Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Шесть дней любви

   Ее жизнь, полная упоительной любви и страстных танцев, казалась волшебной сказкой. Тем страшнее для нее настоящее, в котором не осталось ничего, кроме горя, тоски и безысходности. Но однажды появился мужчина – и в глухом мраке отчаяния зажегся маячок надежды. У этого человека тоже исковеркана судьба: он мало того что осужден за убийство, но еще и совершил дерзкий побег из тюрьмы, захватив при этом заложников.
   Вот только обращается он со своими пленниками странно – совсем не так, как подобает настоящему преступнику…


Джойс Мэйнард Шесть дней любви

   Моим любимым сыновьям, Чарли и Уилсону Бетелам.
   Спасибо за то, что вы есть, и за то, что помогли мне заглянуть в души тринадцатилетним мальчикам

Глава 1

   Когда отец ушел, от нашей семьи остались мама да я. Папа сказал, что теперь семьей я должен считать и ребенка, который родился у них с Марджори, его новой женой. А еще Ричарда, сына Марджори от первого брака. Он, в отличие от меня, спортивная звезда, даром что на полгода моложе. Ничего подобного, семьей были мы с моей мамой Адель, и все. Да для меня скорее хомяк Джо член семьи, чем Хлоя, папина маленькая дочка.
   По субботам, когда отец заезжал за мной и вез нас всех ужинать во «Френдлис», меня сажали к Хлое на заднее сиденье. В ресторанной кабинке он выкладывал на стол ворох бейсбольных карточек, чтобы мы с Ричардом их поделили. Свои я всегда отдавал Ричарду. А что такого? С бейсболом я не дружил. Когда учитель физкультуры говорил: «Генри, сегодня ты играешь за синих», синяя команда чуть не рыдала.
   Мама почти не заговаривала ни о моем отце, ни о его второй жене, ни о ее сыне, ни о Хлое. Но однажды я случайно оставил на столе фотографию, которую подарил папа. За год до этого он взял меня вместе со своей новой семьей в Диснейленд. Там нас и сфотографировали. Зажав фотку в маленькой бледной руке, мама разглядывала ее не меньше минуты. При этом она наклонила голову чуть в сторону, изящно так, словно фотограф заснял величайшую тайну на свете, а не нас на карусели, впятером забившихся в «чайную кружечку».
   – Наверное, твоего отца беспокоит, что у девочки глаза разные, – начала она. – Это, может, и не умственная отсталость, а просто задержка в развитии, но проверить все же следует. Генри, ребенок кажется отсталым?
   – Ну, есть немного.
   – Так и думала. Девочка на тебя совсем не похожа.
   Да, я точно знал, кто моя настоящая семья.
   Она.
* * *
   Та вылазка стала для нас настоящим событием. Мама редко куда выбирается, но мне понадобились брюки для школы. «Значит, „Прайсмарт“», – сказала мама таким тоном, будто я нарочно за лето вытянулся на полдюйма, чтобы создать лишние проблемы, а уж их-то ей и без того хватало.
   Машина завелась, едва она повернула ключ, – чудо из чудес, ведь мы никуда не выезжали больше месяца. Вела мама, как всегда, медленно, словно дорогу застилал туман или покрывал лед, а ведь только заканчивались летние каникулы, приближался День труда, и вовсю сияло солнце.
   Лето получилось длинным. В самом начале каникул я надеялся, что мы выберемся на океан, ну хоть на денек, отдыхать-то долго, но мама сказала, что, во-первых, на больших автострадах бешеное движение, а, во-вторых, на пляже я точно обгорю: мастью в него пошел. «В него» – значит в папу.
   В июне, когда кончилась учеба, потом в июле, потом в августе, который вот-вот пролетит, я мечтал, чтобы случилось хоть что-нибудь необычное, но ничего не происходило. Папа все так же возил меня во «Френдлис», потом в боулинг, непременно с Ричардом, Марджори и Хлоей. Еще мы ездили в Уайт-Маунтинс на фабрику, где плетут корзины, и, по желанию Марджори, на ту, где делают свечи, которые пахнут клюквой, лимоном и имбирем.
   Оставшееся время я просидел у телевизора. Мама научила меня играть в солитер, а когда и он надоел, я вычистил весь дом, даже углы, в которых годами не убирались. Так удалось заработать полтора доллара, которые уже жгли карман, – хотелось купить сборник кроссвордов. Сейчас, спустя много лет, даже фрики, каким был я, играют на приставках, но в то время «Нинтендо» покупали только самые крутые семьи, и мы с мамой были не из их числа.
   Тем летом я целыми днями думал о девочках, но к действиям не переходил. Мне только стукнуло тринадцать. Хотелось узнать: какое оно, женское тело, и чем люди, разнополые само собой, занимаются наедине, и как до сорока лет обзавестись подружкой. Короче, вопросов хватало, а маме их, конечно, не задашь. Впрочем, порой она сама поднимала «интересные» темы, например в машине по дороге в супермаркет.
   – По-моему, твое тело меняется, – сказала она, стиснув руль.
   Без комментариев.
   Мама смотрела прямо перед собой, словно превратилась в Люка Скайуокера и вела Х-крылый истребитель в другую галактику. Напоминаю, ехали мы в супермаркет.
* * *
   В «Прайсмарте» сразу пошли в отдел для мальчиков и выбрали брюки. Ах, да, еще и нижнее белье.
   – Тебе и новые ботинки нужны, – заявила мама голосом, который в ту пору появлялся у нее всегда, стоило нам выбраться из дома: словно наша вылазка – дурацкий фильм, но мы купили билеты и теперь должны сидеть до конца сеанса.
   Я сказал, что у меня и старые в полном порядке. Если купим обувь сегодня, то в «Прайсмарте» еще долго не покажемся, а если нет, наверняка приедем снова. Вот начнется учеба, мне понадобятся и блокноты, и карандаши, и транспортир, и калькулятор… Тогда и «вспомню» о ботинках. Мама спросит: «Почему в прошлый раз не сказал?» – я выдам весь список, и она не отвертится.
   Мы выбрали одежду, я сложил ее в тележку и направился в отдел, где продают журналы и книги в мягкой обложке. Принялся листать свежий номер «Мэд»[1], хотя, по правде, меня интересовал «Плейбой», но его запаивают в полиэтилен. За стеллажами с товарами мама, будто сонная муха, медленно катила тележку. Тогда я не знал, чтó она набрала, но потом выяснил – специальную подушку, из тех, что не для сна, а для чтения; портативный вентилятор на батарейках (сами батарейки не взяла), керамического зверька – ежика или кого-то в этом роде с ямчатой поверхностью (сыплешь в ямки семена, поливаешь, чтобы не пересыхали, через какое-то время они прорастают, и зверек покрывается травой).
   – Как домашнее животное, – сказала мама, – только клетку не надо чистить.
   – Корм для хомяка, – напомнил я. – Нам нужен корм.
* * *
   Я увлеченно читал «Космополитен» – наткнулся на статью «Мужчины об этом не знают, и очень жаль», – когда ко мне обратился незнакомец. Он стоял у соседней с кроссвордами секции – там, где журналы о садоводстве и вязании. Впрочем, он не был похож на любителя ни первого, ни второго.
   – Парень, не мог бы помочь? – спросил он.
   Тогда я и посмотрел на него. Высокий. Рубашка с коротким рукавом не скрывала ни жилистой шеи, ни бугристых бицепсов. А лицо… Посмотришь на такое – и сразу ясно, каким оно будет без кожи, хоть человек еще не умер. Оделся он точь-в-точь как продавцы «Прайсмарта» – в красную рубашку с именем на кармане. «Винни», – прочел я и, приглядевшись, заметил, что нога у него в крови. Запачкались и брючина, и ботинок, да какой ботинок – тапочка!
   – У вас кровь.
   – Я из окна выпал. – Винни произнес это тоном, каким иной сообщил бы о комарином укусе.
   Наверное, из-за спокойного тона его слова не показались странными. Или в ту пору странным казалось все, и слова Винни на этом фоне не выделялись.
   – Нужно позвать на помощь, – предложил я.
   К маме обращаться явно не стоило, да и других покупателей вокруг хватало. Классно, что Винни заговорил именно со мной. Я редко чувствовал себя особенным.
   – Не хочу никого беспокоить. – Винни покачал головой. – Многие боятся крови – вдруг заразу подхватишь.
   Примерно то же самое нам говорили весной на школьном собрании. Все тогда были уверены: коснешься чужой крови – и все, тебе крышка.
   – Ты вон с той женщиной? – спросил Винни.
   Он показывал на маму, которая стояла в отделе садовых товаров и искала шланг. Шланга у нас действительно нет, да вот только и нормального сада тоже.
   – Красивая, – вздохнул Винни.
   Это о моей маме!
   – А я попросить хотел… Ну, может, вы меня подвезете? Машину кровью не испачкаю, обещаю! Подвезите, пожалуйста! Чувствую, твоя мама в помощи не откажет…
   Хорошо это или нет, но мама именно такая.
   – Куда вам?
   Сам же при этом подумал, что в «Прайсмарте» совершенно не заботятся о персонале, если раненые служащие зовут на помощь покупателей.
   – Ну… к вам домой?
   Прозвучало как вопрос, при этом Винни взглянул на меня, словно пытался загипнотизировать. Как герой со сверхъестественными способностями из комиксов про Серебряного Сёрфера. Затем положил руку мне на плечо и крепко его сжал.
   – Слушай, мне и правда нужна помощь!
   Я еще внимательнее к нему присмотрелся. Винни отчаянно сжимал челюсти, будто гвоздь перекусывал. Ему ведь действительно больно, вида только не показывает. Кровь на брюках почти незаметна, а все потому, что ткань темно-синяя, немаркая. В магазине работали кондиционеры, но Винни сильно потел. Тонкая струйка крови текла и по виску, засыхая в волосах.
   В «Прайсмарте» устроили финальную распродажу бейсболок. Винни надел одну и почти прикрыл окровавленный висок. Двигаясь, он сильно хромал, но в этом не было ничего необычного – многие хромают. Поверх красной прайсмартовской рубахи он накинул флисовый жилет, который взял с полки. Ценник сорвал – значит, платить не собирался. Хотя, может, для персонала в магазине особые правила.
   – Подожди секунду, – попросил Винни, – мне нужно еще кое-что. Стой здесь.
* * *
   Мамину реакцию предугадать невозможно. Распространителей религиозной макулатуры она обычно гонит, но однажды возвращаюсь из школы и вижу, как один такой тип из церкви пьет с ней кофе.
   – Это мистер Дженкинс, – объявила мама. – Он хотел рассказать нам о сиротском приюте в Уганде, для которого собирает деньги. Там детишек кормят раз в день, им даже карандашей не хватает. Двенадцати долларов в месяц будет достаточно, чтобы помогать маленькому Араку. Ты можешь с ним переписываться, братишкой считать.
   По папиным словам, братишка у меня уже есть, но мы-то с мамой понимаем: сын Марджори мне никто.
   – Круто, – сказал я.
   Мама выписала чек. Мистер Дженкинс подарил нам фотографию Арака, мутную, потому что ее размножали на ксероксе. Фотку мы прикрепили к холодильнику.
   Как-то к нам во двор забрела старуха в ночной рубашке. Она не помнила, где живет, и твердила, что ищет сына. Мама пригласила ее в дом, угостила кофе.
   – Порой в жизни все так запутанно, – сказала мама старухе. – Но мы с вами непременно выпутаемся!
   Мама умела брать на себя ответственность, и мне нравилось, насколько разумной она при этом выглядела. После кофе и тостов мы усадили старуху на переднее сиденье машины – по-моему, с того самого дня и до сегодняшнего мама ее не заводила – и долго катали по окрестностям.
   – Бетти, скажите, если увидите что-то знакомое, – попросила мама старуху.
   В кои веки мамина черепашья скорость оказалась кстати, потому что какой-то мужчина заметил Бетти и махнул нам рукой.
   – Мы с ног сбились, разыскивая ее, – сообщил он, когда мама открыла окно. – Спасибо, что позаботились о ней.
   – Бетти в порядке, – успокоила его мама. – Я очень рада знакомству. Надеюсь, вы еще привезете ее к нам в гости.
   – Вот эта девушка мне нравится, – заявила старуха, когда ее сын открыл пассажирскую дверь и отстегнул ремень безопасности. – Эдди, на такой надо было жениться, а не на той сучке!
   Я присмотрелся к Эдди. Так, на всякий случай. Не красавец, но ничего себе. Почему-то захотелось вмешаться: спокойно, дескать, моя мама замуж больше не собирается, нам и вдвоем хорошо. А вот Бетти в гости привозите…
   – Симпатичный этот Эдди, – сказал я, когда они уехали. – Может, он разведенный, кто его знает.
* * *
   Маму мы нагнали в хозтоварах.
   – Раз уж мы здесь, – сказала она, – то нужно взять лампочки.
   Вот это хорошие новости, а то в нашем доме перегоревшую лампочку и заменить нечем. С каждой неделей у нас темнее и темнее. В кухне осталась одна «живая» лампочка, и та не самая яркая. Если хочешь разглядеть что-нибудь вечером, нужно открыть холодильник.
   – Только как их ввинтить? – вздохнула мама. – Я до патронов не дотягиваюсь.
   И тут я представил ее окровавленному Винни, про себя радуясь, что он высокий.
   – Это Адель, моя мама.
   – Меня зовут Фрэнк.
   Значит, не Винни. Наверное, этот тип чужую рубашку надел. Что ж, с кем не бывает.
   – Адель, – сказал Фрэнк, – у вас очень славный мальчик, предложил меня подвезти. Я в долгу не останусь; если хотите, помогу вам с этими штуками. – Фрэнк показал на лампочки. – Да и с другими хозяйственными делами тоже – я на все руки мастер.
   Мама вгляделась Фрэнку в лицо. Запекшуюся кровь на щеке бейсболкой не скроешь, но, по-моему, она ничего не заметила, а если и заметила, то не придала значения.
* * *
   Вместе мы подошли к кассе. Фрэнк пообещал вернуть мне деньги за сборник кроссвордов позднее. Сегодня он не при деньгах и напишет расписку. Выкладывать бейсболку и флисовый жилет на ленту он явно не собирался.
   Кроме одежды для меня, садового шланга, подушки, керамического ежа и вентилятора, мама взяла деревянную ракетку с мячом на длинной резинке, который подбрасывают столько раз, сколько получится без остановки.
   – Генри, вот решила сделать тебе подарок, – объявила мама, доставая игрушку из тележки.
   Я не собирался говорить ей, что с такими ракетками не играю лет с шести, но тут вмешался Фрэнк.
   – Парню нужен настоящий бейсбольный мяч, – заявил он и – сюрприз-сюрприз! – вытащил из кармана мяч, на котором еще виднелся ценник.
   – Мне плевать на бейсбол, – сообщил я.
   – Может быть, может быть, – отозвался он.
   При этом погладил стежки на мяче и уставился на него так, словно держал в руках целый мир.
   На выходе из магазина Фрэнк взял каталог со скидками на неделю, а когда подошли к машине, развернул и положил его на заднее сиденье.
   – Чтобы не запачкать вам чехлы, Адель, – сказал он маме, – если позволите так вас называть.
   Другие матери задали бы ему миллион вопросов или просто не взяли бы, а моя молча завела машину. Я гадал, не достанется ли Фрэнку за самовольный уход с работы, но тот об этом совершенно не тревожился.
   И вообще, из нас троих беспокоился, кажется, один я. Возникло чувство, что в этой ненормальной ситуации нужно что-то делать, только вот что именно, непонятно. Фрэнк казался таким спокойным и искренним, что хотелось ему понравиться. Хотя на деле это он должен был добиваться нашей симпатии.
   – Я чувствую людей, – сказал Фрэнк маме. – Один взгляд на огромный супермаркет – и я понял, что мне нужны вы. Лгать не буду: положение у меня тяжелое, многие бы просто отвернулись, но я верю своему сердцу, а оно твердит: вы человек понимающий. Жизнь не всегда идет гладко. Порой нужно сделать паузу, собраться с мыслями, ненадолго лечь на дно…
   Мы ехали по Мэйн-стрит, мимо почты, банка, аптеки. Места хорошо знакомые, но сейчас все выглядело иначе – с таким, как Фрэнк, я в центре еще не бывал. Сейчас он говорил маме, что, судя по звуку, не в порядке тормозной ротор. Мол, если у нас найдутся инструменты, он все проверит.
   Я сидел рядом с мамой, смотрел на нее, слушая Фрэнка, и не узнавал. Сердце бешено билось, даже грудь болела, только не от страха, а от чего-то похожего. Совсем как в Диснейленде, куда отец возил меня с Ричардом, Марджори и Хлоей. На «Космической горе» катались я, папа и Ричард. Честно говоря, мне хотелось вылезти из ракеты до начала поездки, но вот уже погасили свет и заиграла музыка. Ричард тогда ткнул в бок и сказал: «Если вздумаешь блевать, смотри, чтобы не на меня».
   – Сегодня мой счастливый день, – не унимался Фрэнк. – Возможно, и ваш тоже.
   Тут я почувствовал, что все меняется. Мы направлялись на «Космическую гору», в темный туннель, где земля уходит из-под ног, не видно, куда тебя несет, и неизвестно, вернешься ты или нет.
   Если мама и думала об этом, то виду не подавала. До самого дома она молча вела машину и смотрела прямо перед собой.

Глава 2

   В городке Холтон-Миллс, штат Нью-Гемпшир, где мы жили в ту пору, совать нос в чужие дела считалось нормой. Не пострижешь вовремя газон или покрасишь дом в любой цвет, кроме белого, – люди все замечали. В лицо, может, ничего и не говорили, но за спиной шушукались. Маме же хотелось одного – чтобы ее оставили в покое. Раньше ей нравилось быть в центре внимания, когда следят за каждым шагом и ловят взгляды, но сейчас она мечтала сделаться невидимой, ну, или просто очень малозаметной.
   Наш дом стоит в конце улицы. По мнению мамы, это главное его достоинство. Дальше начиналось поле, за ним – лес. Машин почти не было, если только кто заблудится и едет обратно. Помимо клянчивших средства для африканских приютов редких проповедников и сборщиков подписей, к нам никто не приходил, а мама тому и рада.
   Так было не всегда. Раньше мы принимали гостей и ездили к ним сами, а сейчас у мамы осталась одна подруга, Эвелин, да и та почти не заглядывает.
* * *
   Мама познакомилась с Эвелин вскоре после развода с папой, когда решила устроить у нас дома клуб детского творчества. Сейчас и не верится, что мама на такое была способна, но тогда она дала объявление в газету и подготовила флаеры. Предполагалось, что к нам станут приводить детей, она учила бы их танцевать. После танцев задумывалось угощение. Если набрать клиентов, обычную работу можно было бы не искать, тем более что ей и не хотелось.
   Как мама носилась со своим клубом! Подобрала музыку, достала яркие шарфы, ленты и все прочее, с чем еще можно танцевать. Нашила небольшие маты, убрала из гостиной мебель, которой и без того почти не было, купила ковер – его, похоже, кто-то заказал для своей гостиной, да так и не оплатил.
   В то время я был еще совсем мал, но день открытия клуба помню. Мама зажгла свечи, заранее испекла печенье, цельнозерновое, на меду вместо сахара. Я танцевать не желал, поэтому мама поручила мне ставить пластинки, следить за малышней, пока она занимается со старшими, а затем подать печенье.
   Мы устроили генеральную репетицию – мама показала мне, что делать, и напомнила: если малыши попросятся в туалет, я должен помогать, ну, штанишки им застегивать, когда закончат.
   Настал час открытия клуба – никого не привезли. Время шло, но никто так и не появлялся.
   Где-то через полчаса женщина привезла мальчика в инвалидной коляске. Это и были Эвелин с сыном Барри. Выглядел Барри моим ровесником, но почти не говорил, лишь ни с того ни с сего издавал странные звуки. А еще хватался за голову, что было очень нелегко, ведь его голова и руки дергались в разном ритме, и шумно всхлипывал. Казалось, он смотрит никому не доступное кино, а там то уморительная сцена, то гибнет его любимый герой.
   Эвелин, видно, считала, что танцы в клубе детского творчества будут полезны Барри, но, по-моему, в его движениях и без танцев творчества хватало. Нет, мама очень старалась. С помощью Эвелин она вытащила Барри из кресла, поставила свою любимую пластинку – саундтрек к «Парням и куколкам» – и показала, как танцевать под песню «Luck Be a Lady Tonight». Мама очень хвалила Эвелин, а вот у Барри с движениями под музыку явно возникла проблема.
   Мамин клуб так и не заработал, зато у нее появилась подруга. Эвелин частенько привозила Барри к нам в огромной коляске и оставляла на заднем крыльце. Мама угощала ее кофе, а меня отправляла развлекать гостя. Эвелин курила и трещала без умолку, мама слушала. Из гостиной то и дело доносились фразы вроде «долги по алиментам», «бежит от ответственности», «мой крест» или «никчемный лентяй». Так говорила не мама, а ее новообретенная подруга. Впрочем, я быстро «выключал» их разговоры.
   Развлечь, да что там, просто заинтересовать Барри оказалось почти невыполнимой задачей. Однажды, заскучав, я попробовал разговаривать с ним на выдуманном языке бессмысленных звуков, похожих на его собственную «речь». Устроился перед коляской и «болтал», оживленно жестикулируя, точно рассказывал замысловатую историю.
   Барри заинтересовался, по крайней мере реагировал живее, чем прежде, – вопил и дико махал руками. На крики выбежали мама и Эвелин.
   – Что случилось? – спросила Эвелин таким тоном, что я сразу понял: дело плохо. Она бросилась к Барри и пригладила ему волосы. – Почему твой сын так издевается над Барри? Как ты ему позволяешь? Я-то надеялась, что хоть ты нас понимаешь.
   Эвелин схватила свои сигареты и принялась собирать вещи Барри.
   – Они просто играют, – возразила мама. – Ничего страшного. Генри – мальчик добрый…
   Эвелин с Барри уже спешили прочь. С тех пор мы с ними почти не встречаемся. По мне, невелика потеря, но маме плохо без друзей. После Эвелин она ни с кем не сблизилась.
* * *
   Однажды мой одноклассник Райан пригласил меня к себе с ночевкой. Его семья только переехала в Холтон-Миллс и еще не записала нас с мамой в изгои, вот я и согласился. Когда отец Райана приехал за мной, я уже ждал его со сменой белья и зубной щеткой в пакете из супермаркета.
   – Наверное, мне нужно представиться твоим родителям, – сказал отец Райана, когда я собрался сесть в машину, – чтобы не волновались.
   – Я с мамой живу, и она знает про ночевку.
   – Тогда просто поздороваюсь, – отозвался он.
   Не знаю, о чем они говорили, но, вернувшись к машине, отец Райана смотрел на меня с жалостью.
   – Приезжай к нам, когда захочешь, – сказал он, но я у Райана больше не был.
* * *
   В общем, привезти Фрэнка домой было великим событием. По-моему, он стал первым гостем за весь год, а то и за два.
   – Заранее извиняюсь за беспорядок, – проговорила мама, когда автомобиль свернул на подъездную дорожку. – Мы были заняты.
   Я удивленно на нее взглянул. Заняты? Интересно чем?
   Мама открыла дверь. Хомяк Джо носился в своем колесе. На кухонном столе валялась газета с позапозапрошлой недели. Мебель пестрела стикерами, на которых фломастером написали испанские слова: mesa[2], silla[3], aqua[4], basura[5]. То лето мама собиралась посвятить цимбалам и испанскому – нужно же нам чем-то занять свободное время.
   Еще в июне она взяла в библиотеке аудиокурс для туристов и начала ставить кассеты. ¿Dónde está el baño? ¿Cuánto cuesta el hotel?[6]
   – Нам это зачем? – спросил я.
   Хотелось, чтобы мама включала радио, обычную музыку. В испаноязычную страну мы не собирались. Дважды за лето в супермаркет выехать – уже достижение.
   – Никто не знает, что случится завтра, – отвечала она.
   Видимо, жизнь действительно может совершать самые неожиданные повороты. Необязательно искать приключения. Порой приключения находят тебя сами.
   На нашей кухне с веселыми желтыми стенами и единственной работающей лампочкой жил прошлогодний керамический зверек, свинья. Ее травяная щетина давно пожухла.
   Фрэнк медленно огляделся по сторонам. Он осматривал кухню так, словно не видел ничего особенного ни в пятидесяти с лишним банках томатного супа «Кэмпбелл», выстроенных у стены, точно на витрине супермаркета в городе-призраке, ни в столь же внушительных запасах рожков, арахисового масла и изюма. На полу еще виднелись трафаретные следы – воспоминание о танцевальном проекте годичной давности, когда за лето мама вздумала научить меня фокстроту и тустепу. Мне надлежало наступать на следы, пока она, в роли моей партнерши, отсчитывала ритм.
   – Танцевать – это так здорово, – восторгалась мама. – Весь мир у твоих ног!
   – У вас очень хорошо, – проговорил Фрэнк, – уютно. Можно мне сесть… за mesa?
   – Кофе вам со сливками? – поинтересовалась мама. – Сахара сколько?
   Сама она пила исключительно черный и без сахара. Порой казалось, она лишь на кофе и живет. Суп и лапша покупались в основном для меня.
   Фрэнк читал передовицу старой газеты. Все молчали, и я заговорил первым.
   – Что с вашей ногой?
   Рана на виске меня тоже интересовала, но я решил не торопиться с вопросами.
   – Генри, не стану врать, – начал Фрэнк.
   «Откуда он знает, как меня зовут?» – с удивлением подумал я.
   – Адель, мне кофе сладкий, – сказал Фрэнк маме. – И, пожалуйста, со сливками.
   Мама стояла к нам спиной и насыпала кофе. Фрэнк обращался вроде бы ко мне, но смотрел на маму, и я впервые понял, какой ее видят мужчины.
   «Твоя мама – вылитая Джинджер». Мне так сказала одна девочка – Рейчел.
   Она имела в виду героиню сериала «Остров Гиллигана», который показывали по «Никелодеону». Дело было в пятом классе: мама в кои веки появилась в школе посмотреть спектакль по «Рипу ван Винклю», в котором я играл Рипа. Рейчел как маму увидела, так сразу и заявила, что она и есть исполнительница роли Джинджер, а в нашем городке прячется от фанатов и голливудской нервотрепки.
   Меня тогда так и подмывало соврать, что Рейчел права. Появилась бы причина, почему мама никуда не выбирается. Любое, самое нелепое объяснение казалось лучше правды.
   Она мама, более того – моя мама, в старой юбке и доисторических лосинах, но я вдруг понял, почему ее считают симпатичной. Даже очень. Прочие матери, которые в три часа забирают детей из школы и привозят забытые тетради с домашкой, давно потеряли форму. Наверное, много рожали. Именно так получилось с Марджори. Хотя, как любит повторять мама, «та женщина» моложе ее.
   Мама сохранила фигуру. Я знал это, ведь однажды она по моей просьбе примерила старые танцевальные костюмы, и все были впору. Теперь мама танцевала лишь на кухне, но ножки танцовщицы никуда не делились. На них сейчас и пялился Фрэнк.
   – Генри, не стану врать, – снова начал он.
   Фрэнк говорил медленно, не сводя с мамы глаз.
   Мама наполняла кофеварку водой. Возможно, она чувствовала его взгляд, поэтому не спешила.
   Целую минуту казалось, что Фрэнк не у нас на кухне, а далеко-далеко. Он словно смотрел фильм, который показывали на дверце холодильника, хотя там на магнитах висела фотография моего африканского братишки Арака и несколько старых календарей. Взгляд Фрэнка скорее блуждал в открытом космосе, чем по комнате, где я листал новый сборник комиксов, а мама варила кофе.
   – Я поранил ногу, – продолжил Фрэнк, – и голову тоже, когда прыгнул со второго этажа. Сбежал из больницы, где мне вырезали аппендицит. Та больница тюремная, вот я и сбежал.
   В объяснения люди пускаются, во-первых, когда ответ на вопрос вызывает затруднения и характеризует их не лучшим образом. Например, спрашиваешь о работе. Человек признается, что работает в «Макдоналдсе», но прежде долго рассказывает, что на самом деле он актер или подает документы в медицинскую школу. Во-вторых, когда хотят себя приукрасить. Человек представляется менеджером отдела продаж, а на деле отвечает на телефонные звонки или уговаривает подписаться на газету.
   Наш гость оказался совсем не таким.
   – Я сидел в Стинчфилде, федеральной тюрьме, – сказал он без обиняков.
   Фрэнк поднял рубашку и показал третью рану, о которой мы и не подозревали. Рана осталась на память об удаленном аппендиксе. Судя по ее виду, оперировали совсем недавно.
   Мама повернулась к Фрэнку. В одной руке она держала кофейник, в другой кружку. Аккуратно, тоненькой струйкой, налила кофе, поставила на стол сухое молоко и сахар.
   – Сливок у нас нет, – проговорила она.
   – Ничего страшного, – ответил Фрэнк.
   – Так вы сбежали? Вас ищет полиция?
   Я был испуган и возбужден одновременно, потому как чувствовал, что в нашей жизни вот-вот что-то случится. Жуткое или прекрасное, не знал, но не сомневался – грядут перемены.
   – Да я бы дальше ушел, если б не чертова нога, – продолжал Фрэнк. – Бежать не мог. Кто-то увидел меня и стукнул федералам. Они приближались, я нырнул в магазин и столкнулся с вами. Получается, на стоянке федералы меня потеряли.
   Фрэнк насыпал в кофе три полные ложки сахара.
   – Очень прошу, позвольте у вас пересидеть! – взмолился он. – Прямо сейчас в Стинчфилд возвращаться не хочется. Приземлился я не слишком удачно и кое-что повредил.
   В одном мама с Фрэнком были полностью солидарны: встречаться с внешним миром очень и очень непросто.
   – Беспокоить вас не стану, буду во всем помогать, – пообещал Фрэнк. – Я не смутьян, умышленно в жизни никого не обижал.
   – Пересидеть у нас можно, если недолго, – ответила мама. – Для меня главное – безопасность Генри.
   – Со мной ему ничего не грозит, – заверил Фрэнк.

Глава 3

   Танцевала мама здорово. Даже очень. Она вполне могла бы так танцевать в кино, если бы режиссеры до сих пор снимали кино, где танцуют по-настоящему, но это никому не интересно. В доме были кассеты со старыми фильмами, и некоторые танцы из них мама знала. Например, в «Поющих под дождем» влюбленный парень кружится у фонарных столбов, а рядом прогуливается девушка в плаще. Мама исполнила этот танцевальный номер посреди Бостона в ту пору, когда мы еще не сидели дома безвылазно. Она повела меня в Музей науки, а когда мы вышли, полил дождь. Мама увидела фонарь и начала танцевать. Позже, когда она выкидывала подобное, я стеснялся, а в тот день умирал от гордости.
   Она и папу встретила на танцах. Как бы мама ни кляла его, в одном ее мнение не изменилось: мужчина, который умело ведет свою партнершу, – просто находка.
   Почти не помню времени, когда родители жили вместе, а вот их танцы в памяти остались. Я, хоть и совсем кроха, понимал: смотрятся они прекрасно.
   Как говорила мама, чаще всего мужчины просто держат партнершу за плечи или за поясницу. А ведь мужские руки должны быть опорой, и держать нужно крепко, о чем знают только более опытные и искушенные.
   Поддержка в танцах была единственным вопросом, в котором мама оставалась непреклонна. Еще она считала, что микроволновки вызывают рак и бесплодие, поэтому взяла с меня слово, что, когда Марджори станет разогревать еду в печке, я положу на колени толстую поваренную книгу, чтобы прикрыть таким образом «хозяйство». А ведь у нас тоже такая печка имелась.
   Однажды маме приснилось, что на Флориду вот-вот обрушится страшное цунами, поэтому мне не следует ехать в Диснейленд с папой и Марджори, хотя Орландо не на побережье. Мама свято верила, что отец нанял Эллен Фарнсуорт, нашу соседку, шпионить за нами, дабы выиграть дело об опеке. Чем еще объяснить то, что отец по телефону потребовал отвезти меня на отбор в Малую лигу[7], а днем позже Эллен предложила подбросить меня туда? Чем еще объяснить то, что она приехала попросить у нас яйца: у нее якобы кончились, а она печет шоколадное печенье?
   – Эллен шпионит за нами, – твердила мама, – компромат собирает. Эта женщина и жучков нам подсунет, с нее станется! А микрофоны сейчас малюсенькие, хоть вот в солонку прячь.
   – Привет, Эллен! – почти пропела мама, вытряхивая солонку.
   Сначала я слушал ее с благоговением: откуда она знает о таких штуковинах? И ведь не просто знает, а четко представляет, что с ними делать. Но это давно прошло.
   Касательно Малой лиги, так там, по мнению мамы, на корню душат детское творчество, заставляя следовать правилам. Я был с ней согласен.
   Например, вызывало недоумение, почему игрокам можно делать лишь по три удара. Или что выигрывает команда, совершившая больше пробежек?
   Я был вполне разумным парнем. Бейсбол, конечно, ненавидел, но порой больше ненавидел мамин взгляд на окружающих, ее скептические оценки чужих поступков. Будто все обязаны походить на нас!
   – Да что с этой женщиной такое?! – фыркала мама, когда миссис Фарнсуорт родила четвертого. – Стоит отвернуться, и она опять на сносях.
   На такие темы мы говорили за ужином. Точнее, мама говорила, а я слушал. Она считала, что за столом нужно беседовать, а не смотреть телевизор. При свете единственной лампы, лакомясь полуфабрикатами – разогревали их непременно в духовке, а не в микроволновке, – мама рассуждала о том, что миссис Фарнсуорт не умеет предохраняться. Небось, диафрагмой пользуется. Мама рассказывала истории из собственной жизни, но всегда из далекого прошлого. Так я и узнавал обо всем: мама ставила поднос на стол и за бокалом вина погружалась в воспоминания.
   По ее словам, мой отец был очень хорош собой и я тоже должен вырасти красавцем.
   Однажды, вскоре после свадьбы, мама послала его фотопортрет в Голливуд. Она считала, что папа должен сниматься в кино. Странно, что из Голливуда не ответили.
   Холтон-Миллс – родной город отца. Мама познакомилась с ним в Массачусетсе на свадьбе одноклассницы.
   – Не знаю даже, почему Шерил меня пригласила, – рассказывала мама. – Мы особенно и не дружили, но меня ведь хлебом не корми, дай потанцевать.
   Папа на ту свадьбу приехал с девушкой, а мама одна. Впрочем, ей так даже нравилось: не застрянешь с парнем, если тот плясать не умеет.
   Отец умел. Под конец вечеринки гости даже расступались, освобождая им место на танцполе. Папа вел, показывал мудреные па, которых мама не знала. Некоторые подкрутки даже заставляли радоваться, что она надела красные трусики.
   А как отец целовался! После той вечеринки они не вылезали из постели все выходные и три дня следующей недели… Мне такие подробности не требовались, только маму было не остановить. Выпив второй бокал вина, она уже ни к кому конкретно не обращалась – просто говорила вслух.
   – Эх, могли бы мы танцевать все время! – вздыхала мама. – Если бы мы танцевали без остановки, то не расстались бы никогда!
* * *
   Мама бросила работу в турагентстве и перебралась к папе. Он тогда еще не занимался страхованием, а водил фургон и продавал на ярмарках попкорн и хот-доги. Вечерами они катались вместе и порой даже не возвращались ночевать в квартиру, особенно если заезжали далеко на север или к океану. Под сиденьем у них всегда лежал спальный мешок. Одного на двоих вполне хватало.
   – Разумеется, попкорн на ярмарках хорош только летом, – говорила мама.
   С холодами они подались во Флориду. В Форт-Лодердейле мама устроилась в бар подавать «Маргариту», папа торговал хот-догами на пляже. И каждый вечер они ходили на танцы.
   Слушая такие рассказы, я ел медленно-медленно, потому что знал: кончится ужин, мама спохватится и встанет из-за стола. Пока она вспоминала прошлое, Флориду, фургон с хот-догами, планы поехать в Калифорнию и пробиться в эстрадное шоу, ее лицо менялось. Так случается, когда люди слышат по радио песенку из детства или видят на улице пса, такого же, какого держали в юности, бостонского терьера или колли. Такое лицо было у моей бабушки, когда она услышала, что умер Ред Скелтон[8]; или у мамы – в день, когда папа приехал к нам с младенцем и сообщил, что это моя сестренка. К тому времени отец не жил с нами уже больше года, но именно младенец «добил» ее.
   – Я уже забыла, какие они, малыши, – пробормотала мама, когда папа уехал. В тот момент лицо у нее словно поплыло или, точнее сказать, сморщилось. Потом она взяла себя в руки. – Ты был в сто раз симпатичнее, – выдавила она.
   В ту пору мы еще куда-то выезжали – и мама рассказывала истории по дороге, но потом сиднем засела дома – и начались истории за ужином. В основном грустные, но я не хотел, чтобы они кончались. Только отложишь вилку – рассказ обрывается, даже если история не закончилась – у маминых историй конца нет, – и ее лицо становится обычным.
   – Нужно убрать со стола, – говорила мама, – а тебя уроки ждут.
   Все закончилось, когда родители продали фургон с хот-догами и вернулись на север. Исчезли танцевальные телешоу, на которых, можно сказать, они выросли. Они пересекли страну, не заметив, что «Шоу Сонни и Шер» и «Хороший час Гленна Кэмпбелла» отменены. Впрочем, мама несильно горевала, ведь теперь больше всего на свете хотела вовсе не танцевать в телешоу. Она хотела ребенка.
   – А потом появился ты, – рассказывала она. – Мечта сбылась.
   Отец стал продавать страховые полисы. Специализировался он на увечьях и нетрудоспособности. Никто быстрее его не мог сосчитать, сколько выплачивается за потерю руки, ноги или – вот удача! – всех четырех конечностей. Пострадавший мог не беспокоиться о будущем, если ему хватило мозгов заблаговременно купить страховку у папы.
   Мама в ту пору сидела со мной. Поселились мы у папиной мамы, а после ее смерти дом достался нам. Впрочем, теперь там живет папа с Марджори, Хлоей и Ричардом. Отец тот дом перезаложил, на вырученные деньги мама купила наш нынешний, куда меньше папиного, а во дворе нет дерева с качелями. Но нашей семье места вполне хватает, ведь нас уже только двое.
   Таких подробностей в историях за ужином не было. Я сам доходил до этого во время субботних вечеров, когда отец возил меня в ресторан. Порой у папы проскальзывало что-то вроде: «Если бы твоя мать не заставила меня отдать ей все деньги за дом…» или Марджори, поджав губы, интересовалась, не нашла ли мама «нормальную» работу.
   Мамино безвылазное сидение дома длилось так долго, что вспомнить, когда именно все началось, невозможно. Знаю, она думала, что выползать наружу опасно.
   Ее донимали младенцы. «Везде младенцы», – сетовала она. Плачущие младенцы и мамаши, затыкающие им рты пустышками. Еще мама жаловалась на погоду, транспорт, атомные станции и излучение от высоковольтных линий. Но больше всего ее раздражали младенцы и их мамочки.
   – Можно подумать, главное – родить ребенка, – возмущалась она, – а потом хоть трава не расти! Просто накачай его лимонадом и посади за видеоигры! – В те годы они только набирали популярность. – Разве в наше время родители с детьми общаются? – вопрошала она.
   Она вот со мной разговаривала. На мой взгляд, слишком много. Теперь мама все время проводила дома и утверждала, что сейчас по-настоящему хочет видеть лишь меня.
* * *
   В город мы периодически выезжали, но за покупками мама отправляла меня, а сама сидела в машине. Или говорила, зачем, мол, ехать в магазин, если можно заказать доставку из «Сирса». Когда все-таки выбирались в супермаркет, то затаривались супами «Кэмпбелл», замороженными рыбными обедами «Капитан Энди», замороженными же вафлями и арахисовым маслом. Вскоре наша кухня больше напоминала бомбоубежище. В «Сирсе» уже торговали продуктами глубокой заморозки, и полуфабрикатов было хоть отбавляй. Разразись ураган, мы спокойно продержались бы несколько недель – еды было предостаточно. Мама говорила, что сухое молоко для меня даже лучше: не такое жирное. Ее родители умерли молодыми именно из-за высокого уровня холестерина. Необходимо обращать на это внимание!
   Затем мама начала заказывать из почтовых каталогов – Интернета еще не было – все, вплоть до трусов с носками, и твердить, что в городе слишком сильное движение и пробки и выезжать туда не надо, ведь каждый водитель усиливает загрязненность воздуха. Я предлагал купить мотороллер – увидел в телешоу парня на мотороллере и представил, как здорово будет ездить по делам.
   – Разве обязательно столько выезжать? – возразила мама. – Если вдуматься, разъезды – сплошная трата времени, а дела и дома найдутся.
   Маленьким я вечно пытался вытащить маму из дома. Пойдем играть в боулинг, ныл я, в мини-гольф, в Музей науки. Выбирал места, которые могли бы ей понравиться, – школьный рождественский базар, мюзикл «Оклахома!» в «Лайонс-клубе»[9].
   – В том мюзикле танцы! – восклицал я.
   Зря, совершенно зря.
   – Одно название, а не танцы, – бурчала мама.
* * *
   Порой я думаю, маму погубила слишком сильная любовь к папе. Слышал, что человеку трудно оправиться, если его любимый умирает или просто уходит. Как я уже тогда понимал, именно это имеют в виду, когда говорят о разбитых сердцах. Однажды, когда мы доедали ужин из полуфабрикатов и мама налила себе третий бокал вина, я решил спросить. Хотелось понять, за что можно так ненавидеть человека, – ведь отца моего она сейчас ненавидела с той же страстью, с какой прежде любила. Это что-то из области физики, хотя мы ее еще не изучали. А еще похоже на качели: один человек поднимается настолько, насколько сидящий напротив опускается.
   Я решил, что если сердце у мамы разбилось, то не потому, что ушел отец. Она потеряла любовь и мечту покорить Америку, торгуя попкорном и хот-догами или танцуя в блестящем платье и красных трусиках. И чтобы восхищались твоей красотой: папа, по маминым заверениям, восхищался каждый день.
   Потом тобой перестают восхищаться, и ты превращаешься в керамического ежика с травой на голове, которого забыли полить. Или в хомячка, которого не кормят хозяева.
   Так мама и жила. Я старался компенсировать ей нехватку любви – оставлял у ее кровати записки: «Лучшей маме на свете» – с цветочком, или с красивым камушком, или с анекдотом из сборника «Шутки на каждый день». То я сочинял смешные песенки, то чистил столовое серебро, то выкладывал полки яркой бумагой. Ко дню ее рождения или к Рождеству я мастерил книгу купонов, каждая страница которой представляла собой купон-обещание выполнить те или иные дела по дому: «На выброс мусора», «На уборку пылесосом». Однажды, совсем малышом, я сделал купон «Муж на день» с обещанием, что в обмен на него я сделаю любую мужскую работу.
   Наивный ребенок, я не понимал, что в полной мере выполнить мужские обязанности не сумею. Впрочем, я и тогда чувствовал свою неполноценность. Это чувство давило на меня, когда я лежал на своей кровати в маленькой комнате. Нас с матерью разделяла лишь тонкая стена, и я физически ощущал ее одиночество и томление, хоть в ту пору и не знал, что это. Дело было вовсе не в папе. Глядя на него, трудно представить, что он стоил маминых страданий. Нет, мама томилась по любви.
* * *
   Спустя пару лет после развода одним субботним вечером папа спросил, не считаю ли я, что мама сходит с ума? Мне в ту пору исполнилось лет семь-восемь, хотя даже повзрослевшему мне вряд ли было бы проще найти ответ. К тому времени я, разумеется, уже знал, что матери других мальчишек не сидят в машине, отправив сына за покупками или к кассиру в банке – банкоматов еще не было – обналичить чек на пятьсот долларов.
   
– Теперь налички надолго хватит, – говорила мама, – можно никуда не выезжать.
   Я бывал в гостях у приятелей и знал, как живут другие мамы, – ходят на работу и к косметологу, возят детей в школу, сидят на трибунах во время бейсбольных матчей, дежурят на вечеринках по случаю начала учебного года. У них есть подруги, а не только одна грустная женщина с сыном в огромной инвалидной коляске.
   – Мама просто стесняется, – уверял я папу. – И очень занята с уроками музыки.
   В тот год она училась играть на виолончели – посмотрела документальный фильм о Жаклин дю Пре, известной виолончелистке, наверное величайшей на свете. Та женщина заболела, стала пропускать ноты, потом вообще роняла смычок и вскоре уже не могла играть. А ее муж, тоже знаменитый музыкант, ушел к другой женщине.
   Эту историю я услышал за ужином, когда мы доедали очередные рыбные полуфабрикаты от «Капитана Энди». Муж-музыкант совратил сестру виолончелистки, рассказывала мама. Когда виолончелистка не смогла работать и лежала больная, в этом же доме муж занимался любовью с ее родной сестрой.
   – Генри, представь, они занимались любовью в соседней комнате! Что ты на это скажешь?
   – Ужасно! – вздыхал я.
   Она явно ожидала другого ответа.
   Мама училась играть на виолончели, по ее словам, в дань памяти Жаклин дю Пре. Занималась самостоятельно, а виолончель взяла напрокат в музыкальном салоне соседнего городка. Инструмент был маленьким, детским, но для начала вполне хватало.
   – Набью руку и куплю инструмент получше, – говорила она.
   – С мамой все в порядке, – убеждал я папу. – Просто ей грустно, когда умирают такие, как Жаклин дю Пре.
   – Ты можешь жить со мной и Марджори, – предложил папа. – И с Ричардом и Хлоей, конечно. Если ты действительно этого хочешь, я обращусь в суд. Добьюсь психиатрической экспертизы.
   – С мамой все в порядке, – в очередной раз возразил я. – Завтра к ней придет ее подруга Эвелин с сыном Барри. С ним так весело играть и болтать тоже… («Бла-бла-гу-гу-гу, – подумал я, – буби-дуби-зу-зу-зу; ага, очень весело».)
   Я говорил и наблюдал за папой. Будь он настроен серьезно, я рассказал бы больше – о том, какой Барри на самом деле, и о чем беседует мама с Эвелин, когда та к нам приезжает. И об их плане поведал бы – вскладчину купить ферму в деревне, обучать меня на дому, выращивать овощи. Еще посадить Барри на вегетарианскую диету, чтобы «включить» клетки его мозга, которые пока не работают. Использовать солнечную энергию для выработки электричества. Или энергию ветра, или машину, которую Эвелин видела в «Ивнинг мэгэзин»: там было что-то вроде велотренажера – крутишь педали по часу в день и вырабатываешь энергию для холодильника. В итоге и худеешь, и за электричество не платишь. Маме моей, конечно, худеть не нужно, а вот Эвелин не помешает.
   Только папа, услышав о счастливой, насыщенной жизни мамы, вздохнул с облегчением. Было очевидно, что он мечтает о моем переселении в их дом не больше, чем я мечтаю жить с ним и особой, которая называет своих детей (а заодно и меня, когда я у них бываю) манчкинами[10]. Или детишками, своим любимым словом номер два. Ричард моему папе не родной, но похож на него куда больше меня. Когда он играл в Малой лиге, то всегда добегал до первой базы, я же просидел на скамейке запасных до тех пор, пока папа не признал, что бейсбол не для меня. Одно сомнений не вызывает: когда я бросил играть, «Тигры Холтон-Миллса» не расстроились.
   – Боюсь, у твоей мамы депрессия, поэтому и спросил, – сказал папа. – Не желаю, чтобы ты страдал. Мне нужно, чтобы о тебе как следует заботились.
   – Мама хорошо обо мне заботится. И мы развлекаемся, часто принимаем гостей. У нас есть хобби.
   Я сообщил, что мы учим испанский.

Глава 4

   Разумеется, его искали по всему городу. То есть Фрэнка искали. Наш телевизор ловит один-единственный информационный канал, но даже на нем прервали шоу перед шестичасовыми новостями, чтобы об этом рассказать. Говорили, что преступник ранен. Не прошло и часа после побега, как полиция выставила усиленные патрули. Кроме того, через наш город проходит только одно шоссе, а значит, имеется лишь один въезд и выезд, поэтому далеко ему не уйти.
   Показали портрет. Забавно видеть на экране лицо человека, который сидит в твоей гостиной. Наверное, то же самое могла бы почувствовать та девочка, Рейчел. Только если представить, что она попала ко мне домой – чего не случится никогда, – а по телику показывали бы «Остров Гиллигана». И в этот момент мама принесла бы печенье – что тоже не случится никогда, – а Рейчел до сих пор бы верила, что моя мама актриса.
   «Рядом с нами знаменитость», – сказала Марджори после спектакля по «Рипу Ван Винклю», когда они с папой повезли меня есть мороженое. Сегодня это было не в шутку, а всерьез.
   По телевизору показали интервью с начальником дорожно-постовой службы, который говорил, что преступника видели в торговом центре. Фрэнк, мол, опасен и, возможно, вооружен. Только мы знали: это не так. Я уже спросил, есть ли у него пушка, и расстроился, услышав, что нет.
   Дикторша сказала, что любому увидевшему преступника нужно немедленно сообщить властям. На экране появился номер контактного телефона. Мама его не записала.
   Аппендицит Фрэнку вырезали днем раньше. По телевизору говорили, что Фрэнк связал медсестру, которая за ним ухаживала, и выпрыгнул в окно. Об этом мы уже слышали, а еще о том, что перед побегом Фрэнк медсестру отпустил. В репортаже показали и ее. Медсестра назвала Фрэнка вежливым и обходительным. Такой приятный, тихий и вдруг связал ее, и она понятия не имеет, как подобное могло случиться. Думаю, тогда мама поняла, что Фрэнк не врал, и начала больше ему доверять.
   Еще в тех новостях упомянули, за что сидел Фрэнк. За убийство.
   До сих пор Фрэнк молчал. Мы втроем смотрели телевизор, будто показывали «Ивнинг мэгэзин» или другую программу, обычную для того часа. Но едва начали рассказывать про убийство, он скрипнул зубами.
   – Вечно опускают подробности, – заявил Фрэнк. – Все было не так.
   После спецвыпуска новостей вечерняя программа пошла своим чередом – повторяли сериал «Счастливые дни».
   – Адель, Генри, позвольте мне остаться у вас, – попросил Фрэнк. – Федералы патрулируют шоссе, шерстят поезда и автобусы. Никто не ждет, что я засяду в Холтон-Миллсе.
   Следующая реплика была не от мамы, а от меня. Не хотелось об этом говорить, ведь Фрэнк мне нравился, но кому-то следовало прояснить этот вопрос.
   – Разве укрывать преступника не противозаконно? – спросил я, потому что слышал об этом по телевизору, и тотчас прикусил язык.
   Фрэнка я почти не знал, но не подло ли называть преступником человека, который купил мне сборник кроссвордов и ввинтил по всему дому новые лампочки? А еще он похвалил цвет, в который мама выкрасила кухню, дескать, этот оттенок желтого напоминает ему лютики на ферме его бабушки, и обещал приготовить чили, какой мы в жизни не пробовали.
   – Адель, у вас очень умный мальчик. Здорово, что он о вас заботится. Именно так сын должен относиться к матери.
   – Проблема возникнет, только если Фрэнка здесь увидят, – сказала мама. – К нам никто не заглядывает, так что волноваться не о чем.
   Я знал, что закон маму не слишком волнует. Она не ходит в церковь, но говорит, что Бог – тот, кто о нас заботится.
   – Верно, – кивнул Фрэнк, – только подвергать опасности вашу семью все равно не стоит.
   Нашу семью! Он назвал нас с мамой семьей!
   – Поэтому я вас свяжу, – продолжал Фрэнк. – Только вас, Адель. Генри не хочет, чтобы его мама пострадала, не побежит в полицию и не станет никому звонить. Правда, Генри?
   Мама это слышала, но даже бровью не повела. Целую минуту никто не говорил ни слова – только Джо крутил колесо, стуча коготками о металлические прутья, да на плите шипела вода – там готовился ужин из полуфабрикатов.
   – Адель, пожалуйста, пройдемте в вашу спальню. У вас ведь шарфы найдутся, желательно шелковые? Любая веревка врезается в кожу.
   До входной двери всего четыре фута. Мы внесли пакеты с покупками и оставили ее приоткрытой. Напротив нас дом Джервисов. Порой, когда я проезжаю мимо на велосипеде, миссис Джервис здоровается со мной и говорит о погоде. Дальше дом Фарнсуортов, следующий – Эдвардсов, которые однажды заявились спросить у мамы, намерена ли она убрать опавшие листья с нашего двора? Мол, ветер раздувает их и гонит на соседние лужайки. Каждый год в декабре мистер Эдвардс вывешивает столько фонариков, что даже из других городов приезжают на них посмотреть: под Рождество мимо то и дело проносятся машины.
   – Люди тратят такую уйму денег на фонарики, почему же они на звезды не смотрят? – удивлялась мама.
   Я мог броситься на улицу и побежать к Эдвардсам, мог схватить трубку и позвонить в полицию или папе. Нет, папе нельзя, он решит, что мама и впрямь сумасшедшая, интуиция его не обманывала.
   Мог, но не хотел. Кто знает, было ли у Фрэнка оружие на самом деле. Да, он убил человека, но мне не верилось, что он обидит нас. В кои веки мама выглядела нормально. Даже порозовела и не отрываясь смотрела Фрэнку в глаза. Ярко-голубые, как я заметил.
   – Шелковые шарфы у меня есть, – отозвалась мама, – даже несколько. Их моя мать носила.
   – Нужно разыграть спектакль, – негромко проговорил Фрэнк. – Надеюсь, вы меня понимаете.
   Я встал, подошел к двери и закрыл ее: пусть никто не видит, чем мы занимаемся. А потом сидел в гостиной, поджав ноги, и смотрел, как они поднимаются по лестнице: сперва мама, следом Фрэнк. Казалось, они бредут медленнее обычного, словно каждый шаг требовал тщательного обдумывания. Словно на втором этаже ждали не старые шарфы, а нечто большее и они не знали, чем там займутся, и сейчас об этом размышляли.
   Через какое-то время они вернулись, и Фрэнк спросил маму, который из стульев ей удобнее. Главное, не у окна. Фрэнк морщился, значит рана до сих пор его беспокоила, не говоря уже о последствиях вчерашней операции. Морщился, но все, что нужно, делал.
   Сперва смахнул пыль со стула, потом провел по спинке и ножкам: вдруг там щепки. Не грубо, но решительно усадил маму. Целую минуту Фрэнк возвышался над ней, словно о чем-то размышлял. Мама взглянула на него, будто тоже думала. Если она боялась, то виду не показывала.
   Чтобы связать маме ноги, Фрэнк опустился на пол. На маме были ее любимые туфли, вроде тех, что носят балерины. Фрэнк снял сперва одну, потом другую, бережно держа мамины стопы. Руки у него казались на диво большими, или дело было скорее в том, что у мамы ноги маленькие.
   – Адель, вы уж простите, – проговорил он, – но у вас очень красивые пальцы на ногах.
   – Мне повезло, ведь танцовщицы часто уродуют стопы, – отозвалась мама.
   Фрэнк взял со стола розовый шарф с красными розами и еще один с геометрическим рисунком. Другой шарф он поднес к своей щеке, хотя, возможно, мне так лишь показалось. Время застыло или тянулось медленно-медленно. Даже не знаю, сколько минут прошло, прежде чем Фрэнк обмотал мамину щиколотку. Привязал ее к железной перекладине, которая тянется под столом. К ней крепится откидная доска: ее поднимают, если собирается компания и нужно всех рассадить. Правда, у нас с мамой такого не бывало.
   Похоже, Фрэнк забыл обо мне, пока привязывал шарфы: два на ноги (один конец к лодыжкам, другой к ножкам стула), еще один к запястьям, лежащим на коленях, словно мама молилась или просто сидела в церкви. Хотя мы в церковь не ходим.
   Потом вдруг спохватился и посмотрел на меня.
   – Сынок, ты только не расстраивайся. В такой ситуации иначе нельзя. А вы, Адель… Не хочу смущать вас, но, если нужно в уборную, ну, или что-то в этом роде, говорите сразу. Если не возражаете, я посижу здесь, рядом с вами. Чтобы ничего не упустить.
   Фрэнк снова поморщился, и я понял, что ему больно.
   Мама спросила, как его нога. Лекарствами она особо не увлекалась, но держала под раковиной медицинский спирт.
   – Не дай бог инфекция попадет. Нужно шину наложить, сразу полегчает. Нога будет работать, словно ничего не случилось.
   – А если я не хочу, чтобы было так, словно ничего не случилось? – спросил Фрэнк. – Что, если я перемен хочу?
* * *
   Фрэнк ее кормил. Блюдо с чили он поставил на стол перед собой, но так, чтобы я без труда дотягивался, хотя меня-то никто не связывал. Такого вкусного я и правда в жизни не пробовал.
   Он осторожно подносил чили к маминым губам и следил, чтобы она все съела. Ничего общего с тем, как Эвелин кормила Барри, или с тем, как Марджори пичкала ребенка – якобы мою сестричку. Марджори заливала персиковое пюре Хлое в рот, параллельно трещала по телефону или орала на Ричарда, так что половина размазывалась по Хлоиному комбинезону, а Марджори даже не замечала. Кто-то скажет: унизительно, когда тебя кормят с ложечки. Зачерпнут слишком много – глотай и давись, слишком мало – сиди, умоляюще разинув рот. А ведь так недолго и взбеситься: тогда останется лишь плюнуть в кормящего, а потом выть от голода.
   Фрэнк умудрялся кормить красиво, действовал как искусный ювелир, аккуратист-ученый или старый японец, что сутками корпит над одним бонсаем.
   Он зачерпывал чили понемногу, чтобы мама не давилась и не пачкала подбородок. Фрэнк, несомненно, понимал: перед ним женщина, которая хочет быть красивой даже привязанная к стулу на своей кухне, где сидят лишь ее сын и беглый заключенный. Возможно, мнение первого ее не волновало, а вот понравиться второму очень даже хотелось.
   Прежде чем поднести ложку к ее рту, Фрэнк дул на чили, чтобы мама не обожглась. Несколько ложек чили, потом вода или вино – Фрэнк подавал то одно, то другое, маме и просить не приходилось.
   Ужиная со мной, мама трещит без умолку, но тем вечером мы ели практически молча. Казалось, маме и Фрэнку не нужно говорить. Одних полужестов хватало: как она вытягивала шею, как тянулась к нему, словно птенец из гнезда. Как он наклонялся к ней, словно художник к картине: то мазок нанести, то просто взглянуть на свое творение.
   Вот по щеке у мамы размазался томатный соус. Она могла запросто слизнуть его, но уже поняла, что в этом нет нужды. Фрэнк смочил салфетку водой и осторожно прижал к щеке. Его палец на миг коснулся маминой кожи, чтобы вытереть насухо. Мама чуть заметно кивнула, ее волосы свесились Фрэнку на руку, и тот аккуратно убрал длинную прядь с лица.
   Сам он не ел. Я вот проголодался, но сидеть с ними за столом казалось так же неуместно, как хрустеть попкорном на крестинах или лакомиться мороженым в компании друга, у которого умер любимый пес.
   Я сказал, что поем в гостиной, посмотрю телевизор.
   В гостиной у нас тоже есть телефон, с которого можно запросто позвонить. Незапертая дверь, соседи, машина с ключами в зажигании – не изменилось ровным счетом ничего.
   По телику показывали «Компанию трех»[11]. Я взялся за чили.
   Когда сериалы надоели, заглянул на кухню. Со стола убрали, посуду вымыли. Фрэнк заварил чай, но никто не пил. Я слышал их негромкие голоса, но слов разобрать не мог.
   – Я ложусь спать!
   Обычно мама в ответ говорит: «Спокойной ночи!» – но сегодня она была занята.

Глава 5

   Мама работала дома – рекламировала и продавала витамины по телефону. Каждые две недели компания «Мегамайт» присылала ей распечатки с телефонами потенциальных покупателей, живущих неподалеку от нас. Мама должна была звонить им и рассказывать про витамины, а с каждой проданной упаковки получала комиссионные. В качестве дополнительной льготы мы покупали витамины со скидкой. Мама следила, чтобы я принимал «мегамайты» дважды в день. Результат, мол, уже есть. У многих роговица сероватая, а у меня белоснежная. Еще мама заметила, что в отличие от большинства сверстников – их она, вообще-то, в глаза не видела – прыщей у меня нет.
   – Пока ты слишком мал, но потом оценишь благотворное действие минералов на твою потенцию и качество половой жизни. Многолетние исследования нашей компании дают полную гарантию. Особенно важно позаботиться об этом сейчас, когда у тебя началось половое созревание.
   Об этом маме следовало вещать покупателям, но чаще всего выслушивал я.
   Мама была ужасным торговым представителем. Она ненавидела звонить незнакомым и при малейшей возможности отлынивала. Новые распечатки с телефонами ложились на старые. Иногда имена вычеркивались или рядом появлялись комментарии вроде «Абонент занят», «Велели перезвонить в более удобное время», «Хочет купить, но пока туго с финансами».
   – Мари, вам эти витамины нужны как воздух, – услышал я однажды вечером, когда мама наконец устроилась за кухонным столом: телефон, рядом распечатки и ручка, чтобы делать пометки.
   Помню, как раз решил приготовить себе корнфлекс с сухим молоком. Я обрадовался, ведь мама обещала: если сагитирует еще тридцать человек, купит мне набор книг о Шерлоке Холмсе в подарочной упаковке, вернее, закажет в Клубе любителей классической литературы. Мы вступили туда годом раньше ради бесплатного атласа мира и «Хроник Нарнии» с цветными иллюстрациями и в кожаном переплете.
   – Мари, знаете, как мы поступим? – продолжала мама. – Я в любом случае пришлю вам витамины, мне же компания скидку предоставляет. Чек мне отправите, когда появятся свободные деньги.
   – Почему ты уверена, что той женщине труднее, чем нам? – удивился я. – Ты в глаза ее не видела.
   – Потому что у меня есть ты, – ответила мама, – а у Мари – нет.
* * *
   – Полагаю, отец не говорил с тобой о сексе? – спросила мама однажды вечером, когда мы ели «Капитанов Энди».
   Этой темы я боялся панически и, если бы мог, соврал бы, что мы с папой давно все обсудили, только разве маму проведешь?
   – Нет, – ответил я.
   – Зачастую слишком много внимания уделяется физиологическим изменениям, происходящим с тобой. Возможно, они уже начались. Не хочу тебя смущать и спрашивать напрямик.
   – Нам это подробно объясняли в школе, на уроке о здоровом образе жизни, – зачастил я, понимая, что беседу нужно скорее прервать.
   – Генри, о любви на уроках не говорят, – отозвалась мама. – Другие органы переберут, а сердце вечно упускают.
   – Ну и ладно, – буркнул я, только от мамы так легко не отделаешься.
   – Есть еще один момент, о котором, скорее всего, не сказал учитель, хотя гормоны, может, и упомянул. Да, я почти уверена, что он это упустил.
   Я стиснул зубы, приготовившись к шквалу жутких слов: сперма, эякуляция, эрекция, лобковые волосы, ночные поллюции, онанизм.
   – Это страсть, – произнесла мама. – О ней постоянно умалчивают. Будто секс связан лишь с физиологией, секрецией и размножением. Про то, что при сексе чувствуешь, никогда не рассказывают.
   – Хватит, хватит! – едва не закричал я.
   Хотелось заткнуть маме рот, выскочить из-за стола, пойти косить лужайку, убирать старые листья, снег – оказаться где угодно, только не на этой кухне.
   – Порой чувствуешь другой голод, – завела мама. Она убрала тарелки (к еде, как всегда, почти не притронулась) и налила себе вина. – Голод по ласке…
   Она вздохнула так тяжело, что отпали последние сомнения: мама знала об этом не понаслышке.

Глава 6

   Бывает, проснешься и целую минуту вспоминаешь, что случилось накануне. Мозг перезагружается и не сразу выдает информацию о произошедшем, иногда о хорошем, куда чаще о плохом. Вечером ты все это помнил, но на ночь мозг отключился. Именно так было наутро после ухода отца. Я открыл глаза и выглянул в окно, чувствуя: что-то стряслось, а что – сообразить не мог. Потом вдруг вспомнил.
   В другой раз Джо выбрался из клетки, и целых три дня мы не знали, где он. Разбрасывали корм для хомяков по всему дому в надежде его выманить, что в конце концов и получилось. Еще так было, когда умерла бабушка, и не только из-за того, что я ее хорошо знал, а из-за того, что ее очень любила мама. Моя бедная мама осталась сиротой, то есть ей теперь было еще тоскливее. Значит, мне следовало ее обхаживать в два раза больше, играть в карты, слушать истории и так далее.
   Наутро после того, как мы привезли Фрэнка из «Прайсмарта», я проснулся, забыв, что он у нас. Просто почувствовал: в доме что-то изменилось.
   Первой подсказкой стал аромат кофе. Мама по утрам кофе не варит, она вообще рано не встает. По радио играла музыка. Классическая. Еще в доме что-то пекли. Булочки, как потом выяснилось.
   Осенило меня через несколько секунд. В отличие от многих других пробуждений, на сей раз дурного предчувствия не возникло. Я вспомнил шелковые шарфы, слово «убийца» в сообщении дикторши. Тем не менее к мыслям о Фрэнке примешивался не страх, а скорее нервный трепет. Словно накануне я сильно устал и не смог дочитать захватывающую книгу. Или видео на самом интересном месте остановил. Хотелось вновь погрузиться в ту историю и узнать, что случилось с персонажами. Только действующими лицами этого повествования были мы сами.
   Я спускался по лестнице и гадал, сидит ли мама до сих пор на стуле, связанная своими же шелковыми шарфами. Стул пустовал. У плиты возился Фрэнк. Видно, он смастерил себе шину, потому как передвигался, хотя и хромал.
   – За яйцами бы съездил, но, кажется, в «Севен-илевене»[12] мне сейчас лучше не показываться, – сказал Фрэнк и кивнул на свежую газету.
   Наверняка у дороги подобрал, сразу за нашими воротами, – туда рано утром их бросает разносчик. Рядом с передовицей, посвященной сильной жаре в праздничные дни, красовалась фотография человека, на вид знакомого и в то же время нет. Фотография Фрэнка.
   У человека на странице газеты был тяжелый взгляд и цифры на груди, у человека на нашей кухне – тряпка за поясом, а в руке прихватка.
   – Яичница к этим булочкам – самое то, – проговорил Фрэнк.
   – Мы редко покупаем скоропортящееся, – сказал я. – Все больше консервы и заморозку.
   – На заднем дворе у вас достаточно места, можно кур завести, – заявил Фрэнк. – Три-четыре красных род-айланда, и яичница на завтрак обеспечена. Свежеснесенное яйцо магазинным не чета – желтки золотые, упругие, как титьки танцовщицы из Лас-Вегаса. Да и цыплята – тварюшки занятные.
   Фрэнк сказал, что вырос на ферме. Он и нам поможет хозяйство завести, объяснит что и как. Фрэнк говорил, а я смотрел на газету, хотя понимал: если смотреть слишком заинтересованно, он обидится.
   – Где мама? – спросил я и вдруг забеспокоился.
   Садистом Фрэнк не казался, но я неожиданно представил ее в подвале, прикованную к мазутной горелке, с шелковым шарфом уже не на запястьях, а во рту, чтобы не кричала. Или мама могла оказаться в багажнике нашего автомобиля. Или в реке.
   – Пусть поспит, – сказал Фрэнк. – Мы вчера поздно легли – все сидели и разговаривали. Впрочем, завтраку она, наверное, обрадуется. Она любит кофе в постель?
   Откуда мне знать? Прежде это никого не интересовало.
   – Пусть еще поспит, – повторил Фрэнк. Он вытащил булочки из духовки и накрыл полотняной салфеткой, чтобы не остыли. – Генри, мой тебе совет, – продолжал он, – никогда не режь булочки. Их нужно ломать – лишь тогда мякиш раскроет весь вкус и аромат. Нужны неровности, горы и долины. Представь свежевспаханную землю в саду. Чем больше неровностей, тем лучше впитается масло.
   – Мы редко покупаем масло, – сказал я. – В основном маргарин.
   – А вот это самое настоящее преступление, – отозвался Фрэнк.
   Он налил себе кофе. Газета так и лежала на столе, но ни один из нас за ней не потянулся.
   – Понимаю, у тебя есть вопросы, – проговорил Фрэнк. – Они у любого здравомыслящего человека возникли бы. Скажу лишь одно: в газете далеко не все.
   Я не знал, что ответить, и налил апельсиновый сок.
   – Какие у вас планы на праздничный уик-энд? – спросил Фрэнк. – Пикник, или бейсбольный матч, или еще что-то? Похоже, намечается жара. Самое время поехать на пляж.
   – Ничего особенного. В субботу папа, как обычно, повезет меня ужинать во «Френдлис», и все.
   – Что у них стряслось? – полюбопытствовал Фрэнк. – Не представляю, как можно отказаться от женщины вроде твоей мамы.
   – Он ушел к своей секретарше, – пояснил я.
   Сказал и, даже в свои тринадцать, почувствовал пошлость этих слов. Будто признался, что хожу под себя или ворую в магазинах. История не слишком интересная. Скорее жалкая.
   – Без обид, сынок, но в этом случае, как говорится, скатертью дорожка. Такой человек не достоин твоей матери.
* * *
   Давно мама не выглядела так чудесно, как тем утром. Волосы она обычно собирает в хвост, а сегодня они были распущены и казались пышнее, чем накануне, словно мама спала на облаке. Белую, в мелкий цветочек блузку я видел впервые. Верхняя пуговица не застегнута – получилось не вызывающе (я до сих пор думал о танцовщицах из Лас-Вегаса), а задорно и игриво. Помимо новой блузки я отметил серьги, помаду, а когда мама приблизилась, учуял духи, легкие, с цитрусовой ноткой.
   – Как вы спали? – спросил Фрэнк.
   – Как младенец, – ответила мама и засмеялась. – Не понимаю, почему так говорят. Младенцы ведь то и дело просыпаются. А у вас есть дети?
   – Сыну, Фрэнсису-младшему, сейчас было бы девятнадцать.
   Некоторые, например такие, как моя мачеха Марджори, обязательно выразили бы сочувствие, спросили, что случилось, или, будучи верующими, утешили тем, что сын Фрэнка сейчас в лучшем мире. Возможно, они вспомнили бы знакомых, тоже потерявших ребенка. Люди то и дело этим пользуются – присваивают чужие проблемы, обращают их на себя.
   Мама, услышав, что сын Фрэнка умер, промолчала, но выражение ее лица изменилось, и слова не потребовались. Так же было накануне, когда Фрэнк кормил ее чили, поил вином, а я чувствовал, что они разговаривают на особом языке. Фрэнк без слов понимал, что маме очень жаль, а мама понимала, что он это понимает. Слова оказались излишни и когда мама села на тот же самый стул, что вчера, и протянула руки, чтобы Фрэнк связал их шарфами. Они общались на особом языке, понятном лишь им двоим. Мне оставалось только наблюдать.
   – Адель, вряд ли они нам понадобятся, – сказал Фрэнк, аккуратно свернул шарфы и демонстративно положил их на банки с консервированным тунцом. Так, наверное, папа римский, переодеваясь, убирает торжественное облачение. – С меня веревок хватит, но, если возникнет повод сказать, что я вас связывал, тест на детекторе лжи вы пройдете.
   У меня была куча вопросов. Какой повод? Кто устроит этот тест? Куда денется Фрэнк, когда мама будет его проходить? О чем спросят меня?
   Мама кивнула.
   – Кто научил вас печь такие булочки? – спросила она.
   – Бабушка, – ответил Фрэнк. – Она растила меня после гибели родителей.
* * *
   Семья Фрэнка попала в аварию, ему в ту пору едва исполнилось семь. Поздно вечером они возвращались из Пенсильвании, где навещали родственников, и угодили на обледенелый участок дороги. «Шевроле» врезался в дерево. Родители, сидевшие впереди, погибли, хотя мать еще стонала, когда спасатели пытались ее вытащить. Отец умер мгновенно, он лежал на пассажирском сиденье, и мама держала его голову. Фрэнк все это видел. Он был на заднем сиденье и отделался переломом запястья. Его младшая сестренка тоже погибла. В ту пору детей часто возили на коленях…
   Целую минуту мы не говорили ни слова. Возможно, мама просто потянулась за салфеткой, но на миг ее рука накрыла руку Фрэнка.
   – В жизни не ела таких вкусных булочек! – похвалила мама. – Расскажете, как их печь?
   – Адель, да я все вам расскажу, – заверил он. – Если успею.
* * *
   Фрэнк спросил, играю ли я в бейсбол. Точнее, он поинтересовался, где мне больше нравится играть: в защите или в нападении? Ответ «нигде» он назвал уму непостижимым.
   Я объяснил, что играл в Малой лиге один сезон, это было ужасно, ни одного мяча не поймал. Когда бросил, все только обрадовались.
   – Почти уверен, проблема в том, что тебя никто не тренировал, – предположил Фрэнк. – Твоя мама – женщина талантливая, но, боюсь, в бейсболе не сильна.
   – Папа любит спорт, софтболом увлекается.
   – Софтболом, угу, понятно, – отозвался Фрэнк.
   – Сын его нынешней жены – питчер, – продолжал я. – Они с папой часто тренируются. Когда-то брали и меня, но я не дружу с мячом и битами.
   – Давай сегодня поиграем, если выкроишь свободную минутку? – предложил Фрэнк. – У тебя перчатка есть?
   У самого Фрэнка перчатки не было, но он заявил, что это не проблема. За нашим домом он заметил пустырь, где можно учиться отбивать мяч.
   – Вам аппендицит позавчера удалили, – напомнил я. – Вы нас в заложниках удерживаете. Не боитесь, что сбежим?
   – Тогда вы сами себя накажете, – отозвался Фрэнк. – Вернетесь в общество, во внешний мир.
* * *
   Фрэнк осмотрел двор, чтобы наметить место для курятника. Холода, мол, не за горами, но цыплятам они не страшны, была бы солома и кто-то теплый, чтобы ночью грел, – это как всем нам.
   Он проверил поленницу. Узнав, что целый корд[13] дров только привезли, сказал маме, что ее обманули: нет там корда.
   – Я бы разобрался с ними, да, боюсь, шов разойдется, – посетовал он. – Уверен, зимой у вас очень уютно: за окном сугробы, а в доме печь растоплена.
   Фрэнк прочистил фильтры в системе отопления, заменил масло в машине и предохранитель поворотника.
   – Адель, когда в последний раз колеса местами меняли? – спросил он.
   В ответ мама лишь глаза вытаращила.
   – Раз занимаемся машиной, скажи, ты умеешь менять колеса? – Это Фрэнк уже у меня поинтересовался. – Ясно, что научиться лучше заранее. Представь, на заднем сиденье молодая особа, на которую нужно произвести впечатление. Ты же вот-вот за руль сядешь, да и вообще…
   Фрэнк выстирал и выгладил белье, вымыл и натер воском полы, потом заглянул в кладовую, решая, что приготовить на обед. Суп.
   – Приготовим «Кэмпбелл», – предложил он, – но чуток облагородим. Жаль, вы базилик не выращиваете. Ладно, может, весной посадите. На худой конец, есть сушеное орегано.
   Потом мы вышли во двор, захватив мяч, купленный накануне в «Прайсмарте».
   – Перво-наперво покажи, как ты держишь мяч, – велел Фрэнк.
   Он наклонился, большая ладонь легла поверх моей.
   – Неправильно держишь, отсюда твоя беда номер один. Бить по мячу сегодня не будем, – объявил он, показав, как надо держать мяч. – Шов еще слишком тянет.
   В любом случае привыкнуть к новому положению рук мне совсем не мешало. Так же как и хорошо ощупать мяч, походить туда-сюда, легонько его подбрасывая.
   – На ночь сунь перчатку под подушку, – порекомендовал Фрэнк. – Прочувствуй ее запах. Не представляешь, как это на игру заряжает!
* * *
   Мы вернулись на кухню. Мама превратилась в жену покорителя Дикого Запада или героя вестерна – чинила Фрэнку штаны. Она бы и постирала их, но что тогда ему надеть? Пока она штопала, а потом замывала самые заметные пятна, Фрэнк сидел, обернувшись полотенцем.
   – Адель, ты в курсе, что закусываешь губу, когда шьешь? – спросил он. – Тебе говорили об этом?
   В тот день Фрэнк отметил не только закушенную губу. Он восторгался маминой шеей, пальцами – «у тебя прелестные ручки; жаль, украшений не носишь!» – даже шрамом на ее колене, которого я прежде не замечал.
   – Милая, откуда он у тебя? – поинтересовался он таким тоном, будто подобная фамильярность была в порядке вещей.
   

notes

Примечания

1

   «Мэд» – американский юмористический журнал комиксов. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

   Стол (исп.).

3

   Стул (исп.).

4

   Вода (исп.).

5

   Мусор (исп.).

6

   Где находится туалет? Сколько стоит гостиница? (исп.)

7

   Малая лига – бейсбольная лига для мальчиков и девочек 8–12 лет.

8

   Ред Скелтон – американский актер, комик, клоун.

9

   «Лайонс-клуб» – сеть благотворительных клубов в США.

10

   Манчкины (munch – жевать, чавкать; kin – семейство) – «жующий народец» из книги Фрэнка Баума «Волшебная страна Оз».

11

   «Компания трех» – американский сериал, транслировался с 1977 по 1985 г.

12

   «Севен-илевен» – сеть однотипных продовольственных магазинов, работающих круглосуточно.

13

   Корд – мера объема, 3,63 куб. м.
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать