Назад

Купить и читать книгу за 200 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Учебник по лексикологии

   В учебнике предлагается последовательное рассмотрение основных вопросов словесной семантики на материале современного английского языка. Представлена функционально-семиотическая трактовка знаковой природы слова, сущности значения и структуры значения в английском слове. В главах, посвященных определению слова и структуре словесного значения, включая полисемию, мотивированную омонимию и морфологию слова, обосновывается принципиально новый взгляд на характер значения и способ его существования в слове. В главах, посвященных фразеологии, антонимии и синонимии, обосновывается текстовая природа данных явлений и предлагается ряд новых подходов к их определению. В каждой главе уделяется внимание критическому рассмотрению соответствующих разделов денотативной теории значения. Завершает учебник глава, посвященная истории англоязычной лексикографии и современным тенденциям, связанным с развитием корпусной лингвистики. Учебник рассчитан на студентов филологических факультетов.


Учебник по лексикологии Толочин И. В., Лукьянова Е. А. и др

   Общая редакция: И. В. Толочин

   Авторы:
   1–8 главы Е. А. Лукьянова, И. В. Толочин
   9 глава М. Н. Коновалова, М. В. Сорокина

Предисловие

   Настоящий учебник представляет собой значительно переработанный вариант текста, впервые подготовленного к печати в 2004 году, но не изданного по независящим от авторов причинам. В учебнике предлагается освещение основных положений теории словесного значения в английском языке с последовательно семиотических позиций. Материалы учебника основываются на лекционном курсе по вопросам структуры и значения английского слова, предлагаемом студентам-бакалаврам кафедры английской филологии и лингвокультурологии филологического факультета СПбГУ. Методологической основой предлагаемого в данном учебнике подхода к проблемам, связанным с теорией английского слова, является функционально-семиотическая концепция языка как способа систематизации человеческого опыта с помощью кодирования его свойств в форме материальных словесных знаков, образующих системную модель реальности в человеческой памяти. За период, прошедший с подготовки первого варианта текста учебника, авторам удалось уточнить многие положения излагаемой в учебнике целостной концепции словесной семантики.
   Учебник состоит из девяти глав, посвященных основным разделам лексикологии английского языка в том виде, в каком они представлены в типовых программах для российских университетов. В учебнике не рассматриваются вопросы, связанные с проблемами этимологии словарного состава английского языка. Большая часть глав строится как последовательное сопоставление предлагаемой теории с базовыми положениями традиционной денотативной теории словесного значения. При этом делается попытка продемонстрировать предпочтительность функционально-семиотического подхода для более последовательного описания семантической природы английского слова. Авторы стремятся обосновать принципы описания и анализа слов, полностью свободные от представления о том, что источником значения следует считать отражение в человеческом сознании свойств предметов объективной действительности. Учебник помогает увидеть недостатки объективистской семантики и овладеть теоретической базой для более надежных способов выявления границ и структуры словесного значения.
   Учебник является результатом сотрудничества четырех авторов под общим руководством И. В. Толочина. Главы 1–8 написаны совместно Е. А Лукьяновой и И. В. Толочиным; глава 9 подготовлена М. Н. Коноваловой и М. В. Сорокиной и отредактирована И. В. Толочиным.
   Авторы хотели бы выразить признательность кафедре английской филологии филологического факультета СПбГУ за создание благоприятных условий для выполнения данного проекта.
   Учебник будет полезен всем, кто заинтересован в выработке надежных критериев для выявления структуры значения словесных единиц английского языка, а также в усвоении приниципов оценки качества и надежности лексикографических источников, предоставляющих сведения о значении английских слов.

   Авторы

Глава 1
Слово и язык. Природа слова

   Анализ природы слова как языковой единицы следует начать с рассмотрения знаковой природы языка – его важнейшего свойства. Со времен Ф. де Соссюра наиболее общим определением языка является утверждение о том, что язык это система знаков, обеспечивающая человеку возможность взаимодействия со своим окружением. Для того чтобы раскрыть сущность природы слова как языкового знака, необходимо дать ответ на следующие вопросы:
   – Для чего и как в мире существуют знаковые системы?
   – В чем своеобразие языка как системы знаков по сравнению с другими знаковыми системами?
   – На каком основании в языковой системе следует выделять ее компоненты?
   – Каково место слова по отношению к другим единицам, которые можно выделять в языковой системе?
   Ответы на эти вопросы будут представлены в данной главе.

1.1 Знаковость и знаковые системы. Семиотика

   Знаковость в самом широком смысле является одним из основных качеств живой материи. Ведущим признаком любого живого организма является отсутствие у него самодостаточности и необходимость постоянного взаимодействия с окружающей средой для поддержания своей жизнедеятельности. Взаимодействие с окружающей средой осуществляется по поводу конкретных потребностей, характеризующих состояние живого организма в любой момент его существования. Наличие потребностей у живого существа обусловлено зависимостью организма от своего окружения и постоянной необходимостью потребления материальных веществ из внешней среды. Данное биологическое свойство живого организма является основанием для понимания сущности знаковости: для любого живого существа окружающая среда представляет собой средство собственного воспроизводства. Живой организм обладает способностью избирательной реакции на контакты со своим окружением в зависимости от того, какие последствия данный контакт будет иметь для данного организма.
   Избирательная природа реакции организма на различного рода контакты с окружающей средой характерна для всей живой материи. Она объясняется тем, что на всех уровнях организации жизни реакция на воздействие внешней среды определяется внутренней потребностью организма. Иначе говоря, для живого организма отношение с внешней средой осуществляется как обмен сигналами: организм будет изменять что-то в своем состоянии в зависимости от того, будет ли осуществленный контакт воспринят организмом как возможность удовлетворения какой-либо своей потребности, либо как угроза для своего существования. Природа взаимодействия между организмом и стимулом из внешней среды носит сигнальный характер, т. е. определенные свойства внешней среды будут вызывать реакцию у живого организма лишь постольку, поскольку эти свойства являются средством удовлетворения потребности организма.
   В этом и состоит основа знаковой природы взаимодействия живого организма с окружающей средой. Организм реагирует на контакт-сигнал, который устанавливает соответствие между потребностью организма и определенным свойством окружающей среды, которое может позволить организму удовлетворить эту потребность. Данный контакт-сигнал будет ЗНАКОМ, потому что воздействие на организм какого-то свойства материального объекта (запах пищи, например) воспринимается организмом как указание на возможность удовлетворения определенной потребности (желание удовлетворить чувство голода, например). Запах пищи не будет для организма тем, чем он является сам по себе вне желания удовлетворить чувство голода (запах как определенный процесс выделения мельчайших частиц вещества, воздействующих на органы обоняния). Запах будет ЗНАКОМ того, что поблизости находится что-то съедобное.
   Итак, мы можем сделать следующий вывод: основное свойство знака состоит в том, что хотя он всегда обладает материальной природой, позволяющей ему воздействовать на органы чувств живого существа, его содержанием всегда будет установление соответствия между потребностью живого организма и определенным свойством элемента его окружения. Знаки это материальные объекты, которые могут быть восприняты органами чувств определенного организма и которые способны сигнализировать данному организму о том, что в его окружении есть элементы, способные удовлетворить его насущную потребность. Знаки превращают среду, в которой находится организм, в системное отображение его потребностей. Знаковый мир – это всегда мир, состоящий из системы потребностей организма. Для каждого живого существа действительность предстает как проекция его потребностей на материальное окружение, осуществляемая с помощью знаков. Знак всегда функционален, т. е. он всегда выступает в роли средства удовлетворения потребности, и он всегда системен, т. к. является единицей, позволяющей организму избирательно реагировать на свое окружение в зависимости от насущной потребности.
   Содержание знака – сигнал о существовании соответствия между какими-то свойствами окружающей среды и потребностью организма является ЗНАЧЕНИЕМ, которым обладает данный знак. Значение знака принципиально отлично от его материальной природы и связано в первую очередь с природой потребностей того организма, который пользуется данной знаковой системой для контактов со своим окружением.
   Крупнейший вклад в развитие теории знаковости был осуществлен в сфере семиотики – науки, поставившей изучение различных знаковых систем в центр своих интересов. В современной семиотике особенно ярко описать универсальность природы значения знаков на любом уровне организации живых организмов удалось немецкому исследователю Туре фон Юкскюллю в статье From Index To Icon (Uexkuell 1986). Его пример знаковости на уровне одноклеточного организма стал классикой семиотики и упоминается в работах крупнейших современных лингвистов-когнитологов.
   Т. фон Юкскюлль утверждает, что все знаковые процессы в живом мире имеют некоторое общее основание. Именно исходя из общей картины знакового процесса, он и предлагает выявлять специфику знаковой системы человека.
   В статье приводится основное положение о том, что для живого организма не существует мира, кроме мира его потребностей. Способность живого существа вычленять в своем окружении стимулы, на которые следует реагировать, абсолютно обусловлена системой его потребностей. Не существует стимула без предрасположенности реагировать на него. Более того, организмы различных видов обладают различно структурированными «мирами», постольку поскольку различно их устройство, их потребности.
   Динамика жизнедеятельности организма обусловлена двумя аспектами знаковости: индексальными и иконическими процессами. Иконичность или, можно сказать, изобразительность знака заключается в способности организма структурировать поле восприятия в соответствии с состоянием своей насущной потребности. В этом отношении мир, воспринимаемый одноклеточным существом – например, амебой – является для нее изображением ее насущной потребности.
   Индексальность заключается в способности организма воспринимать имеющийся образ мира как стимул, требующий моторной реакции для того, чтобы потребность была удовлетворена.
   На уровне животного мира индексальность и иконичность – неразделимые составляющие знакового процесса, которые только в некоторой степени меняют свое соотношение. Если, скажем, амеба голодна и воспринимает в своем окружении съедобный элемент, последует реакция – поглощение этого элемента. После этого способность амебы воспринимать что-либо как съедобное прекратится на некоторое время, пока у нее снова не возникнет потребность восполнить свой белковый баланс. То есть можно постулировать пространственно-временную динамику соотношения элементов иконичности и индексальности в знаковом процессе на любом уровне. Отметим здесь одну важную характеристику избирательного поведения живого организма: она состоит в обязательной стадийности состояний. Суть стадийного принципа взаимодействия живого организма со своим окружением заключается в том, что период активного взаимодействия или динамики чередуется с периодом статичного состояния, когда потребность удовлетворена. Четкая граница между статикой и динамикой с точки зрения обусловленности состояния организма определенной потребностью отличает знаковое поведение живых организмов от закономерностей, действующих в неживой природе (электромагнетизм, гравитация, радиация и проч.). Можно утверждать, что именно необходимость чередовать периоды статического состояния и активности ради самосохранения и является источником знаковых отношений в мире живых существ.
   Знаки являются в животном мире неотъемлемой частью физиологического процесса удовлетворения потребности, но они выделяются организмом как таковые. Если собаке покажут поводок, то она «обрадуется» и будет находиться в возбужденном состоянии еще некоторое время, даже если вы гулять с ней не пойдете – «обманете» ее.
   Сущность знаковости, таким образом, заключается в способности организма выделять в своих контактах с окружением некоторые параметры, которые сигнализируют о возможности/ невозможности удовлетворить соответствующие потребности, но не являются сами по себе средствами удовлетворения потребности.
   Здесь может возникнуть вопрос: что общего между амебой и разумным мыслящим человеком? Имеет ли вообще смысл говорить об универсальной природе знаковости для всех живых организмов?

1.2 Язык как средство моделирования опыта

   Для того чтобы понять своеобразие языка как системы знаков, рассмотрение человека в одном ряду с другими живыми существами является необходимым. Общесемиотическая теория знака дает нам возможность установить универсальный принцип знаковости в мире – решение проблем, связанных с необходимостью избирательно-дифференцированного отношения организма к своему окружению в процессе удовлетворения своих потребностей. В каком-то смысле мы можем говорить о том, что человек похож на амебу: и для амебы, и для человека действительность представляет собой знаковое отображение своих потребностей, позволяющее и амебе, и человеку строить свои контакты с окружающей средой в соответствии со своими насущными потребностями. Есть ли при этом качественное отличие между знаковой действительностью амебы и человека? Безусловно, есть.
   Отличия между амебой и человеком обусловлены как различием потребностей этих двух организмов, так и характером знаковой репрезентации этих потребностей. Выше мы уже говорили о том, что природа знака функциональна и отражает характер потребностей организма. Основной потребностью амебы является необходимость поглощения материальных элементов определенного типа из внешней среды для поддержания стабильности своего состояния и дальнейшего деления. В этом смысле ЗНАКОМ для амебы будет любое свойство ее материального окружения, сигнализирующее ей через воздействие на ее организм о возможности поглощения инородного объекта. Значение знака носит БЕЗУСЛОВНЫЙ ХАРАКТЕР и не зависит от действий самой амебы. Человек, в отличие от амебы, не просто пассивно и безусловно реагирует на знаки, воздействующие на его органы чувств, но творчески МОДЕЛИРУЕТ характер своего взаимодействия с окружением. Выявление принципиального отличия безусловной знаковости амебы и модельной знаковости человека и позволит нам определить своеобразие языковой знаковой системы.
   Для этого обратимся к близкому для человека животному – собаке. В отличие от амебы собака не только реагирует на сигналы из внешней среды, но и сама способна сообщать знаками о своих потребностях для решения насущных для нее проблем. Если собака голодна, то она будет или громко лаять, или совершать определенные действия, указывающие хозяину на ее состояние. Если собака с удовольствием обгладывает кость, а вы попытаетесь эту кость у нее отнять, то она громко зарычит на вас. Рык собаки – знак, значением которого будет предостережение по поводу дальнейших покушений на ее пищу. Рык позволяет собаке установить соответствие между ее потребностью спокойно догрызть кость и изменением во внешней среде – возникновением проблемы, состоящей в появлении препятствия для нормального удовлетворения ее потребности. Рык – сигнал, направленный на источник проблемы и сообщающий о готовности собаки защищать свою пищу, если проблема не будет устранена.
   Как знак рык обладает материальной формой (определенные звуковые колебания) и значением, которое состоит в установлении соответствия между потребностью собаки спокойно догрызть кость и возникшей в ее окружении проблемой. Рык является ОБРАЗОМ определенной проблемной ситуации, частью которого является решение самой проблемы: содержательным элементом рыка является предупреждение о возможном развитии ситуации (защита кости собакой).
   В чем состоит ОБРАЗНОСТЬ рыка собаки? Прежде всего, в том, что рык является средством изображения возможного развития ситуации в случае, если проблема не будет снята. Как знак-образ рык не обладает внутренней аналитической структурой, а воздействует на источник проблемы как непосредственный элемент сложившейся ситуации (он сигнализирует о готовности собаки предпринять более активные действия по защите своей пищи). Рык неотъемлем от самой проблемной ситуации: собака не будет рычать по поводу кости, которую вы ей планируете дать завтра, и тем более не будет предлагать вам подписать акт о взаимном ненападении.
   В отличие от простейших знаков-сигналов, характерных для низших организмов, таких как амеба, например, высшие животные пользуются образными знаковыми системами. Основной характеристикой знаков-образов является их внутренняя нерасчлененность с точки зрения структуры их значения. Знак-образ выполняет функцию непосредственного изображения возможного развития конкретной проблемной ситуации. Они употребляются как реакция на конкретную проблемную ситуацию и в принципе не могут быть использованы вне определенных условий внешнего окружения. Собака не будет танцевать перед вами для того, чтобы получить еду, если в данный момент она не голодна. Она не будет изображать голод, чтобы договориться с вами о том, чтобы и на следующий день у нее была бы еда или чтобы напомнить вам о том, что вы забыли ее накормить вчера.
   Выявленная нами природа образной знаковости животных позволит нам определить принципиальное отличие человеческого языка от рассмотренных выше знаковых систем. Собака может рычать по поводу возникшей в ее внешнем окружении проблемы для ее насущной на данный момент времени проблемы. Человек может сказать: «I will be busy all day tomorrow. Please try not to bother me then». В отличие от рыка собаки, данное высказывание не будет связано с конкретной проблемной ситуацией, которая препятствует человеку осуществить свою потребность в данный момент времени (момент говорения). Рык собаки, как мы уже видели, обладает двумя основными функциональными характеристиками в качестве знака: он внутренне не расчленен и он неотъемлем от условий внешней ситуации – он является изобразительным средством, позволяющим животному сигнализировать о желаемом развитии данной ситуации. Рассматриваемое нами высказывание обладает четкой внутренней структурой и никак не связано с внешней ситуацией на момент говорения. Значением данного высказывания будет МОДЕЛИРОВАНИЕ решения определенной проблемной ситуации в будущем.
   Почему человек способен моделировать проблемные ситуации и способы их решения, а собака не может сделать то же самое доступными ей знаковыми средствами? Потому что человеческий язык это не образная, а аналитическая знаковая система. Главным отличием рассматриваемого нами высказывания от собачьего рыка будет его внутренняя структурированность. Рассматриваемая артикуляторно-акустическая последовательность четко распадается на составные части, каждая из которых выступает в качестве элемента гипотетической ситуации. При этом ситуация не ИЗОБРАЖАЕТСЯ (рык как образ опасности для соперника), а МОДЕЛИРУЕТСЯ за счет членения свойств ситуации на стабильные комплексы. Так, в рассматриваемой нами последовательности есть элемент, который обозначает одушевленный субъект, идентифицируемый с человеком, произносящим эту последовательность – I. Рык собаки тоже является средством самоидентификации, но мы не можем сказать, что в нем есть элемент, моделирующий специфический объект – собаку как создателя данной знаковой последовательности. Далее, мы легко выделяем элемент, указывающий на то, что данная знаковая последовательность относится не к какой-то потребности, насущной для говорящего в момент произнесения, а относится к проблемной ситуации в будущем – will. Следующие элементы конкретизируют тип проблемы – be busy и уточняют период времени, который ограничивает актуальность моделируемой проблемной ситуации – all day tomorrow. Затем следуют элементы, включающие в проблемную ситуацию еще один субъект – Please try и определяют желательное для говорящего поведение данного субъекта – try not to bother me – в уже определенный период времени в будущем – then.
   Обратим сразу внимание на то, что некоторые из выделенных элементов смоделированной ситуации подвергаются дальнейшему членению с точки зрения их роли в определении свойств данной проблемной ситуации. Be busy распадаются на элемент, обозначающий определенное состояние – busy, и на элемент, обеспечивающий отнесенность данного состояния ко времени – be. All day tomorrow делится на три элемента, каждый из которых по своему уточняет период длительности моделируемой проблемной ситуации. Tomorrow выделяет определенный день в соответствии с тем, как моделируется последовательность дней по отношению ко дню, когда осуществляется произнесение данной знаковой последовательности; day указывает на время суток в выделенном дне (ср. all night), а all определяет длительность проблемной ситуации в указанное время суток (ср. half the day). Please try делятся на элемент, обозначающий вежливое отношение ко второму субъекту – please, и на элемент, обозначающий побуждение второго субъекта к попытке определенного действия – try. Not включает в модель ситуации отрицательное отношение к чему-то. To уточняет значение отрицательного отношения, введенного not, указывая на то, что отрицательное отношение направлено на действие bother. Me обозначает субъект речи как возможную жертву действия bother, а then вновь подтверждает актуальность периода времени, когда данная проблема может возникнуть.
   Мы видим, что данный знаковый сигнал, позволяющий человеку решить проблему, не связанную с конкретной ситуацией, в которой он находится, принципиально отличен от рыка собаки тем, что человек производит структурированные знаковые последовательности, которые обеспечивают возможность смоделировать проблемную ситуацию. Собака, пользующаяся образной знаковостью, способна через сигнал изобразить свое состояние и связанное с ним возможное развитие именно той ситуации, которая и обусловила появление данного состояния. Собака никогда не сможет попросить вас дать ей завтра корм на полчаса раньше обычного.
   Человек обладает возможностью решать проблемы, относящиеся не только к его сиюминутному состоянию, благодаря тому, что производимые им сигналы состоят из элементов, позволяющих ему представить любую проблему, относящуюся к его опыту, как модель, в которой все признаки проблемной ситуации будут распределены между отдельными элементами, представляющими различного рода объекты и происходящие с ними изменения. В нашем примере к объектам можно отнести говорящего субъекта (I, me), а также обозначения периода времени (all day tomorrow, then). К знакам, обеспечивающим выражение изменений, происходящих с объектами, следует отнести глагольные сочетания will be busy; please try not to bother.
   Итак, если знаковая система животных обладает образной природой и изображает определенные потребности животного, то знаковая система человека – язык – обусловливает его опыт моделями, в которых знаки систематизируют все свойства человеческого опыта, классифицируя их как объекты и изменения, происходящие с объектами.
   Мы также увидели, что языковой сигнал, в отличие от сигналов животных, легко членится на компоненты, которые выступают в качестве носителей стабильного набора свойств опыта и которые легко идентифицируются как таковые.
   Основная характеристика языкового сигнала, отличающая его от знаковых сигналов животных, заключается в том, что значение языкового сигнала состоит в представлении определенной потребности как ситуационной модели, состоящей из объектов и изменений происходящих с данными объектами в процессе их взаимодействия. Для того, чтобы предупредить коллегу о том, что на следующий день он будет занят, гипотетический герой нашего примера формирует последовательность языковых знаков, которая позволяет ему представить модель своего состояния на следующий день и выразить пожелание своему коллеге.
   То, что невозможно для собаки, оказывается возможным для человека за счет того, что языковой сигнал состоит из элементов особого рода, значение которых организовано таким образом, что человек способен преодолеть ограниченность знаков-образов типа рыка, шипа, урчания, виляния хвостом и т. д. и осуществлять с помощью знаков не просто изображение своих насущных в данный момент потребностей, но создавать модели своих потребностей и способов их удовлетворения. Данные элементы, позволяющие человеку моделировать свой опыт, мы и будем называть словами.
   Разработка теории слова как знака связана с именами Ч. Пирса и Ф. Де Соссюра. Еще в конце XIX века Пирс дал следующее базовое определение знакового отношения вообще: “A sign, or representamen, is something which stands to somebody in some respect or capacity. It addresses somebody, that is, creates in the mind of that person an equivalent sign, or perhaps a more developed sign. That sign which it creates I call the interpretant of the first sign. The sign stands for something, its object. It stands for that object, not in all respects, but in reference to a sort of idea, which I have sometimes called the ground of the representamen” (Pierce 1940).
   Следует отметить, что знаком, по терминологии Пирса «репрезентаменом», в человеческом языке могло быть и слово, и предложение, и знаковая последовательность любой степени сложности. Это отличает его взгляды от современной лингвистики, которая разработала более детальную и последовательную систему описания языковых знаков. Под «объектом» Пирс понимал не только отдельные предметы, но и комплексные ситуации опыта. Причем он подчеркивал, что «объект» представлен не как таковой (“in all respects”), а как конструкт некоторой мысленной репрезентации (“idea”/ “the ground of representamen”). «Интерпретанта» же – это динамический аспект существования значения, который в современной теории, как правило, называется «смыслом».
   Существенно то, что Пирс настаивал на обязательности связи между тремя составляющими знакового процесса: самим знаком, интерпретантой и объектом. Более того, он утверждал, что в знаковом процессе ни один из упомянутых компонентов не является самодостаточным и не может быть определен вне знакового процесса.
   Позицию Пирса и то влияние, которое она оказала на развитие современной семиотики невозможно оценить без учета более широкого контекста, в котором она зародилась, а именно без учета развития прагматического течения в философии.
   Основным положением прагматизма считается принцип целенаправленности мыслительной деятельности человека. Человек мыслит тогда, когда деятельность его сознания направлена к разрешению некоторой проблемы. Прагматисты утверждали, что мышление человека во всех областях: от приготовления завтрака до теоретической физики определяется его потребностями и теми проблемами, которые он способен сформулировать.
   Об общей обусловленности мышления человека его потребностями писали такие тесно общавшиеся с Ч. Пирсом ученые как У. Джеймс и Дж. Дьюи (Дьюи 1999; James 1987). И Пирс, и Дьюи считали, что мыслительный процесс осуществляется исключительно знаковыми средствами (Дьюи 1999). Но среди философов-прагматистов только Пирс попытался разработать общую теорию о знаковых системах.
   Именно в рамках семиотической традиции, заложенной Пирсом, возникла гипотеза, в соответствии с которой природа знака в человеческом языке связана с характером потребностей и проблем человека. На более общем уровне это говорит о том, что значение определяется потребностями того организма, который участвует в каком-либо знаковом процессе. Причем процесс этот всегда подразумевает определенный результат для организма, удовлетворение некоторой реальной нужды.
   Однако, в отличие от своих коллег-психологов Джеймса и Дьюи, Пирс был изначально более ориентирован на исследования в области логики и математики. В результате, его работы в области общесемиотической теории, до сих пор непревзойденные по размаху, по признанию многих исследователей, изобилуют неясностями и противоречиями. В этом отношении судьба идей Пирса – это скорее история их переработки, чем разработки.
   Например, одним из наиболее продуктивных понятий в семиотике можно считать понятие интерпретанты, которое соотносимо с разрабатываемым в лингвистике понятием смысла. Пирс полагал, что интерпретанта может представлять собой чувства, предрасположенность к поведенческой реакции определенного типа, но также и другое, иногда более сложное знаковое построение. Это предполагает способность отдельного знака реализовывать свое значение за счет участия в сложных, иерархически организованных знаковых комплексах.
   В качестве одного из параметров глобальной классификации знаков Пирс предложил использовать тип порождаемой интерпретанты. Однако сам Пирс выделял типы интерпретант на основе типов суждений, описываемых формальной логикой, а не на основе наблюдаемых знаков, используемых в реальном общении или жизнедеятельности организмов. В результате, большинство исследователей, использующих исходное определение знака, данное Пирсом, и ссылающихся при этом на его имя, даже не упоминают предложенную ученым классификацию знаков по типу интерпретанты (см., напр., Эко 1998; Morris 1950).
   Классификация знаков по принципу их отношения к объекту также претерпела значительное переосмысление в работах ученых XX века. Пирс предложил разделять знаки на индексальные, иконические и символические по способу отношения к объекту. По Пирсу, иконические знаки – это знаки, для функционирования которых существенно из сходство с обозначаемым объектом; индексальные знаки – это знаки, «причастные» объекту в пространственно-временном отношении; символические же знаки – это знаки, которые относятся к объекту за счет включенности в определенную систему правил, существующих в человеческом сознании.
   Исследователи-семиологи, занимавшиеся в первую очередь человеческим языком, зачастую отказывались от рассмотрения отношения знаков к объектам (или, как их еще называют, референтам). Например, У. Эко подчеркивал, что этот аспект по существу находится вне ведения семиотики: “… по сути дела, дисскуссии о референте не подлежат ведению семиологии. Те, кто занимается проблемой референта, хорошо знают, что символа из референта не выведешь, поскольку бывают символы, у которых есть референция, но нет референта (например, слово «единорог» отсылает к несуществующему фантастическому животному, что нисколько не мешает тому, кто слышит это слово прекрасно понимать, о чем идет речь; бывают также символы с разным значением, а референт у них один… два выражения, такие как «мой отчим» или «отец моего сводного брата», относятся к одному и тому же референту, хотя значения их не совпадают, они принадлежат разным контекстам и эмоционально окрашены по-разному» (Эко 1998: 50). Как можно видеть из приведенной цитаты, причина отказа семиологов от обсуждения этой проблемы на определенном этапе связана, по-видимому, с пониманием того, что объекты не существуют во внешней действительности сами по себе, а являются продуктами знакового моделирования/ отношения.
   В связи с этим, некоторые семиологи, например, Р. Барт, предпочитали модель, предложенную Ф. де Соссюром, который утверждал, что знаковое отношение принципиально двойственно по своей природе. Знак, по Соссюру, обладает «двоичной» природой. Он представляет собой связь между акустическим образом и некоторым комплексом дифференциальных признаков, образующих понятийную составляющую знака и отличающих его от других знаков (Соссюр 1977: 99). Соссюр предостерегал против наивной ассоциации знаков с объектами внешней действительности и считал, что лингвиста отношение знака к внешнему миру особо интересовать в принципе не должно (Соссюр 1977: 98–99; Соссюр 2001: 121).
   Однако теория Соссюра не предлагала никакого объяснения происхождению фиксируемых знаком признаков и их понятийного статуса. Более того, Соссюр не считал возможным исследовать сложные знаковые комплексы, представляющие реальность речевого общения. Его теория не давала никакого представления о том, как можно исследовать функциональную природу словесных знаков. Характерно, что последователи его концепции, тот же Ролан Барт, например, при исследовании реального речевого материала прибегали к понятию языковых метауровней, т. е. были вынуждены усложнять исходную «двоичную» схему (Барт 2000).
   Постепенно, вопрос об отношении знаков к «объектам», т. е. принципам взаимодействия организма с окружением, стал проясняться за счет значительного вклада биологов и антропологов в развитие семиотической теории. Их интересовала как общность всевозможных знаковых систем, так и параметры различий между ними, находящие соответствие в уровнях психической организации живых существ. Классификация отношений знаков к объектам, предложенная Пирсом, была переосмыслена как способ описания уровней знаковости, что дало толчок к дальнейшей разработке теории словесного знака.

1.3 Знаковая природа слова

   В предыдущем параграфе мы отметили, что основное своеобразие языковой знаковой системы состоит в том, что весь опыт человеческих контактов со своим окружением закрепляется в особого рода знаках – словах, позволяющих человеку классифицировать свой опыт, членя его на объекты и изменения, способные происходить с объектами. В основе данной возможности лежит способность человеческого воображения разлагать опыт на его составляющие и объединять их в стабильные комплексы свойств. Те комплексы свойств опыта, которые мыслятся как целостные единицы, тождественные сами себе и не изменяющиеся во времени, и являются объектами (I, table, tomorrow). Существование объектов обязательно предполагает существование изменений, которым данные объекты подвергаются во времени в процессе удовлетворения человеческих потребностей (go, eat, do). Знаковое представление опыта как образование моделей, основанных на взаимосвязи знаков-объектов и знаков-изменений, мы будем называть грамматикой. Отметим сразу, что в основе природы грамматических явлений лежит универсальное свойство живых организмов, о котором мы вели речь в начале этой главы.
   Для любого живого организма принципиально значимым является граница между статическими состояниями (исходное состояние для удовлетворения потребности или результат процесса удовлетворения потребности) и динамическими состояниями – изменениями, предпринимаемыми организмом ради удовлетворения потребности. Мы видим, что сфера знаков-объектов в любом языке (прежде всего, различные виды имен, особенно существительные) позволяют в словесных моделях опыта представлять как исходные условия для каких-то изменений, так и достигнутый результат. Эта знаковая сфера обеспечивает формирование грамматической модели пространства ситуации. Сфера знаков-изменений, представленная в любом языке прежде всего глаголами, позволяет моделировать изменчивый аспект опыта, стадию динамического преобразования исходных элементов пространства в результат какого-то процесса. Данная сфера знаков формирует грамматическое время в языковой модели реальности. Разделение времени и пространства, таким образом, следует рассматривать как следствие аналитической природы знаковости языковой системы, в которой подобным способом получает выражение стадийная природа взаимодействия человека с материальным окружением.
   Различие между значимыми единицами – объектами и значимыми единицами – изменениями лежит в основе структуры любого языка. Данное свойство человеческого воображения делает язык как знаковую систему значительно более творческой, чем образные сигнальные системы животных. Формируя две знаковые сферы – сферу объектов и сферу их изменений, человек получил возможность не только изображать свои потребности, но и аналитически моделировать их, что, в свою очередь, дало возможность человеку модифицировать способы удовлетворения своих потребностей, постоянно изменяя свое внешнее окружение в соответствии со все более усложняющимися знаковыми моделями удовлетворения своих потребностей.
   История возникновения языка до сих пор не изучена полностью. Нет единства мнений ни по поводу времени возникновения языка, ни по поводу конкретных форм первой знаковой системы, которую уже можно было бы считать языком. Вместе с тем, широко признанным считается тот факт, что возникновение языка теснейшим образом связано с формированием в человеческом воображении первых моделей опыта, которые позволили человеку мыслить о своих потребностях как о моделях его отношения с божествами. Язык как знаковая моделирующая система возникает в древнейшем религиозном обряде, превращающем определенную человеческую потребность (добычу пищи, например) в сложно структурированную модель, в которой выделяются отдельные компоненты – объекты: человек; зверь, которого надо поймать; божество, которое необходимо задобрить; а также те изменения, которые должны произойти с объектами для достижения желаемого результата (совершение заклинания, принесение жертвы и пр.). В недрах древнего синкретического обряда и зарождается знаковая система, качественно отличающая человека от животного и позволяющая людям совершенно иначе координировать свои действия при удовлетворении коллективных потребностей. С возникновением моделей, в которых насущные потребности структурируются как определенные отношения между человеком и божеством, человек переходит от образной знаковости к знаковости аналитически моделирующей, при которой отдельные знаки становятся элементами моделей гипотетических ситуаций. В таких моделях опыт закрепляется в форме знаковых образований, основанных на разделении знаков-объектов и знаков-изменений.
   В современной лингвистике значимость двух неразрывно взаимосвязанных знаковых сфер в формировании языковой системности была четко разработана Н. Хомским (Chomsky 1957). Именно с его именем связана теория так называемого «дерева» (tree-diagram). Н. Хомский обратил внимание лингвистов на то, что любая структурно-оформленная знаковая последовательность естественно делится на сферу влияния имени и на сферу влияния глагола. (Each sentence can be naturally organized into a noun-phrase (Np) and a verb phrase (Vp). Именно это деление на две ветви – ветвь значимости, связанная с именем и ветвь значимости, связанная с глаголом – и дало название данной диаграмме.
   Несмотря на то, что само определение знаковой последовательности как предложения в высшей степени формалистично, так как не связывает содержательность данной последовательности с ситуативными моделями, уходя в традиционный логицизм, сама констатация значимости первичного деления знаков на сферу имени и сферу глагола является существенным вкладом в развитие функциональной лингвистики.
   Рассмотрим, каким образом данное свойство языка как системы знаков определяет природу рассматриваемых нами компонентов языка – слов.
   Возьмем для анализа словарные дефиниции знака table и попытаемся выяснить, какие именно свойства данного знака позволяют нам рассматривать этот знак как слово, которое мы в самом общем виде определили как элемент, позволяющий человеку формировать знаковые модели собственного опыта. При наших наблюдениях мы искусственно абстрагируемся от того факта, что словари предлагают большое количество дефиниций для одного знака: данное явление будет рассмотрено в следующей главе. Оно никак не затрагивает основные качества слова как специфической языковой единицы.
   The Concise Oxford Dictionary предлагает следующую дефиницию: table – a piece of furniture with a flat top and one or more legs, providing a level surface for eating, writing, or working at, playing games on, etc.
   Webster’s New World Dictionary of the American Language имеет следующую дефиницию: table – a piece of furniture consisting of a flat top set horizontally on legs.
   Обе дефиниции фиксируют с помощью других словесных знаков ряд свойств человеческого опыта, которые представляются как определенная целостная единица. Прежде всего, попытаемся определить, какие именно свойства человеческого опыта представлены как компоненты значения знака table.
   Во-первых, обе дефиниции содержат элемент a piece of furniture. Данный элемент предполагает наличие в сознании человека словесной модели, описывающей жилище: человеческое жилье это определенная сфера опыта по обеспечению человеком комфортных условий для своей жизнедеятельности и защиты от неблагоприятных погодных условий. Для современного человека данная сфера опыта будет представлена моделью, элементом которой обязательно будет здание. Описание его внутреннего пространства будет предполагать наличие в здании целого ряда созданных человеком вещей, обеспечивающих ему удобство нахождения в этом внутреннем пространстве (furniture – the movable things in a room, apartment, etc. which equip it for living, as chairs, sofas, tables, beds, etc. Webster’s New World; furniture – the movable equipment of a house, room, etc., e.g. tables, chairs, and beds. The Concise Oxford). Таким образом, знак table наделен рядом свойств, относящих его к определенной сфере опыта – устройству человеческого жилья.
   Другим важным свойством дефиниции является то, что свойства человеческого опыта, закрепленные в знаке table, синтезированы в целостную единицу как нечто, существующее вне времени и не предполагающее изменений: в структуре дефиниции нет элементов, предполагающих изменение данного комплекса свойств во времени, следовательно, мы имеем дело с объектом.
   Дальнейшая конкретизация содержательности знака table осуществляется за счет включения в нее специфических свойств опыта человека, позволяющих четко определить функции данного знака в модели «жилище». Более наглядно эти свойства вербализованы в дефиниции из словаря The Concise Oxford: with a flat top and one or more legs, providing a level surface for eating, writing, or working at, playing games on, etc. В дефиниции отмечается, что объект – вещь, созданная человеком для обеспечения удобных условий для жизни в жилище (a piece of furniture) обладает определенными физическими свойствами (a flat top and one or more legs), которые человек использует для удовлетворения определенных потребностей (providing a level surface for eating,…). Как видим, физические свойства вещи в структуре значения знака-объекта являются следствием функционального отношения человека к своему окружению. Они полностью зависят от тех потребностей, которые человек стремится удовлетворить, моделируя свой опыт. Плоская поверхность и средства опоры не обладают значимостью сами по себе. Они входят в структуру данного знака не как свойства вещи, а как элементы ситуационной модели, в которой могут быть удовлетворены определенные человеческие потребности. Мы видим, что значение рассматриваемого нами знака не может быть описано иначе как набор свойств опыта человека, которые определяют роль данного знака в модели ситуации, обеспечивающей человеку удовлетворение определенных потребностей, связанных с обеспечением удобства в осуществлении определенных типов повседневной деятельности.
   Важным свойством значения знака table является его целостность. Знак выражает все выделенные нами свойства как единый комплекс. В материальном (акустико-артикуляторном) комплексе table мы не можем выделить отдельные элементы, которые бы выражали свойство «объект», или свойство «вещь, созданная человеком», или свойство «плоская поверхность» или свойство «принятие пищи» и т. д. Целостность значения, т. е. невозможность выделения формальных элементов, которые были бы способны выражать отдельные свойства опыта внутри рассматриваемого знака, является критерием определения слова. Если рассматриваемая знаковая единица может члениться на элементы, каждый из которых способен выражать определенные свойства опыта, формирующие ситуационную модель, мы имеем дело с единицей, большей, чем слово. Вспомним наш анализ последовательности I will be busy all day tomorrow.
   Таким образом, мы можем определить слово как знак, выражающий устойчивый комплекс свойств человеческого опыта, так что данный комплекс обеспечивает отнесенность слова либо к сфере знаков-объектов, либо к сфере знаков-изменений и определяет роль слова в оформлении ситуационных моделей опыта.
   Свойства человеческого опыта, выражаемые словесными знаками мы будем в дальнейшем называть категориями. Категории возникают в знаковой системе тогда, когда сознание обладает возможностью отрывать свойства опыта от непосредственных стимулов, поступающих к организму из внешней среды, и представлять эти свойства как гипотетические модели. Категориальность, таким образом, является важнейшим свойством языка, отличающим его от образно-репрезентативных знаковых систем животных. Категории являются компонентами содержательного плана словесных знаков; материальной формой существования категорий является языковая система.
   Категории существуют в отдельном слове постольку, поскольку данное слово обладает определенной ролью в оформлении модели опыта. Table обладает значением постольку, поскольку данный знак связан с моделью, в которой есть, в частности, элементы room, furniture, people who sit, eat, write, etc. in this room and who need a flat hard surface for putting plates on, etc. Иначе говоря, table имеет значение благодаря тому, что весь комплекс свойств человеческого опыта, представленный в данном знаке, предполагает совершенно определенный характер связи данного знака с ограниченным множеством других знаков языка. Эти знаки принадлежат как к сфере объектов, так и к сфере изменений: we can sit at a table; we eat at a table; we can push the table into a corner; but we cannot pour the table into a basin; we cannot spread it on toast; we cannot crumple it and throw it into a waste-paper basket.
   В связи с этим, следует отметить важнейшее свойство словесного значения: оно не существует как содержательная единица, характеризующее только одно слово. Данное качество связано с природой человеческого опыта, который представляет собой моделированные способы взаимодействия с внешним окружением. Слова закрепляют в памяти человека свойства, составляющие результат проецирования определенной потребности на внешнюю среду, и, соответственно, предполагают сложную модельную репрезентацию этих свойств, поскольку они фиксируют функциональное отношение человека к внешней среде. Слово интегрирует в себе определенные характеристики опыта, превращая их в целостное значение и закрепляя его таким образом в памяти человека. Очень важно отметить сразу то, что данная интегрирующая функция значения слова по отношению к опыту человека одновременно выступает и в качестве принципа внутрисистемной дифференциации знаков: отдельное слово обладает значимостью только при возможности встроить его в систему отношений с другими словесными знаками. Так, table способен обозначать «вещь, созданную человеком для определенных целей» (ср. элемент словарной дефиниции a piece of furniture), благодаря тому, что этот комлекс свойств будет обязательно представлен в других языковых знаках, прежде всего man как деятель, способный создавать что-то материальное, и make как основная характеристика изменений, которые человек способен осуществлять во внешней среде. Интересной в этом смысле является структура дефиниции первого значения слова make в The Concise Oxford. В ней четко прослеживается взаимосвязанность данных знаков на основе общности элемента опыта «вещь как материальный объект, обслуживающий определенную потребность». Показательно, что хотя сам знак man в данной дефиниции не присутствует материально, мы его (или любой другой знак, способный обозначать «человека как деятеля») легко можем поставить в позицию подлежащего в примерах, приводимых в данной дефиниции:
   Make – construct, create, form from parts of other substances (made a table; made it out of cardboard; made him a sweater).
   Таким образом, словесное значение, интегрирующее в себе ряд функционально значимых свойств опыта, обеспечивает человеку возможность творческого взаимодействия со своим окружением. Активное преобразование среды обитания и постоянное усложнение потребностей, безусловно, являются следствием возникновения грамматического аналитизма словесных значений, распределяющего различные аспекты потребностей между взаимообусловленными словесными знаками.
   Именно возможность смоделировать среду обитания в знаковой модели, позволившей представить отдельно пространство обитания как объект, отдельно человека-деятеля как объект, способный совершать изменения в данном пространстве, отдельно те изменения, которые могут быть произведены с элементами внешней среды, и, наконец, как отдельные объекты – преобразованные в соответствии с человеческими потребностями элементы окружения, и позволила человеку создавать материальные вещи и активно изменять условия своего существования и сами потребности. Столы, стулья, здания, дороги – все, что окружает современного человека, является результатом гипотетического моделирования возможной ситуации, связанной с насущной потребностью, с помощью словесных знаков. Так, стол как материальный предмет может быть создан человеком только тогда, когда в сознании его есть возможность выделить элемент внешней действительности a flat surface и спроецировать на него как ряд своих потребностей (еating, etc.), так и установить отношение между данным элементом и возможностями преобразования материальных объектов в целях оптимизации данных потребностей. Материальный стол как предмет внешней действительности возникает в результате знакового моделирования потребности на основе включения определенного свойства материального окружения (возможность плоской поверхности стабильно удерживать предметы) в определенную сферу деятельности человека. Именно такого типа моделирование является практически не доступным для животных. Именно поэтому материальная культура возникает в человеческом сообществе одновременно с развитием языкового сознания, а не предваряет появление языка.
   Определение слова как знака, обладающего целостностью значения, в том смысле, что оно является минимальным далее не членимым элементом ситуативной модели, позволяет нам сформулировать критерий, по которому можно определить различие между словом и единицами, меньшими, чем слово. Любое слово может быть отнесено либо к сфере объектов, либо к сфере изменений, причем значение слова четко определит роль данной единицы в моделировании определенных ситуаций опыта.
   Так, table, go, the, up, to, beautiful – благодаря комплексу интегрированных в каждом из этих знаков свойств человеческого опыта четко соотносятся с определенными ситуационными моделями. Table – это объект, принадлежащий к множеству «мебель» (модели опыта, относящиеся к сфере «жилище»); go – целенаправленное изменение состояния определенного объекта во времени; the – определенная роль объекта в структуре моделируемой ситуации с точки зрения говорящего; to – определенный характер отношения осуществляемого действия к объекту или действию (целенаправленность); beautiful – определенное свойство ряда объектов.
   В каждом случае мы можем установить две важных характеристики знака. Во-первых, это роль каждого из знаков в ситуативной модели. Это один из объектов, формирующих пространство ситуации (table), изменение, направленное на преобразование пространственных отношений (go), или различные свойства либо объектов, либо изменений (the, up, beautiful, to). Во-вторых, в каждом знаке мы способны выделить какие-то аспекты человеческих потребностей: возможность использования плоской поверхности для определенных действий (table), возможность осуществления целенаправленного и размеренного изменения состояния объекта (go), возможность установления соответствия чего-то определенному идеалу (beautiful), возможность выделения особого места чего-либо в предыдущем опыте говорящего (the), возможность установления наиболее значимого аспекта в структуре ситуации (up), возможность определения целенаправленности в структуре ситуации (to).
   Если мы рассмотрим такие элементы как, например, – er или – ment, то мы увидим, что, несмотря на то, что данные элементы также обладают значением в языковой системе, они не могут одновременно выражать обе рассмотренные выше характеристики знака, который мы способны определить как слово, т. е. как языковую единицу, способную выступать в качестве элемента ситуации (относясь либо к сфере объектов – noun phrase – либо к сфере изменений – verb phrase). Значение – er состоит в том, что во взаимодействии с другими элементами, данный знак способен образовывать единицы, обозначающие объекты определенного типа, в частности, одушевленный или неодушевленный объект, способный активно проявлять определенные свойства, обозначаемые элементом, предшествующим – er. Данное значение существует у элемента – er как возможность обладать значимостью в более сложной единице и не является достаточным для того, чтобы этот сегмент английского языка мог бы восприниматься как элемент ситуативной модели, представляющий либо объект, либо изменение, либо их свойства.
   Чтобы выполнить свою функцию, данный элемент должен быть частью словесного знака, обладающего целостным неделимыми значением. Lover или computer являются семантически неделимыми единицами. В структуре значения слова lover – a person in love with another (The Concise Oxford) мы не можем выделить – er как носитель самостоятельного, не зависимого от общего значения всего слова, компонента значения, которое бы давало возможность сегменту – er выступать в качестве элемента ситуации. Следовательно, в структуре слова lover мы не можем сказать, какой именно компонент данного знака обозначает человека, а какой компонент обозначает способность этого человека испытывать чувство привязанности к другому и т. д. Целостное значение слова lover не является механическим совмещением значений love и – er, поскольку план содержания этих двух единиц оказывается принципиально различным. Значение lover это качественно иная по отношению к существительному и глаголу love целостная единица, формирующая определенный объект в структуре конкретных моделей опыта. Существование целостного значения этого слова не возможно описать как результат присоединения к существительному или глаголу love компонента – er. Отметим здесь то, что в отличие от элемента love, который обозначает как определенный набор свойств человеческого опыта, характеризующий степень эмоциональной привязанности человека к чему-либо, так и определенный способ представления этого набора свойств в ситуации в виде либо существительного (his love), либо в виде глагола (I love you), элемент – er способен лишь указывать на определенный характер вхождения другого знака в словесную ситуацию (lover).
   Точно так же можно охарактеризовать и природу значения элемента – ment. Словарь так определяет одно из его значений: forming nouns expressing the means or result of the action of the verb (The Concise Oxford). Уже сама словарная дефиниция указывает на невозможность установления сферы опыта, к которой можно было бы отнести данный знак. Дефиниция подчеркивает отсутствие ситуативной самостоятельности значения данной единицы. Действительно, если мы рассмотрим категориальную структуру слова disarmament – the reduction by a State of its military forces and weapons (The Concise Oxford), то мы также убедимся в том, что данная единица не является простым добавлением автономного свойства «результат определенного действия» к структуре значения знака disarm – (of a State etc.) disband or reduce its armed forces (The Concise Oxford). В составе данного слова суффикс – ment не обладает автономной значимостью с точки зрения категориальной структуры объекта disarmament. Так, невозможно выделить отдельный компонент данного слова, который, например, выражал бы длительность, процессуальность, присущую данному знаку как слову, обозначающему определенное социально-политическое явление.
   Итак, если единицы большие чем слово обладают способностью членится на элементы, которые мы можем охарактеризовать как минимальные компоненты ситуативных моделей, характеризующих изменения, происходящие с объектами во времени, то единицы меньшие, чем слово, в принципе не способны выступать как отдельные составные части данных моделей. Ни – er, ни – ment сами по себе не способны употребляться как определенные единицы из сферы объектов или изменений. Их собственное значение является лишь потенциальной возможностью реализации определенного целостного словесного значения при условии включения данных элементов в языковые единицы, обладающие сложной организацией, но реализующие целостное значение с точки зрения их роли в формировании ситуативной модели опыта. Более подробно свойства и категориальная природа морфем – знаковых сегментов, меньших чем слово, рассматривается в Главе 8.
   Таким образом, если мы имеем дело с языковой единицей, которая не способна сама по себе выступать в качестве семантически целостного компонента определенных моделей человеческого опыта, мы имеем дело не со словом, а с его составной частью.

1.4 Денотативно-референциальная теория значения

   В данной главе мы ответили на ряд вопросов, посвященных природе языка и специфике слова как языкового знака. Прежде чем обратиться к более подробному анализу структуры значения слова, следует отметить, что существует принципиально другой подход к трактовке языкового значения.
   В основе данного подхода лежит общефилософское утверждение о том, что человеческое сознание способно фиксировать (часто употребляется слово «отражать») свойства объективной внеязыковой действительности, т. е. постигать мир в том виде, в каком он существует сам по себе вне творческой деятельности человеческого сознания, связанной с удовлетворением человеческих потребностей. Данная способность объясняется наличием в человеческом сознании логических структур, которые каким-то образом эквивалентны природе внешней действительности. Человек с его познавательными способностями противопоставляется другим живым существам, поскольку он обладает «объективным знанием», являющимся истинной картиной действительности.
   Важнейшей составной частью данного взгляда на характер взаимодействия человека с внешним окружением, актуальной для лингвистической теории, является априорная вера в то, что данная способность «отражать» природу вещей свойственна человеческому сознанию и находится за пределами языковой системы. Именно в связи с этим, в лингвистических теориях, основывающихся на данных методологических позициях, часто употребляются слова «экстралингвистические факторы» или «экстралингвистическая ситуация».
   Интересен подход к определению сущности словесного значения и определению слова как знака в рамках данного подхода. В основе определения слова как знака лежит утверждение о том, что слово как единица языковой системы способно указывать на определенный, сам себе равный, элемент внешней действительности (предметы, их свойства, явления, отношения действительности и т. д.). При этом под действительностью понимается нечто, находящееся вне языковой знаковой системы и вне человеческого сознания. Данный подход получил реализацию в формуле так называемого семантического треугольника.
   Вершинами треугольника являются акустическая форма слова; некоторое ментальное образование, которое, как правило, называется понятием, и обозначаемый объект (референт или денотат в разных терминологиях). Считается, что понятие, являющееся отражением существенных свойств объекта, определяет тот класс объектов внешней действительности, к которым может относиться данное слово.
   Происхождение треугольной формулы – результат слияния целого ряда теорий значения. Большинство этих теорий так или иначе связано с упомянутой выше философской традицией, предполагающей существование объективной, самоопределяющейся реальности вне человека. При этом предполагается, что познание этой действительности как таковой составляет предмет его мышления.
   Работой, внесшей значительный вклад в укрепление треугольной схемы, является книга Огдена и Ричардса “The Meaning of Meaning” (Ogden, Richards 1949). Эти авторы использовали треугольный рисунок, разошедшийся по всем учебникам мира.


   Огден и Ричардс задумывали свою работу как демонстрацию контекстуальной зависимости значения слов. В теории они отрицали прямую, непосредственную связь слов и объектов: “The root of the trouble will be traced to the superstition that words are in some way parts of things or always imply things corresponding to them… The fundamental and most prolific fallacy is in other words, that the base of the triangle given above is filled in”; и далее “A symbol refers to what it is actually used to refer to; not necessarily to what it ought in good usage, or is intended by an interpreter, or is intended by the user to refer to” (Ogden, Richards 1949: 15). Предполагалось, что связь между знаком и референтом, т. е. основание треугольника, – связь только потенциальная, реализующаяся в речи.
   Само это теоретическое положение значило очень много в период расцвета логического атомизма – жесткого варианта объективистской философии, который предполагает полную независимость референциальной способности слов от человеческой субъективности. Огден и Ричардс настаивали на речевой обусловленности значения, на системности употребления слов в речи, даже если они употребляются «неправильно» (“not what they ought to refer to in good usage”). Они считали, что референциальные возможности слов связаны с контекстом, т. е. комплексными ассоциациями, возникающими на основе опыта. Именно к этим ассоциациям и относился термин «референция» (Ogden, Richards 1949: 90).
   Такая исследовательская ориентация предполагает рассмотрение реального речевого материала, что авторы и пытаются сделать в своей работе, анализируя употребление ряда абстрактных существительных типа “meaning” и “beauty”. Однако их теория контекста основана на бихевиористской теории, которая ведет их к смешению образных знаков животного мира и символических знаков, которые использует человек, и, как это ни парадоксально, к объективизму.
   Так, в качестве примера «знаковой ситуации» Огден и Ричардс приводят поведение цыплят в отношении «невкусных» гусениц. Гусеницы, которые не нравятся цыплятам обладают определенным орнаментом. Раз попробовав съесть такую гусеницу и найдя ее «невкусной», цыпленок в следующий раз такую гусеницу даже пробовать не будет (Ogden, Richards 1949: 52–53). Эту ситуацию они и называют “sight-seize-taste context”.
   На основании этого примера Огден и Ричардс делают следующее обобщение: “This simple case is typical of all interpretation, the peculiarity of interpretation being that when a context has affected us in the past the recurrence of merely a part of context will cause us to react in the way in which we reacted before. A sign is always a stimulus similar to some part of an original stimulus and sufficient to call up the engram formed by that stimulus.” (Ogden, Richards 1949: 53).
   Можно видеть, что Огден и Ричардс видят знак как неотъемлемый элемент ситуации, вызывающий реакцию по индексальному, метонимическому принципу. Сформулированный ими принцип – это принцип условного рефлекса.
   При этом описание знакового процесса, в который вовлечен цыпленок, человеческим языком неизбежно представляет составляющие этого процесса как объекты – цыплята, гусеницы и т. д. Но цыпленок не способен выделить гусеницу как объект. Вряд ли цыпленок осознает, что визуальный раздражитель, который сигнализирует о невозможности удовлетворить потребность в пище, – это тоже гусеница, такая же, как и съедобная гусеница, только «невкусная».
   Говоря об усвоении слов людьми (и подразумевая, по-видимому, маленьких детей), Огден и Ричардс точно так же рассматривают слово как автономный знак, а объект как автономный объект: “… it is actually through their occurrence together with things… that symbols come to play that important part in our life which has rendered them not only a legitimate object of wonder but the source of all our power over the external world.” (Ogden, Richards 1949: 47). Исследователи никак не соотносят человеческий язык со способностью выделять, конструировать объекты. Получается, что столы, стулья, атомные бомбы, нуклеиновые кислоты существуют в мире сами по себе, а мы обретаем власть над ними, употребляя слова в их присутствии.
   Некорректность предлагаемой концепции видна уже на материале, рассматриваемом в самой работе “The Meaning of Meaning”. Перечисляя «каноны символического языка», которые Огден и Ричардс формулируют в своей работе, они пишут: “One Symbol stands for one and only one Referent”. Далее авторы раскрывают это положение: “When a symbol seems to stand for two or more referents we must regard it as two or more different symbols, which are to be differentiated” (Ogden, Richards 1949: 90). В качестве примера они приводят слово “top” в сочетаниях со словами “mountain” и “spinning”, предлагая считать знаки “top” в этих сочетаниях «разными символами» (Ogden Richards 1949: 91).
   Абсолютно очевидно, что эта логика основана на объективистском представлении об «отражательной» деятельности человеческого сознания. В соответствии с этим воззрением верхушка горы и волчок кажутся самоочевидно разными. Но ситуация сразу запутывается, если мы зададим себе вопрос, будут ли знаки “top” в словосочетаниях “the top of a mountain”, “the top of a hill” и “the top of a table” разными словами или все же одним. А знак “table”, относящийся к обеденному столу на одной ножке и письменному столу без ножек на монолитной опоре? Если же это разные «символы» со своими закономерностями употребления, то как объяснить систематическое использование одной акустической формы? На сколько «атомов» в таком случае распадается мир, как они все «держатся вместе» в человеческом сознании?
   Очевидно, что положение Огдена и Ричардса, выдвинутое ими в качестве «первого канона символического языка», не выдерживает критического применения. Референциальные возможности слов явно не определяются самоподобием объектов, образующих классы независимо от человеческого сознания. Данная теория никак не позволяет объяснить свойства словарных единиц и их системные связи.
   Также характерным для объективистского подхода образом Огден и Ричардс оговариваются, что они исследуют язык только в его «интеллектуальной» функции и оставляют «эмоциональное»/«оценочное» использование языка в стороне. Это стремление исключить «эмоциональный», «субъективный» компонент значения слова из исследовательской проблематики типично для работ в русле денотативно-референциальной теории.
   Посмотрим теперь, к каким методологическим затруднениям на уровне изучения словарного состава языка привело использование треугольной теории значения. Денотативно-референциальная теория столкнулась с двумя принципиальными вопросами, удовлетворительного ответа на которые в рамках данной методологии найти не удалось. Первый вопрос касается сущности «понятия» или «референции» в терминологии Огдена и Ричардса. Второй вопрос касается принципов соотнесения слов с элементами внешней действительности.
   В соответствии с представлением об отражательной деятельности сознания сторонники денотативно-референциальной теории полагают, что понятие – это набор признаков, необходимых и достаточных для определения сущности предмета (см. определения ПОНЯТИЯ в Большой Советской Энциклопедии и Лингвистическом Энциклопедическом Словаре). Эта формулировка существует еще со времен Аристотеля. Источником признаков, составляющих понятие, считается внешняя объективная действительность. «Понятие» в такой трактовке сильно отличается от того, что понимали под «референцией» Огден и Ричардс. Однако именно в таком виде – слово-понятие-предмет – треугольная формула вошла в широкий лингвистический обиход (Эко 1998: 49).
   При этом лексикологи быстро обнаружили, что за словами в большинстве случаев закрепляются семантические признаки никак не являющиеся «объективными» признаками класса предметов, к которому слово потенциально относится. Так, во многих работах в качестве примера слов, фиксирующих «оценочные» («культурные», «коннотативные») признаки, приводится слова типа woman или mother (Никитин 1983: 24; Лапшина 1998: 18; 23).
   Слово mother и его семантический потенциал в английском языке были очень подробно рассмотрены Дж. Лакоффом в одной из глав работы “Women, Fire and Dangerous Things” (Лакофф 1988). Так, семантическая структура слова mother в английском языке в определенный культурно-исторический период имело ряд ассоциаций прескриптивного характера (“good mothers devote time to bringing up their children”), социально-нормативного характера (“a typical mother is a housewife”) и т. п. Список таких категориальных составляющих получается открытым, а основания иерархии между «необъективными» признаками, с объективистской позиции, неясными.
   Столкнувшись с наличием подобных «эмоционально-экпрессивных» компонентов в составе значения слова, сторонники денотативно-референциальной теории разработали концепцию «денотативного ядра». Эта концепция предполагает, что семантическое содержание слова может быть четко разделено на две части – «предметно-логическую» и «эмоционально-культурную» (Ахманова 1969 статья «значение»; ЛЭС 1990 статья «лексическое значение»; Никитин 1997: 106; Уфимцева 2001: 95). При этом единственным «субъективным» параметром денотативного ядра признается его «обобщающий» характер (Уфимцева 2001: 92–93).
   Предметно-логическая часть семантических признаков (т. е. те признаки, которые являются объективными и существенными характеристиками обозначаемого словом класса объектов) и составляет денотативное ядро значения слова. Само название этого научного конструкта – «денотативное ядро» – предполагает, что признаки, входящие в это ядро, являются центральными для значения слова, а остальные признаки являются периферийными. Часто денотативное ядро отождествляют с понятием, под которым, как уже говорилось, имеют в виду набор необходимых и достаточных признаков некоторого класса предметов. Так, для слова mother «предметно-логическими» будут признаки female и parent (Никитин 1983: 24). Все остальные составляющие данного слова представляются сторонникам денотативно-референциальной теории «дополнительными», «преходящими».
   Посмотрим, однако, внимательнее на определение слова mother, которое можно найти в словаре Webster’s New World Dictionary: a woman who has borne a child; esp., a woman as she is related to her child or children. Безусловно, признаки female и having borne a child присутствуют в этой дефиниции. Однако стоит задать вопрос о том, по какому поводу сознание конструирует отдельный объект, обладающий признаками female и having borne a child. Ведь в английском языке нет, например, отдельного слова, фиксирующего признаки female и having got a university/college degree в качестве категорий, определяющих его семантическую структуру. Не существует в английском языке и отдельного слова с определяющими семантическими признаками female и having had her first menstruation.
   Очевидно, что признаки female и having borne a child как атомарные составляющие не являются определяющими для человеческого сознания при конструировании объекта mother. В словарной дефиниции нам указывается еще один признак – specific relation to her child or children, зависимый от признака woman. Relation в данном случае не подразумевает having borne <a child>, поскольку этот компонент значения подчеркивается отдельно.
   Relation указывает на весьма сложное функциональное отношение женщины к детям. Это становится явным при рассмотрении типичных употреблений слова mother. Так, выражение “She is a good mother” никогда не употребляется для того, чтобы обозначить удачный исход родов. Опять же, как указывает Джордж Лакофф, словосочетание a working mother не будет применимо к матери-одиночке, которая отдала ребенка на усыновление, а сама пошла работать (Лакофф 1988: 38).
   В словаре функциональное содержание отношения матери к ребенку остается в импликации. Оно является очень сложным и существует как часть модели социально-психологических связей в человеческом обществе. Однако очевидно, что этот тип связей и его значимость принципиально зависят от системы человеческих отношений, моделируемых языком.
   Известно, что в некоторых ситуациях словом mother будет обозначаться женщина, не рожавшая данного человека. Причем обозначение stepmother или adoptive mother совсем не всегда будет адекватным, особенно, если ребенок был усыновлен в младенчестве. Вряд ли можно полагать, что подросток, усыновленный в младенчестве, обращаясь к приемной матери, будет употреблять слово mother как сокращение для stepmother или adoptive mother, если только речь не идет о юридических вопросах усыновления.
   Сама возможность таких вариаций при употреблении слова mother указывает на то, что его семантическая структура является не «отражением объективной действительности», а частью модели определенной человеческой потребности. При таком положении дел признание «субъективности» как принципа «обобщения» в денотативной теории мало что объясняет. «Обобщенность» признаков female и having borne a child не позволяет нам объяснить, почему слово mother не распространяется на женщин, которые потеряли единственного ребенка в младенчестве. При этом женщина, которая вообще не способна родить, но воспитывают приемного ребенка, будет обозначаться словом mother.
   Для уяснения этого положения следует вернуться к слову table. И здесь, точно так же как и в слове mother, мы не найдем признаков, характеризующих этот предмет «как таковой». Очевидно, что eating or writing on – это функциональные характеристики, не являющиеся характеристикой стола «самого по себе». Они характеризуют стол относительно его роли в моделях удовлетворения человеческих потребностей и носят оценочный характер. Если письменный стол приходит в такое состояние, что за ним больше неудобно писать (ножки расшатаются или дерево, из которого сделана поверхность, треснет посередине), то этот объект будет обозначен как a bad/uncomfortable table и, по всей вероятности, зайдет речь о его замене.
   Физические параметры (flat surface и legs), от которых зависит функциональность стола, также совершенно «человекоразмерны». Характеристика flat – параметр относительный. То, что будет считаться плоским для одного рода деятельности, не будет таковым для другого рода деятельности. The flat top of the Table Mountain и the flat surface of a writing table имеют весьма сомнительные объективные сходства. На плоской поверхности Столовой Горы вряд ли удобно писать курсовую работу, а вот на плоской поверхности письменного стола ее писать удобно. Но в обоих случаях свойство flat подразумевает возможность для какого-то объекта (прежде всего человека) сохранять равномерность движения в пространстве за счет стабильного равновесия. Движения пишущего человека отличаются от движений идущего человека. Очевидно, что категориальная составляющая flat абсолютно зависима от природы человеческих потребностей и имеет только опосредованное отношение к внешней действительности.
   Legs как элемент семантической структуры слова table указывает нам на опору, которая делает данный объект устойчивым, но при этом с легкостью передвигаемым. Наличие ножек у обеденных и письменных столов позволяет человеку комфортно располагаться, помещая в свободном пространстве свои ноги. При этом table как предмет мебели человеком передвигается в соответствии с организацией жилого пространства. Именно поэтому «ножки» стола выделяются как отдельный признак. Столы, как правило, также являются симметричными, что связано с параметрами устойчивости их конструкции, но человеком данное свойство воспринимается как побочное, “фоновое”. Соответственно, этот признак словарями не выделяется. Таким образом, «существенность» приводимых словарем категориальных признаков определяется их отношением к человеческим потребностям.
   Если же еще вспомнить о том, что стол – человеческое изобретение и до того, как человек его создал, столов во внешней действительности не существовало, то поиск источника денотативного ядра окончательно упрется в специфику человеческой природы. Это особенно важно в связи с тем, что стол не возник в человеческом сообществе до возникновения языка.
   Можно видеть, что у денотативной теории нет аргументированного ответа на вопрос о природе и иерархии признаков, составляющих семантические комплексы, которые фиксируются словами. Даже те слова, которые обозначают объекты, воспринимаемые человеком как часть внешней действительности, по сути, фиксируют конструкты человеческого сознания. При анализе словарных дефиниций классических в языкознании и логике примеров мы показали невозможность выделить понятие как набор признаков, которые характеризуют объекты внешней действительности, существующие независимо от человеческого сознания.
   В денотативно-референциальной теории часто признается, что человеческое мышление, в первую очередь «дискурсивно-логическое», возможно только за счет существования языковой системы (ЛЭС 1990, статья «Язык и мышление»). Однако понятийные элементы представляются как отражение действительности, не зависимое от языковой системы. Предметно-логические составляющие семантической структуры слова мыслятся как относительно автономные слагаемые.
   При этом четко артикулированной позиции относительно того, как эти признаки существуют, в лингвистических работах данной традиции не содержится. Получается, что понятие – образование комплексное – закрепляется за одним словесным знаком. Но каким образом тогда сознание хранит признаки, составляющие тот или иной категориальный комплекс? Что представляет собой, скажем, признак flat в составе знака table и чем он отличается от значения, закрепленного за словом flat? Если же предположить существование независимого от языковой системы признака flatness в сознании человека, то каким образом возник в сознании этот признак, имеющий столь различные «физические» параметры в различных ситуативных моделях?
   Итак, главное неудобство денотативно-референциальной теории состоит в том, что она практически разрывает двустороннюю природу языкового знака, утверждая, что в человеческом языке за словесным уровнем существует автономный понятийный уровень, который оказывается чисто идеальной субстанцией, априорно определяемой как некий эквивалент всему, что существует во внешнем мире в качестве объективных, не зависимых от человеческого сознания сущностей. Далее в рамках данного подхода вопрос о природе значимости вообще не ставится, поскольку он определяется как «экстралингвистический фактор».
   В связи с этим возникает целый ряд вопросов, на которые данная теория не может дать четких ответов.
   Во-первых, каким образом человек оказался способным постоянно изменять условия своего существования и свои потребности? Если считать, что в основе значения слов лежат денотативные ядра, понимаемые как свойства, объективно присущие предмету внешней действительности, тогда единственным объяснением появления в окружении человека определенных предметов может служить его способность их правильно «отразить» и назвать. Иными словами, мы можем представить себе человеческую историю как путешествие человека по объективной действительности, в которой он, найдя стол как «объективный» предмет, правильно называет его и получает возможность им пользоваться. Далее, человек находит дорогу, на ней троллейбус, который привозит его к дому, в котором есть электричество и т. д. По пути он всего лишь правильно отражает то, что он видит, и дает всему подходящие номинации. Очевидно, что реальный исторический процесс, а также процесс познания проходили по другим сценариям, важнейшим компонентом которых была творческая деятельность человека, связанная с постоянной выработкой все новых знаковых моделей, направленных на оптимизацию способов удовлетворения его потребностей в соответствии с его прошлым опытом.
   Во-вторых, актуальным остается вопрос о способе существования мышления и понятий как особых субстанций. Если они находятся вне человеческого языка, то какова их материальная форма существования? Практически, денотативно-референциальная теория предлагает взгляд на мышление как на область деятельности чистого духа. Значительно менее мистическим представляется взгляд на мышление как на словесную деятельность, при которой, благодаря определенным свойствам памяти человека материальная сторона значимых единиц – хранимые в сознании акустико-артикуляторные комплексы – могут быть значительно редуцированы. В результате, человеку не нужно в процессе мышления, т. е. внутренней речи, полностью воспроизводить артикуляторные движения, необходимые для произнесения слов.
   Наконец, не ясно, каким образом отнесенность к внешней действительности может существовать у отдельного слова. Как это ни парадоксально, но теория денотативного ядра значительно больше подходит к описанию образных знаков, которыми пользуются животные. Так, у рыка собаки безусловно будет прямой денотат во внешней действительности – непосредственная ситуация, вызвавшая рык, вне которой рык будет в принципе не возможен. Но мы уже убедились в том, что прямая отнесенность данного знака к внешней действительности возможна только потому, что данный знак обладает образной, а не аналитической природой. Слова человека «Please be sure to put more plates on the table tomorrow» обладают значимостью не как образ ситуации внешней действительности – сфера будущего в данной фразе это модель человеческого планирования своего существования во времени, результат волевой целеустремленности, но никак не свойство внеязыковой действительности.
   Эти слова значимы постольку, поскольку представляют решение определенной проблемы в соответствии с определенной ситуативной моделью, позволяющей формулировать решение проблемы как действие определенного лица по отношению к определенным объектам. Именно благодаря отсутствию непосредственной связи у этой последовательности знаков с внеязыковой действительностью, она оказывается для нас значимой: мы соотносим ее с определенной словесной моделью опыта, существующей в нашем сознании. Языковая реальность, позволяющая человеку взаимодействовать со своим окружением гипотетична по своей природе. Усваивая язык как средство сохранения опыта в памяти, человек приучается к регулированию своего поведения в соответствии со словесными сценариями, в которых определяется характер взаимообусловленности динамических элементов ситуации и возможных результатов. При этом словесная природа причинно-следственных отношений в сценариях опыта делает их гибкими и позволяет человеку постоянно эксперементировать с собственным отношением к своему окржению. Ведь именно грамматическая природа языка позволяет человеческому сознанию разделять действие и объект как автономные элементы ситуации.
   Конечно, языковое моделирование осуществляется человеком по поводу его контактов с окружением, будь эти контакты связаны со стремлением к физиологическому комфорту или же с социальными отношениями. То есть знаковое событие всегда предполагает проблему во взаимодействии человека с окружением.
   Но проблемы в опыте современного человека всегда опосредованы знаковой системой настолько, что, как правило, не имеют прямой связи с влиянием окружения на сенсорную систему человека в данный конкретный момент. Так, слова “Please, be sure to put more plates on the table tomorrow” сигнализируют не о насущной проблеме, а о будущем состоянии дел, которое является частью определенной модели опыта.
   Если данное указание будет воспринято адекватно, то в указанный момент на столе появится больше тарелок, чем обычно. Но отношение данного указания к конкретному акту взаимодействия человека с окружением не носит отражательно-описательного характера и не привязано к конкретным объектам. «Завтра», могут решить использовать иной стол, чем использовали сегодня, однако просьба останется в силе. Тарелки, о которых идет речь, могут оказаться предметом выбора. Тот, кто накрывает на стол, может взять один сервиз вместо другого. Но это не меняет сути просьбы. Конкретные материальные элементы окружения человека только опосредованно включаются в «референцию» данного указания. Непосредственным же референтом данного указания является сама модель решения конкретной проблемы, возникшей перед организаторами обеда или ужина.
   В этом отношении теории Соссюра и Пирса оказываются взаимно дополнительными и, в совокупности, более последовательными, чем теория денотата. Пирс говорит о знаковом событии в целом. Настаивая на «троичности» знака, он, по-видимому, имеет в виду обязательное наличие проблемы, т. е. «повода», для знакового моделирования опыта. Ни один словесный знак не может реализовать свое значение вне конкретного комплексного знакового события, связанного с моделированием проблемной ситуации.
   Соссюр же, говоря о «двоичной» природе знака, имеет в виду, прежде всего, слова, которые не относятся прямо к конкретным случаям взаимодействия человека с окружением. Слова обладают только значением, т. е. системой ситуативно обусловленных связей с другими словами. Соотнести отдельное слово с предметом внешней действительности невозможно.
   В этом отношении следует критически относиться к идее о том, что значение слова можно «объяснить», указав на объект во внешней действительности. Невозможно объяснить ребенку значение слова «лев», ничего не рассказывая, а отведя его в зоопарк и показав ему на зверя в клетке, как это предлагал делать знаменитый философ Б. Рассел. Если ребенок не обладает основой языковой системы, у него нет никаких средств для того, чтобы соотнести звуковой комплекс «лев» с животным, а не со своим страхом, например.
   Таким образом, в целом, денотативно-референциальную теорию значения можно охарактеризовать как формалистическую в связи с тем, что наиболее актуальный аспект существования языковой системы – язык как средство удовлетворения человеческих потребностей остается вне сферы интересов данной теории.

Глава 2
Структура значения слова. Части речи и целостное значение слова

   В предыдущей главе мы выяснили, что слово представляет собой знак, материальной стороной которого является комплекс фонем – множеств артикуляторно-акустических свойств, обеспечивающих человеку возможность дифференцировать речевой поток и хранить в памяти свойства собственного опыта, закрепленные за определенными артикуляторно-акустическими последовательностями. Содержательной стороной слова, его значением и являются конкретные свойства человеческого опыта, закрепленные за данной материальной единицей, хранимой в памяти как набор артикуляторных движений и акустических ощущений. Мы вполне сознательно не рассматриваем вопрос о графических способах изображения слов, поскольку система письменных знаков является вторичной по отношению к артикулированной, произнесенной речи и как таковая не вносит ничего нового в основные принципы сосуществования двух аспектов словесного знака – его материальной формы как фонетического комплекса и его значения как комплекса категорий.

2.1 Определение категории. Родовая и интегральная категории в значении слова

   Выделение слова как знака, обеспечивающего человеку возможность моделировать свой опыт, позволило нам охарактеризовать язык как аналитическую моделирующую знаковую систему. В основе аналитической природы моделирования в языковой знаковой системе лежит специфическая только для человека способность представлять свой опыт в виде словесных цепочек. В предыдущей главе мы указали на то, что появление словесности как особого способа существования знаковой системы связано с общим для всех живых организмов свойством стадийного характера взаимодействия со своим окружением в интересах собственного выживания. Периоды покоя (статические периоды) сменяются периодами действия (динамики). Действие связано с удовлетворением потребности, а покой характеризует состояние удовлетворенности. При этом знаки, которыми пользуются даже высшие животные обладают нечленимой образной природой, то есть представляют целую ситуацию, соответствующую определенной потребности. Ни знаковые сигналы животных, ни структура их памяти не содержат отдельных единиц опыта, которые бы соотвествовали словам человеческого языка. Условно говоря, для животного «солнце/sun» и «светить/shine» не существуют относительно автономно друг от друга.
   Появление языкового аналитизма связано с возможностью человеческого сознания вносить дополнительную внутреннюю дифференциацию в знаковые коды собственных потребностей, разделяя опыт на сферу имени (объектов) и сферу глагола (изменений). В результате аналитического моделирования на основе систематизации свойств, полученных при взаимодействии с окружением и закрепленных в сознании в качестве словесных значений, формируются ситуативные модели, в которых объекты совершают изменения или подвергаются изменениям в процессе взаимодействия. Сама возможность создавать знаковые модели, состоящие из объектов и происходящих с ними изменений, обусловлена способностью человека к реконструкции в памяти свойств, характеризующих контакты человека со своим окружением, четко разделенных на знаки-объекты, представляющие стабильное пространство, и знаки-изменения, представляющие возможные преобразования в заданном пространстве для получения какого-либо результата. Данную способность мы будем называть категоризацией опыта, а категориями, соответственно, свойства человеческого опыта, закрепленные в словесных знаках.
   Подчеркнем сразу же основную природу категорий – они существуют только в языковой знаковой системе и обеспечивают языковым знакам такую природу значения, которая способна представить любую человеческую потребность как аналитическую (грамматически структурированную) модель, состоящую из слов. Это положение являестя принципиальным в связи с тем, что существуют различные определения категорий и сущности категоризации. Так, например, Джордж Лакофф и Марк Джонсон – ученые, имена которых связываются с когнитивным направлением в современной лингвистике, утверждают в начале обширной монографии, посвященной критике денотативно-референицального подхода к значению под названием «Philosophy In the Flesh. The Embodied Mind and Its Challenge to Western Thought»: «Every living being categorizes. Even the amoeba categorizes the things it encounters into food and nonfood, what it moves toward or moves away from.» (Lakoff, Johnson, 1999). В этом утверждении есть целый ряд неточностей, которые, к сожалению, характерны для современного нам состояния теории значения и подробный анализ которых поможет нам уточнить сущность категоризации и определить категории исключительно как характеристики языкового человеческого сознания.
   Во-первых, мы видим, что для Дж. Лакоффа и М. Джонсона любое избирательное поведение живого организма по отношению к своему окружению следует называть категоризацией (every living being categorizes). Можно было бы принять эту точку зрения, если бы ее противоречивость не проявилась бы в следующих предложениях. Авторы с легкостью характеризуют отношение амебы к своему окружению как процесс категоризации предметов, которые встречает амеба (the amoeba categorizes the things it encounters). Это серьезная неточность, поскольку допускается способность для амебы сначала встречать вполне конкретные предметы (the things it encounters), которые уже присутствуют в самом контакте амебы с окружением как воспринимаетмые предметы. А затем амеба классифицирует эти предметы (the things it encounters) как пищу и не-пищу (into food and non food). Подобное рассуждение затрудняет возможность установить сущность и природу категорий. Авторы представляют процесс безусловной знаковой реакции простейшего организма на химические свойства материального окружения не как процесс наложения определенных свойств окружения, преобразованных в знак – сигнал, необходимый для выживания, на соответствующее состояние организма (потребность в пище), а как классификацию предметов на определенные разряды (food and non-food). Как мы уже показали в предыдущей главе, для амебы не может быть знакового содержания, которое бы соответствовало модели the things it encounters – просто потому, что для амебы не может быть реальности, в которой присутствуют предметы (the things) и отдельно возможность их встретить (encounter). Более того, содержание знакового воздействия определенных элементов материальной среды на амебу, стимулирующих ее активное продвижение к потенциальной пище и ее поглощению, нельзя приравнивать к слову food. Авторы понимают это и поэтому добавляют к своему рассуждению поясняющее предложение «what it moves toward or moves away from». Здесь возникает парадокс: либо на языке амебы (очень похожем на английский) значением слова food будет комплекс what it moves toward, то-есть, food is destination (something one moves toward), либо структура значения данного знака для амебы должна быть описана как-то по-другому.
   Парадоксальность данного рассуждения обусловлена тем, что авторы предлагают распространять явление категоризации на все знаковые системы в живой природе. Но именно из-за этого шага и возникает серьезная неточность, которая сразу же проявляется в рассуждении ученых: они сами моделируют процесс взаимодействия амебы со своим окружением так, как будто бы амеба обладала грамматическим аналитическим словесным сознанием и могла отделять свои изменения в пространстве (encounter) от различных и значимых с точки зрения этого различия для ее природы характеристик окружения (the things), далее объединяя их в классы food и nonfood. Мы также видим, что применение слова food невозможно для характеристики восприятия амебой потенциальной пищи. Ведь содержанием знака является и химическое воздействие на мембрану, и раздражение, и вызванное им движение к той части окружения, которая может быть поглощена, а также и само поглощение и переработка. Мы видим, что содержанием знака является здесь вся безусловная реакция организма в целях удовлетворения потребности. Она не членится на отдельные элементы (движение к чему-то; что-то, что можно поглотить; желание поглотить что-то). Использование слова категоризация применительно к амебе искажает сущность знакового процесса и препятствует более точному определению специфики языка как особой знаковой системы, характерной только для человека.
   Итак, основным различием в знаковом поведении человека и амебы в ситуации, когда потребность в пище делает необходимым переход организма в стадию активности, следует считать то, что для амебы в структуре ситуации, открывающей возможность для удовлетворения необходимости в пище, не будет границ между компонентами eat и food, а для человека эти границы естественны. Вот дефиниции слова eat из The Concise Oxford Dictionary: 1.take into the mouth, chew, and swallow (food); consume food; take a meal (COD, 1990, 370). Структура данной дефиниции, с одной стороны четко указывает на связь между словесными знаками eat и food в английском языке, а с другой стороны, она проводит и границу между областью значения каждого из этих знаков в одной и той же ситуации: eat это динамическое свойство, изменение (take, swallow, consume); а food это набор статических свойств, вовлеченных в изменение, но отдельных от него (food is what people and animals eat – определение из Collins Cobuild (CCAED, 2006, 561) или food – a nutritious substance, esp. solid in form, that can be taken into an animal or a plant to maintain life and growth (COD, 1990, 457)). Отметим, что именно разделение знаковой модели удовлетворения голода на знаки-объекты (прежде всего, food) и знаки изменения (прежде всего, eat) и позволяет человеку проецировать свои потребности в прошлое и будущее – то, что невозможно для любого другого животного. На основании этого деления и возникает грамматика – то есть, гипотетический способ моделирования потребности как отношения знаков-объектов и знаков-изменений, образующих основу для любой ситуации, характеризующей специфически человеческий способ удовлетворения потребностей. Именно благодаря данной специфической форме кодирования опыта в языковых знаках человек может сказать I will eat the rest of this food tomorrow, а животное – нет. Мы будем называть категоризацией, таким образом, способность человеческого сознания закреплять свойства опыта в виде грамматических структур, основанных на разделении статических свойств опыта, формирующих в языке сферу объектов или сферу пространства (представленную знаками-именами), и динамических свойств, формирующих сферу изменений, представленных знаками-глаголами. Маркированную в структуре значения слова принадлежность к сфере объектов (сфере пространства) или сфере изменений (сфере времени) мы будем называть родовой категорией слова. Специфика и количество родовых категорий в конкретном языке и дает нам представление о грамматическом строе данного языка. Родовая категория, как мы это увидели в случае со словами eat и food является каркасом целостного значения слова, определяя его место в гипотетической словесной ситуативной модели.
   Помимо элементов значения в рассматриваемых нами словах eat и food, которые обеспечивают им определенную роль в словесных последовательностях, представляя одно слово как глагол (изменение, реализующее меру времени в ситуативной модели), либо как существительное (объект, формирующий элемент ситуативного пространства), мы также можем выявить в них еще один содержательный компонент. Этот компонент фиксирует в каждом из этих слов определенный аспект человеческой потребности. Так за словами take into the mouth, chew, and swallow в дефиниции eat мы распознаем характерную способность человека, которая обеспечивает ему возможность утоления голода. Также и в дефиниции food такие компоненты как nutritious; maintain life and growth сигнализируют о связанном с этим словом комплексом свойств, представляющих потребность в восполнении жизненных сил. Такие свойства опыта, закрепленные за отдельным словесным знаком и объединенные единой знаковой формой, мы будем называть интегральной категорией. Интегральная категория – это воплощение в словесном знаке каких-то аспектов природы человека.
   Следовательно, целостное значение любого слова в языке мы будем рассматривать как взаимосвязь двух категорий – родовой и интегральной. Родовая категория представляет собой синтаксический аспект значения слова, определяя его место по отношению к другим словам в словесной последовательности. Анализ родовых категорий в языке даст нам представление о грамматическом строе данного языка и дает нам возможность классифицировать слова как части речи (элементы, из которых языковое сознание формирует ситуации). Интегральная категория – это объединенное в отдельном слове комплексное человеческое переживание, представляющее какой-либо аспект потребностей, заставляющих человека взаимодействовать с себе подобными и со всем своим окружением. Анализ интегральных категорий покажет нам, каким образом изучаемый язык систематизирует человеческую природу и позволяет человеку управлять своими потребностями, одновременно обеспечивая их удовлетворение.

2.1.1 Категориальная природа слов-объектов и слов-изменений. Существительное и глагол

   Значение любого словесного знака, относящегося к категориальной сфере объектов, определяется в языковой системе двумя факторами:
   родовая категория такого слова представляет какой-либо аспект человеческого опыта как стабильный пространственный элемент и, одновременно, содержательность данного пространственного элемента устанавливается через его связь с определенным ограниченным количеством знаков-изменений, прежде всего, глаголов. Интегральная категория закрепляет за отдельным словом комплексное переживание, обусловленное конкретной потребностью человека.
   Мы уже отмечали, что для понимания природы языковой знаковости исключительно важно учитывать деление свойств опыта в человеческом сознании на две категориальные сферы – сферу объектов и сферу изменений. Суть этого деления состоит в том, что категориальная природа любого объекта определяется системным, заданным характером его связи с определенными изменениями, и, наоборот, любое изменение является таковым постольку, поскольку оно осуществляется определенными объектами или происходит с ними. Не существует языка, состоящего только из знаков, характеризующих стабильные комплексы свойств опыта, только из существительных. Точно так же невозможно представить себе язык, в котором существовали бы только знаки, отражающие динамический аспект человеческого опыта – изменения во времени (глаголы). Взаимообусловленность двух знаковых сфер лежит в основе как содержательной стороны любой языковой системы в целом, так и в основе значения каждого отдельного языкового знака. Данная особенность характеризует то, каким образом человек создает для себя аналитические знаковые модели той реальности, в которой он живет. В отличие от образных систем, составляющих реальность для высших животных, человек живет в мире, в котором существуют объекты, подвергающиеся постоянным изменениям. Соответственно любая категория, рассматриваемая нами отдельно, существует как содержательная связь нескольких знаков, объединяющих их в определенную модель человеческого опыта.

   Отмеченная нами выше в словарных дефинициях соотнесенность слов eat и food свидетельствует о взаимообусловленности категорий в языковой системе. Словарь указывает на ситуативный характер значения обоих знаков, а вводя прямые или косвенные отсылки в структуре дефиниции глагола на соответствующее существительное и, наоборот, помещая в дефиницию существительного соответствующий глагол, словарь показывает, что содержание глагола eat возможно только при включении его в определенную знаковую структуру, важнейшим элементом которой будет объект, так или иначе представляющий связь с обозначаемым изменением (food или любое другое имя, которое можно определить с помощью этого слова = any type of food) и, наоборот, food обладает значимостью только в связи с ситуативной обусловленностью его существования глаголом eat. Такие связи, выявляемые при наблюдении над словарными дефинициями следует считать ассоциативной основой словесных ситуативных моделей, в целом представляющих языковую модель реальности. При рассмотрении любой дефиниции существительного мы сможем выявить присутствие в дефиниции связи с какими-либо глаголами и, наоборот, дефиниции глаголов всегда будут содержать отсылку к определенным существительным как компонентам значения. Подчеркнем, что подобные структуры дефиниций не следует трактовать как эквивалентность значения одного слова группе других слов. Мы уже определили структуру значения слова как комплекс двух категорий: родовой, обеспечивающей синтаксическую оформленность слова, и интегральной, объединяющей в слове комплексное внутреннее переживание, порождаемое потребностью. Словарные дефиниции – это попытка представить категориальную сущность слова как знака в форме, которая отлична от той формы, которую данные категории получают в языковой системе. Это следует всегда учитывать при работе с лексикографическим материалом. Родовая категория проявляется в характере синтаксических связей слова – то есть, в типах связей в конкретных высказываниях. Словарная дефиниция не может воспроизвести все многообразие синтаксических возможностей слова (eat или food, например), поэтому в дефиницию могут включаться иллюстративные примеры, а в структуре дефиниции более или менее успешно будет представлена общая характеристика словесных ситуаций, для которых актуально использование определяемого глагола или существительного. Именно поэтому прямая или косвенная отсылка в дефинициях глагола к дефинициям существительного и наоборот является неотъемлемой чертой словарных дефиниций этих классов слов. Граница между объектом и изменением внутрисистемна. Это значит, что eat обладает значимостью потому, что есть объект food, и наоборот; что sun обладает значимостью потому, что есть изменение shine, и наоборот. Родовые категории существительного и глагола являются взаимообусловленными внутри системы и формируют базу словесного ситуативного мышления.
   Интегральные категории также могут быть лишь с определенной степенью успешности описаны косвенно с помощью других слов – ведь они закрепляют за конкретным словом то, что принадлежит человеческим переживаниям, сложному комплексу ощущений, обусловленных потребностью. Так, вряд ли можно считать, что ряд глаголов take, chew and swallow из дефиниции eat воспроизводят с точностью характер ощущений, закрепленный за этим знаком. Если мы попробуем заменить eat в конкретных реальных высказываниях типа we took out time and ate slowly на we took out time and took, chewed and swallowed slowly, то мы почувствуем, что характер ситуации существенно изменился. Скорее всего, такой контекст будет обусловлен ситуацией, в которой возникают трудности с процессом, который можно было бы обозначить словом eat. Не случайно наиболее характерным контекстом для комбинации chewing and swallowing будет ситуация, связанная с проблемами при приеме пищи (chewing and swallowing problems/difficulties; trouble chewing and swallowing). Вряд ли и замена eat в словах Христа из Евангелия от Матфея, когда он обращается к апостолам, говоря “Take and eat; this is my body”, на “take, chew and swallow”, может быть воспринята как естественное и близкое по значению выражение. Дело в том, что интегральная категория гораздо конкретнее и богаче по содержанию, чем любая словесная формула. По отношению к интегральной категории слово является образной единицей, закрепляющей в памяти комплекс психо-физиологических переживаний, порождаемых конкретной потребностью. Устойчивые ассоциативные связи между глаголами и существительными, которые мы будем находить в словарных дефинициях, будут обусловлены как внутрисистемной языковой природой границы между именем и глаголом, так и взамиообусловленностью комплексов ощущений, представленных различными словами, но составляющих аспекты единой потребности (eat и food как знаки, представляющие потребность в пище).
   Выделенная нами вазимообусловленность объектов и изменений с точки зрения их значения может быть представлена в словарных дефинициях лишь косвенно, поскольку словесное описание значения, как мы уже показали выше всегда условно и степень его точности может существенно колебаться. При этом мы всегда можем установить данную взаимообусловленность.
   Рассмотрим существительное mountain. The Concise Oxford предлагает следующую словарную дефиницию: «a large natural elevation of the earth’s surface rising abruptly from the surrounding level; a large or high and steep hill». Как комплекс свойств, которые не изменяются во времени в структуре данного знака, mountain представляет собой знак-объект. Значение данного знака формируется целым рядом свойств человеческого опыта, которые выступают в качестве интегральной категории за счет того, что определяют соотнесенность данного знака с определенным опытом человека, обусловленным потребностью в удобном передвижении в материальной среде. Так, свойство «крутое возвышение на земной поверхности», представленное элементами дефиниции a natural elevation of the earth’s surface, a steep hill, существует в сознании как элемент языковой системы постольку, поскольку данное свойство предполагает определенную модель опыта, в которой человек-деятель – man – осуществляет определенный тип изменений, а именно перемещения по местности. Данные перемещения представлены множеством глаголов движения. Основной тип движения, осуществляемого человеком, представлен в сознании как горизонтально направленное изменение положения движущегося объекта по поверхности, которая представляется плоской. Ground присутствует как элемент дефиниций такого знака как walk, причем важнейшим составляющим элементом значения ground является протяженно-горизонтальное качество поверхности. Оно так или иначе представлено во многих дефинициях ground во всей его семантической структуре: bottom, base, an area, и т. д. Вряд ли вызовет сомнение и то, что горизонтальная направленность движения по земной поверхности существует как мотивирующий принцип, закрепленной в знаках go и move. Start moving or be moving from one place to another (элемент дефиниции go в The Concise Oxford) или go or pass from place to place (элемент дефиниции move в том же словаре) четко отражают горизонтальную направленность движения человека как важнейшую его характеристику. Passing from place to place, going from Petersburg to Paris представляются нам как изменения в горизонтальном, а не вертикальном направлении.
   В данных знаковых моделях перемещения человека по земной поверхности знак mountain представляет комплекс свойств, препятствующих нормальному осуществлению горизонтально направленного перемещения. Целый ряд элементов дефиниции mountain позволяет нам выделить свойства, передающие переживание, которое можно было бы обозначить как «препятствие для горизонтально-направленного перемещения»: rising abruptly from the surrounding level; a large elevation; a large and steep hill. Достаточно посмотреть какие качества опыта характеризуют включенные в структуру дефиниции знаки abruptly и steep, чтобы убедиться в этом. Abrupt – sudden or unexpected; uneven; steep, precipitous. Steep – sloping sharply; almost perpendicular. Таким образом, мы видим, что существование знака mountain в языке обусловлено его конкретной ролью в репрезентации человеческого опыта, связанного с перемещением по земной поверхности. Сознание выделило ряд свойств местности, которые препятствуют успешному движению человека. Данные свойства интегрированы в сложно-организованное значение, в первую очередь представляющие устойчивый комплекс переживаний, по отношению к которому mountain выступает в качестве образной единицы. (seeing, coming to something abrupt, large, steep, etc.). Эта единица становится существительным, благодаря родовой категории, которая в словарной дефиниции задана ее синтаксической структурой (an elevation rising…, a hill). При этом структура словарной дефиниции с легкостью разворачивается в ситуативную модель на основании связи mountain – climb, которая явно не представлена в словарной статье. Условно данную минимальную модель можно выразить последовательностью man climbs mountains.
   Таким образом, слово mountain обладает значением постольку, поскольку в сознании носителей языка присутствует модель определенного типа опыта, связанного с преодолением препятствий для перемещения человека по земной поверхности. Значение данного слова не является результатом воздействия на сознание какого-то объекта, находящегося во внешней действительности. Оно представляет собой целостный комплекс свойств человеческого взаимодействия с внешней действительностью, представленный как вневременная единица, соотносимая в сознании с определенными действиями, представленными, в частности знаком climb, и предпринимаемыми человеком по поводу определенной потребности – целенаправленного движения (climb – ascend, mount, go or come up, esp. by using one’s hands.). Словарь в дефиниции climb пытается воспроизвести переживание, связанное с необходимостью преодоления препятствия для движения (ascend, mount by using one's hands). В том же словаре: ascend – move upwards, rise – возвращение к элементам дефиниции mountain; mount – ascend or climb (a hill) – то же самое. Здесь мы не будем останавливаться на отдельной проблеме – перекрестном определении одних и тех же слов. Главное для нас на данном этапе – удостовериться в том, что в основе существительного mountain и глагола climb лежат интегрированные переживания, связанные с одной и той же потребностью, что делает эти слова ассоциативно близкими, а граница между их значениями обусловлена различием родовых категорий, представляющих один комплекс переживаний как объект (интегральная категория – контакт с серьезным препятствием в естественном для человека движении), а другой как глагол (интегральная категория – способность преодоления особыми усилиями серьезного препятствия в естественном для человека движении). Взаимообусловленность пары mountain – climb, таким образом, имеет такую же природу, как и взаимообусловленность пары food – eat.
   Мы видим, что «объект» и «изменение» не присутствуют в словесных знаках как отдельные компоненты опыта, которые легко описать другими словами и выделить в словарной дефиниции. Принадлежность слова к сфере объектов или сфере изменений, составляющих основу для любой дальнейшей семантической дифференциации словесных знаков, обусловлена скорее организующим принципом комбинирования свойств опыта на основе представления их в сознании либо как комплексов, не подверженных изменчивости, либо как комплексов характеризующих изменчивость того, что выражено знаком из противоположной семантической сферы.
   Рассмотрение словарных дефиниций показывает, что определить «объект» или «изменение» как единицы, независимые друг от друга невозможно. Данный факт свидетельствует о том, что категориальное противопоставление семантических сфер «объекты» и «изменения» не является отдельным свойством опыта, характерным для какой-то сферы человеческой деятельности и каких-то особых потребностей, а представляет собой универсальный способ кодирования опыта в словесных знаках. В этом отношении категориальное деление знаков на объекты и изменения является базовым принципом существования языковой знаковости вообще, по отношению к которому любые конкретные категориальные образования являются реализацией одного из способов представления свойств опыта – либо в виде знаков, представляющих его статический аспект (объекты), либо в виде знаков, выражающих динамизм человеческого взаимодействия со своим окружением (изменения).
   Здесь необходимо рассмотреть то, каким образом деление слов на части речи отражает специфику данного базового категориального противопоставления, лежащего в основе языковой значимости. Центральными единицами в выделенных двух семантических сферах будут, соответственно, существительные и глаголы. В основе значения любого существительного лежит обязательная категориальная связь с определенным множеством глаголов. Сочетания climb a mountain; go to the mountains; see a mountain воспринимаются как естественные, поскольку отражают рассмотренную выше категориальную структуру слова mountain и позволяют нам четко идентифицировать данные сочетания как элементы словесной модели определенной области человеческого опыта. Такие же сочетания как tune a mountain; drink a mountain; endorse a mountain вызовут сложности в установлении их содержательности. Они нарушают рассмотренную нами категориальную структуру значения слова mountain, потому что глаголы drink, tune, endorse не содержат в своих значениях элементы переживания, относящиеся к сфере опыта «характер движения по земной поверхности».
   Следует отметить, что категориальная природа словесных значений изучена недостаточно глубоко. Если бы мы обладали полным пониманием того, каким образом свойства опыта формируют целостность значения каждого языкового знака и, одновременно, определяют связь данного слова с другими словами языка, мы сами могли бы создавать искусственные языки, которые были бы столь же эффективными средствами общения как языки естественные. Однако ни в сфере искусственного интеллекта, ни в области создания искусственных языков человек пока не смог создать знаковую систему, обладающую такими же возможностями моделирования, какие присущи естественным языкам.
   Основная трудность состоит в четких критериях выделения и описания категорий. Для разработки детального описания языковых категорий необходим подробнейший анализ словесных моделей, которыми человек пользуется для решения проблем своего бытия. Лингвистика пока только выходит на уровень осознания модельной и словесной природы человеческого сознания, так что четкая теория, описывающая систему категорий как компонентов словесных значений – дело будущего.
   Вместе с тем, наблюдая структуры словесных дефиниций, мы можем сделать некоторые выводы. Так, в случае с рассматриваемым нами словом mountain, мы можем констатировать, что семантическая природа объекта, обозначаемого этим словом, определяется комплексом свойств, характеризующих определенное человеческое переживание по поводу конкретного контакта с материальной средой. Помимо выделенного нами комплекса «препятствие для горизонтального перемещения по земной поверхности», мы можем выделить компонент значения, обозначающий высокую степень, серьезность данного препятствия: a large elevation; a large or high and steep hill. Данный компонент значим для слова mountain постольку, поскольку в языке существует слово, также обозначающее переживание, обусловленное контактом с препятствием для горизонтального перемещения по земной поверхности, но при этом в нем нет признака высокой степени данного свойства. Это слово hill. В The Concise Oxford ему дается следующая дефиниция: a naturally raised area of land, not as high as a mountain. В структуре дефиниции hill отсутствуют такие элементы как abrupt, large, steep, при этом отмечается семантическая близость данного знака к слову mountain. Таким образом, дифференциация значений двух данных слов определяется значимостью для данной сферы человеческого опыта степени сложности препятствия. Данное наблюдение показывает нам, что хотя оба слова – mountain и hill – обладают целостностью значения, значение слова mountain можно соотнести со значением слова hill по степени интенсивности качества: «сложность препятствия». Данная категориальная структура выявлена нами в результате наблюдений над ролью слова mountain в определенной модели человеческого опыта, обобщенно обозначенной нами как схема категориальной соотнесенности man climbs mountains и противопоставленностью слов hill и mountain.
   Проведенный анализ показывает, каким сложным процессом является выделение и описание категориальной структуры словесного значения. Однако очевидным является важнейшее качество природы языковой категориальности: категории как компоненты значения слова существуют как системные элементы внутри языка. Их структура определяется спецификой моделирования человеческого опыта и отражает определенные функциональные свойства контактов человека со своим окружением. Так, англоговорящий субъект будет способен отличить hill от mountain не потому, что во внешней действительности вне человеческого сознания существуют эти два качественно отличных друг от друга объекта, обладающие объективно присущими им характеристиками, не зависящими от человеческих потребностей (т. е. внеязыковыми). Человек, глядя на определенные черты пейзажа распознает в них a hill or a mountain потому, что в его сознании существует два слова, закрепляющих определенный опыт контактов человека со свойствами земной поверхности как два объекта, отличные между собой степенью интенсивности свойства «препятствие», а также являющиеся элементами словесных моделей, определяющих типы действий человека по отношению к этим двум, синтезированным сознанием объектам.
   В то время как глаголы и существительные можно охарактеризовать как слова, составляющие основу языкового кодирования свойств опыта, в любом языке существуют слова, относимые к другим частям речи. Здесь представляется уместным рассмотреть в самых общих чертах их категориальную структуру и место в словесных моделях, представляющих человеческий опыт как комбинации объектов и изменений.

2.1.2 Категориальная природа слов, относящихся к семантическим сферам объектов и изменений

   Основным семантическим отличием всех остальных слов от существительных и глаголов является то, что их значимость определяется как отношение либо к существительному, либо к глаголу, которое состоит в указании на определенное свойство либо объекта, либо изменения. Данные свойства представляются как элементы моделируемых ситуаций, а не как компоненты целостных значений знаков-объектов и знаков-изменений. Эта способность человеческого сознания к усложнению моделей опыта, основанных на противопоставлении объекта и изменения, является еще одним фактором удивительного творческого потенциала человеческого сознания по сравнению с сознанием животного.
   Таким образом, если основу плана содержания языковой системы составляет взаимообусловленность существительного и глагола в распределении свойств опыта по ситуативным моделям, то вокруг данной основы – семантического каркаса языка – существует целый ряд категориальных отношений, формирующих семантические сферы как объекта, так и изменения. Наиболее показательным типом словесного знака, определяющего структуру сферы существительного, будет прилагательное. Наиболее характерным словом сферы глагола будет наречие. Родовыми категориями в структуре значений данных слов будут свойства, обеспечивающие четкий характер их смысловой отнесенности к определенным множествам существительных или глаголов соответственно.
   Рассмотрим словарные дефиниции нескольких прилагательных. В данных случаях мы также искусственно упрощаем структуру значения, рассматривая его как единичный, целостный категориальный комплекс. Проблема сосуществования в структуре одного словесного знака нескольких вариантов целостного значения будет рассмотрена в следующей главе.

   Beautiful – delighting the aesthetic senses (a beautiful voice);
   Suspicious – prone to or feeling suspicion;
   Wavy – (of a line or surface) having waves or alternate contrary curves (wavy hair);
   Sour – having an acid taste like lemon or vinegar, esp. because of unripeness (sour apples).

   Все дефиниции имеют общую структуру. Основным элементом каждой дефиниции является причастие, функция которого состоит прежде всего в том, чтобы указать на связь каждого из этих знаков с определенными объектами. Причастие или другое прилагательное в начале каждой дефиниции маркирует особую синтаксическую функцию определяемого слова, указывая на его подчиненный характер. Мы видим, что данные дефиниции принципиально отличны от структуры рассмотренных нами выше словарных дефиниций существительных и глаголов. Причастие в начале дефиниции, собственно, и маркирует родовую категорию слова – свойства, прежде всего, прилагательного. Прилагательные обеспечивают выделение определенных качественных характеристик объектов за пределы целостных, неделимых комплексов свойств, составляющих сами объекты. Данный аспект языковой системы вовсе не является чисто формальным элементом грамматики. Это важнейший инструмент сознания, обеспечивающий человеку способность аналитического моделирования природы объектов, что, в свою очередь, обеспечивает ему возможность изменять свойства предметов в своем окружении в соответствии со словесными моделями, в которых объекты обладают определенными свойствами, представленными в сознании как отдельные знаковые единицы.
   Мы также видим, что в структуре значения каждого из рассматриваемых слов помимо родовой категории, определяющей роль слова в синтаксической последовательности, присутствуют и элементы, в которых мы можем установить попытку словаря передать специфическое человеческое переживание – то, что мы называем интегральной категорией и что мы уже наблюдали в дефинициях существительного и глагола: an acid taste because of unripeness; waves or contrary curves; feel suspicion; delight, aesthetic senses. Если мы отделим этот компонент от рамочной структуры дефиниции, в которой мы видим организующую роль родовой категории, мы вряд ли сможем с легкостью распознать частеречную принадлежность определяемого слова.
   В основе значения любого прилагательного лежит родовая категория, обеспечивающая слову возможность обозначать свойство какого-либо объекта в структуре словесной ситуации. Условно мы можем обозначить данную категорию как следующую формулу: «способность объекта обладать определенным свойством». В словарных дефинициях она выражается причастными фразами типа having…, feeling…, expressing…, causing…, shaped … и т. д. Помимо родовой категории в структуру значения каждого из рассмотренных нами слов входит интегральная категория, оформляющая в качестве свойства какое-либо психо-физиологическое переживание, связанное с человеческими потребностями
   Таким образом, значение любого прилагательного состоит из родовой категории, обозначающей специфический тип свойства объекта, значимый для человеческого опыта, и интегральной категории, конкретизирующей качественное содержание данного свойства.
   Такая семантическая структура характерна для всех слов, входящих в сферу объектов. Различия в их частеречной принадлежности обусловлены принципиальными отличиями в функциональной природе родовой категории, обеспечивающей связь данных слов с существительными.
   Так, если основной функциональной характеристикой любого прилагательного будет обозначение какого-либо свойства, являющегося значимой в данной ситуации характеристикой объекта с точки зрения его внутренней природы, то для артикля the (самого частотного слова в английском языке) основа значения заключается в определении роли объекта по отношению к предыдущему опыту говорящего.
   The – denoting one or more persons or things already mentioned, under discussion, implied, or familiar.
   Как видим, словарная дефиниция данного слова организована подобно словарным дефинициям рассмотренных прилагательных. Очевидна и неточность дефиниции: в такой дефиниции не очень четко выявляется основная родовая характеристика этой части речи – выражать свойство объекта. Ведь формулу denoting one or more persons already mentioned можно отнести и к какому-нибудь слову-объекту (he; they; etc). Родовая категория в этом слове представлена как его способность каким-то образом характеризовать свойства объекта. Вместе с тем, качество обозначаемого свойства принципиально отличается от свойств обозначаемых прилагательным. В данном случае объект характеризуется не с точки зрения природы внутриприсущих ему свойств, а с точки зрения его роли в предыдущем опыте говорящего. Интегральная категория «способность объекта относиться к предыдущему опыту говорящего» конкретизирует данное отношение как присутствие объекта в предыдущем опыте. Комбинация этой же родовой категории с осознанием новизны или незначительности объекта для предыдущего опыта представляет структуру значения слова a – неопределенного артикля.
   Точно так же организована структура значения всех остальных частей речи, входящих в сферу объекта. Их родовые категории определяют то, каким образом данные слова характеризуют различные по функциональному типу свойства объекта, которые значимы для формирования словесных моделей опыта. Функциональные разновидности родовых категорий – значимых свойств объектов, получающих знаковое воплощение за пределом комплекса свойств в целостной структуре объекта – существительного, дает нам представление о семантической природе частей речи, оформляющих сферу объекта.
   Прилагательное обозначает способность объекта обладать каким-то свойством, характеризующим его качественное своеобразие.
   Артикль обозначает способность объекта определенным образом относиться к предыдущему опыту говорящего.
   Местоимение обозначает способность объекта определенным образом относиться к говорящему в моделируемой ситуации.
   Мы здесь не ставим задачу описать все многообразие типов родовых категорий, формирующих семантическую сферу объекта. Для понимания структуры значения всех слов данной сферы необходимо четко представлять себе, что их основной характеристикой является обозначение способности объекта обладать какой-либо характеристикой. Как компонент значения этих слов обозначение способности объекта обладать какой-либо характеристикой является категорией постольку, поскольку данная способность отражает тот или иной функциональный аспект природы объекта по отношению к моделируемому опыту человека и обеспечивает для каждой группы слов, реализующих определенную родовую категорию, вполне специфический тип связи с определенными множествами существительных. На основании функционального своеобразия родовых категорий мы способны различать прилагательные, артикли, местоимения, числительные, которые образуют парадигмы слов, обеспечивающих знаковое выражение различных по качеству свойств объектов.
   Сфера изменений организована в соответствии с тем же принципом. Центром данной сферы выступает глагол, категориальная значимость которого, как мы уже видели в предыдущем параграфе, определяется различными функциональными типами соотнесенности с определенными группами слов-объектов, существительных. Наиболее характерной родовой категорией для сферы изменений будет указание на определенный способ осуществления изменения. Словари четко фиксируют присутствие данной категории у наречий – слов, наиболее ярко представляющих специфику словесных знаков, оформляющих сферу изменений.
   Well – in a satisfactory way.
   Thankfully – in a thankful manner
   Данная категориальная структура наречий – родовая категория «определенный способ осуществления изменения», представленная формулой in a … way/manner, и интегральная категория, указывающая на определенное психо-физиологическое состояние, которая представлена в данном виде дефиниций с помощью соответствующего прилагательного, – является настолько закономерной, что абсолютное большинство наречий не получают в словаре отдельных словарных дефиниций.
   Помимо слов, обеспечивающих усложнение семантической структуры объектов и изменений за счет обозначения их значимых свойств в виде отдельных знаков, мы также выделяем слова, обозначающие определенные типы отношений между различными объектами и изменениями в ситуативных моделях опыта. Эти слова обозначают отношения между различными объектами, изменениями, а также между объектами и изменениями в том случае, если объект и изменение в определенной ситуативной модели не выступают в качестве категориального единства «объект, совершающий изменение или подвергающийся изменению». Данное образование представляет собой основу любой модели опыта, и как таковое было нами рассмотрено выше на примере категориальной формулы man climbs mountains.

   Рассмотрим дефиницию предлога at в The Concise Oxford:
   At – expressing position, exact or approximate (wait at the corner; at the top of the hill; met at Bath).

   Структура дефиниции и примеры свидетельствуют о том, что данный знак обеспечивает определенный тип направленности ряда изменений на определенные объекты. Слово at указывает на то, каким образом объект определенного типа (место в окружении человека) может соотноситься с определенным действием, которое не является для данного объекта затрагивающим его изменением. Родовым категориальным значением at, таким образом, следует считать установление роли объекта в качестве пространственного условия для какого-либо изменения или другого объекта в словесной ситуации. Интегральной категорией данного предлога является способность объекта полностью определять пространственный параметр изменения или пространственную характеристику друого объекта (muscles at the back of the thigh). At выступает как важный элемент систематизации опыта, обозначающий специфическое свойство изменений или объектов – их связанность с определенным местом в моделируемой ситуации. Данное значение at обеспечивает вхождение слов, обозначающих объекты, в семантическую сферу изменения или другого объекта в качестве одной из характеристик способа осуществления действия.
   Рассмотрим еще несколько дефиниций предлогов.
   From – expressing separation or origin, followed by a person, place, time, etc., that is the starting-point of motion or action, or of extent in place or time (rain comes from the clouds; repeated from mouth to mouth; dinner is served from 8; from start to finish).
   In – expressing inclusion or position within limits of space, time, circumstance, etc. (in England; in bed; in the rain).
   Of – connecting a noun (often a verbal noun) or pronoun with a preceding noun, adjective, adverb, or verb, expressing a wide range of relations broadly describable as follows: 1. origin, cause, or authorship (paintings of Turner; people of Rome; died of malnutrition).
   Сразу оговоримся, что в данных примерах, как и в предыдущих случаях, мы пока не рассматриваем структуру и природу вариативности значений одного слова. Мы абстрагируемся от этого важного свойства языковых знаков, которое будет рассмотрено в следующей главе, поскольку оно не является принципиальным для уяснения характера категориальной структуры отдельного слова.
   Во всех примерах мы видим, что общей чертой значения рассматриваемых нами слов является их способность определять специфические функции слов, обозначающих объекты, в качестве элементов либо сферы объекта (paintings of Turner; people of Rome), либо сферы изменения (died of malnutrition; is in England; comes from the clouds). Следует отметить, что предлог to, единственный в английском языке, способен обозначать специфические функции не только объектов, но и изменений, когда они становятся элементами, расширяющими и усложняющими семантический каркас моделируемой ситуации, задаваемый подлежащим и сказуемым (need to see).
   Родовой категорией этих знаков является обозначение способности объекта или изменения выступать в качестве элемента семантического усложнения сферы объекта или сферы изменения в процессе развертывания моделируемой ситуации. При этом интегральной категорией каждого предлога будет выражение способности вступать в конкретное иерархически структурированное отношение – часть значимых для человека свойств взаимодействия с окружением: место осуществляемого действия (met at Bath); отправной пункт движения (rain comes from the clouds); место нахождения (in England); принадлежность (paintings of Turner); целенаправленность (rose to go).
   Сходное значение обнаруживают союзы – слова, обозначающие принципы соотнесенности однотипных элементов ситуации в целостной модели. Родовой категорией союза является обозначение способности таких элементов ситуации быть соотнесенными друг с другом определенным образом (white and brown bread; buy and sell; ready though unwilling). Интегральной категорией будет функционально-оценочный характер соотнесенности, который обозначается союзом (равнозначность свойств, как в примере white and brown bread, или их противопоставленность, как в примере ready though unwilling).
   На основании всех рассмотренных нами закономерностей существования значения у словесных знаков можно сделать следующие выводы.
   Прежде всего, значения у слов существуют как единство родовой и интегральной категорий, которые отражают значимые для человека свойства его опыта контактов со своим окружением в процессе удовлетворения своих потребностей. Категории существуют благодаря дифференцированной словесной знаковой системе и составляют план ее содержания. Основу категориальности составляет возможность человека представлять свой опыт как ряд моделей, описывающих объекты и изменения, которые объекты могут совершать в себе и в других объектах. Родовые категории обеспечивают возможность существования аналитического распределения характеристик опыта между знаками в виде синтаксически взаимообусловленных единиц. Родовые категории дают возможность человеку моделировать реальность, в которой предметы и процессы могут осознаваться отдельно друг от друга за счет противопоставления временного и пространственного аспектов опыта. Интегральные категории позволяют словам выступать в качестве образов комплексов ощущений, обусловленных человеческими потребностями. Они закрепляют в знаковой системе ценные для человека свойства контактов с окружением, которые необходимо закрепить в памяти.
   Слова, обозначающие стабильные комплексы свойств опыта, не зависящие от времени, и слова, обозначающие те изменения, которые могут осуществляться данными стабильными комплексами свойств, составляют основу языковой системы. Значения слов-объектов и значения слов изменений оказываются взаимоопределенными. Категории, образующие их значения, существуют как связи между определенными знаками-объектами и знаками-изменениями, позволяющие человеку создавать модели целенаправленной деятельности, систематизирующие его контакты с окружающей средой.
   Любой объект как словесный знак существует постольку, поскольку он представляет собой элемент определенных моделей динамического взаимодействия человека со своим окружением по поводу решения определенных проблем (пример с определением значимости слова mountain). Иначе говоря, объекты в языке существуют как результат или источник изменений, а изменения как функции объектов. В этом и состоит взаимоопределенность категориальных структур данных знаков. Можно утверждать, что данная взаимоопределенность является источником формирования категорий.
   Следующий важный вывод, который мы можем сделать, состоит в том, что по своей категориальной структуре словесные знаки делятся на два типа. К первому типу мы относим слова-объекты и слова-изменения, образующие семантическую основу любой модели опыта. Наиболее характерными представителями данной группы являются существительные и глаголы. Они в совокупности отражают и закрепляют в человеческом сознании наиболее значимые компоненты опыта, превращая его в аналитические модели «объект – изменение».
   Ко второму типу мы относим слова, обеспечивающие семантическое усложнение аналитических моделей опыта за счет обозначения существенных свойств объектов или изменений, а также обозначения определенных условий осуществления изменений или определенных отношений, структурирующих элементы ситуативной модели. Категориальная структура значения слов второго типа, наиболее характерными представителями которых являются прилагательные, наречия, предлоги и союзы, состоит из родовой категории, указывающей на характер отношения, обозначаемого словом, к определенным объектам или изменениям, и интегральной категории, наполняющей обозначаемое отношение специфическим функционально-оценочным содержанием. Более подробно природа интегральной категории и ее связь с родовой категорией рассматривается в следующих главах.
   Важно также отметить то, что значение отдельного словесного знака никак не связано с материальной действительностью непосредственно. Категории существуют на основании дифференциации слов – акустико-артикуляторных комплексов и закрепляют опыт определенного языкового коллектива. Значение отдельного слова не существует вне данной языковой системы как некоторое отношение между знаком и каким-то элементом внешней действительности. Как мы уже установили в предыдущей главе, знак может быть знаком лишь при условии, что его содержание выражает какой-то аспект потребности того организма, который пользуется данной знаковой системой.

2.2 Референциальная теория структуры значения. Семы и коннотации

   Вопросы структуры значения слова, которые получили освещение в данной главе в русле функционально-семиотического подхода, имеют долгую историю. Средоточием разногласий по поводу структуры значения слова можно считать попытку разграничить категориальный состав слова на семы и коннотации, т. е. на основные составляющие и побочные, дополнительные. При этом, в основе господствующей традиции лежит априорное утверждение о том, что категории в человеческом языке способны отражать свойства явлений действительности в их истинной сущности.
   Под термином «коннотация» в разных исследовательских школах понимаются принципиально разные по статусу составляющие категориальной структуры слова. В работе Connotation and Meaning (Garza-Cuaron 1991) испанская исследовательница Беатриц Гарза-Куарон описывает эволюцию этого термина в области языковедческой проблематики от средних веков до середины двадцатого века.
   Для вопросов, рассматриваемых в данной главе, особо важны два типа разделения категорий, входящих в структуру слова, на основные и побочные. Во-первых, с эпохи средних веков термин «коннотация» иногда относят к разделению «субстанциальных» и «грамматических» элементов значения слова (Garza-Cuaron 1991). Причем последние могут рассматриваться в качестве «прибавки», «надстройки» над основным, «субстанциальным» значением. В современной лингвистике этот взгляд в общетеоретическом плане практически не имеет сторонников. Однако такая трактовка родовых частеречных категорий нередко встречается в лексикологии и морфологии по отношению к отдельным классам слов.
   Во-вторых, термин «коннотация» употребляется для разграничения «референциальных»/«когнитивных» компонентов значения слова и «эмотивно-оценочных». Опять же, употребление термина коннотация характерно для тех работ, в которых «когнитивные» семы, т. е. признаки, считающиеся обобщением объективных свойств реальной действительности, представляются как «основа» значения слова. Эмотивно-оценочные характеристики слова при этом описываются как «дополнительные элементы». Данное положение характерно для денотативно-референциальной теории значения, которую мы обсуждали в предыдущей главе.
   В современной лингвистике, как отечественной, так и зарубежной, классическая денотативно-референциальная теория значения более не считается приемлемой методологической основой для разработки вопросов лексической семантики (см., например, Lakoff, Johnson 1999; Лапшина 1998). Однако исследовательские стереотипы, выработанные за несколько десятилетий популярности этой теории, весьма устойчивы. В частности, описания «эмотивно-оценочных» характеристик словесного значения как маргинальных элементов в структуре значения слова до сих пор широко распространены.
   Мы рассмотрим поочередно обе обозначенные попытки описания категориальной иерархии в структуре слова. На наш взгляд, обе концепции игнорируют природу слова как элемента языковой системы, обеспечивающей категориальное членение опыта человека. Рассмотрение этих концепций позволит нам четче очертить ту проблематику, которая определяет поиски современной лингвистики в сфере описания структуры значения слова.
   В современной лексикологии, особенно в трудах отечественных исследователей, особое внимание уделялось проблеме разграничения лексического и грамматического значений слова. Как в старых, так и в новых лингвистических словарях можно найти отдельные определения лексического и грамматического значений (см., например, Ахманова 1969, ЛЭС 1990).
   Однако большинство определений оказываются чрезвычайно формальными. Так, например, Лингвистический Энциклопедический Словарь определяет грамматическое значение как «обобщенное, отвлеченное языковое значение, присущее ряду слов, словоформ, синтаксических конструкций» (ЛЭС 1990, статья «грамматическое значение»). В соответствии с этим представлением о грамматическом значении в отечественной лингвистике такие слова как предлоги и союзы рассматривались как «служебные слова», т. е. «лексически несамостоятельные слова», противопоставляемые «знаменательным словам» как грамматические единицы лексическим единицам.
   Лексическое же значение в свою очередь определяется как значение «вещественное», «эмпирическое» (Кацнельсон 2002: 94), «отражающее действительность в ее предметах, действиях, качествах или свойствах» (Ахманова 1967, статья «знаменательный»).
   Но, как справедливо указывает О. С. Ахманова в работе «Очерки по общей и русской лексикологи», многие лексические единицы также обладают в высокой степени обобщенным, отвлеченным значением (Ахманова 1957: 67–68), те же thing, related, be, more и т. п. В этом отношении затруднительно говорить о большей «отвлеченности» значения слов in или albeit по сравнению со словами somewhere или related.
   О. С. Ахманова в свою очередь предложила максимально формализованный подход к разделению «лексического» и «грамматического» значения: «грамматическое значение – это не просто значение отношения. Это значение отношения, выраженное как неосновное, как дополнительное, как лишь сопровождающее основное или лексическое значение. …Значение отношения, следовательно, является грамматическим, если оно выражено посредством изменения слов и их соединения… Значение отношения будет лексическим, если оно выражено отдельными словами…» (Ахманова 1957: 65–66). В качестве примера О. С. Ахманова приводит русское словосочетание «мы работали» и утверждает, что значение лица в этом словосочетании является лексическим, а не грамматическим, так как форма «работали» употребляется и с местоимениями второго и третьего лица: «вы работали», «они работали» (Ахманова 1957: 66). В случае же с формой «работаем» она, наоборот, предлагает считать значение лица «грамматическим» (Ахманова 1957: 66).
   Против такого формализма протестовал С. Д. Кацнельсон в известной работе «Типология языка и речевое мышление»: «Для понимания сущности грамматики и специфической природы грамматических функций важно еще выяснить, что представляют собой категории, скрытые в значениях слов. Обнаруживаемые компонентным анализом лексических значений скрытые категории даны постоянно в сплаве с вещественными семантическими компонентами… Вопрос о грамматических «значениях» решался в традиционной грамматике применительно к способу выражения. То, что выражается грамматическим показателем, есть грамматическое значение. Такое решение вопроса приводило к тому, что выражаемые в ряде языков формативами половые или возрастные различия признавались грамматическими значениями, а выражаемые словами различия начала или завершения действия… считались неграмматическими. Теперь же всплывает вопрос об определении грамматических содержательных функций изнутри, по типу выполняемой ими функции» (Кацнельсон 2002: 94). Особое значение эта критика имеет в сфере исследования аналитических языков, таких как английский язык, где моделирование видо-временных и падежных отношений осуществляется при помощи специальных слов, а не словоизменительных морфем.
   В большинстве исследований, начиная уже с пятидесятых годов 20 века, общепризнанным стало положение о том, что значение слова нерасчленимо сочетает в себе «лексическое и грамматическое». Однако, исследователи, принимавшие базовые положения денотативной теории, признав единство «лексического и грамматического» в слове столкнулись с новыми трудностями.
   Например, неясным остался статус таких лексических единиц как, скажем, предлоги и союзы, которые при традиционном разделении лексики и грамматики считались «формальными», «грамматическими» словами. Показательно, что тот же С. Д. Кацнельсон, пытаясь дать содержательную трактовку частеречных характеристик лексики, отказывается от рассмотрения ряда лексических групп: «Под лексическими значениями мы понимаем значения полнозначных слов в отличие от слов неполнозначных, «пустых», несущих грамматическую функцию… они зачастую лишены внешних признаков, которые позволили бы отличить их от полнозначных слов. Задача в этом случае заключается в том, чтобы найти содержательные критерии. Пока это не сделано, мы… будем пользоваться лишь такими примерами, полнозначность которых вполне очевидна» (Кацнельсон 2002: 130–131).
   Иногда несамостоятельность служебных слов описывается как их принципиальная «неполнота», обязательность их сочетания с другими словами в речи: «у служебных слов лексическое значение реализуется при соединении с самостоятельным словом» (ЛЭС 1990, статья «лексическое значение»). Однако мы показали, что взаимообусловленность лексических значений наблюдается и у так называемых «полнозначных» слов. Ведь слово “mountain” предполагает обязательную связь со словами climb, rise, man; слово food не будет обладать значением, если уничтожить в его структуре связь с eat; точно так же как и слово in предполагает обязательную связь со словами house, street, air, put, stay и пр.
   При рассмотрении дефиниций предлогов и артиклей в данной главе мы показали, что так называемые служебные слова – отнюдь не «пустые»; более того, их структура в общих чертах соответствует базовой структуре любой другой лексической единицы: в составе этих слов точно так же можно выделить родовую и интегральную категории. Ниже будет показано, что предлоги и союзы в английском языке проявляют и ряд других характерных лексических черт, таких как полисемия, способность участвовать в антонимических парах и образовании сложных слов.
   С другой стороны, очевидно, что некоторые группы слов, а иногда и целые части речи, обладают особыми характеристиками, которые связаны с различными уровнями организации словесных моделей опыта и, следовательно, речевых произведений. Так, выше говорилось о том, что артикль, в отличие от прилагательного, может определять отношение объекта не только к другому однопорядковому объекту в рамках моделируемой ситуации, но, в первую очередь, к предыдущему опыту говорящего.
   Вопрос о сущности, принципах выделения и взаимодействия «грамматических» и «субстанциальных» категорий в структуре слова остается одним из самых сложных вопросов в лингвистике. Помимо так называемых «служебных» слов, много обсуждались абстрактные существительные типа «белизна», «холод», «бег».
   Некоторые исследователи полагают, что эти слова по своей «логической» сути обозначают признаки (Уфимцева 2002: 92). Более нюансированную позицию в этом отношении занял С.Д. Кацнельсон. Он предположил наличие общей «категории субстанции», которая объединяет имена существительные с «предметным» значением (такие как «стол» или «кошка») и с «призначным субстанциональным» значением (такие как «бег» или «холод»).
   Кацнельсон утверждает, что категория субстанции содержательна: «Онтологической предпосылкой субстанциональности являются различия степеней опосредованности признаков в их отношении к предмету. Фиксируя свое внимание на отношении признака первого порядка к признаку второго порядка, говорящий вправе на время отвлечься от отношения признака первого порядка к предмету» (Кацнельсон 2002: 215).
   Этот аргумент предполагает наличие «признаков» и «предметов» как таковых в объективной действительности. Показательно, что в ряде исследований авторы предпочитают говорить об основе частеречного деления не как о сферах объектов и изменений, а как о сферах объектов и признаков (Кацнельсон 2002; Langacker 1987). Такая исследовательская традиция связана, прежде всего, с представлением об описательно-отражательном характере языка.
   Соответственно с этой предпосылкой возникает впечатление, что можно легко определить «исходное» слово-признак или слово-объект в ряду однокоренных слов. Так, слово whiteness за счет меньшей употребимости по сравнению со словом white интуитивно определяется как «вторичное». В соответствии с логицистической трактовкой мы должны были бы посчитать слово whiteness «по сути признаком». Однако если мы возьмем совершенно сходную в словообразовательном отношении пару willing/ willingness и сравним ее с такими функционально подобными парами как angry/ anger и deep/ depth, то картина станет гораздо менее ясной. Должны ли мы считать слова anger и depth «по сути признаками» наравне с willingness и whiteness?
   С. Д. Кацнельсон попытался определить функцию представления «призначных» значений как существительных как внешнее синтакисческое ограничение, которое язык накладывает на независимые от него логические категории: «Подчинение логико-грамматических категорий лексико-грамматическим категориям объясняется тем, что любое лексическое значение должно обладать способностью функционировать в роли члена предложения. Для того, чтобы призначные значения могли функционировать в языке в качестве определяемых и предикандумов[1], язык приравнивает их функционально к предметным значениям, подводя их под общую категорию субстанции» (Кацнельсон 2002: 215). Можно видеть, что такое объяснение функциональности представления призначных значений в виде существительных достаточно формально. Ведь для того, чтобы определить признаки признака white мы совсем не обязательно должны «приравнять его к предметному значению». В английском языке возможны такие варианты как absolutely white, spotlessly white, closer to white, almost white, whitish; very willing, not really willing, so willing that и т. п.
   Более вероятным кажется предположение, в соответствии с которым слова различных частей речи, сколь бы они ни были сходны по категориальному составу, представляют принципиально различные категориальные конфигурации. Несомненно, определенном отношении такие слова как whiteness или correctness могут быть названы «вторичными» по отношению к однокоренным прилагательным. Судя по всему, такие абстрактные существительные появляются в речевом обиходе на достаточно позднем этапе языкового развития личности. Однако можно полагать, что подобные слова являются свидетельствами творческого процесса моделирования опыта, перекомбинирования категориальных комплексов, а не побочным явлением формальных синтаксических “требований” языка, который существует сам по себе, вне связи с человеческими потребностями. Ведь даже очень развитые в языковом отношении люди вряд ли будут употреблять слова типа whiteness или redness при обсуждении цвета, в который они собираются покрасить ванную. Эти слова явно относятся к речевой сфере гуманитарных наук, в первую очередь к искусствоведению и философии. Опять же, слово willingness вряд ли возникнет при обыкновенном приглашении пойти в кино. Однако в психологическом исследовании или во время психоаналитического сеанса его появление вполне вероятно.
   Так, говоря о состоянии гнева, люди регулярно представляют его в тех же терминах, что и агрессивное животное или горячую материю: “I was struggling with my anger”, “His actions were completely governed by anger”, “He suppressed his anger” (Kövecses 2000). Фраза “I am angry” моделирует присутствие у объекта “I” определенного признака, но сама по себе не предполагает никакой возможности для объекта “I” этот признак модифицировать. Любой разговор о контроле человека над своими эмоциональными состояниями неизменно ведет к представлению эмоций в тех же терминах, в которых определяется ряд материальных субстанций.
   Соответственно любая синтаксическая единица типа “A blind man asked me to help him cross the road” или “I am very angry” сигнализирует о временной актуальности указанного признака (“blind”, “angry”). Причем этот признак представляется как «присущий» объекту, т. е. характер связи между объектом и признаком абсолютно не принципиален. Причины и следствия гнева или слепоты при этом явно не мыслятся как характеристики самого признака: “He is blind, but he can move around his house freely”, “I was angry, so I criticized them unmercifully”, “Why are you angry?”. Состояние мыслится как присущее данному конкретному субъекту: “When he is angry, he will not speak to anybody and will go to his room”.
   В случае с единицами типа “He suppressed his anger” или “managing blindness” предполагается наличие объекта с рядом признаков, которыми можно манипулировать. “Blindness” или “anger” как элементы ситуаций представляют собой условия существования участников этих ситуаций. Знаки blindness и anger уже не мыслятся как признаки объекта, они мыслятся как отдельные объекты и предоставляют возможность моделировать отношения между определенными свойствами опыта субъекта и субъектом как между относительно автономными объектами, вступающими в определенный тип взаимодействия, обозначаемый знаками-изменениями.
   Таким образом, можно утверждать, что денотативно-референциальная теория значения и формалистические концепции грамматического значения не дают подходящего инструментария для определения статуса и роли различного рода категорий в составе словесных знаков. На самом деле этот вопрос остается недостаточно исследованным, несмотря на то, что в последнее время появляется все больше работ функционального направления, посвященных частям речи (см. основополагающие работы Р. Лангакера, напр., Langacker 1987 и Langacker 1990). По-видимому, дальнейшие научные поиски предполагают использование функционально многообразного речевого материала и наблюдения за ролью слов в моделировании комплексных текстовых ситуаций. К этой проблеме мы еще вернемся в главе 5.
   Вопрос о разделении «оценочных» и «денотативно-сигнификативных» компонентов в значении слова (ядра и коннотаций) мы уже затрагивали в предыдущей главе, говоря о денотативно-референциальной теории значения. На наш взгляд, оценочность является одной их тех категорий, которые чрезвычайно сложно выделить и невозможно системно исследовать на уровне словарных дефиниций, точно так же как и обсуждавшиеся в этой главе родовые категории «объект» и «изменение».
   Отчасти в связи с этими сложностями многие авторы не только пытаются разделить эти компоненты в значении слова, но и утверждают, что «оценочность» не является обязательным компонентом структуры слова: «Подавляющее большинство слов прагматически нейтральны, и в их значениях представлен лишь когнитивный компонент содержания с определенной внутренней структурой» (Никитин 1997: 106).
   М.В. Никитин, рассуждая о словах типа «мастер», «герой», «преступник» утверждал, что «Ведущим в значении слова является описание некоего класса или признака денотатов самого по себе, но ценностная природа этого класса такова, что непременно вызывает эмоции и оценки. Тем самым прагматическое значение возникает как аксиологическая производная когнитивного значения» (Никитин 1997: 107).
   Таким образом, оценочные характеристики слова видятся, во-первых, как вторичные, а, во-вторых, как принципиально «отделимые» элементы в его структуре. В некоторых работах содержится сложная диалектика по поводу того, что значение слова не равно денотативному ядру/ понятию и что коннотационные компоненты также играют важную роль. Но такие оговорки при сохранении исходного положения об «опорной» функции денотативного ядра для формирования значения слова, никак не помогают исследователю развить инструменты анализа оценочных компонентов значения слова и определения их статуса. По сути, статус оценочных категорий определен заранее – они «побочны».
   Однако это положение весьма спорно. То же слово «преступник» напрямую зависит от понятия законности, которое основано на представлениях морали, т. е. «хорошо-плохо» человеческого социального поведения. «Преступник» именно предполагает «плохость» в соответствии со шкалой «законность-незаконность» как основной компонент значения. Этот компонент значения не является производным ни от какого другого компонента в структуре значения данного слова. «Преступники» не существуют вне оппозиции «законность-незаконность», а это оценочная оппозиция.
   Более того, такие «нейтральные» слова как «зима» точно также имеют четкую оценочную основу в структуре значения. М. В. Никитин предлагает считать «интенсионалом» (термин, соотносимый с денотативным ядром) слова «зима» семантический комплекс «время года с декабря по февраль (в северном полушарии)» (Никитин 1997: 110). Такие же компоненты как «самое холодное время года» он относит к «сильному импликационалу».
   Однако если мы возьмем английское слово winter, то мы должны будем модифицировать это определение, поскольку для человека, который живет в ЮАР (даже для приехавшего туда англичанина) winter – это время года с июня по август. При этом слово winter остается самим собой, ведь в разговоре с жителем ЮАР, который происходит в Англии в июле, англичанин вполне поймет комментарий: “It is winter in South Africa now”.
   М. В. Никитин приводит такой аргумент в пользу своей гипотезы: «Если какая-то зима окажется теплее другого времени года, она тем не менее окажется зимой – определяющим признаком является временной интервал» (Никитин 1997: 110). Но этот аргумент можно опровергнуть. Во-первых, в том-то и дело, что зима не бывает теплее другого времени года. Если выдается необычно теплая зима, то люди говорят: «We have practically had no winter this year». При этом они не подразумевают отсутствие месяцев с декабря по февраль. Во-вторых, в реальном общении, если в октябре становится холодно и выпадает снег, то можно услышать фразу типа: «Winter has come early this year». Если выдается холодный март, то люди говорят: «Winter wouldn’t go away». Замечательно и то, что колонисты, попавшие из Англии в различные области Южного полушария – будь то Новая Зеландия, Австралия или субэкваториальная Африка, – стали называть зимой именно самое холодное время года, а не период с декабря по февраль. «Самое холодное время года» гораздо скорее оказывается «ядром значения», чем «время года с декабря по февраль».
   «Самое холодное время года» подразумевает наименьшую предпочтительность этого периода времени с точки зрения комфорта людей. Мы же не пытаемся определить «зиму» как «самое прохладное время года», поскольку “прохлада” подразумевает приятные ощущения. В этом отношении могут возникнуть сомнения не только по поводу «побочности» оценочных характеристик словесных знаков, но и по поводу их «вычленимости» как «примесей» к основному значению. Оценочные характеристики большинства слов, по-видимому, являются свойством соотнесенности их категориальной конфигурации с критериями желательности или нежелательности опыта. Это вполне соответствует самой функции слова – фиксировать категориальные комплексы, которые выступают в роли элементов моделей человеческих потребностей и более или менее непосредственно связаны либо с возможностью, либо с невозможностью удовлетворения соответствующей потребности.
   Таким образом, можно видеть, что для исследования структурообразующих функций оценочности в слове денотативная теория значения также не является продуктивной. Попытка рассматривать слова как производные от отраженных самодостаточных денотатов ведет к значительным искажениям структуры значения слова. Наблюдения над оценочным компонентом в значении слова свидетельствуют о том, что он теснейшим образом связан с функциональной природой категорий, представляющих свойства человеческого опыта в словесных знаках. Оценочность может быть выявлена и проанализирована именно как качественная характеристика определенных свойств опыта в структуре интегральной категории, объединяющей в себе весь комплекс переживаний, обусловленных представленным в слове аспектом человеческих потребностей.
   В целом можно заключить, что принципы организации словесного значения достаточно сложны. Многие из них невозможно выявить на уровне минимальных дефиниций отдельных слов, поскольку они проявляются в принципах существования словарного состава языка как композиционной системы. Практика выявления структуры словесных значений в рамках денотативно-референциальной теории, предполагающей у слова наличие автономного значения, соответствующего параметру объективной внешней действительности, связана с неоправданным формализмом. Она как бы затемняет наиболее существенные связи, обеспечивающие целостность и функциональную природу словесного значения.

Глава 3
Полисемия. Метафора и метонимия в словесных значениях

   В предыдущих главах мы выяснили, что для того, чтобы быть словом, определенная последовательность фонем должна выражать родовую и интегральную категории, чтобы функционировать в качестве минимального компонента знаковых моделей человеческого опыта. Как минимальный компонент ситуативной модели опыта слово может выступать, обозначая объект, изменение, свойства объекта или изменения, а также различные существенные для человека условия, в которых возможны изменения, совершаемые объектами и изменяющие свойства объектов (место действия, время действия и пр.). При этом родовая категория обеспечивает слову возможность занимать определенное место в синтаксически дифференцированных последовательностях, а интегральная категория вбирает в себя весь комплекс переживаний, порождаемых человеческими потребностями и локализованных в памяти благодаря определенному языковому знаку как элементу системы. Любая категория является способом моделирования функционального свойства человеческого опыта, накопленного в результате постоянных контактов с окружающей действительностью в процессе удовлетворения своих потребностей. Она существует как средство организации ряда словесных знаков в аналитические модели элементов опыта по схемам, подробно рассмотренным в предыдущей главе (объект, изменяющий другой объект; способность объекта обладать определенным свойством; объект, выступающий в качестве места или времени действия, и др.).
   Наблюдая содержательную сторону словесных знаков, мы до сих пор исходили из того, что каждый знак в рассматриваемых нами примерах реализует единое значение, которое определяет место данного знака в конкретной модели опыта. В реальности языка слова, как правило, принадлежат не одной, а целому ряду моделей опыта, в каждой из которых одно и то же слово реализуется как элемент этих функционально различных моделей. При этом слово остается самим собой, но, одновременно, в его категориальной структуре возникают определенные специфические черты, отражающие природу той сферы опыта, в моделировании которой это слово задействовано. Данное свойство слов называется полисемией.

3.1 Вариативность внутри родовой категории. Основные лексико-семантические варианты слова. Метафорическая природа словесного значения и функциональная аналогия основных ЛСВ. Антропоцентризм полисемии

   Рассмотрим слово table. В первой главе мы проанализировали словарную дефиницию этого слова и установили, что его целостное значение определяется категориальной структурой, которая обеспечивает этому слову специфическую роль в моделировании сферы опыта, обеспечивающей человеку возможность создавать удобное жилище. Мы видели, каким образом слово table способно иметь целостное значение как элемент моделирования сферы опыта «жилье человека», и рассмотрели внутрисистемную знаковую роль категорий в качестве связей с другими языковыми знаками, на основе чего и формируется целостность выделенного значения.
   

notes

Примечания

1

   То есть «подлежащих» в более привычной терминологии
Купить и читать книгу за 200 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать