчиком молока, он сошелся с несколькими молодыми коммунистами и вместе с ними начал агитацию. Объединение различных мелких фракций привело к образованию единой Коммунистической партии Америки. Формально Моррис вступил в нее в девятнадцать лет, но всегда считался одним из основателей.
   Моррис выполнял все указания партии. Он с такой страстью агитировал членов профсоюза и сочувствующих, что его называли «красным молочником». Дважды полиция арестовывала его за участие в уличных демонстрациях, а однажды его избили дубинками. Время от времени у него возникали сомнения относительно правильности партийной тактики. Разнося по ночам листовки по почтовым ящикам, он спрашивал себя: «Почему мы разносим эти проклятые листки в два часа ночи? Люди могут принять нас за грабителей и пристрелить».
   Ему отвечали: «Так поступают большевики». На какое-то время такой ответ заставлял сомневающихся умолкнуть.
   Молочная компания платила разносчикам по числу покупателей, так что, обзаведясь достаточный числом клиентов, Моррис неплохо зарабатывал. После рождения еще двух братьев, Бенджамена и Филиппа, в отцовском доме стало тесно, но теперь Моррис мог себе позволить снять неподалеку собственную квартиру. Та тут же стала местом партийных сходок и приютом для приезжих товарищей, которые быстро поняли, что у него всегда можно занять несколько долларов и не тревожиться насчет возврата. В те дни Моррис считал, что такой дележ – суть коммунизма.
* * *
   В середине 20-х годов Моррис привлек внимание видного партийного функционера Эрла Рассела Броудера, который повлиял на его дальнейшую жизнь больше, чем кто бы то ни было, за исключением Карла Фреймана. Радикал из Канзаса, гордившийся своим тюремным сроком как знаком отличия, Броудер был первым американским агентом Коммунистического Интернационала (Коминтерна), созданного Советами, чтобы контролировать зарубежные коммунистические партии. Его русская жена оставалась в Москве. Из всех фракционных течений, раздиравших международный коммунизм, он горячо поддерживал линию Сталина, и Советы полностью ему доверяли. Возможно, временами видя в Моррисе свою молодость, Броудер удостоил его дружбой и особым покровительством.
   Коминтерн отправил Броудера с разведывательной миссией в Китай. Ранее направленные туда члены американской компартии провалились и не вернулись, поэтому перед отъездом Броудер оставил Моррису свои ценные книги и вещи: «Если я не вернусь, они твои». Но он вернулся и своими рассказами о приключениях в Китае буквально околдовал Морриса. Он рассказывал о посещении парка в бывшей британской экстерриториальной зоне в районе Шанхая, о табличках: «Вход собакам и китайцам запрещен». Броудер утверждал, что большая часть китайцев любит американцев, потому что Соединенные Штаты никогда не претендовали на экстерриториальные привилегии и потому что в Китае активно работали американские миссионеры.
   Под влиянием Броудера Моррис стал разделять идеи Сталина и выступать против американского партийного лидера Джея Лоустона. Тот сделал ошибку, выдвинув тезис «американской исключительности». Он полагал, что раз капитализм в Америке достиг наивысшего развития, то и переход от него здесь произойдет позже, чем в Европе, и потому тактика партий Европы и Америки должна быть разной. Лоустон даже посетил Москву, чтобы добиться официального советского одобрения своих тезисов. Но Сталин счел их ересью, и Лоустон попытался исправить свою ошибку.
   Броудер рассказал Моррису, что Сталин приказал Лоустону задержаться в Москве, но того предупредили троцкисты, и с молчаливого согласия зарубежных дипломатов Лоустону удалось бежать. По заданию Броудера Моррис возглавил группу сталинистов, которые захватили штаб-квартиру партии в Чикаго и выставили охрану, чтобы не допустить в здание Лоустона и его сторонников. После перевода штаб-квартиры партии в Нью-Йорк Коминтерн исключил Лоустона из партии и назначил лидером американских коммунистов Броудера.
   В это время Моррис помог разоблачить шпиона: в Чикагскую партийную организацию проник частный детектив, который принялся осуждать коммунистов за участие в забастовках, сбивая их с толку. Несколько товарищей его избили, детектив обратился в полицию и, видимо, назвал Морриса одним из участников избиения. Партию предупредили, что за Моррисом охотится полиция, его спрятали в надежном месте и нелегально переправили в Москву. В двадцать шесть лет Моррис очень серьезно воспринял происшедшее, хотя в свете чикагских событий все выглядело довольно глупо. Моррис не совершал преступления, так что полиция наспех бы расспросила его про избиение детектива и наверняка отпустила. Гораздо больше их интересовали настоящие преступники. Многие годы спустя Броудер объяснил этот спектакль. Он умышленно преувеличил важность случившегося и нависшую над Моррисом опасность, чтобы Советы предоставили тому убежище в Ленинской школе, где воспитывали будущих лидеров мировой революции.
   Партия выдала ему фальшивый паспорт, необходимые документы, билет на пароход «Иль де Франс», двести американских долларов, немного французских франков и новое пальто. Моррис зашил в подкладку маленький красный лоскуток, который мог рассказать любому коминтерновцу, что он направляется в Ленинскую школу. Он пересек всю Европу и в январе 1929 года прибыл в Москву. Там на санях по снежным сугробам он добрался до школы, занимавшей бывший дворец русского аристократа.
* * *
   Моррис встретился с такими же молодыми людьми, прибывшими со всех континентов. Все они были выходцами из рабочего класса, являлись основателями своих национальных партий или успешно проработали в них не меньше пяти лет и пользовались персональной поддержкой лидеров своих партий. Читать в школе лекции приезжали самые известные коммунистические теоретики и политики как из Советского Союза, так и из-за рубежа.
   Если кого-то не приглашали выступить в школе, значит, за ним еще не числилось заслуг перед международным коммунистическим движением. Обычный курс продолжался два года, летом проходили практику на заводах или в деревне. Лучших студентов приглашали остаться на третий курс для специальной подготовки под руководством личного наставника.
   Моррис сдал школьному администратору паспорт, в котором значилось, что он родился в Детройте, и взамен получил удостоверение на имя Гарри Саммерса, автослесаря из Детройта. Видимо, не заметив, что паспорт фальшивый, в школе записали, что он родился в США. После медицинского освидетельствования он сдал серьезные письменные и устные экзамены, чтобы Советы могли проверить его политически и морально и удостовериться в уровне его знаний. Вскоре администратор сообщил Моррису, что он пропускает первый курс и переходит сразу на второй, а потом проведет год с наставником.
   Дополнительно к теоретическим и политическим предметам он изучал тайные методы революционной борьбы: партизанскую войну в городе и деревне, саботаж, кражи, использование огнестрельного оружия, секретные связи и подпольные операции, включая создание тайных убежищ, способы укрытия от полиции и пересылки сообщений, создание тайников для денег и взрывчатых веществ. Его обучали водить и взрывать поезда, скакать на лошади, владеть клинком и сбрасывать полицейских, втыкая шпильки в лошадей. Иногда он в душе потешался над собой, представляя, как он, пяти футов три дюйма ростом, клинком или шпилькой сбрасывает с коня копа-ирландца.
   За исключением китайцев, которые отправлялись спать в отдельные комнаты, студенты жили вместе в общих спальнях и обедали в общей столовой. Все классы во дворце сообщались между собой, и не было особой надобности высовываться на мороз. Когда весной они начали выходить на улицу, Моррис увидел толпы изможденных людей, просящих подаяния. Узнав, что это бывшие царские офицеры или православные священники, которым запрещали работать, не выдавали продовольственные карточки, не принимали их детей в школы, он подумал: «Господи! Что же за общество мы строим?» И как-то инстинктивно принял решение, которое десятилетия спустя так помогло ему и Соединенным Штатам.
   Он обнаружил, что с каждым днем все лучше понимает русский язык, на котором в их семье говорили до эмиграции. Но это он старался держать в секрете, тем более что лекции в школе синхронно переводились на разные языки и транслировались студентам через наушники. Моррис решил никому не говорить о своем знании русского языка, равно как и о том, что изучал искусство и музыку. Он не желал прослыть интеллектуалом.
* * *
   В начале 1930 года в Москве бушевали метели. В конце занятий инструктор сообщил Моррису, что в администрации для него есть сообщение. Сотрудники уже ушли, и его встретил и приветствовал на сносном английском мужчина средних лет. Куря и непрерывно кашляя, незнакомец не потрудился представиться, но завел дружескую беседу. Он рад был сообщить, что у родителей и братьев Морриса, которых он назвал по именам, все хорошо. Он также рад был слышать, что Моррис – один из самых знающих и популярных студентов. Это его не удивило: он знал партийную характеристику Морриса, выданную тому в Чикаго. Особое впечатление на него произвела способность Морриса настойчиво выискивать капиталистических шпионов. Он поинтересовался: не приходило ли Моррису в голову, что империалисты могут пытаться внедрить своих шпионов и «вредителей» в Советский Союз под видом студентов? Задумывался ли он над тем, что в самой Ленинской школе могут окопаться троцкисты или другие «уклонисты», которые будут стремиться сбить студентов с толку?
   Моррис согласился, что такое вполне возможно.
   Тогда не хочет ли Моррис воспользоваться случаем и помочь выявить таких шпионов?
   Вопрос несколько озадачил Морриса, ведь он звучал скорее просьбой, чем приказом. Если партия хочет, чтобы он что-то сделал, нужно только приказать. Основной принцип, который он усвоил в Чикаго и в Москве, – повиновение. Доктрина «демократического централизма» теоретически допускала внутри партии свободу обсуждения. Но когда обсуждение заканчивалось принятием конкретного решения, доктрина требовала абсолютного повиновения. Инструктор сформулировал это так:
   – Если партия приказала собираться в Китай – отправляйся туда ближайшим же рейсом. Если партия приказала залезть на мачту и поднять там в полночь знамя с лозунгом «Вся власть крестьянам», ты обдерешь яйца, карабкаясь в полночь по флагштоку. Если партия приказывает все бросить и уйти в подполье, ты должен это сделать в тот же миг.
   Позднее Моррис понял, что своим информатором его хотела сделать не партия, а ОГПУ – секретная политическая полиция. ОГПУ могло подкупом, шантажом или любым иным способом заставить почти каждого советского гражданина делать то, что нужно. Моррису необходимо было расположение Советов. Вознаграждение для него значения не имело. Он считал за честь любыми средствами служить делу коммунизма. Вскоре его назначили старостой класса, и потому ему приходилось бывать в администрации и слышать много разговоров.
   ОГПУ посоветовало ему заводить друзей, и у него их было множество. Для удобства администрации студентов разбивали по секциям. Секция Морриса включала будущих партийных лидеров со всего земного шара: два китайца, два мексиканца, индус и австралиец. Он был в хороших отношениях со всеми, особенно с китайцами, которым сочувствовал, поскольку они даже не выходили за пределы класса. Его лучшим другом стал юркий маленький человечек, который эмигрировал из Советского Союза в Канаду и переделал свое имя на английский манер, став Сэмом Карром. Талантливый оратор и руководитель, Карр говорил на шести языках и мог с одинаковым успехом завораживать аудиторию на русском и английском. Моррис подозревал, что тот тоже сотрудничает с ОГПУ, но, несмотря на это, они дружили не один десяток лет до самой смерти Карра.
   На второй год учебы Моррис наладил личный контакт с инструкторами, которые обучали его самым современным предметам: управлению профсоюзами и народными движениями путем создания внутри них секретных коммунистических ячеек; созданию передовых организаций, использованию временных союзов с некоммунистами, подстрекательству к насилию, чтобы спровоцировать репрессии властей. Самыми близкими его наставниками были Куусинен и Суслов. Член Коминтерна Куусинен был главным архитектором советской подрывной методики. Его протеже Андропов дошел до ЦК партии, пятнадцать лет возглавлял КГБ и в конце концов руководил всем Советским Союзом. Суслов стал главным партийным идеологом и долгое время возглавлял Идеологический отдел.
   Суслов чувствовал особую связь со своим учеником. В результате тайных интриг Суслов впал в немилость, и Сталин отобрал у него продовольственную карточку. После этого Моррис ежедневно воровал для него еду из школьной столовой. На всю оставшуюся жизнь Суслов сохранил доброжелательное отношение к Моррису.
* * *
   Понятно, что, когда в 1932 году Моррис уезжал в Соединенные Штаты, в Коминтерне его считали важной фигурой – человеком Москвы, или, как говорили русские, «нашим» человеком.
   Пока Моррис был в Советском Союзе, его брату исполнилось двадцать четыре года и он переехал в Нью-Йорк к любовнице. Броудер, неплохо устроившийся в новой штаб-квартире партии, назначил Джека распорядителем финансов Коммунистического союза молодежи. Его основной обязанностью было выбивание членских взносов, и он неплохо с этим справлялся, возможно, потому, что сам получал процент от собранной суммы. В 1932 году Броудер предложил Джеку ехать в Москву учиться методам налаживания связи и подпольных операций. До недавнего времени Коминтерн доверял обеспечение международного движения курьерами и радистами германской компартии. Когда нацизм обрушился на германских коммунистов с репрессиями, эту задачу передали американской компартии, так как американцы считались более сведущими в технических вопросах, а предъявитель американского паспорта мог свободно разъезжать повсюду.
   Моррис рассматривал свою поездку в Москву как паломничество. Джек же считал это приключением, забавой, длительным оплаченным путешествием со своей любимой. Он согласился ехать при условии, что Советы позволят ему взять с собой подругу и жить с ней.
   Броудер поручил ему раздобыть фальшивый паспорт, потому что из настоящего было видно: он родился на территории Советского Союза, а это могло создать трудности при проезде через Германию.
   – Как я это сделаю? – спросил Джек.
   – Соображай сам, – бросил Броудер.
   Джеку такой обман доставлял удовольствие. Сменив имя на Джона Уильяма Фокса, он направил письменный запрос в Галлоуэй, Западная Вирджиния, с просьбой выдать копию свидетельства о рождении. Не найдя никаких следов, тамошний клерк решил, что кто-то в их городишке потерял оригинал, и любезно выдал новое. В Государственном департаменте его заявление не задержалось, и вскоре он получил паспорт на имя Джона Уильяма Фокса.
   Коминтерн разместил Джека с подругой в новой гостинице у Москвы-реки, недалеко от трехэтажного каменного дома, где тренировались оперативники, или «наружники». Он изучал теорию и работу радио, учился собирать коротковолновый радиоприемник, изучал азбуку Морзе и тайнопись, искусство маскировки, использование знаков или тайников для обмена посланиями, контрнаблюдение, меры безопасности и методы борьбы со слежкой, которыми еще до революции пользовался Ленин.
   В отличие от Морриса, Джек не был выдающимся учеником, но учился достаточно прилично, так что Советский Союз поручил ему серьезное задание. Коминтерновец объяснил ему, что коммунистическое подполье в Германии остро нуждается в деньгах и что у американца больше шансов их доставить. Готов ли Джек попробовать?
   Джек хмуро буркнул, что готов выполнить партийный долг, даже если миссия окажется опасной. В действительности ему не терпелось развлечься в Германии.
* * *
   С поясом, набитым крупными долларовыми купюрами, он отправился в вагоне первого класса через Варшаву и Данциг в Берлин. В кафе и кабаре, галереях и музеях он выглядел молодым американским туристом – прожигателем жизни. Он не спеша разведал место встречи и на следующий вечер на станции метро передал деньги немецкому товарищу, который тут же исчез в ночи. Чтобы оправдать сочиненную для него легенду, Джек провел еще два дня, наслаждаясь немецкой кухней, вином и старым Берлином.
   В Коминтерне его горячо поблагодарили и к концу обучения попросили повторить эту миссию.
   Джек зарегистрировался в берлинской гостинице средней руки как Джон Уильям Фокс, проживающий по адресу: США, Нью-Йорк, 18-я Западная улица, 845, и заявил, что цель его приезда – отдых. Он снова стал обычным состоятельным туристом. Обедая в ресторане на Унтер ден Линден, Джек все время косился на эффектную блондинку с шикарной фигурой, сидевшую за соседним столиком с пожилым мужчиной. Когда он начал расплачиваться, мужчина подошел к его столику и вежливо представился по-английски. Он случайно услышал, что Джек говорил с официантом по-английски, и догадался, что тот – американец. Когда Джек кивнул, немец сообщил, что у него в Сент-Луисе родственники, выразил восхищение Америкой и заметил, что они с женой не прочь попрактиковаться в английском. Не будет ли Джек так любезен выпить с ними бренди или кофе?
   В последнее время в Берлине Джек заметил, что немцы ведут себя с иностранцами официально и сдержанно. Но его новые знакомые казались искренними и приветливыми, они интересовались и Соединенными Штатами, и им лично. Беседа оказалась настолько приятной, что они выпили несколько порций бренди и договорились через пару дней встретиться и пообедать в кафе неподалеку от гостиницы.
   К радости Джека, в кафе пришла одна жена, извинившись, что из-за неожиданных проблем муж задержался в командировке и не вернется до завтра. За обедом она часто томно улыбалась, пристально вглядывалась в него большими темными глазами и дважды коснулась его бедром. Позже он предложил зайти к нему в номер, где они провели несколько упоительных часов любви.
   На следующий день, передав очередной пакет с долларами на станции подземки, Джек в роскошном купе отправился в Данциг. Он уже поздравлял себя с успехом, когда дверь купе открылась. В дверях стоял обманутый муж.
   «Мне конец», – подумал Джек.
   Однако радушные приветствия мужа заронили огонек надежды. Возможно, тот ничего не знал? Он не упоминал о жене, а вместо этого заговорил об опасности кровожадных большевистских варваров, угрожающих цивилизации. Потом сообщил, что он – офицер немецкой разведки и хочет завербовать Джека, так как американский паспорт позволит тому попасть в Россию.
   Джек заверил офицера, что весьма польщен его предложением. Большевики в самом деле мерзавцы. Но он уже говорил, что собирается начать в Нью-Йорке новое дело, решающее для его карьеры, и по крайней мере на пару лет откажется от путешествий за границу. Не мог бы тот дать ему визитку или номер телефона на случай, если обстоятельства изменятся? И как бы между прочим поблагодарил за вчерашнюю встречу и просил передать привет его восхитительной жене.
   Все это укрепило положение Джека в Коминтерне. Он не только выполнил два опасных задания на территории нацистов, но еще и отразил попытки профессионального разведчика завербовать себя, да к тому же соблазнил его жену! Этого умного молодого человека ждало большое будущее. На него можно было положиться, ему можно доверять; это достойный брат Морриса. Когда Джек вернулся в Нью-Йорк, Броудер взял его в штаб-квартиру партии доверенным лицом, шофером и телохранителем.
* * *
   Моррис к тому времени женился на коммунистке из украинской семьи и стал главным партийным организатором в штате Висконсин. В московской школе инструктор, цитируя Ленина, говорил: «Хороший коммунист должен иметь мысли большевика и энергию американца». В Милуоки Моррис продемонстрировал оба качества: он вербовал членов профсоюза и интеллигентов, выступал на политических собраниях, проводил уличные демонстрации и даже боролся за пост мэра. Предвыборная кампания принесла ему сравнительно немного голосов и несколько болезненных провалов, так что он жаловался:
   – Иногда я думаю, что агитатором быть не так легко.
   Он признавал поражения естественными атрибутами своей работы. Ему никогда не приходило в голову, что враждебность народа, с которой приходится сталкиваться, – это результат ущербности его политических взглядов. Нужно просто научиться лучше доносить лозунги свободы до народных масс. А потому изучал рекламу «Кока-колы» в поисках методов, которые можно было применить для пропаганды коммунизма. На улицах он наблюдал, как миссионеры Армии спасения с успехом агитируют нищих и бездомных. Иногда их увещевания действовали и на него самого, и он бросал в их кружку пару монет, несмотря на то что швыряться деньгами себе позволить не мог. В партии ему платили двенадцать долларов в неделю, и хотя жена-портниха зарабатывала немного больше, они жили на грани нужды.
   В середине 30-х годов в Советском Союзе решили, что таланты Морриса в Милуоки толком не используются. Для них главным городом Америки, «сердцем зверя», «крупнейшей зоной концентрации рабочего класса» был Чикаго – главный центр тяжелой промышленности. По их теории, эксплуатируемых там рабочих, можно было легко мобилизовать на революцию. Через агента Коминтерна Герхардта Айслера американской компартии велели послать Морриса в Чикаго и ввести в Центральный Комитет. Такое назначение с учетом его связей с Броудером сделало его одним из самых влиятельных американских коммунистов. Именно так и было задумано в Кремле.
   Чикаго был также центром подпольного транспортного маршрута коммунистов, протянувшегося от Уолл-стрит до Голливуда, и Моррис принимал многих товарищей, добиравшихся до безопасных убежищ. Однажды Сэм Карр условным звонком из Канады сообщил, что в Чикаго выезжает «хороший друг» и он надеется, что Моррис поможет ему «отдохнуть». Беглецом оказался Тим Бак, агент Коминтерна и руководитель канадской компартии. Впоследствии Моррис несколько раз предоставлял ему убежище и они стали настоящими друзьями. На их дружбе и строилась в дальнейшем операция ФБР.
   Несмотря на свое положение в партии, Моррис жил довольно бедно и по партийным вызовам в Нью-Йорк добирался на попутных машинах. Странствия эти открыли ему новые стороны жизни, научили, как задержаться в каком-нибудь маленьком городке и попасть там в тюрьму за бродяжничество. Тюрьма гарантировала ужин, теплую постель и завтрак перед утренним освобождением. Носил он по большей части обноски, пожертвованные более состоятельными товарищами; друзья по партии также по очереди угощали их с женой воскресными обедами. В конце концов партия купила ему для служебных разъездов старый «форд» но бензин и обслуживание он оплачивал сам.
* * *
   В партии Моррис был известен как «пуританин и правоверный большевик». В выступлениях, письмах и беседах с некоммунистами он казался немного урбанизированным и рассудительным идеалистом. Он ругал изоляционизм газеты «Чикаго трибюн», но мог по-дружески спорить с журналистами из этой и других газет, потому что привык уважительно слушать людей и никого никогда не унижал. Он представлял себя американцем-патриотом, воспитанным на идеях Томаса Джефферсона, Авраама Линкольна и Франклина Рузвельта, к чьим именам нередко взывал, возможно даже более искренне, чем сам думал. Он старался представить коммунизм могучим демократическим политическим движением, а Советский Союз – серьезным противником фашизма. Символично, что, набирая отряд в триста человек для участия на стороне коммунистов в гражданской войне в Испании, он призывал добровольцев сражаться против фашистов, а не за коммунизм. Однако по наиболее важным вопросам он никогда не отступал от советской позиции.
   Коминтерн в своем московском досье правильно оценил его преданность и способности. Пример из этого досье был приведен видным специалистом по американскому коммунизму профессором университета Эмори Харви Клером. После того как новое русское правительство разрешило ему познакомиться со старыми досье Коминтерна, профессор Клер нашел и передал автору следующий документ:
   «Досье: 495-74 СЕКРЕТНО
   3 копии
   31 января 1938 года
   Чайлдс, Моррис – член ЦК КП США. Секретарь партийной организации в Чикаго (Иллинойс).
   Родился в 1902 году, в Америке, еврей. Отец был сапожником. Чайлдс обучался на рабочего обувной промышленности. Образование начальное.
   Был членом ЦК США с 1919 по 1929 год и членом ВКП(б) с 1929 по 1931 год. Вновь стал членом КП США, а затем членом Центрального Комитета в 1934 году.
   Начал работать в 1915 году. В 1929 – 1931 годах обучался в Ленинской школе. С 1932 года на партийной работе.
   Чайлдс был арестован в 1928 и 1929 годах в Чикаго в связи с митингами и демонстрациями.
   Жена Чайлдса – член коммунистической партии с 1919 года. Работает портнихой, имеет родственников в Киеве, рабочих, М. и И. Лерман.
   Ленинская школа оценивает его на отлично. 17 января 1938 года товарищи Броудер, Фостер и Райан дали следующую оценку товарищу Чайлдсу:
   «Политически грамотен и устойчив. Повышает уровень политических знаний, является хорошим партийным и массовым организатором, может быть самостоятельным руководителем».
Источник: материалы из персонального дела.
(Белов)».
   Вскоре после того как была составлена эта характеристика, Броудер получил от Коминтерна рекомендацию выдвинуть Морриса кандидатом от коммунистов на выборах в Сенат Соединенных Штатов от штата Иллинойс. Даже просто участвуя в избирательной кампании, он мог хотя бы отчасти придать партии налет респектабельности и внедрить советские принципы в политическую жизнь США.
   Моррис выступал с программой защиты «труда, безопасности, демократии и мира», призывающей Соединенные Штаты выступить против Германии, Италии и Японии. Его речи, как эхо советской пропаганды, были направлены против опасности нацизма и подчеркивали бедствия, которые тот несет. Кампания против нацизма вызывала одобрение Коминтерна и Броудера, канадских друзей Карра и Бака, рядовых членов партии и даже некоторых некоммунистов.
   Меньше чем через год после окончания кампании Советский Союз неприятно удивил его, вступив в сделку с теми самыми нацистами. СССР не вмешался, когда Германия вторглась в Польшу. Взамен нацисты пообещали Советам часть польской территории, и те согласились.
   Моррис позвонил Броудеру:
   – Как мы объясним это неожиданное и предательское соглашение с нацистами? Что мы скажем?
   Не менее ошарашенный Броудер не получил соответствующих инструкций из Москвы и не знал, что ответить.
   На публике Моррис старался молчать или уклониться от обсуждения этой темы. Сам же он безуспешно пытался отогнать от себя эти мысли и многочисленные слухи о массовом терроре и убийствах в Советском Союзе.
* * *
   Немецкое вторжение в Советский Союз 22 июня 1941 года вернуло ему моральное равновесие. Раз нацисты снова стали врагами, он может призывать американцев выступить против них. Евреям, которые с возмущением покинули партию, он предложил новое обоснование советского сотрудничества с Гитлером. Оно было вовсе не дьявольским сговором, а хитрой уловкой Сталина, чтобы выиграть время для укрепления обороны Советского Союза.
   После нападения японцев на Пирл-Харбор 7 декабря 1941 года Германия начала войну с Соединенными Штатами. Это вновь сделало Советский Союз и Соединенные Штаты союзниками и превратило всех коммунистов в патриотов. Многие годы Моррис поднимал рабочий класс на борьбу с капиталистами, теперь же он призывал запретить все забастовки как непатриотичные. Отчаянно нуждавшийся в поставках американского вооружения и продовольствия Советский Союз был больше заинтересован в росте американской военной промышленности, чем в судьбе американских рабочих.
   Коммунистическая партия Соединенных Штатов была призвана поддерживать военные усилия и политических кандидатов – сторонников гармонии в отношениях США и СССР, независимо от их партийной принадлежности.
   Самым важным таким кандидатом в 1944 году стал президент Франклин Рузвельт, который баллотировался на четвертый срок. Моррис организовал большой митинг на стадионе в Чикаго, где они с Броудером выступили в поддержку президента. Моррис направил коммунистам директиву, предписывающую проникать в рабочее движение и использовать все свое влияние, чтобы объединить профсоюзы вокруг Рузвельта. Он лично обратился к Джону Л, Льюису, президенту союза горнорабочих, и призвал того побороть личную ненависть к Рузвельту в интересах страны и народа.
   Самые важные сведения содержались в хранившемся в Москве секретном досье на Морриса, и любой познакомившийся с его содержанием в 1944 году смог бы увидеть истинное лицо настоящего большевика. Моррис был сыном рабочего, выступавшего против царя. Он преданно и умело служил американской компартии с самого ее начала и помогал сталинистам установить над ней контроль. В Советском Союзе он прошел все проверки и проявил себя и как студент, и как информатор секретной политической полиции. Он обладал физической и моральной отвагой. Августейшие лидеры международного коммунизма могли за него поручиться. Он никогда не отступал от линии партии, начертанной Коминтерном. И постоянно доказывал, что во всех своих помыслах был человеком Москвы.

Часть 2
Забыт и найден

   В начале 1946 года Моррис переехал в Нью-Йорк и начал выполнять обязанности редактора «Дейли уоркер». В 1947 году он выехал в Москву для освещения открывавшейся там конференции министров иностранных дел.
   В Нью-Йорке ходили слухи, что Сталин возобновил преследования евреев, и Пол Новик, редактор еврейской газеты «Морнинг фрайхайт» настоятельно просил Морриса призвать Советы прекратить репрессии. Он также дал Моррису пенициллин и другие лекарства для передачи еврейским артистам и интеллектуалам в Москве.
   Моррис вылетел в Москву в компании тридцати четырех других корреспондентов, среди которых были такие известные журналисты, как Уолтер Кронкайт, Говард К. Смит и Кингсбери Смит. В гостиницу, где разместились корреспонденты, приехала южноафриканская коммунистка Молли Перлман, которая сообщила Моррису, что Советы поручили ей быть его секретарем. Она передала ему билет на балет и сказала, что там обязательно нужно быть.
   На следующий вечер в театральной ложе к нему присоединились два представителя Международного отдела (ранее известного под названием Коминтерн). Они настоятельно хотели услышать детальный рассказ обо всем, что происходило в американской компартии после 1943 года, оценку ее сегодняшнего состояния и характеристики ее ведущих лидеров. Еще они просили оценить президента Гарри Трумэна. Моррис охарактеризовал того как «крепкий орешек» и сказал, что далеко не разделяет мнение американской прессы, будто бы тот проиграет выборы 1948 года.
   Днем Моррис занимался обычной корреспондентской работой, посещал пресс-конференции и брифинги, работал над репортажами. Большую часть вечеров он тайно совещался с Советами. Когда он поднял вопрос о преследовании евреев, хозяева притворились шокированными тем, что кто-то кроме злобных империалистов мог вообразить нечто подобное. Ничего похожего не было, и они будут рады направить советских евреев в Нью-Йорк, чтобы те заверили в этом еврейскую общину. Что же касается артистов и интеллектуалов, для которых он привез лекарства, те находятся либо на дачах, либо в санаториях и получают достаточную медицинскую помощь.
   В подарок старым друзьям еще по годам учебы в Ленинской школе Моррис привез виски «Кентукки», сигареты «Кэмел», лекарства, духи, нейлоновые чулки и американские консервы – мясную тушенку, ставшую в Москве популярной со времен американской военной помощи. Эти подарки обеспечили ему приглашения в русские дома с привычной обильной выпивкой. Как правило, он не пил спиртного, но среди русских пересиливал себя, показывая, что был и остается одним из них.
   Во время этих долгих пьяных застолий ему довелось услышать кошмарные откровения. Еврейские артисты и интеллектуалы пребывали не на дачах и нe в санаториях; они томились в тюрьмах в ожидании почти неизбежной казни. Многие общие знакомые исчезли. Моррис уже знал, что Карл Радек, Лев Каменев, Григорий Зиновьев и Николай Бухарин, читавшие лекции в Ленинской школе, расстреляны. Та же участь постигла бесчисленных верных партийцев, генералов, ученых, интеллигентов и разведчиков. Миллионы крестьян с семьями были депортированы в трудовые лагеря, где работали как рабы, а на Украине Сталин сознательно уморил голодом сотни тысяч, а может быть, и миллионы людей. Больше того, Сталин вовсе не стратегический гений, который выиграл время для укрепления обороны Советов, заключив сделку с Гитлером, а глупец, который доверял фюреру и верил, что благодаря союзу немецкой промышленности и советских природных ресурсов коммунисты и нацисты вместе смогут добиться мирового господства. Его доверие было настолько полным, что он решительно отвергал все предупреждения советской и британской разведок об угрозе немецкого вторжения в 1941 году. Когда предсказанное вторжение началось, оно буквально лишило его дара речи. Несколько дней он скрывался, переживая потрясение, и министру иностранных дел Вячеславу Молотову пришлось первым призвать нацию к оружию.
   Эти признания, полученные от надежных людей и собранные вместе, подтверждали самые ужасные антисоветские высказывания и били в само основание его веры. Моррис понимал, что почти двадцать лет был проповедником всего этого кошмара.
* * *
   В Нью-Йорке Моррис вновь столкнулся с враждой и склоками. На заседании Национального комитета в июне 1947 года Моррис просто не поверил своим ушам, когда новый партийный лидер Деннис официально предложил предоставить Моррису бессрочный отпуск, а на время его отсутствия назначить редактором «Дейли уоркер» Джона Гейтса. Фостер поддержал это предложение, и оно прошло единогласно. Все товарищи фактически проголосовали за его увольнение и вывели его из партийного руководства.
   Незадолго до того Морриса оставила жена, забрав с собой их сына: она чувствовала, что муж пренебрегает ею ради партии. А теперь партия – его божество – забыла про него, как и все прочие, кроме его братьев. У него не было работы, не было сбережений, не было постоянного дохода, не было будущего и не осталось веры. Он не мог обратиться за поддержкой к своим покровителям в Москве, так как партия могла сообщить им, что он выбыл из строя. Так оно и случилось. Он снял комнату в общежитии в Гринвич-виллидж, и вскоре обширный инфаркт поставил его на грань между жизнью и смертью.
   Джек, который организовал свое дело по торговле электротоварами и красками, заботился о нем как мог и оплачивал его медицинские счета. Бен тоже присылал деньги. И тем не менее, если не считать визитов Джека, он был отчаянно одинок до тех пор, пока о его состоянии не услышала Соня Шлоссберг. Бывший член партии из Чикаго всегда восхищалась Моррисом и глубоко его уважала, поэтому она перевезла его из Нью-Йорка к себе и принялась за ним ухаживать.
   Если бы не увольнение и болезнь, Морриса, несомненно, арестовали бы. Конгресс в 1940 году принял так называемый закон Смита, согласно которому призывы к насильственному свержению правительства США считались преступлением. После начала «холодной войны» администрация Трумена принялась использовать этот закон против коммунистов, и ФБР арестовало двенадцать ведущих лидеров партии: Денниса, Фостера, Гейтса, Гэса Холла, Бена Дэвиса, Джона Уильямса, Роберта Томсона, Джека Сатчела, Ирвинга Поташа, Джила Грина, Генри Уинстона и Карла Уинтера.
   Власти собирались арестовать и Морриса, но следившие за ним агенты ФБР видели, что он почти лишился сил. Пройдя каких-то полсотни шагов, он был вынужден присаживаться на бордюр, чтобы набраться сил и подняться вновь. Учитывая его состояние и тот факт, что он отошел от активной работы в партии министерство юстиции приняло решение обвинения против него не выдвигать.
   Судебное преследование Фостера также отложили, потому что тот тоже был очень серьезно болен, но остальных одиннадцать человек осудили. Верховный суд шестью голосами против двух в июне 1951 года подтвердил конституционность закона Смита и вытекающие из него обвинительные заключения. Холл, Гейтс, Томсон и Грин бежали, остальных отправили в тюрьму. Распаленное страстями военного времени ФБР при поддержке Верховного суда задержало по всей стране больше сотни партийных функционеров рангом пониже, и скорее всего всем им предстояло пойти под суд. Остальных партийных функционеров затравили со всех сторон. В значительной степени лишенные руководства, они ушли в подполье.
   В надежде поймать бежавших лидеров и разгромить подполье ФБР создало программу под названием «Топлев» и сформировало в Нью-Йорке и Чикаго подразделения по борьбе с подпольем. Чтобы выяснить, с кем чаще всего контактировали Холл, Гейтс, Томсон и Грин, начали с анализа имевшихся разведданных. Потом занялись выявлением бывших членов партии, имевших с ними связи. Эта работа навела на досье Джека Чайлдса, где было указано, что тот не ведет активной работы в партии с 1947 года и поэтому может быть настроен оппозиционно к коммунистам.
* * *
   Вечером 4 сентября 1951 года агенты Эдвард Бакли и Герберт Ларсон остановили Джека, когда тот прогуливался возле своего дома в Квинсе. Многие члены партии, к которым они подходили, давали грубый отпор. И когда Джек язвительно улыбнулся, они ожидали столкнуться с таким же приемом. Вместо этого он сказал:
   – Парни, где вы были все эти годы? За то время, что вы крутились вокруг, я успел зачать и воспитать сына.
   Джек согласился поговорить с ними на следующий вечер в одном из номеров отеля «Тюдор». В ходе этой первой беседы Джек утаил информацию о некоторых обстоятельствах своего прошлого и кое-что исказил. Но он честно ответил на главный поставленный вопрос: да, он согласен помогать ФБР.
   Настоящий разговор состоялся в роскошном загородном доме на склоне холма в графстве Вестчестер. Дом принадлежал Александру С. Берлинсону, агенту ФБР с каменным лицом и проницательными серыми глазами.
   Берлинсон окончил в Форхеме школу, колледж и юридический факультет и стал настоящим литератором, пианистом и лингвистом. Он писал стихи на латыни и иногда сердил начальников тем, что на латыни же срывал собственное раздражение. Грудь дорогих рубашек, которые он ежедневно менял, к вечеру оказывалась засаленной и грязной, так часто он потирал живот, чтобы успокоить мучившую его язву. Несмотря на язву и настойчивые предупреждения врача, он выкуривал в день две пачки сигарет и выпивал огромное количество шотландского виски с молоком.
   Некоторые агенты ФБР наслаждались нервным напряжением, сопровождающим оперативную работу, и возбуждением от ареста врагов. Берлинсон предпочитал интеллектуальную работу детектива, поиск ключевых моментов в старых архивах или новых источниках. Он получал немалое удовольствие, тонко переигрывая коммунистов или нахально проводя бюрократов. Однажды по дороге в Вашингтон, где предстояло совещание высших сотрудников с помощниками директора ФБР, он сказал своему изумленному подчиненному:
   – Не беспокойтесь. Они знают только то, что мы им сообщаем.
   Он не питал больших личных амбиций, но обладал столь многими талантами, что, по мнению коллег, неизбежно должен был занять высокий пост в штаб-квартире Бюро. В результате событий, начавшихся в 1951 году, он остался в Нью-Йорке и следующие двадцать четыре года сконцентрировал все свое внимание на одном деле.
   Берлинсон и Джек Чайлдс были совершенно разными людьми, но вместе они составляли отличную пару. Берлинсон был великолепным слушателем, а Джек – великим рассказчиком, и вскоре они стали партнерами и друзьями.
   В самом начале беседы Джек заявил, что «никогда по-настоящему не верил во все эти коммунистические бредни». Он присоединился к партии и работал в ней только ради своего брата. Теперь он осуждал коммунистов за то, что те брата безжалостно вышвырнули. Когда тот отчаянно нуждался в помощи, ему не только не прислали ни гроша, но даже не послали почтовой открытки. Он гордился тем, что он – американец. Еще несколько лет назад он не понимал, что Советский Союз – опасный враг Соединенных Штатов, теперь же, когда он это осознал, вопрос, на чьей он стороне, просто не возникал. Вот почему он готов был работать на ФБР.
   Существовала еще одна причина, на которую он намекнул позднее.
   – Вообще-то по характеру я – игрок. Если я стою перед выбором – войти в дом спереди через дверь или пробраться сзади через окно, я предпочту окно, это сильнее возбуждает.
   Хотя его дело процветало, торговля красками и осветительной аппаратурой его не возбуждала. А вот перспектива померяться силами с коммунистической партией – очень.
   Несколько следующих недель Джек рассказывал о своем обучении в Москве, двух поездках в Берлин и шалостях с симпатичной немочкой. Он признал, что снабжал партию свидетельствами о смерти и рождении и нелегальными паспортами. Он приводил подробности о состоянии финансов партии, называл спонсоров и рассказал о секретном резервном фонде. Конечно, он знал Сэма Карра и многих других коммунистов, о которых спрашивал Берлинсон, и выразил готовность возобновить с ними отношения.
   Берлинсон без особого нажима заметил, что помимо ареста беглецов ФБР нуждается в том, чтобы проникнуть в руководство подполья. Как только Джек услышал об этой задаче, он тотчас заявил:
   – Послушайте, пропуском наверх для вас может стать Моррис.
* * *
   Они договорились, что Джек навестит Морриса и попробует уговорить его по крайней мере выслушать человека из ФБР. Перед тем как отправиться к Моррису, Джек в номере чикагского отеля долго беседовал с Карлом Фрейманом. Не знай Джек, кто тот на самом деле, он мог бы принять его за добродушно попыхивающего трубочкой профессора научного коммунизма.
   Его познания о партии и о Моррисе сначала изумили Джека, а потом придали ему уверенность в успехе задуманного.
   Когда Фрейман позвонил Моррису и попросил о встрече, тот ответил:
   – Я больше не участвую в коммунистическом движении и у меня нет никаких связей. Но если хотите поговорить со мной, приходите.
   Немощный, прикованный к постели, с трудом способный поднять голову, Моррис представлял собой жалкое зрелище, и Фрейман понял, что не следует слишком долго задерживаться. Он начал с того, что по роду своей работы узнал Морриса как умного и твердого человека, большую часть своей жизни посвятившего делу коммунизма.
   Фрейман вслух усомнился в том, была ли оправданна такая жертва, и сказал, что был бы признателен Моррису, если бы тот ответил на несколько вопросов. Не отличалось ли преследование евреев, проводившееся Советами и нацистами, только методами и формой? Как он думает, что больше служит благу отдельных людей и всего мира – советский коммунизм или американская демократия?
   – Мы оба знаем ответы на эти вопросы, – сказал Моррис.
   – Как же мог добрый и порядочный человек служить такому делу?
   – Когда участвуешь в движении, стараешься отгородиться от всего, что может подорвать твою веру. И не можешь себе позволить спрашивать, правильно это или нет.
   – Вы же сказали, что больше не участвуете в движении?
   – Да, не участвую.
   – Тогда вы можете спрашивать.
   – Думаю, что могу.
   Неожиданно Моррис побледнел и проглотил таблетку нитроглицерина. Фрейман поднялся, извинился за назойливость и спросил, не могли бы они поговорить еще.
   – Приходите, когда хотите, на этих днях я не буду выходить из дома.
   Фрейман понимал, что Моррис настолько зависит от своей благодетельницы Сони Шлоссберг, что без ее одобрения не согласится сотрудничать с ФБР. Когда она провожала Фреймана до двери, тот задержался, чтобы поговорить, и как бы невзначай спросил ее, что она в настоящее время думает о коммунизме.
   – Я его ненавижу. Я ненавижу их за то, что они сделали с Моррисом, с евреями, со всеми.
   – В таком случае, не могли бы вы нам помочь?
   – Что вы хотите от меня?
   – Помогите нам убедить Морриса.
   – Ладно.
   Соня принялась уговаривать Морриса сотрудничать с ФБР и заверила, что будет рядом, если он на это решится. Наконец Моррис принял решение:
   – Хорошо, я сделаю для вас, что смогу.
* * *
   Фрейман не имел права тратить деньги ФБР на дорогостоящее лечение человека, который не выполнял никаких заданий и мог не протянуть достаточно долго, чтобы выполнять такие задания в будущем. Однако тут он проявил инициативу, надеясь, что начальство с ним согласится. Когда это произошло, через друзей ФБР в медицинских кругах он сформировал команду выдающихся кардиологов, которые должны были заниматься Моррисом столько, сколько понадобится, и того перевели в клинику Майо в Рочестере, штат Миннесота.
   Возник вопрос, как сможет Моррис объяснить, откуда он взял денег на такое дорогостоящее лечение. Джек в Нью-Йорке нашел Берлинсону ответ:
   – Я обойду весь город и скажу, что врачи обещают вылечить Морриса, если его перевести в клинику Майо и продержать там достаточно долго. Скажу, что эти знаменитые врачи и знаменитая больница стоят уйму денег, а Моррис буквально при смерти, и попрошу наших старых товарищей помочь спасти его жизнь. Наверняка ни одна из этих задниц не даст ни цента. Однако никто не сознается, что ничего не дал.
   Еще Джек подчеркнул, что такая просьба может дать повод обратиться к членам партии и начать восстанавливать отношения.
   Лечение и новые медикаменты, применявшиеся в клинике Майо, буквально воскресили Морриса. К нему вернулся прежний цвет лица, он прибавил в весе, начал Уверенно разговаривать и легко ходить, теперь он мог часами говорить, не уставая. Врачи предсказывали, что если он будет придерживаться предписанного режима, соблюдать Диету и выполнять упражнения, постепенно увеличивая нагрузки, то примерно через полгода сможет вернуться к нормальной жизни.
   Фрейману более заметны были перемены не в организме Морриса, а в его душе, и он понимал, почему это произошло. Партия лишила его жизнь смысла и цели, а значит, и стимула к выздоровлению. Решение сотрудничать с ФБР снова вернуло ему цель в жизни, и он покинул больницу, полный желания начать все заново, посвятить себя новому делу.
   В Нью-Йорке Джек продолжал понемногу забрасывать приманку: из клиники Майо проходят хорошие вести. Моррис поправляется. Он начал вставать, и все такое. Вчера вечером я разговаривал с ним по телефону и голос его звучал великолепно. Моррис выходит из больницы и проходит по миле в день. Через несколько месяцев Моррис достаточно окрепнет и хочет снова вернуться к работе.
   В 1954 году партийное подполье клюнуло.
   Моррис позвонил Фрейману по зарезервированному для него телефону.
   – Был анонимный звонок, мне приказали к двум тридцати пополудни прибыть к определенной телефонной будке на Норт-сайд и ждать звонка, – сообщил он. – Кто звонил и о чем идет речь, не знаю. Я поеду и свяжусь с вами, как только смогу.
   Руководство потребовало, чтобы Фрейман немедленно взял Морриса под наблюдение, чтобы установить, с кем он будет встречаться. Фрейман категорически отказался.
   – Раз этот человек действовал настолько профессионально, он наверняка будет проверять, нет ли слежки, – сказал он. – Если он ее обнаружит, все будет кончено. А если Моррис с кем-то встретится, он нам сообщит.
* * *
   Примерно в два тридцать пять телефон в будке зазвонил, и тот же самый неизвестный приказал Моррису отправиться в номер отеля «Соверен».
   Ожидавший там человек оказался Филиппом Бартом – оргсекретарем и главным ответственным в партии за безопасность; теперь он стал лидером подполья. Он по-дружески приветствовал Морриса и принялся расспрашивать, чтобы убедиться, верно ли говорил Джек о его выздоровлении и не осталось ли у Морриса горечи от устранения с поста редактора.
   Моррис сказал, что, хотя еще не совсем восстановил силы, врачи уверяют, что это не за горами и он будет чувствовать себя вполне прилично. Заодно он поблагодарил за сбор средств, которые позволили ему пройти курс в клинике Майо. Конечно, он не испытывает никакой обиды на партию, ведь по состоянию здоровья он не мог продолжать работу в газете. И кроме того, в партии нет места личным счетам.
   Тогда нет ли у него желания возобновить партийную работу в подполье?
   – Что это за работа?
   – Резервный фонд исчерпан, нам нужны деньги, – пояснил Барт. – Чтобы их получить, придется восстановить контакты с русскими. Вы всегда были близки с ними. Могли бы вы помочь нам восстановить связь?
   Моррис пообещал это сделать и спросил:
   – Как я смогу связаться с вами?
   Барт сказал, что сам он постоянно в разъездах, но отправляет и получает сообщения через Бетти Ганнет, работавшую в штаб-квартире партии в Нью-Йорке. Она занимала слишком незначительную должность, чтобы угодить под суд, и Моррис совершенно безопасно может с ней общаться.
   Словно после долгого размышления, Моррис заметил, что для восстановления контактов с русскими могут потребоваться дальние поездки, а он не совсем уверен, разрешат ли ему это врачи. Если понадобится, можно будет использовать Джека?
   Барт счел это блестящей идеей.
   Остававшийся в офисе Фрейман услышал в телефонной трубке голос Морриса в два часа тридцать минут ночи.
   – У меня была очень удачная встреча. Когда минует опасность, я вам о ней расскажу.
   Едва в штаб-квартире ФБР узнали, что встреча состоялась, оттуда тотчас пришел по телетайпу приказ Фрейману немедленно отправляться к Моррису и допросить его. Фрейман отказался. Если бы Моррис полагал, что немедленная встреча будет безопасной, он не сказал бы: когда минует опасность.
   Когда они наконец встретились, Моррис сообщил:
   – Это был Фил Барт.
   Фрейман широко улыбнулся. После того как Моррис пересказал весь разговор, Фрейман улыбнулся еще шире: он увидел новые блестящие возможности. Лидер подполья приглашает Морриса и Джека перейти на подпольную работу. Если Моррис сможет доставлять деньги Советов, он станет незаменим и обеспечит себе надежное положение в высших кругах американских коммунистов. Он вполне может стать главным посредником Советов: ведь он им нравился и ему доверяли. Если бы Моррису удалось упрочить с ними тайные связи, возможно, ему удастся постепенно найти ходы к их руководству. Операция, которая начиналась с довольно ограниченными и скромными целями, значительно расширялась и выходила на качественно новый уровень.
* * *
   Первоначально ФБР присвоило операции кодовое название САСХ. Моррису было присвоено кодовое обозначение CG-5824S*; Джек стал NY-694S*. Между собой агенты ФБР называли Морриса «58» или «Джордж», а Джека – «69». Звездочка в кодовом обозначении означала, что данный источник никогда не следует вызывать в суд для дачи показаний или опознавать каким-либо другим образом. Обычно это означало, что источником служит магнитофонная лента, жучок или результат кражи со взломом. Непосвященные в дело аналитики, работавшие с сообщениями, приходившими от 58-го и 69-го, считали, что ФБР проводит чертовски удачную операцию по подслушиванию.
   В штаб-квартире ФБР на Пенсильвания-авеню какой-то начальник, имя которого по имеющимся материалам установить не удалось, проявил глубокую способность вникнуть в суть происходящего. За время работы в ФБР Фрейман получил от Дж. Эдгара Гувера семь письменных претензий (наряду с девятнадцатью благодарностями). Однако без ведома Гувера Фрейман дважды за двадцать четыре часа отказался выполнить прямой приказ. Совершенно очевидно, что такой отказ мог бы повлечь со стороны Гувера выговор или что-то похуже. Но Гувер никогда об этом не узнал, так как неизвестный начальник подтвердил ранее принятое штаб-квартирой решение: Берлинсон и Фрейман ведут дело самостоятельно. По крайней мере до сих пор они все делали правильно. Они находятся на месте и знают, что делают. Зачем им надоедать? Пусть Чикаго и Нью-Йорк ведут дело и взаимодействуют друг с другом.
   А за долгие-долгие годы много чего случилось…

Часть 3
Первые достижения

   Первые результаты оказались обескураживающими. Прошел 1954 год, за ним 1955-й, а из Москвы – ни звука. Однако Моррис с Джеком упрочили свое положение среди товарищей. Они показали, что Советы контролируют американскую компартию даже плотнее и регулярнее, чем предполагало ФБР, и что иной раз намерения Советов можно предугадать по направляемым партии директивам. Все это было полезно и важно, Тем не менее Фрейман с Берлинсоном надеялись на большее.
   И надежды сбылись весной 1956 года, когда Джек вернулся из Торонто с документом, который Бак охарактеризовал как убийственный. Бак присутствовал на XX съезде КПСС в Москве и после него остался еще на несколько дней, чтобы заняться текущими делами в Международном отделе. По дороге в Канаду он остановился в Варшаве, чтобы встретиться со своим другом Владиславом Гомулкой, лидером польской компартии и марионеточного польского правительства. Гомулка конфиденциально сообщил ему, что в ночь с 25 на 26 февраля 1956 года состоялось секретное заседание съезда, на котором Никита Хрущев развенчал Сталина и упомянул о репрессиях, которые Сталин обрушил на советский народ. Советы не собирались делать этот доклад достоянием гласности, и иностранцы не получили приглашения на закрытое заседание. Но копию доклада все же прислали Гомулке, а тот сделал один экземпляр для Бака.
   Полученную Джеком от Бака копию ФБР передало в Государственный департамент и спустя пару недель запросило, что там намереваются с ней делать. Государственный департамент отказался подтвердить, что получил текст доклада. Тогда разъяренный Гувер предъявил письмо, в котором Государственный департамент благодарил ФБР за его получение.
   Публикация этого доклада Государственным департаментом произвела убийственное моральное воздействие на коммунистов. На многих членов партии, ее сторонников и интеллектуалов она произвела такое же впечатление, как откровения, которые Моррис услышал в 1947 году во время пребывания в Москве. В умах честных и информированных людей советский коммунизм уже никогда не смог обрести былой духовной силы.
* * *
   В 1956 году запутанное федеральное законодательство сделало дальнейшее преследование коммунистов по закону Смита невозможным и позволило им выйти из подполья. В результате в 1957 году партия официально созвала свой национальный съезд, выродившийся в склоку между антагонистическими группировками, сцепившимися по вопросам толкования речи Хрущева и отношения к советскому вторжению в Венгрию. Но по крайней мере партия снова начала действовать. Освобожденный из тюрьмы Деннис назначил Морриса своим заместителем и поручил ему взаимодействие с Советами, Китаем и всеми прочими иностранными компартиями. В конце концов Советы восстановили прямые контакты и в конце 1958 года пригласили Морриса в Москву.
   Из аэропорта Моррис в автомашине с задернутыми шторками на окнах поехал в партийную гостиницу и вошел в нее через специальный вход для иностранцев. По настоятельному требованию Советов он несколько дней отдохнул, а затем начал переговоры с Борисом Пономаревым, руководителем Международного отдела. Пономарев был твердолобым идеологом-догматиком, заставившим в 30-х годах американскую компартию отказаться от использования лозунга «Коммунизм – это американизм XX века» на том основании, что коммунизм – движение международное. Теперь он страстно желал воскресить американскую компартию как инструмент советской политики и открыто признавался, что восхищен решением Денниса сделать такого способного и заслуживающего доверия товарища, как Моррис, фактически своим «министром иностранных дел».
   Пономарев подсчитал, что Советы смогут выделить американской компартии 75 000 долларов в 1958 году и 200 000 долларов в 1959-м. Он заинтересовался предложениями Морриса о способах доставки этой наличности, сказав, что не хотел бы их передавать через советское посольство в Вашингтоне. Нужно было найти безопасный канал, чтобы возможное обнаружение таких субсидий не позволило заклеймить американскую компартию как «оплачиваемую проститутку». Моррис заметил, что таким посредником готов выступить Тим Бак и что, если деньги пойдут через Канаду, труднее будет доказать, что их источником является Советский Союз.
   Суслов, старый друг и учитель Морриса, дважды обедал с ним и поделился точкой зрения Советов на международные дела, в основном оптимистической, если не считать Китая. Пономарев заметил, что отношения с Китаем складываются не так, как следовало бы; Суслов сказал, что они плохие и со временем все ухудшаются.
   Русские были тактичными и внимательными хозяевами. Они так планировали совещания, чтобы не слишком перегружать Морриса; каждое утро его осматривали врачи. Он послушно подчинялся этому, хотя довольно низко оценивал советскую медицину после случая 1947 года, когда русский врач лечил Говарда К. Смита от гриппа, прописав ему засыпать в носки горчицу и пить водку с чесноком.
   Специальный пропуск позволял Моррису посещать Международный отдел и его буфет, в котором предлагались всяческие деликатесы – икра, копченая лососина, сельдь, осетрина, сардины и незнакомый ему сиг; бараньи и телячьи котлеты, немецкая ветчина, венгерские сосиски; сыр из Голландии и Дании; маринованная свекла и капуста, большой выбор картофельных блюд, хороший вкусный хлеб и свежее масло. Обычно там были свежие фрукты – тогда в Москве большая редкость. Всегда было спиртное: водка, виски «Джонни Уокер» с черной этикеткой, вина из Грузии, Румынии и Венгрии, игристые вина и коньяки из Грузии.
   Советы знали, что Моррис – еврей, и, вероятно, знали, что он предпочитает вегетарианскую пищу. Но он решил никогда не напоминать о том, кто он, и есть все, что предлагали советские хозяева. Вот только отказывался от спиртного, неукоснительно выполняя предписания врачей.
   Этот пропуск позволял ему также проходить в заведение, которое он именовал «спикизи».
   Через неприметную дверь без всяких надписей он проходил мимо охранника в поражавшее изобилием помещение, полное западных продуктов, напитков и товаров, недоступных в Москве практически никому. Все здесь было бесплатно, следовало только указать, на чем он остановил свой выбор. Отмеченное упаковывали и немедленно доставляли в его гостиничный номер.
* * *
   Из Советского Союза он отправился в Пекин, чтобы восстановить отношения американской компартии с китайцами, которые приняли его даже радушнее, чем русские. Мао Цзэдун принимал его с глазу на глаз, если не считать симпатичной молодой женщины – переводчика. Беседа длилась около пяти часов. Мао заявил, что Хрущев своим осуждением Сталина в 1956 году и последующей политикой предал революцию, и выразил свое презрение в таких резких выражениях, что это изумило Морриса. Другие китайские лидеры, с которыми он беседовал, были менее откровенны в своих выражениях, и их высказывания убедили его в том, что китайская враждебность по отношению к Советам вполне реальна и имеет глубокие корни.
   Ван Цидзянь, член секретариата китайской компартии, отвел его в сторону и предложил передать американской компартии деньги при единственном условии, что это обстоятельство не будет сообщено Советам. Ясно было, что китайцы намерены бороться с Советами за влияние в международном коммунистическом движении.
   21 июля 1958 года Моррис вернулся в Соединенные Штаты с первым твердым и надежным свидетельством того, что разрыв между Китаем и Советским Союзом увеличивается. Раскол между Советами и Китаем еще долго оставался для Советов проблемой, и он стал предметом многих докладов Морриса.
   Советские деньги начали поступать из Канады 8 сентября 1958 года, когда Элизабет Маскола прибыла в Нью-Йорк с 12 тысячами долларов для Джека; 19 сентября он получил от нее 15 тысяч долларов в Торонто. Несколько дней спустя она привезла Моррису 17 тысяч долларов. Бак передал Моррису 6 тысяч долларов в Торонто, а Маскола Джеку в Нью-Йорке – 25 тысяч долларов.
   Завязав на самом высоком уровне тесные отношения с Советами и Китаем и получая деньги, Моррис, как и предвидел Фрейман, стал незаменим и обеспечил себе надежно положение в верхних слоях иерархии американской компартии. Они с Джеком и ФБР теперь были заняты делом. Этим делом стал шпионаж против Советского Союза, Китая и коммунизма по всему миру. ФБР называло эту операцию «Соло», потому что основную роль в ней играли два агента 58-й и 69-й.
   Деннис постоянно болел, и Международный отдел поручил Гэсу Холлу помогать ему и стать его преемником. Эти два человека выбрали Морриса в качестве главы американской делегации в Москве на XXI съезде КПСС, который начинался в январе 1959 года.
   Съезд ввел Морриса в рабочий секретариат и выделил ему в Кремле сейф для хранения документов. Однажды поздно вечером он случайно захлопнул дверцу сейфа, прищемив мизинец левой руки и полностью срезав кусочек пальца примерно в полдюйма. Когда врачи хотели дать ему наркоз перед тем как зашить палец, он отказался, опасаясь, что под наркозом может проговориться. Вместо этого он стоически вытянул палец и предоставил врачам делать свое дело.
   Об этом происшествии поползли слухи, и на очередном утреннем заседании съезда Хрущев вышел на трибуну и в мелодраматическом тоне описал героизм товарища, который вытерпел ужасную боль, но не рискнул выдать партийные тайны даже заслуживающим доверия советским врачам.
   – Сегодня этот товарищ находится среди нас, – прогремел он и предложил Моррису присоединиться к нему на трибуне. После чего обнял его и, подняв пострадавшую руку, прокричал: – Я представляю вам последнего из старых большевиков!
   Возможно, просто для того, чтобы проверить новый канал, или из-за каких-то временных затруднений в Канаде, 23 апреля 1959 года Советы послали офицера КГБ Владимира Барковского передать 50 тысяч долларов Джеку непосредственно в Нью-Йорке. Однако 21 мая возобновились выплаты через Канаду. Маскола доставила 41 тысячу долларов и в течение года несколько раз возвращалась с меньшими суммами. После одной из поездок она вернулась с письмом от Денниса и Холла с требованием к Баку переслать его в Москву. В письме подтверждалось, что с данного момента только Моррис Чайлдс уполномочен представлять американскую компартию в отношениях с Советами и китайцами.
* * *
   После того как Моррис немного оправился, Фрейман поставил ему ультиматум: или жениться на Соне Шлоссберг, или убраться-таки из ее дома. Они поженились, и она, как и обещала, стала участвовать во всех его делах. Летом 1959 года врачи обнаружили у нее неоперабельный рак, ей оставалось жить меньше шести месяцев. В последние дни жизни Моррис хотел порадовать ее поездкой за границу, и китайцы его поддержали, предложив привезти ее на празднование десятой годовщины прихода коммунистов к власти. 23 сентября 1959 года они отправились в Москву, и там Хрущев включил их в состав делегации, вылетавшей в Пекин.
   Китайцы постарались отсечь американцев от советской делегации, разместив их в роскошных апартаментах отдельно от советских гостей; они окружили Сонни командой медиков во главе с говорившим по-английски врачом и предложили им остаться в качестве официальных гостей на пару недель после окончания церемоний. Морриса лишили возможности отказаться, добавив, что с ним хотят поговорить как Мао, так и Чжоу Эньлай.
   Скоро китайцы привели убедительные доказательства того, что ухудшение китайско-советских отношений продолжается. Когда Хрущев 30 сентября закончил свою речь, они сидели сложив руки и не аплодируя, тем самым нанеся ему оскорбление. Во время обещанной Моррису длительной аудиенции Мао рассыпал бессвязные и многословные обвинения в адрес Советов и Хрущева, которого он характеризовал как «неуклюжего, грубого и вульгарного». Советский Союз, бессвязно говорил он, стал почти такой же империалистической страной, как Соединенные Штаты, и Мао не тревожило, что эти две страны начнут между собой ядерную войну. Китай должен оставаться в стороне «на вершине горы и наблюдать, как внизу в долине два тигра будут рвать друг друга на куски».
   Советы нарушили обещание и резко свернули свое участие в китайской программе ядерных исследований. Китай, в свою очередь, сорвал планы Советов, отказавшись от предложения сформировать совместный советско-китайский флот и не разрешив разместить на своей территории советские радары дальнего обнаружения. Беспринципные и оппортунистические Советы думают только в рамках своих пятилетних планов, тогда как китайцы думают вперед на сотню лет, вернее, на тысячу лет. Мир не всегда будет оставаться таким, каким он был в 1959 году. Немного погодя Соединенные Штаты сблизятся с Китаем и будут искать с ним сотрудничества. Но до тех пор, пока Советы не извинятся за обвинения, выдвинутые Хрущевым против Сталина, и не отрекутся от политики, одобренной XX съездом КПСС, примирение между Китаем и Советским Союзом невозможно. Во всяком случае, Китай такого примирения не хочет.
   Моррису казалось, что Мао переходит от блестящего логического анализа к нелогичным, почти бессвязным высокопарным речам, к неприкрытому расизму и шовинизму, превознося присущие китайцам черты и их культуру над аналогичными чертами и культурой других народов. Обдумывая потом эти высказывания, Моррис невольно задавался вопросом, не общался ли Мао во время визитов в туалет с трубкой, набитой опиумом.
   Чжоу Эньлай, хотя и без напыщенности Мао, тоже пытался завербовать Морриса в союзники Китая в идеологической войне против Советского Союза. Он сказал, что Советы доказали свою непредсказуемость, им доверять нельзя, и вновь повторил свое предложение о передаче американской компартии денег. Чжоу также заинтересовался Соней и в ходе приема несколько раз погладил ее по заду, явно не обращая внимания на то, что подумает Моррис или кто-то другой. Под конец их визита он сказал, что будет обидно, если она, побывав в Китае, ничего не увидит, и настоял, чтобы они воспользовались предоставленным в их распоряжение самолетом и осмотрели страну.
   Сопровождаемые группой медиков, они вылетели в Шанхай, где в парке сохранилась надпись, увиденная в 1920 году Броудером: «Вход собакам и китайцам воспрещен», Коммунисты оставили эту надпись как символ колониализма.
   Возвращаясь с Соней в Соединенные Штаты, Моррис остановился в Москве, чтобы сообщить о своих беседах в Пекине. Советы мрачно отреагировали на его отчет и сказали, что, к несчастью, это совпадает с данными других информаторов. Пономарев посоветовал Международному отделу поднять в 1960 году субсидии американской компартии до 300 тысяч долларов и рассмотреть способы непосредственной передачи денег Джеку Чайлдсу в Нью-Йорке. Чтобы обсудить этот и другие тактические вопросы, в начале 1960 года Джеку Чайлдсу предложили приехать в Москву.
* * *
   Приглашение Советов Джеку посетить Москву ободрило и обрадовало Фреймана и Берлинсона. Ясно было, что Советы собираются использовать Джека точно так же, как и ФБР, – в качестве тайного помощника Морриса. Это было великолепно.
   3 февраля 1960 года Джек выехал в Прагу, где провел совещание с редакторами журнала «Проблемы мира и социализма», коммунистами из разных, стран. Один из них – Чжао Цзимин – передал ему 50 тысяч долларов в качестве подарка американской компартии от китайцев. В Москве он встретился с Николаем Мостовцом, начальником североамериканского сектора Международного отдела, и его заместителем Александром Гречухиным. Они обсуждали альтернативные способы пересылки денег и выясняли, сможет ли Джек тайно помогать советским «представителям» в Нью-Йорке. Для ФБР самым важным результатом этих переговоров были указания, которые Мостовец велел передать Холлу. Он хотел, чтобы американская компартия установила прямые линии связи с кубинской и мексиканской компартиями, которые Советы могли бы использовать, если их собственные связи будут нарушены.
   Тимми, сын Юджина и Пегги Деннис оставленный на воспитание русским, побаловал Джека отличным ужином и интересной беседой. Тимми вырос среди привилегированных и избалованных отпрысков советской олигархии, имел среди них множество друзей и был вхож в их семьи.
   По словам Тимми, с советской точки зрения ситуация на Кубе, после того как там к власти пришел Фидель Кастро, представлялась «очень хорошей и удачной». Рауль, брат Фиделя Кастро, и еще два члена кабинета министров были стойкими коммунистами, благожелательно настроенными по отношению к Советскому Союзу. Советы были искренне убеждены, что с помощью Кастро они создадут свой первый форпост в Западном полушарии. С ним уже установили секретные отношения, и формальное дипломатическое признание должно было состояться после намечавшегося визита в Советский Союз президента Эйзенхауэра.
   В соответствии с указанием Мостовца Холл поручил Моррису провести переговоры с кубинцами. 5 мая I960 года Моррис прибыл в Гавану. Анибель Эскаланте, исполнительный секретарь кубинской компартии, четыре дня вводила его в курс дела, описывая паутину нитей, которую коммунисты сплели вокруг Кастро, и шаги, которые они предприняли для внедрения в новый режим. Эскаланте тоже была убеждена, что они смогут контролировать ситуацию на Кубе.
   С фальшивым паспортом, подготовленным для него ФБР, в июле 1960 года Моррис тоже вылетел в Прагу. По привычному порядку, многократно повторенному как там, так и в других восточноевропейских столицах, он показал в аэропорту офицеру безопасности письмо с соответствующими инструкциями. Офицер безопасности немедленно позвонил в Международный отдел чехословацкой компартии, и вскоре прибыл один из его представителей. Пока чехи организовывали его полет в Москву и сообщали русским время его прибытия, Морриса поместили в комфортабельные партийные апартаменты.
   В Москве его встретили два офицера КГБ, которые отнеслись к нему с соблюдением всей субординации. Моррису объяснили, что Международным отделом им поручено контролировать передачу денег и секретные линии связи с американской компартией. По различным причинам они предпочитали передачу денег непосредственно Джеку, а не пересылку мелкими партиями через Канаду. Чем меньшее число людей будет участвовать в таких операциях, тем лучше. Хотя товарищ Маскола заслуживает полного доверия, она, в отличие от Джека, не обладает профессиональной подготовкой.
   Далее офицер сообщил, что в перспективе суммы наличных, подлежащих передаче, станут намного превышать те, которые по силам провезти непрофессионалу. Поэтому офицер КГБ и его напарник в Нью-Йорке должны будут работать непосредственно с Джеком, и тот должен знать их обоих. Один из них будет тайно встречаться с ним за городом на тщательно спланированных рандеву. Для того чтобы уменьшить частоту встреч, на каждой будут передаваться крупные суммы, а также происходить обмен сообщениями. В свое время Джеку сообщат о методах, посредством которых с помощью КГБ он сможет общаться с Международным отделом. Один из офицеров передал Моррису список кодовых слов, которые будут использоваться в последующих сообщениях. Каждое слово обозначало человека или страну. Например, Моррис именовался «мистером Гудом» (в более поздних списках он стал «Хобом»), «Медисон» означало Советский Союз, Китай был «Гамильтоном», а Кастро – «персиком».
   ФБР высоко оценило эту информацию, но она бледнела по сравнению с тем, что Моррису удалось узнать в Международном отделе. Во время закрытой встречи с лидерами восточноевропейских компартий Хрущев язвительно обвинил Китай и Мао Цзэдуна в том, что они создают угрозу «миру во всем мире». Он высмеял китайскую точку зрения о том, что ядерная война «ничего особенного не представляет», и облил презрением Мао, объявившего Соединенные Штаты «бумажным тигром». Сравнивая Мао со Сталиным, Хрущев обвинил его в разрушении социализма, создании культа личности вокруг своей персоны и объявил, что его сочинения больше не будут издаваться в Советском Союзе. До сих пор Советы старались сохранять дружеские отношения и выступать в роли посредника. Эти обвинения Хрущева означали объявление Советами идеологической войны.
   После возвращения Морриса 30 июля 1960 года ФБР направило в Государственный департамент отчет об этих высказываниях и получило его обратно с резолюцией: «Это наиболее важный документ, когда-либо представлявшийся ФБР в Государственный департамент».
* * *
   Во время своих поездок в Советский Союз Моррис редко знал точно, сколько придется там пробыть. Ему приходилось общаться с важными и занятыми людьми. Нередко неожиданные обстоятельства заставляли их пересматривать договоренности о встречах; новые темы могли сделать дискуссию более продолжительной, чем планировалось поначалу; иногда ему приходилось ждать, пока тот или иной собеседник оправится от болезни. Если пребывание в Москве планировалось только на пару недель, ему предоставляли номер в гостинице на этаже, предназначенном для коммунистов-нелегалов или видных деятелей иностранных освободительных движений. Если он оставался на более долгий срок, ему предоставляли квартиру. Так случилось осенью 1960 года, когда он был делегатом на совещании восьмидесяти одной партии, затянувшемся до декабря.
   Хорошо отапливаемая квартира располагалась на верхнем этаже здания в центре города, мусоропроводы и лестничные клетки которого не воняли застрявшими отбросами и застарелой мочой. В квартире были гостиная, спальня, кабинет, большой сейф для хранения секретных документов, которые ему разрешалось изучать, но не забирать с собой, скромная ванная и кухня. Кухарка, она же уборщица, заботилась о наличии еды и питья и ежедневно пополняла запасы. Перед тем как уходить, она настойчиво предлагала ему приготовить холодный ужин, даже если он будет ужинать вне дома, – в этих случаях она уносила еду с собой.
   Моррис вскоре обнаружил, что сотрудники Международного отдела любят навещать его по вечерам. Вполне возможно, они были искренни в своем профессиональном желании обсудить «общие проблемы» или «проблемы разведки». И, конечно, они были искренни в своем восторге от неограниченных запасов виски и водки, которые могли поглощать в свое удовольствие. Моррис приветствовал их визиты и всю неофициальную информацию, которой они вольно или невольно делились. Время от времени он жаловался на усталость и предлагал словоохотливым собеседникам навестить его в другой раз. В такие вечера он от руки переписывал документы.

Часть 4
Удача ФБР

   Никто не мог спланировать события, которые привели к тому, что в команду влились еще два новых участника. Но Карл Фрейман до конца использовал неожиданную удачу.
   В ходе ежегодной проверки работы шифровального отдела в штаб-квартире ФБР в конце 1960 года инспектора Уолтера Бойла обвинили в двух нарушениях.
   Начальник отдела Черчилль Даунинг обнаружил, что некоторые из его молодых гражданских аналитиков и клерков добровольно задерживались после окончания рабочего дня или приходили в выходные, чтобы сделать работу, которую считали неотложной. Подобное рвение произвело на него тем большее впечатление, поскольку они не требовали ни дополнительной оплаты за сверхурочные, ни каких-либо иных льгот.
   – Уолтер, нужно найти способ вознаградить их рвение, – сказал он. – Ты здесь находишься практически все время. Я бы хотел, чтобы ты записывал тех, кто бывает здесь в нерабочие часы, а я мог бы отметить это в их характеристиках.
   Но кто-то узнал об этом неофициальном журнале и пожаловался, что Бойл пытается принудить сотрудников к неоплачиваемой сверхурочной работе.
   Потом последовала история с симпатичной женщиной – или «дешевой шлюхой», как назвал ее инспектор. Пока муж находился на учебных курсах, красотка всю ночь развлекала в своем доме одного из сотрудников ФБР. ФБР каким-то образом узнало об этом свидании и в 4 часа пополудни в пятницу выгнало ее за разврат. Женщина, которой было двадцать три или двадцать четыре года, реагировала на это дикой истерикой. Они с мужем только что купили дом, и для выплаты взятого кредита им позарез нужны были два источника дохода. Она не знала, что сказать мужу, и опасалась, что увольнение из ФБР ее опозорит и никакой другой работы ей не найти.
   Бойл позвонил домой жене в городок Спрингфилд, штат Вирджиния, и рассказал, что произошло.
   – Вечер пятницы – не самое подходящее время для увольнения. Все выходные она будет в плену у горестных мыслей, так и до самоубийства недалеко. Может, пригласим ее к нам на ужин в воскресенье, пусть проведет эти дни в нашей семье?
   Подружка девушки высадила ее возле дома Бойлов; тот утешил ее и посоветовал в поисках новой работы ссылаться на него. После приятного ужина он отвез ее домой в Мериленд. Ясно, что подружка рассказала на работе про ужин, во всяком случае, инспектору это стало известно.
   Перегнувшись через стол и грозя пальцем, он прочел Бойлу нотацию о том, что нельзя якшаться с аморальными бывшими коллегами, так себя запятнавшими.
   – Если вы еще раз сунете мне в лицо этот палец, я его оторву, – взорвался Бойл.
   За такое нарушение субординации Бойла понизили из инспекторов в рядовые агенты и, как проштрафившегося, перевели в Чикаго.
   Искаженная информация об этом инциденте его опередила, и в начале 1961 года он прибыл туда со вполне определенной репутацией. Никто не приглашал его пообедать или выпить после службы кружку пива, никто не предлагал подвезти, ни один инспектор не желал принимать его в свою команду. Так продолжалось до тех пор, пока с ним не поговорил Фрейман.
   – Я его беру. Нужно дать человеку шанс, а потом судить о нем по результатам.
   Операция «Соло» требовала навыков в разрешении сложных и запутанных задач, а Бойл в работе с шифрами такое умение проявил. Операция требовала постоянного напряжения, а Бойл прекрасно справлялся с подобными ситуациями.
   Когда они впервые встретились, Моррису было около шестидесяти, а Бойлу только тридцать три. Поначалу Моррис отнесся к Бойлу несколько формально, даже сухо, но его отношение изменилось, когда он разглядел в Бойле те качества, которые видел в нем Фрейман.
   Бойл удивил Морриса своим глубоким знанием операции и его самого, знанием, добытым в результате интенсивного штудирования 134 томов дела «Соло». Моррис был восхищен, что Бойл по собственной инициативе стал вечерами изучать русский язык, чтобы читать советские публикации и документы. И ему очень нравилась готовность Бойла в любое время откликнуться на его звонок и часами слушать его анализ новых событий в Советском Союзе. Их отношения начали напоминать отношения терпеливого профессора и прилежного ученика. Моррис стал передавать Бойлу все, что сам знал о Советах, и главное – их образ мыслей.
   – Вы должны думать точно так же, как они. Мысли управляют действиями.
* * *
   На Рождество 1961 года Моррис оказался на вечеринке в пригороде Чикаго, где хозяйка представила его пожилой вдове Еве Либ. Ей он показался подтянутым, культурным и обходительным человеком, а его рассказы о поездках за границу ее очень заинтересовали. Еще сильнее Еву Либ привлекал окружавший его некий ореол таинственности, и она почувствовала, что не будет возражать, если он пригласит ее на новогодний ужин. Вместо этого он позвонил в начале января, и она предложила ему навестить ее дома, в Ивенстауне. Там они долго сидели у камина и наслаждались беседой. В какой-то момент Моррис встал, подвел ее к окну и показал на восхитившую его маленькую красногрудую малиновку, порхавшую на снегу. Ева подумала: человек, который может уделить столько внимания маленькой птичке, должен быть очень приятным, добрым и симпатичным.
   Моррис и Ева начали встречаться чаще, и он решил, что ФБР лучше узнать об этом.
   – Я не могу жить без жены, – сказал он Фрейману. – Мне нужно найти близкую мне душу, но не коммунистку.
   – И как вы собираетесь это сделать?
   – Полагаю, что я уже ее нашел. Она – социальный работник, такие обычно примыкают к партии. Но она просто антинацистка, а не прокоммунистка.
   Из штаб-квартиры хлынул поток возражений. Как могут чикагские болваны позволять ценнейшему достоянию ФБР общаться с чертовой коммунисткой, не говоря уже о том, чтобы на ней жениться?
   – Мы не можем нарушать законы человеческой природы, – возразил Фрейман, но согласился, что Еву следует тщательно проверить.
   Бойл говорил:
   – Наша задача состояла в том, чтобы выяснить о ней все, вплоть до цвета любимой зубной пасты.
   Они установили, что Ева происходит из родовитой семьи, получила ученую степень по социологии в Северозападном университете и вышла замуж за известного химика, погибшего при взрыве в лаборатории.
   Получив приличную компенсацию за мужа, она, видимо, удачно вложила эти деньги, последовав дельному совету брата-банкира, и проявила собственную финансовую сметку, чтобы помогать другим через систему социальной защиты. Она вращалась среди коммунистов, но не было никаких данных, что она состоит в партии. Расследование установило, что ее политические взгляды близки к тому, что рассказал о ней Моррис. Друзья характеризовали ее самым положительным образом – как «милую», «остроумную», «выдержанную», «образованную» и «леди до мозга костей».
   – Я просто не представляю, как он или мы сами могли бы сделать лучший выбор, – заметил Фрейман. – Конечно, она сможет принести пользу. Мы позволим 58-му ею заняться.
   Пока ФБР занималось расследованием, то же самое делали Моррис, компартия и, как теперь стало известно, КГБ.
   …Как-то ранней весной Моррис пригласил Еву на воскресную прогулку по сельским дорогам Иллинойса, Висконсина и Мичигана.
   – Посмотри, как прекрасна наша страна и как много дает она людям, – сказал он. – Ты любишь Америку и все, что она отстаивает?
   Вопрос ошеломил ее, показался просто глупым, и она рассмеялась бы, не гляди он в ее глаза так серьезно.
   – Ну конечно. А разве не все так делают? Во время другой поездки разговор завела она:
   – Послушай, я собираюсь выйти за тебя замуж, но, кроме того, что ты удивительный человек и что я тебя люблю, больше я о тебе ничего не знаю. Чем ты занимаешься?
   – Бизнесом. Не беспокойся, у меня приличный доход.
   – В чем состоит твой бизнес, если тебе приходится ездить в Китай и Россию?
   Про себя она отметила, что от ответа он уклонился.
   – Я думаю начать новое дело с братом Беном. Можно будет и заработать деньги, и сделать доброе дело, если продавать форму и другие принадлежности для медсестер по почте; тогда там цены будут ниже, чем в розничной торговле. Я буду заниматься финансами, рекламой и маркетингом, но у нас будет достаточно времени друг для друга, и мы сможем путешествовать.
   – Ты возьмешь меня в Рим? В свое время я изучала итальянский. Еще маленькой девочкой я мечтала о том, чтобы бросить монетки в фонтан Треви, загадать желание и посмотреть, сбудется ли оно.
   – Возьму. Но не раньше октября.
* * *
   16 октября 1962 года, уже после своей свадьбы, Моррис с Евой поднялись на борт самолета, вылетающего в Рим, и она была удивлена, увидев, что Моррис взял билеты в первый класс.
   Ева бросила монетку в фонтан Треви, и Моррис спросил, что она загадала.
   – Чтобы мы жили вместе долго и счастливо и чтобы нам сопутствовала удача.
   Спустя неделю Моррис начал беспокоиться и нервничать, и она спросила, что случилось.
   – У меня дела в Москве. Думаю, пора лететь туда.
   Радушный прием, оказанный им в Москве, удивил и смутил ее. Человек по имени Николай (Мостовец), видимо друг Морриса, которого почтительно слушались окружающие, провел их, минуя таможенный досмотр, к лимузину и привез в большой трехкомнатный номер в гостинице. Вскоре в дверь постучала симпатичная женщина, представилась Викторией и на безукоризненном английском сообщила, что она будет переводчицей Евы и станет сопровождать ее в течение всего визита.
   Пока Моррис весь день был занят какими-то непонятными делами, Виктория с шофером возили Еву по музеям, картинным галереям, специальным магазинам и ресторанам, которые, как ей казалось, размещались в закрытых клубах. Когда она возвращалась в номер, возле постели ее ждали коньяк с шоколадом. Почти каждый вечер они были гостями Николая, Алексея или еще кого-нибудь из русских, причем все они вели себя, как близкие друзья Морриса.
   – Почему они принимают нас так по-королевски? – спросила его Ева.
   – Потому что ты – королева.
   Вместо того чтобы через Европу напрямую вернуться в Соединенные Штаты, как думала Ева, они остановились на четыре дня в Праге, где Моррис снова занимался какими-то непонятными делами. (Он представлял американскую компартию на XII съезде Компартии Чехословакии.) Потом он настоял на том, чтобы провести несколько дней в Цюрихе, где много писал, прогуливался в одиночестве и вел загадочные телефонные разговоры с Соединенными Штатами. Ева видела авиабилеты, выписанные до Чикаго через Нью-Йорк. Но Моррис заказал новые – до Лос-Анджелеса. Там, так же как в Москве и Праге, они прошли прямо на выход, минуя таможенный и иммиграционный контроль, не предъявляя багаж и не отвечая ни на какие вопросы. Моррис велел носильщику поставить чемоданы на бровку тротуара и подозвал такси. Когда они сели в машину, Ева воскликнула:
   – Мы забыли чемоданы!
   – Не беспокойся. О них позаботятся.
   Примерно час спустя в просторном номере отеля «Хилтон» в Беверли Моррис сказал:
   – Ева, я хочу познакомить тебя с моими близкими друзьями. Понимаю, ты будешь удивлена. Но я хочу, чтобы ты знала, что я люблю тебя и доверяю, и уверен, что ты все поймешь правильно.
   Вместо того чтобы выйти в коридор, он провел ее в соседний номер. Навстречу поднялись два симпатичнейших молодых человека, которых ей когда-либо приходилось видеть; один – блондин с голубыми глазами, у другого была тщательно причесанная угольно-черная шевелюра, густые черные брови и такие же черные глаза, которые, как потом вспоминала Ева, «одновременно играли, флиртовали, уверяли и предупреждали».
   – Ева, это Дик Хансен, а это Уолт Бойл. Они работают в ФБР. А теперь я должен тебе сказать, что тоже там работаю.
   Бойл, который изучал ее и знал о ней все, «вплоть до цвета ее любимой зубной пасты», обратился к ней как к «миссис Чайлдс».
   – Вы присоединились к тому, что мы считаем самым избранным клубом на свете. С настоящего момента вы становитесь одной из нас, членом новой семьи и специальной команды.
   Тут Ева поняла, что ее жизнь переменилась глубоко и необратимо. Неожиданно обрели смысл все странные вопросы Морриса, его непредсказуемое и необъяснимое поведение в Европе. Любит ли она Америку и то, что она отстаивает? Теперь Ева разделит с ним его тайную жизнь, все стрессы и опасности, с ней связанные. Она подумала: «Что ж, если и мне предстоит быть шпионкой, я постараюсь стать хорошей шпионкой».
   На следующий день ФБР внесло ее в сверхсекретные списки под номером CG-6653S*.

Часть 5
В Кремле

   Из отеля в аэропорту Лос-Анджелеса Бойл направился в местное отделение ФБР, потребовал шифровальную машину, заперся в небольшом кабинете и передал в Вашингтон первый краткий отчет о поездке.
   Кубинский ракетный кризис 1962 года травмировал Советы. Советское руководство изумила и повергла в трепет решительность, проявленная президентом Кеннеди и Соединенными Штатами. Хрущева обвиняли в губительной опрометчивости с размещением ракет на Кубе.
   Вернувшись в Чикаго, Моррис в ближайшие дни детально доложил обо всем ФБР и по возможности ответил на вопросы, заданные Государственным департаментом, ЦРУ, министерством обороны и другими ведомствами. Затем он отправился в Нью-Йорк доложиться Гэсу Холлу. По возвращении ему предстояло опять отвечать на вопросы и начинать подготовку к следующей миссии. Фрейман и Бойл восхищались запасами жизненных сил и энергии этого шестидесятилетнего человека с хронически больным сердцем. Похоже, Ева внесла в его жизнь радость и новые стимулы.
   Советы назвали операцию, проводимую ими через Морриса и Джека, «Морат» (русский акроним словосочетания «аппарат Морриса»), и хотели сохранить ее в тайне не меньше, чем ФБР хотело сохранить в тайне «Соло». Обе стороны предпринимали все более строгие меры предосторожности.
   По указанию Советов Джек снова прервал связь с партией. Теперь он имел дело только с Холлом и несколькими его ближайшими соратниками. Моррис остался тайным членом Центрального Комитета американской компартии и иногда виделся с партийцами. Однако он не участвовал в открытых партийных мероприятиях внутри Соединенных Штатов и обсуждал положение дел только с Холлом.
   ФБР тревожило, что дотошные профессионалы из КГБ или Международного отдела могут заинтересоваться предполагаемым состоянием Морриса и задаться вопросом о происхождении его денег. Действительно ли его жена богата? Если он бизнесмен, то почему позволяет себе в любое время уезжать и неделями, а то и месяцами пропадать за границей?
   Для ответа на эти вопросы Фрейман, Хансен и Бойл при поддержке спецагента Мерлина Джонсона основали для Морриса фирму «товары почтой». Они арендовали представительный офис в деловом центре Чикаго, прикрепили на двери вывеску: «Женщина в белом», поместили рекламу в медицинском и торговом журналах с предложением форменной одежды и других принадлежностей для медсестер и позаботились о доставке товара, если вдруг кто-нибудь что-то закажет. Но кому доверить сам офис? Кто будет вести записи о мнимых партиях товара и прибылях, а также выполнять заказы, будучи в курсе всего этого обмана?
   Моррис предложил кандидатуру своего младшего брата Бена, торговавшего обувью в «Маршалл филдс», одном из лучших американских специализированных магазинов. У того была интересная работа, и он с ней отлично справлялся. Пройдя хорошую школу у отца-сапожника, он мог давать покупателям квалифицированные советы. Начальство его ценило, он работал в первоклассных условиях и был уверен в будущем. Но после разговора с Моррисом, Фрейманом и Бойлом он согласился в пятьдесят два года бросить все это ради места менеджера «Женщины в белом». Его жена тоже оставила надежную работу, чтобы стать его помощницей. Когда Холл снова приехал в Чикаго, Моррис отвел его в офис «Женщины в белом», и все время, пока они там находились, Хансен и Бойл обеспечивали непрестанный телефонный трезвон.
   При содействии дружественно настроенного администратора ФБР арендовало трехкомнатный офис в высотном здании, расположенном приблизительна посередине между собственным офисом ФБР и «Женщиной в белом». В здании был огромный вестибюль, множество выходов на улицу и выход через подземный переход к железнодорожной станции. Менеджер, охрана и технический персонал были уверены, что офисы используют отставные профессора, нанятые эксцентричным инвестором-мультимиллионером. Вдоль стен ФБР расставило книги и обустроило помещение так, чтобы оно походило на исследовательский центр. Когда бы Моррис ни приходил в это здание, за ним следовали агенты, проверявшие отсутствие «хвоста»; одновременно они проверяли отсутствие слежки за ними лично. Множество самых важных совещаний «Соло» проходило именно там, и в течение нескольких лет это место служило надежным конспиративным убежищем.
* * *
   ФБР и КГБ, словно партнеры, а не соперники, единодушно настаивали, чтобы Моррис прибывал в советский блок под вымышленным именем. Как ФБР, так и КГБ знали, что ЦРУ и разведслужбы западных государств пытаются проследить за гражданами западных стран, решившихся на поездку в социалистический лагерь. Если путешественник не был дипломатом, журналистом или не мог представить другое достаточно разумное оправдание своего пребывания там, он мог попасть под подозрение, а при повторных поездках подвергнуться проверке. Нежелание Советов, чтобы о Моррисе наводили справки, было очевидным. ФБР же не хотело, чтобы он или что-то относящееся к «Соло» попало в поле зрения ЦРУ либо других западных спецслужб. Речь шла не о недоверии. Просто узкий круг лиц в ФБР, занимавшийся операцией «Соло», следовал основному правилу шпионажа: если у кого-то нет настоятельной потребности быть в курсе, не позволяй ему это узнать; а если нужно поделиться частью информации, рассказывай лишь эту часть.
   Фрейман и специальный агент в Чикаго строго применяли то правило к своим коллегам и подчиненным по чикагскому отделению. Они изолировали Бойла в просторном кабинете на девятом этаже управления, рядом с комнатой, где велось прослушивание телефонных разговоров. Это была своего рода крепость с видом на внутренний двор, из которого можно было попасть на Стейт-стрит. Стены помещения были покрыты звукопоглощающими панелями. Туда не мог зайти никто, кроме посвященных в «Соло»; на телефонные звонки отвечали только Бойл и его партнер. Книжные полки были заставлены коммунистическими брошюрами и литературой радикального содержания.
   За исключением случайных встреч в коридоре и гараже, Бойл редко заговаривал с коллегами. Он не обедал с ними, не выпивал и не водил компанию; он не имел права просить у них совета или помощи. Только один ветеран-стенографист, человек в высшей степени благонадежный, писал под его диктовку и печатал отчеты. Коллеги, в большинстве своем квалифицированные следователи, считали его загадочной личностью, затворником, работавшим в «Пещере снов». Некоторые сомневались, работает ли он вообще, поскольку появлялся он в здании нерегулярно, иногда по нескольку дней не показывался, и никто никогда не видел выданных им результатов. Доброжелательно настроенные коллеги предполагали, что он участвует в некой необычной операции по электронному подслушиванию – вероятно, из-за того, что его завидный кабинет прилегал к соответствующей комнате.
   Чтобы лишить правительственные агентства и собственный персонал всякого касательства к «Соло», ФБР пользовалось услугами обычных граждан. В Нью-Йорке Берлинсон и его люди записывали серийные номера каждой долларовой банкноты, которые КГБ передавал Джеку. Федеральный резервный банк в Нью-Йорке обнаружил в обращении 50-долларовые купюры, которые мастера тайного контроля денежного обращения определили как побывавшие на Кубе, и предложил ФБР выяснить, как и для каких целей кубинцы переправляют доллары в Соединенные Штаты, Серийные номера этих 50-долларовых купюр соответствовали тем, которыми расплачивались Советы. Служащие Федерального резервного банка просто делали свое дело и были компетентны в своей области – даже слишком компетентны. ФБР не могло просить их пойти на попятный, не рассказав ничего о «Соло». Однако, если Федеральный резервный банк продолжал бы действовать в этом направлении и выявил, что следы денег с Кубы и из Советского Союза ведут в американскую компартию, публичное разоблачение иностранного финансирования американских коммунистов могло покончить с «Соло».
   Берлинсон воспользовался приглашением старинного друга, видного нью-йоркского банкира, пообедать в Йельском клубе и попросил его о личном одолжении. Не мог бы его банк принимать от ФБР крупные суммы наличными – сотни тысяч, а возможно, и более миллиона долларов ежегодно – и выдавать такие же суммы другими купюрами, сохраняя эти операции в полном секрете и не получая никакой прибыли.
   После минутного раздумья банкир спросил:
   – Полагаю, это важно?
   Берлинсон кивнул.
   – Ладно, я лично этим займусь.
   Не успокоившись на этом, Берлинсон спросил, может ли ФБР арендовать банковские сейфы на вымышленные имена и адреса.
   Банкир рассмеялся.
   – Похоже, обед мне обойдется очень дорого. Нам следовало пойти в ресторан мафии – я чувствую себя так, будто разговариваю с доном.
   Бойл, предварительно прощупав почву, завербовал агента бюро путешествий, который согласился оформлять любые билеты на любую нужную фамилию. Это позволяло Моррису менять по своему желанию маршрут, въезжать и выезжать из советского блока различными маршрутами и задерживаться в Западной Европе перед возвращением домой. Теперь Бойлу не приходилось предъявлять паспорта и сочинять объяснения, почему люди, для которых он покупает билеты, так часто пересекают «железный занавес». Со временем этот агент научил Бойла правилам заполнения авиабилетов и разрешил ему выписывать их самому.
* * *
   Моррис всегда вез с собой кучу лекарств для себя и своих советских друзей. От головной боли и похмелья друзья просили аспирин, который, видимо, трудно было достать, и алказельцер, которого у них вообще не было. Они ценили такое средство от насморка, как контак. Один из самых привилегированных людей в Советском Союзе, Пономарев, однажды несколько минут превозносивший чудодейственную силу контака, постоянно рассчитывал на Морриса для пополнения своих лекарственных запасов. Этикетки на прописанных Моррису лекарствах должны были соответствовать тем именам легендам, под которыми он путешествовал. И снова, прощупав почву, Бойл завербовал фармацевта, который стал поставлять для него лекарства и соответствующие этикетки. Если Моррис собирался, например, путешествовать под именем мистера Питера Шредера из Кливленда, этикетки свидетельствовали, что лекарство прописано мистеру Питеру Шредеру и приобретено в кливлендской аптеке.
   Каждое возвращение Морриса в Соединенные Штаты ФБР расценивало как источник возможных неприятностей. При нем был фальшивый паспорт, а часто и советские документы – достаточно, чтобы вызвать любопытство у таможни, которой именно за любопытство и платят. Иногда он вез с собой подозрительно крупные суммы наличными – не такие громадные, как передавал Джеку в Нью-Йорке КГБ, но гораздо крупнее, чем у нормальных бизнесменов и туристов. Поэтому при каждом его приземлении в аэропорту дежурил агент, в задачу которого входило убедить таможенные и иммиграционные службы пропустить Морриса без досмотра, в случае возникновения проблем уладить неприятности и как можно быстрее доставить предварительной отчет о задании.
   Это мероприятие не могло быть спланировано заранее, поскольку часто Моррис не знал, когда сможет покинуть Советский Союз. Поэтому договорились, что, оказавшись на западной территории, как правило в Швейцарии или Скандинавии, он будет звонить в Чикаго. Но кому? И что за номер должен быть готов ответить все двадцать четыре часа в сутки?
   «Номер врача», – решил Бойл.
   После длительных поисков Бойл нашел чикагского врача, который согласился в любое время дня и ночи из своего дома или офиса передавать Бойлу шифрованные сообщения заокеанского незнакомца.
   Агент бюро путешествий, фармацевт и врач никогда и ни в каком виде не получали вознаграждения. Они даже не знали, почему именно их попросили об услугах. Они знали только, что это нужно для Соединенных Штатов.
* * *
   Предполагалось, что на Московском совещании 1963 года американскую компартию будет представлять Моррис, однако поездке помешал рецидив болезни сердца, и, поскольку Советы хотели видеть Джека, Холл послал именно его.
   Встреча в аэропорту, лимузин, номер в гостинице, аудиенция у Суслова и Пономарева, обеды с членами Центрального Комитета и Международного отдела свидетельствовали о новом статусе Джека. Он все еще был весьма ценным орудием КГБ; но в то же время он являлся если и не сопредседателем, то вице-президентом «Морат» и персональным эмиссаром Холла, главы американского правительства, «временно находящегося не у власти», а потому стоял выше КГБ.
   В то время в Москве гостил Фидель Кастро, и советские товарищи решили познакомить с ним Джека, рассчитывая, что это пригодится в будущем. Джеку деликатно пояснили, что Кастро может быть непостоянен и ему не следует раскрывать всю степень своей «дружбы» и «дружбы» американской компартии с Советским Союзом. Советские товарищи ухитрились как бы случайно свести их вместе за обедом, й Кастро долго и весьма любезно толковал с Джеком по-английски, дерзко игнорируя хозяев. Преувеличив влияние американской компартии, Джек поведал об ее усилиях в организации всенародной поддержки Кубы. Кастро поблагодарил Джека и выразил надежду встретиться снова, возможно в Гаване.
   Советские товарищи официально проинструктировали Джека информировать Холла, что спор по поводу границ с Китаем может вылиться в вооруженные столкновения. В надежде предотвратить конфликт и уладить другие разногласия они планировали в июле провести с китайцами переговоры.
   В частной беседе один из советских товарищей выдал информацию, которую ни Холлу, ни Джеку знать было вовсе не обязательно: после кубинского кризиса Советский Союз передислоцировал свои межконтинентальные баллистические ракеты. Всемогущество Хрущева было подорвано, и члены Политбюро пытались отхватить себе часть власти. Отзвуки процесса над полковником Олегом Пеньковским, разоблаченным британско-американским шпионом, еще не утихли; были уволены генерал Иван Серов, глава советской военной разведки – ГРУ, и некоторые его заместители.
   Джека пригласили на совещание по оперативным вопросам с офицерами КГБ, продемонстрировавшими ему контейнер для микрофильмов, при неправильном вскрытии уничтожавший содержимое. Его также обучили работе с новым миниатюрным приемопередатчиком для общения в Нью-Йорке на коротком расстоянии; он записывал диктуемое сообщение продолжительностью до минуты. Незаметно спрятав его под пиджаком и натянув антенну внутри штанины, Джек должен был зайти в заранее оговоренный магазин либо другое людное место и в определенный момент нажать кнопку, после чего прибор передавал сообщение, сжатое до нескольких секунд. Аналогичный прибор у офицера КГБ, находящегося вне поля пения Джека, но в радиусе действия связи, должен был запить это сжатое сообщение, которое при медленном воспроизведении принимало первоначальное звучание. Если Джеку нужно будет получить сообщение, ему понадобится лишь прийти в оговоренное место в заранее назначенное время.
   В КГБ Джеку сообщили, что и контейнер для микрофильмов, и передатчик оставят для него в тайнике в окрестностях Нью-Йорка. Обычно лаборатории КГБ создавали шпионское оснащение в расчете не на одну операцию, поэтому знание новинок способствовало разоблачению других операций КГБ по всему миру. И ФБР надеялось разобрать на части образцы, обещанные Джеком, и сделать с них копии.
   
Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать