Назад

Купить и читать книгу за 39 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Ход с дамы пик

   Игорный стол, за которым режутся в домино, брелок, представляющий собой игральную фишку, программка спектакля «Пиковая дама», платок с изображением игральных карт, окна подъезда, разрисованные игральными картами, бубновый туз на спине статуи, – каждое новое убийство словно специально цинично отмечено азартным игроком. За распутывание этого загадочного клубка берется следователь прокуратуры Мария Швецова, уже известная читателям по предыдущим вещам Елены Топильской «Жизнь честных и нечестных» и «Помни о смерти».


Елена Топильская Ход с дамы пик

1

   Господи, как мне хотелось спать! Как же мне хотелось спать! Я думала, что стоит мне положить голову на подушку, как я провалюсь в сон, да не тут-то было. И подушка была мягкая, и одеяло теплое, но эти уроды устроились прямо у меня над головой и бубнили, и бубнили, да еще и звенели бутылками, и демонстрировали любовь к ближнему, противными голосами спрашивая: «Машка, пиво будешь? "Балтика", "-тройка", мы для тебя брали!» При этом любящие ближнего даже и не ждали моего ответа, булькая припасенной якобы для меня «тройкой», и продолжали чирикать о своем, о девичьем, и только телефон не звонил, подозрительным молчанием взращивая в моей душе тревогу. Я накрылась одеялом с головой и, подумав, еще положила сверху подушку, но пивные лясы проникали и сквозь такой надежный фильтр.
   А может, я сама подсознательно не давала себе отключиться от действительности, против своей воли прислушиваясь, не зазвонит ли телефон… Последнее это дело – пытаться заснуть в полуметре от серого аппарата, соединяющего комнату дежурного следователя с дежурной частью ГУВД. Хотя я сама много раз наблюдала, как заведующий дежурным отделением судебно-медицинской службы спокойно спит, прислонясь головой к столику, сотрясающемуся от грохота электрической пишущей машинки, но стоит нежно звякнуть телефончику – мгновенно открывает глаза. Нет, не судьба мне все-таки выспаться на дежурстве…
   – …Это у зама по опере был день рождения, что ли?
   – Да нет, у Кольки Асланова, у следователя из РУВД.
   – А кто был?
   – Ну кто… Опера, урки, в общем – все свои. Они сначала на работе усугубили, потом поехали в лесопарк. Знаешь, как Колька догоняется, когда лень в лабаз тащиться? Я как-то с ним День милиции отмечал; так вот, он, уже изрядно пьяный, «тачку» останавливает посреди лесопарка и из своего табельного «Макарова» стреляет в воздух. Я его за руки хватаю, лепечу – мол, ты что, сейчас повяжут… А он мне – все нормально, подожди. Через пять минут патрульно-постовая подкатывает. На выстрелы примчались. Коля стекло опускает, его ж все знают, и ласково им говорит: «Мальчики, сгоняйте в лабаз, а?» Что ты думаешь? Поехали… Ну вот. После кабинетной пьянки именинника потянуло на природу, погода-то хорошая. Их шесть человек набилось в служебный «фордешник», потащились в лесопарк, а там какой-то пикник у главы администрации намечался, охрана зеленые насаждения прочесывала, и их вежливо попросили отвалить и больше не показывать свои пьяные рожи – они ж все по гражданке были. Ну вот. Они снялись и поехали… Машка, пиво будешь?
   – Да, Машка, «тройка», ты ж его любишь…
   – На чем я остановился?
   – На Машке.
   – Нет. О чем я говорил? А-а! Они отъехали метров на пятьдесят, встали в кусты и решили: будем маскироваться. А тут мимо какой-то мужик шел с двумя ведрами зеленой краски. Они у мужика ведра отобрали и в целях маскировки плеснули на рувэдэшный «форд» – ну, под зеленые насаждения закамуфлировали…
   – И на стекла?!
   – Говорю тебе, весь «форд» зелененький. Причем автослесаря потом удивлялись: как можно было так машину покрасить – ни единого, ну ни единого потека! Если красить в автосервисе, ну хоть пара потеков, да останется. А тут – ровнехонький слой, но и стекла тоже под цвет машины. Машка, пиво будешь?
   – Не отвлекайся.
   – Ага! Ну вот, они замаскировались и продолжают отмечать; а тут по лесу крадется охранник главы администрации. Он и вякнуть не успел, как они его связали, кляп в рот, в багажник его засунули и опять за свое. А тут рация охранника ожила, того коллеги ищут. Колька Асланов рацию взял, а оттуда: «Кто говорит? Кто?..» Ну, прозвучала известная фраза про пальто… Через две минуты пришли охранники, человек пять. Но наши тоже не лыком шиты – всех вырубили, в кусты побросали… Короче, группу захвата пришлось из города вызывать. Брали их со щитами и автоматами… Потом ребята удостоверения показали, и им велели в главк ехать, а машину служебную на стоянку. Ну они и поехали в город.
   – Как? Стекла же в краске!
   – Ну так! А все равно туман был, и без краски ни хрена не видно. Но ребята не растерялись. Они на капот посадили эксперта из РУВД, он самый трезвый был…
   – А что так?
   – Да у него язва, он и не пил совсем – ну, литра полтора только. Ну вот, представляешь – сидят гаишники на посту и видят: выплывает из тумана такой кентавр, сначала показывается человеческая фигура, задумчиво плывущая по воздуху, потом выясняется, что вместо задницы у него – абсолютно зеленая машина без окон, без дверей.
   Оба дежурных медика залились пьяненьким смехом, и даже я не выдержала и хрюкнула под своим акустическим фильтром – одеялом и подушкой, и – вот он, долгожданный момент – наш веселый телефончик тоже решил присоединиться к всеобщему веселью и радостно затренькал. Звонил дежурный.
   – Але, Мария, это ты?
   – Привет, Дмитрич, – ответила я сдавленным голосом, отчасти из-за сдерживаемого смеха, отчасти из-за акробатической позиции, которую я заняла, чтобы не уронить на пол подушку, удержать в руке телефонную трубку и не высунуться слишком из своего теплого гнезда в холодную комнату. Оба эксперта тут же протрезвели и стали внимать каждому моему слову, так как от исхода беседы зависело, останемся мы в главке развлекаться каждый в меру своего разумения, я – в бесплодных попытках выспаться, а они – попивая пивко и травя байки, или один из них отправится вместе со мной в темень, дождь и холод к очередному мертвому телу, которое требуется обслужить по всем правилам судебной медицины и криминалистики. Я давно заметила, кстати, что мертвое тело получает такое количество внимания от довольно обширной группы представителей власти, какое человеку при жизни и не снилось…
   – Собирайтесь, ребята, – скомандовал нам по телефону оперативный дежурный Муха. – Труп с ножевыми в парадной. Машина под парами, криминалиста подберете по дороге – он уже с районным следователем отработал на Правом берегу.
   – Глухарь?
   – А ты как думала, Машенька?
   – А потерпевший кто?
   – Девочка шестнадцатилетняя, родители послали за хлебом.
   – Изнасилование?
   – Нет.
   – Разбой?
   – Черт его знает, одну сережку сняли, копеечную. В общем, приедете, на месте разберетесь. Счастливо тебе, Машенька. Район твой, так что работать будешь на себя, а не на дядю Васю.
   – Труп? – страдальчески вопросил доктор Лева Задов. Судя по драматическим модуляциям голоса, была его очередь ехать.
   – Труп, – злорадно подтвердила я.
   – Поле?
   – Парадная.
   – Уф! – Доктор Задов перевел дух.
   Да, в поле сейчас труп осматривать грустновато. Хоть еще и не очень поздно, шесть часов вечера, но темнеет сейчас рано, пока приедем, начнем осматривать, уже не будет видно ни зги, да еще и дождичком помочит. Нет, в парадной – это нам подфартило. Я кряхтя вылезла из-под одеяла, туда тут же юркнул довольный Панов и укрылся с головой. Из-под одеяла он прогундосил:
   – Что, сегодня Муха на пульте?
   – Ага.
   Хороший мужик Владимир Дмитрич Муха, подумала я, застегивая сапоги. Добрый, отзывчивый и с пониманием, хотя я-то его люблю вовсе не за это. А за то, что, как доложил мне когда-то разговорчивый криминалист, ожидавший меня в дежурке, Дмитрич на его вопрос – кто из следователей едет, добродушно ответил: «Да Машенька Швецова. Хорошая баба, у нее ноги от плеч растут». И сразу что-то теплое разлилось у меня в сердце, и Муха навеки попал в число моих лучших друзей, хотя, наверное, и не подозревал об этом.
   Попрощавшись с Пановым, которому не терпелось нас вытолкать и поспать, мы с Задовым потрусили по длинному главковскому коридору и вниз по лестнице: я – с дежурной папкой, он – с тяжелым экспертным чемоданом.
   Машина действительно была под парами, причем даже не на стоянке – любезный водитель подкатил к самому парадному подъезду. Мы с Левкой устроились на заднем сиденье. По дороге, уже после того как мы подобрали криминалиста – хорошо знакомого Женю Болельщикова, который сразу заполнил собой все свободное пространство милицейской машины, – эксперты начали обсуждать, что нас ждет на месте происшествия.
   – Муха говорит, что ни на изнасилование, ни на разбой не похоже, – поделилась я.
   – Да ты слушай больше Митрича, – забормотал Задов, – он тебе скажет… Вот на той неделе звонит, говорит – в подвале бомж старый помер, на своем драном черном клифту лежит, распорядитесь оформить. Я спрашиваю – а его кто-нибудь трогал, этого бомжа? Митрич свое гнет: к нему, мол, не подобраться, но местные опера через лаз в подвале хорошо этого бомжа видят и клянутся, что повреждений на нем нету. Ну что, мы все-таки не решились оформлять, съездили. Оказалось, что в подвал все-таки проникнуть можно, а бомж, умерший своей смертью на черном ватнике, при ближайшем рассмотрении оборотился двадцатилетней девушкой в белом пальто, с перерезанным горлом. Вот и слушай после этого Митрича.
   – Подменили труп, – хладнокровно прокомментировал Болельщиков.
   – Во-во, и местные опера так сказали.
   Но этим случаем Лева не ограничился, и чтобы скоротать дорогу, оба с наслаждением перемывали Дмитричу косточки как раз до места назначения.
   А местом назначения оказалась огромная гулкая парадная в старом питерском доме, из тех, где на полу изразцами выложен год постройки дома, а перед лестницей стоят две мраморные нимфы, изрядно траченые жизнью. Одна из нимф явно перенесла сифилис, поскольку вместо носа на ее лице зиял провал; грудь ее была исписана именами влюбленных аборигенов, а на спине красовался бубновый туз.
   – Живописно, – пробурчал за моей спиной Болельщиков, с трудом протискиваясь между милицейскими начальниками, которые толпились в парадной. – Мне тут уже делать нечего, полковники все следы затоптали.
   – Снимай обувь с полковников, – посоветовала я, испытывая те же чувства, что и криминалист: следователи, натерпевшиеся от бесцеремонности эмвэдэшных чинов, хронически нарушающих следовую обстановку – то звонить начнут в РУВД по телефону, еще не обработанному криминалистом на отпечатки пальцев, то грязными ботинками пройдутся по девственному линолеуму, на котором до их прибытия виднелся след ноги преступника, – так вот, натерпевшиеся следователи давно уже, сдавая дежурство, кричали, что будут брать у всех милицейских чинов отпечатки пальцев для сравнения с обнаруженными на месте происшествия и снимать с них ботинки на идентификацию со следами ног преступников.
   – А вот и сниму, – угрожающе, но очень тихо, чтобы, не дай Бог, не услышал кто-то из полковников, пообещал Женя.
   В кильватер нам пристроился Задов, который застрял, договариваясь с водителем главковского транспорта, чтобы тот подождал хотя бы пять минут, пока мы определимся – наш или не наш случай, а то потом не уедешь. Когда же мы добрались наконец до трупа, секунды хватило определить: наш случай. Врачи «скорой» перевернули тело – к нашему приезду оно лежало на спине. Детское лицо, волосы забраны в два хвостика, под расстегнутым пальто – домашнее платьице. Пока я здоровалась с местными операми и уточняла обстоятельства, Левка Задов быстро натянул резиновые перчатки и присел возле трупа, распахнув на нем пальто и показав мне залитое кровью платье на груди. Я взяла из рук участкового инспектора справку, оставленную «скорой помощью»: ну конечно, «смерть до прибытия, множественные колото-резаные ранения передней половины грудной клетки»; доктора со «скорой» не утруждаются считать раны.
   – Они насчитали десять, сбились и больше не стали смотреть, – пояснил участковый. Он протянул мне еще несколько бумаг. Объяснение матери убитой девочки – я быстро просмотрела по диагонали неровные строчки. Понятно, девочка спокойная, домашняя, училась хорошо, врагов не имела. Мать тоже. С отцом в разводе уже десять лет. Коммуналка. Все соседи – милые люди. Объяснение жительницы квартиры на первом этаже, которая услышала крики в парадной, выглянула, увидела лежащую окровавленную девочку и тут же позвонила в «скорую» и милицию – спасибо ей. Судя по ее наблюдениям, все произошло в считанные секунды – гулкий хлопок двери парадной, шаги, крики, топот ног убегавших.
   – Что-нибудь добавите? – спросила я участкового, показав на листочки объяснений.
   – Пока нет, – пожал он плечами. – А девочка действительно хорошая, я ее фамилии до этого не слышал. Ни с наркоманами, ни с проститутками малолетними не тусовалась. А то бы я ее знал.
   Положив объяснение в папку, я присела около Левы.
   – Сколько, Лева? – спросила я, имея в виду количество ножевых ран.
   – Пока двенадцать проникающих, – сосредоточенно ответил он, не отрываясь от леденящих душу манипуляций, с помощью которых мы получаем представление о том, когда наступила смерть. Введя в глаза трупа пилокарпин, он продолжил: – И еще поверхностных штук восемь. Орудие колюще-режущее, довольно тонкое.
   – Я надеюсь, местные патрулируют по территории, – поделилась я с Задовым. – Судя по ранам, кровь должна была фонтанировать, он небось с головы до ног запачкан?
   – Нет, Маша, – серьезно сказал Задов. – Смотри.
   Он приподнял голову убитой и отвернул ее губы, показав мне слизистую оболочку.
   – Видишь? – Он посветил фонариком. – Мелкоточечные кровоизлияния. Он напал на нее сзади – одной рукой, сгибом локтя, обхватил ее, одновременно зажав ей рот, и держал, а другой рукой наносил удары. Поэтому крови на нем нет.
   – Господи, а зачем так жестоко резать? Серьги снять? Да девчонке ножик покажи, она все, что хочешь, и так отдаст. И почему одну серьгу только сняли? Вторую не успели? Женщина из первой квартиры помешала?
   – Похоже, наркоманы, – Лева пожал плечами. – Они обычно поля не видят, под балдой и не дотумкали, что убивать не надо…
   – Ой ли? – Я с сомнением покачала головой. – Наркоман бы встал перед ней и тыркал бы ножом, не заботясь, в крови он или нет. А? А тут видишь, какой дальновидный злодей – захват сзади. Во-первых, ей деваться некуда – ни убежать, ни вырваться, во-вторых, кровь на него не попадает…
   – Господи, куда мир катится! – поцокал языком подошедший сзади Болельщиков. Он вытащил из кофра бутерброд с сыром и шумно жевал его. – В три часа дня, в субботу, в собственной парадной!
   – Хватит трескать, Болельщиков, – сказала я эксперту, не вставая с корточек. – Кто работать будет?
   – Ты сначала «менталитет» выгони, чтобы я мог начать фотосъемку, – с набитым ртом отпарировал Болельщиков, которому комплекция диктовала очередной прием пищи не более чем через полчаса после предыдущего. Поэтому его криминалистический кофр на пятьдесят процентов был набит не пакетами для вещдоков и не баночками с порошками для выявления отпечатков пальцев, а жратвой – бутербродами да пирожками. Я ворчала для порядка, зная, что через три минуты, заправившись, Женя отработает свою часть на все «сто». – И Задову скажи, чтобы он положение трупа восстановил, – пробурчал Болельщиков, тоже для порядка, просто так, чтобы последнее слово осталось за ним.
   Я с кряхтением выпрямилась, заслужив язвительное замечание Задова: «Да, не бабочка вспорхнула», и, ответив ему примирительным: «Старость не радость, Левушка», пошла разгонять лишних, которых набралось около дюжины. Впрочем, милицейские начальники как будто этого и ждали – и с облегчением стали расходиться по своим важным делам. Я немножко задержалась только со старшим наряда из главка – старым моим знакомым опером, ушедшим в ГУВД в отдел по раскрытию убийств года два назад из нашего района.
   – Паша, ты еще не всех тут забыл с земли, – с надеждой обратила я на него взор. – Кто это может быть? Действительно наркоманы? Вроде бы не похоже…
   – Ты знаешь, Мария, – серьезно сказал мне Паша, – в прошлом месяце я дежурил, так в соседнем районе аналогичный труп был. Правда, не такая молоденькая, женщина лет тридцати, шла домой из магазина, с сумками, в лифте ее замочили в три часа дня. Сняли цепочку. Там было десять ножевых, все спереди…
   – Ну?! – поторопила его я.
   – Из сумок ничего не взяли, и деньги целы, довольно крупная сумма. – Он замолчал, мне снова пришлось его поторопить.
   – И что же?
   – Что за идиот – цепочку снимает, а кошелек, который из сумки торчит, с реальными деньгами, не трогает?
   – Может, спугнул кто?
   – Труп нашли сразу, муж нашел. Говорит, что никого на лестнице не видел. В квартирах с первых этажей дома вообще никого не было.
   – Думаешь, есть связь?
   – Думаю, не маньяк ли пошел… Ну ладно, бывай, Мария, я тебе Андрюху Синцова подошлю, без обид.
   – Да уж какие тут обиды, – искренне сказала я. – Спасибо, и от души, если так.
   – Он через полчаса подъедет, может, еще что интересное расскажет, ты еще явно тут будешь с осмотром колупаться.
   Паша откланялся, а я стала озираться, ища, на чем мне пристроиться писать протокол. Женя Болельщиков тем временем пошел в квартиру на первом этаже подключать переносную лампу, чтобы надлежащим образом осветить место происшествия, и заодно вынес мне оттуда кухонную табуретку. Я подвинула ее поближе к трупу, стараясь не попасть ножками табуретки в ручейки уже застывающей крови, и достала из дежурной папки бланк протокола осмотра. Машинально закладывая между двумя экземплярами копирку и скалывая скрепкой листы, как я делаю это уже много лет и, видимо, буду делать еще столько же, невзирая на всеобщую компьютеризацию (впрочем, некоторые продвинутые следователи на месте происшествия делают черновые пометки, а у себя в прокуратуре перепечатывают их в протокол на компьютере), я пыталась мысленно сконструировать картину происшествия: девочка вошла в парадную, сверху – с лестничной площадки, оснащенной широким насиженным подоконником, спустилась группа наркоманов, ожидавших кого-нибудь, потенциальную жертву ограбления… Спрашивается, зачем убивали? Ради того, чтобы снять с девочки украшение, которое даже продать нельзя, – одну дешевенькую сережку? Черт их знает, этих наркоманов…
   – А кстати, почему мы все зацепились за наркоманов? – спросила я Леву Задова, стоящего над трупом в позе дачника, вскапывающего огород. Он тут недавно ездил в чисто поле, где часа четыре в дождик осматривал покойника, – все посмеивались, что капюшон экспертам надо пришивать к другому месту, у Левки намокло именно оно…
   – Из-за множественности ранений, каждого из которых хватило бы для причинения смерти, – не разгибаясь, ответил мне Задов.
   – Иначе говоря, из-за того, что для достижения преступного результата были употреблены явно несоразмерные усилия, противоречащие здравому смыслу?
   – Они хочут свою образованность показать и все время говорят о непонятном, – пробурчал неслышно подкравшийся сзади Болельщиков. И как это он свою тушу так бесшумно переносит?
   – Я думаю, что за наркоманов мы зацепились из-за того, что во-он там, на площадочке, полно использованных шприцев, кое-какие свеженькие, – продолжил Болельщиков, протягивая мне на листе бумаги три одноразовых шприца, в которых по стенкам лениво перекатывались какие-то бурые капли. – Машка, ты пишешь уже? Это я прямо с подоконника забрал – аккуратно, на бумажку. Сейчас на пальчики обработаю, все пригодится.
   – Спасибо, Женя, положи вот сюда, только смотри, чтобы никто не наступил. – Я благодарно кивнула Женьке. – Даже если эти наркоманы, которые там на площадочке тусуются, и не при делах, то хоть как свидетели сгодятся.
   – Ага, – Женя шумно перевел дух. – Я вон, когда в квартиру ходил лампу подключать, мне тетка там сказала, что дверь парадной дважды хлопала.
   – Вот как? – Я подняла глаза от протокола. – Значит, сначала выбежали убийцы, а потом – сверху – наблюдатели рванули? Может, те самые наркоманы с площадки? Там у них постоянный клуб…
   – Убийца. – Это подал голос эксперт Задов; он уже проделал с трупом все, что от него требовалось, и теперь заполнял листочек с описанием трупных явлений. Все, что он там написал, – и сведения о наличии или отсутствии трупного окоченения, и то, как ведут себя трупные пятна при надавливании динамометром, и как реагирует зрачок при введении раствора пилокарпина в переднюю камеру глазного яблока, и кое-что другое, – все это послужит для определения времени наступления смерти. Хотя в нашем случае время смерти точно зафиксировано в медицинских документах – карте вызова «скорой помощи»…
   – Что, Лева?
   – Я говорю, не убийцы, а убийца. Мне почему-то кажется, что он был один. – Лева устало вытер пот со лба тыльной стороной руки в резиновой перчатке.
   – Ты знаешь, мне тоже это приходило в голову. Надо поискать среди приятелей этой девочки – может, она вчера не с тем в кино пошла, а сегодня ревнивый поклонник ей объяснил, что надо соблюдать верность.
   Болельщиков, перематывающий в фотоаппарате пленку, включился в разговор:
   – Задов, тебе просто кажется или есть веские доводы?
   – Что убийца был один?
   – Ну да.
   Лева подошел ко мне, подняв руки в окровавленных резиновых перчатках, и выставил бедро, как латиноамериканская красотка.
   – Машка, ну-ка, прикури мне. Сигареты вот здесь, в кармане. Ай, щекотно же!
   Я послушно достала из Левкиного кармана пачку сигарет и зажигалку, прикурила сигарету, и Левка, нагнувшись ко мне, прихватил ее зубами.
   – Угу, – промычал он, затягиваясь.
   – Не за что, родной. Так есть веские доводы?
   – Элементарно, Ватсон. – Задов приосанился, готовясь прочитать нам с Болельщиковым лекцию по криминалистике. – Исходя из параметров ран, орудие было одно. Судя по весьма краткому периоду времени, в течение которого наносились ранения, это орудие было в руках у одного человека, никому не передавалось. А если убийц было несколько, то что делали остальные? Стояли и смотрели? Тогда они не убийцы…
   – Сразил. – Я перевернула лист протокола. – Ладно, хорош трепаться. Я вход в парадную описала, давай привяжем труп к двери и лестнице и поехали по наружному осмотру.
   – Это мои гениальные дедуктивные выкладки ты называешь «трепаться»? – деланно возмутился Задов.
   – Ребята, вы когда-нибудь вслушивались в то, что вы говорите? – пропыхтел из-за моей спины Болельщиков. – «Привяжем труп», «поехали по наружному осмотру»… Или вы не русские?
   – Женечка. Это же арго, профессиональный жаргон. Что тебе не нравится? – удивилась я.
   – Какое арго, Марья? Ты с рождения так изъяснялась. Я же помню, как сто лет назад, ты еще стажерочкой была, звонила домой с места происшествия и маме говорила: «Мама, я сижу на трупе». А все почему? Нет культуры языка.
   – Бог с ней, Женя, – махнула я рукой. – Для нас главное – культура следственного производства. Важно то, что я в протоколе напишу, а не то, что я шепотом говорю участникам осмотра. Ведь Левка меня понимает и веревкой труп привязывать не собирается. А наоборот, сейчас продиктует мне данные о положении трупа по отношению к двери парадной и лестнице. Если тебе так больше нравится.
   – Что это с ним? – шепнула я Леве, когда Болельщиков, ворча, отошел. Не успел Левка ответить, как Болельщиков резко обернулся и завопил:
   – Я интеллигентный человек! Во где мне ваш жаргон ментовский!
   – Женя! Прости, конечно, но среди нас ты один – мент, а я-то как раз следователь прокуратуры!
   – Тем хуже! – отрезал Женя.
   Я выразительно посмотрела на Левку Задова, и он, махнув рукой в сторону необъятной спины Болельщикова, присел над трупом и начал диктовать мне:
   – Труп несовершеннолетней Антоничевой лежит на полу парадной… Маша, как пишем – как «скорая» оставила? На спине? – Я кивнула, и Лева продолжил: – …На спине, головой направлен в сторону входной двери в парадную, ногами в сторону лестницы, руки раскинуты в стороны, ноги сведены, вытянуты…
   Оглянувшись на Женю и убедившись, что тот уже вне пределов слышимости, Задов отвлекся от описания трупа и с большим удовольствием сообщил мне, что Женя недавно пострадал за отсутствие культуры языка.
   – Представляешь, Машка, Болельщиков дежурил вместе с каким-то молодым уродом-следователем, тот ужрался в сосиску прямо в главке, они поехали на сексуальное убийство старой бомжихи, и следака сначала под лестницей стошнило, а потом он прямо там и упал. Болельщиков себя чувствовал виноватым, поскольку первый выпить предложил. Вот он и стал спасать положение – сам решил все за следователя написать.
   – Ну? И что?
   – А то. Наш Димка Сергиенко ему продиктовал «задний проход зияет», а Женя под алкогольными парами записал «задний проход сияет». Дальше от себя добавил – «имеются признаки совершения половых актов в верхний и нижний конец пищеварительного тракта».
   – Как-как?
   – Ну, то есть в рот и задний проход.
   – Удачное выражение, – хихикнула я, – надо будет запомнить.
   – Вот. По трезвости до такого не додумаешься. Когда протокол привезли в городскую, его там до дыр зачитали, я уже всех перлов и не упомню. Что-то еще типа «в носовых ходах светлая прозрачная жидкость – сопли». Кто-то из надзирающих прокуроров снял копию – и в экспертно-криминалистическое управление с доброй сопроводительной.
   – Да-а, тогда конечно. Левка, давай работать, а то так и просидим тут до морковкиных заговинок, а?
   – Как скажете, босс. – Левка снова уткнулся взглядом в обнаженную грудь трупа. – Труп девушки нормального телосложения, удовлетворительного питания. На трупе надето…
   Дверь в парадную гулко отворилась. Все, кто еще оставался на месте происшествия, разом обернулись на звук. В парадную влетел мужчина в распахнутом твидовом пальто и ослепительно-белом шарфе. За ним вошли двое молодых людей без пальто, в костюмах, двухметрового роста, с профессионально-бесстрастными лицами. Мужчина направился прямиком к трупу, уронив по дороге Левкин экспертный чемодан, в котором что-то звякнуло и булькнуло. Я привстала с табуретки, удерживая папку с протоколом, постовой милиционер сделал шаг навстречу мужчине, но был сметен с его пути двухметровыми сопровождающими, на лицах которых при этом не отразилось никаких эмоций. Мужчина опустился на колени перед трупом, запачкав брюки кровью, щедро разлитой по полу; в лужу попал и край белоснежного шарфа. Он обхватил руками голову девочки, прижался к ней лбом и зарыдал. Сопровождающие терпеливо стояли над ним. Несколько минут слышались только глухие рыдания. Мы все потеряли дар речи, ожидая, чем кончится эта сцена.
   Дверь парадной стукнула еще раз, на пороге возникла фигура в генеральской шинели, и постовой сразу вытянулся во фрунт. Начальник ГУВД окинул взором место происшествия, кивнул постовому и тихо подошел к мужчине, стоящему на коленях. Приобняв его за плечи, он помог ему подняться. Мужчина, обведя всех невидящими глазами, выпрямился и стал заваливаться на генерала. Генерал кивнул охранникам. Один из них, не меняя выражения лица, вытащил из кармана и протянул начальнику ГУВД упаковку таблеток, тот, одной рукой поддерживая мужчину, другой выщелкнул лекарство и предложил мужчине, после чего передал его с рук на руки другому телохранителю, и молодые люди бережно повели мужчину на выход. Генерал подошел ко мне и поздоровался.
   – Вы дежурный следователь? – спросил он. Я кивнула.
   – Это отец девочки…
   – Я поняла, – тихо сказала я.
   – Сотрудник администрации Президента, – продолжил генерал, – здесь в служебной командировке. Ему только что сообщили; он с семьей не живет уже несколько лет, постоянно проживает в Москве…
   – Нельзя ли его допросить? – заикнулась я, но осеклась под гневным взглядом генерала.
   – Не сейчас, – веско образумил меня он. – О чем вы только думаете?
   Он повернулся на каблуках и вышел вслед за сотрудником администрации Президента. Ужас, подумала я. Самое тяжелое на месте происшествия – это даже не лужи крови и не мозги, размазанные по стенам; вот такие сцены – обезумевшие родители над трупами детей – не дают потом спать по ночам.

2

   Ставя в протокол время окончания осмотра, я машинально отметила, что передежурила уже два часа, а еще надо заехать в РУВД поставить штамп с номером КП на материале, да и невредно допросить свидетелей – все равно дело будет у меня в производстве. А до понедельника свидетели могут что-нибудь забыть.
   Значит, сегодня мне забрать моего бэби от отца не удастся. Выходные дни мы с бывшим мужем поделили пополам: суббота принадлежит Игорю – они с Гошкой по субботам плавают в бассейне, а воскресенье мое – мы занимаемся гитарой. Когда птенцу стукнуло одиннадцать, он застенчиво заявил, что если бы он получил в подарок на день рождения электрогитару, ему больше не о чем было бы мечтать в этой жизни. Я просто опешила. Никогда раньше ребенок не заикался о желании заниматься музыкой. Но мое дитя к разговору подготовилось капитально, не только выложив мне на стол прайс-лист из музыкального магазина, но и сообщив, что уже есть договоренность с учителем, которого он сам себе нашел. «Только ты, мама, позвони ему сама, – попросил мой зайчик, – потому что мы с ним обо всем договорились, кроме оплаты. Он сказал, что про деньги будет с мамой разговаривать». Крыть было нечем. Позвонив потенциальному учителю и изучив гитарный ценник, я напилась валерьянки, прикинула, что в этом сезоне мне придется обойтись без зимнего пальто, и мы пошли покупать гитару.
   Теперь моя роль заключается в том, что я сопровождаю своего бременского музыканта, с инструментом за плечом, к учителю и просиживаю час под дверьми, наслаждаясь звуками дуолей и триолей. Мне-то самой слон на ухо наступил, несмотря на то, что удовольствие от музыки я получаю. И я очень боялась, что слон прошелся по ушам и моего потомства. И даже намекнула учителю, что у Гошки, похоже, проблемы с музыкальным слухом. На что учитель невозмутимо ответил, что никогда не интересуется у учеников, есть у них слух или нет, учит – и все. Вроде бы все научились и никто не жаловался.
   Так что в музыкальном активе моего Гошки уже «Во поле береза стояла», еще жуткая история убийства криминальным авторитетом по кличке «Прожорливое брюшко» несчастного безобидного зеленого кузнечика и парочка крутых рифов панковской группы «Оффспринг». Музыкальные занятия у нас в три. Поэтому, если я сегодня зависаю на дежурстве, завтра придется, не выспавшись, вскакивать и нестись за ним на другой конец города к бывшему мужу. Привозить детку домой, снаряжать на занятия и исполнять свой родительский долг в полном объеме.
   Но на подобных происшествиях я запрещаю себе даже думать о своем ребенке, отгоняю любые воспоминания. Все-таки мысль материальна.
   Вот и все участники осмотра погрустнели; одно дело возиться с остывшим трупом, который мы воспринимаем как объект работы, – тут уж никуда не деться, и мы стараемся не думать о том, что это чей-то родной человек; и совсем другое дело – надрывающие душу глаза родителей…
   В полном молчании мы погрузились в машину, никто и слова не проронил, пока мы не добрались до районного управления внутренних дел. Эксперты остались дремать в машине, а я вылезла на морозный воздух и поплелась в дежурную часть.
   Синцов, обещанный мне старшим наряда, так и не объявился. В дежурке ошивался только молоденький опер, на чьей территории произошло убийство. Я вяло спросила, в курсе ли он, что отец убитой девочки – сотрудник администрации Президента. Надо было видеть священный ужас, отразившийся на его лице. Он робко заикнулся про передачу дела в ФСБ с соответствующим оперативным сопровождением, но тут же сам себя и обрезал:
   – Да нет, не возьмут. Только влезать будут и на заслушивания дергать…
   Я с ним согласилась, ко мне это относилось точно так же. Оперативник сообщил, что задержанных нет, даже местные наркоманы, напуганные вестью об убийстве, попрятались по углам. Единственная ценная информация, которую удалось получить в результате поквартирного обхода, – это то, что за пять-семь минут до происшествия в парадную входила женщина, живущая на пятом этаже. В парадной никого не было, даже наркоманы на подоконнике не сидели. Придя домой, она высказала удивление этим обстоятельством, и ее сосед по квартире ей сказал, что утром наркоманы собрались тут, как обычно, но он их шуганул. Мы с опером сошлись на том, что соседей ночью беспокоить не стоит, – им и так сегодня досталось. Из-за оргстекла, отгораживающего сотрудников дежурной части от заявителей, мне помахал рукой помдеж Ромашкин. Я открыла дверь дежурной части и прошла к его столу.
   – Мария Сергеевна, ты по городу дежуришь или по району, я не понял? – спросил меня Слава Ромашкин, записывая данные о возбужденном мной уголовном деле в книгу происшествий.
   – Да по городу, Слава.
   – Все равно не понял. На часах двенадцатый. А по городу дежурный в девять меняется.
   – Чего ты не понял, Ромашкин? Я ж не брошу труп посреди осмотра с криком: «Моя смена кончилась».
   – А что? Сегодня утром медик приехал по постановлению следователя ногти стричь насильнику. Два ногтя состриг, положил в конвертик, а по радио говорят: «Московское время девять часов». Он мне конвертик на стол и в машину – прыг. Я за ним, а он – мое время истекло, я пришлю смену. Вот так-то, Мария Сергеевна. Остальные ногти уже другой доктор резал.
   – Небось доктор Трепетун выезжал.
   – Точно.
   – Мы его меняли. Вот было бы здорово, если бы он во двор вышел, а машина уже уехала, поскольку у нее тоже смена кончилась.
   – А чего, не любишь этого доктора?
   – Жлобов я не люблю. Он не у станка стоит, чтобы с последним ударом часов пойти мыть руки.
   – Ну не все же такие фанатики, как ты.
   – Ну и не все такие пофигисты, как Трепетун. Слава, можно, я позвоню?
   – Говори номер, я тебе наберу.
   Я продиктовала Ромашкину номер телефона моего бывшего супруга, взяла трубку, уведомила Игоря о том, что Хрюндику предстоит ночевать у него, и быстро разъединилась, не дав собеседнику возможности заклеймить меня, как отвратительную мать и развратную женщину. Игорь наверняка ни на минуту не поверил в мое затянувшееся дежурство и уже открыл рот, чтобы высказать версию о том, что в данный момент я пью водку с мужиками. Но я его знаю как облупленного и всегда ломаю ему кайф. Ромашкин по моему лицу понял смысл разговора и сочувствующе кивнул:
   – Не бери в голову, Машка. Сколько вы уже в разводе?
   – Три года.
   – И он все успокоиться не может?
   – Да ну, даже не здоровается со мной. Спасибо, хоть трубку перестал бросать, когда я звоню.
   – Да-а, значит, любит крепко.
   – Слава, какое «любит»? Три года уже прошло. Три года!
   – Ну и что? Не забыть ему тебя. Заела ты мужику жизнь.
   – Ну да, конечно. Все вы, мужики, одинаковы. Мы – твари. А вы – все в белом.
   – Не злись, Машка, просто я его очень хорошо понимаю.
   – Знаешь, Слава, я ему зла не желаю, дай Бог, чтобы у него все было хорошо, и я не представляю, как можно три года брызгать слюной…
   На пульте у Ромашкина начался трезвон, и он приник к своим кнопочкам. А я побрела в машину, где сладко спали, обнявшись, оба эксперта. Женька облапил Задова своей пухлой рукой, а худенький Задов трогательно склонил голову на Женькину богатырскую грудь. Им хорошо, они до утра дежурят, а мне надо быстро доехать до главка, настрочить рапорт о результатах выезда и попробовать добраться до дома, поскольку экстренных допросов не намечалось.
   Перед парадным подъездом ГУВД я растолкала сладкую парочку, вытащила из машины Левку, а Болельщиков устроился поудобнее и снова захрапел, поскольку до их дежурки предстояло еще ехать. Левка висел у меня на плече и стонал, что хочет спать – выпитое пиво даром не прошло, – поэтому потащился за мной в дежурку, где я оставляла ключи от следовательской комнаты.
   В дежурке я доложилась Мухе и спросила, не сможет ли он меня отправить домой. Дмитрич ответил, что в данный момент все в разгоне, только что моего сменщика отправил на очередное убийство, но пообещал, если что подвернется, не забыть про меня. Я по-дружески поцеловала его в щечку и вышла из дежурки, забрав Левку, обиженно косившегося в сторону, пока мы с Дмитричем целовались.
   – Правильно тебя муж ревновал, – пробурчал Задов. – Что ты ко всем целоваться лезешь?
   – Да не ко всем, Лева, а только к кому чувствую душевное расположение.
   – Нашла к кому чувствовать…
   – Ну вот ты еще меня будешь ревновать…
   Конечно, Левка Задов к Мухе относится с подозрением. Года два назад мы тоже с Левкой дежурили, ночью съездили себе спокойненько на некриминальный труп, в два часа ночи отстрелялись, вернулись в главк и даже зашли в дежурку с Мухой потрепаться. Он с нами покалякал, но по делу ни слова не сказал, а в семь часов утра прервал мой сладкий сон сообщением о том, что с часа ночи нас дожидаются развратные действия, и не где-нибудь, а в Колпине. Я, как сознательный следователь, пошла будить экспертов – все-таки до конца дежурства еще два часа, неудобно отказываться от выезда, особенно если учесть, что вызов был в час ночи. Ну, Наташа Панова, второй эксперт, меня сразу послала под углом к горизонту, перевернулась на другой бок и стала досматривать сон. Я поныла немного над ухом у Задова, и его сердце дрогнуло, он, кряхтя, поднялся и стал собираться, придумывая и для меня, и для Мухи самые страшные эпитеты. Доехали мы только в десятом часу, когда наша смена уже кончилась. Но делать было нечего – раз приехали, пришлось работать. В три пополудни, ожидая машину в Питер, переработав шесть часов, мы с Задовым дышали свежим воздухом перед зданием местной милиции. Задов на меня демонстративно не смотрел, и я робко оправдывалась, что, мол, Муха обещал, что за полчаса доедем… Задов же на мое лепетание нервно ответил – ага, Муха, может, и долетел бы; и руками, как крылышками, наглядно похлопал по бокам. Вот с тех пор и дуется на него.
   Не успели мы с Левой подняться к себе «на базу», как затрезвонил телефон в комнате дежурного следователя. Я отперла дверь, и первым до телефона допрыгнул Лева.
   – Одну минуточку. Машка, это тебя. – Он протянул мне трубку. Оттуда донесся надтреснутый голос родного прокурора.
   – Мария Сергеевна, почему меня не вызвали на место происшествия?
   – Владимир Иванович, да там был рядовой осмотр…
   – Вы же знаете, что по приказу генерального я обязан выезжать на «глухие» убийства. А если еще убита дочь сотрудника администрации Президента…
   – Владимир Иванович, если хотите, потом распишетесь в протоколе. Я материал заберу, не буду оставлять дежурному, который меня меняет. Это же наш район, я, может, завтра, еще подопрашиваю кого-нибудь…
   – Ладно. Осмотр что-нибудь дал?
   – Ничего особенного. Способ убийства установили – преступник сзади захватил жертву, зажав ей рот локтевым сгибом, и удары наносил, прижимая жертву к себе.
   – Значит, крови на нем может и не быть?
   – Может и не быть.
   – Что еще?
   – Собрала с ладоней трупа микрочастицы, с пола парадной, но…
   – Понятно, это до экспертизы. Я завтра буду в прокуратуре, доложите мне дело. А до утра отдохните.
   – Спасибо, Владимир Иванович, – пробормотала я, соображая, как мне выкручиваться с музыкальными занятиями Хрюндика, если шеф хочет, чтобы я завтра вплотную занялась свежим делом. В глубокой задумчивости я опустила трубку на рычаг, но телефон тут же зазвонил снова.
   – Дежурный следователь Швецова, слушаю.
   – Машка, ты уже три часа как не дежурный следователь, – прошептал Задов, но я отмахнулась.
   – Мария Сергеевна, это некто Синцов, привет.
   – Ой, Андрей, наконец-то! – Не знаю почему, я облегченно вздохнула. Все-таки я не одна в выходной буду ломать голову над тем, кто зверски убил тихую домашнюю девочку…
   – Извини, я на место не смог подъехать. Ты там еще долго будешь?
   – Нет, рапорт настрочу и домой.
   – А как домой будешь добираться? Метро закрыто.
   Опа! Вот об этом я не подумала. Социальные гарантии, предоставленные нам Федеральным законом о прокуратуре, не простираются так широко, чтобы обеспечить усталого следователя транспортом для доставки с дежурства, даже если ты малость переработал.
   – Мне там Муха кое-что обещал, – пролепетала я, отчетливо понимая, что если бы у Мухи транспорт в мою сторону наклюнулся, я бы уже ехала домой. А так прождать можно до утра, когда метро откроется. Только мне совершенно не улыбалась перспектива ночевать в главке. Скоро с убоя вернется дежурный следователь (я-то уже три часа, как сменилась), нам придется спать «валетом», под одним одеялом, всю ночь будет трезвонить телефон, и мой коллега будет выяснять у районных оперов, нельзя ли спихнуть материальчик в родственные службы, а поняв, что нельзя, начнет препираться по поводу того, что еще они должны отработать до его приезда. Как правило, взгляды оперов и следователей на объем работы своих и чужих подразделений сильно расходятся… Правда, еще меньше меня вдохновляла перспектива моего ночного проезда до дома и особенно – прохода по темной и опасной парадной к собственной квартире.
   – Але-у! Маш, ты еще не заснула?
   – Нет, Андрей, прикидываю, что страшнее – остаться ночевать в главке или ехать ночью домой.
   – Если, конечно, у тебя есть мотивы тут переночевать, я вмешиваться не буду…
   – Нету мотивов… – Сзади послышались хрюканье и глухой стук – это Задов, внимательно слушая наш разговор по параллельной трубке, колотил себя лапой в грудь, что должно было означать «Я! Я – мотив!».
   – А с Задовым в одном помещении ночевать буду только по приговору суда. – Задов с трубкой в руке упал на разломанный следовательский диван и изобразил лебедя, умирающего от несчастной любви. Я свободной рукой стукнула его по спине и продолжила разговор.
   – А если ты хочешь ночевать дома, могу подбросить, – раздалось в трубке.
   – Хочу! – завопила я, подскочив на месте.
   – Тогда спускайся.
   – Лечу!
   Я быстро покидала в сумку свои постельные принадлежности (много лет назад моя наставница – опытный следователь – мне посоветовала брать с собой на дежурство простынку и наволочку, все приятнее будет коротать редкие мгновения отдыха, постелив чистое бельишко на засаленный казенный матрас), за две минуты сочинила рапорт с отчетом о дежурстве по городу, указав в нем, что свежевозбужденное уголовное дело я забираю с собой, приняв его по указанию районного прокурора к своему производству, и намереваюсь работать по нему в ближайший выходной, увы.
   Пихнув в бок успевшего заснуть Задова, я помахала ему ручкой и выбежала в ночь.

3

   На первом же перекрестке Синцов заложил такой крутой вираж, что меня бросило прямо на него, и я невольно прижалась щекой к его мягкой куртке.
   – Извини, – сказал он, выравнивая машину. – Испугалась?
   – Нет, – ответила я, усаживаясь поудобнее. – Я тебе доверяю.
   Он удовлетворенно кивнул. Синцовские способности водить машину в экстремальных условиях я знала давно. Он мог и по тротуару проехать, если не хватало места на проезжей части, и вписаться с точностью до миллиметра в зазор между трамваем и каким-нибудь джипом, да еще и на солидной скорости. А тихо он вообще не ездил, приговаривая: «Тормоза придумал трус». При этом я совершенно не испытывала страха, сидя рядом с этим милицейским Шумахером, – и вправду доверяла.
   А от его куртки пахло табаком и еще таким почти неуловимым запахом, по которому можно безошибочно узнать одинокого мужчину. Одинокого – это такого, у которого нет жены; приходящие любовницы не в счет. Или жена есть, но только по паспорту, а на самом деле они с ней давно уже существуют, как параллельные прямые, не пересекаясь своими жизнями. Я этот запах научилась ловить не хуже служебной собаки; так пахнет от каждого второго опера.
   – Тебя что, жена бросила, Андрюшка? – спросила я, стараясь, чтобы вопрос звучал шутливо. Но Андрей, как я и ожидала, не улыбнулся. И даже не повернулся ко мне, продолжал смотреть на дорогу.
   – Ты торопишься?
   – Я? Да в общем, нет. Ребенка дома нет, так что до утра я совершенно свободна. А что?
   – Может, посидим, кофейку попьем? Я тебе как раз расскажу и про маньяка, который женщин мочит, и про то, что меня жена бросила.
   Я растерялась.
   – Извини, я не хотела…
   – Чего ты извиняешься? – Он остановил машину около круглосуточной забегаловки напротив районного управления внутренних дел. Бывала я тут неоднократно, это такой оперской притон, где за смешные деньги можно прикинуться важным барином и посмаковать крепкий кофе, да еще если учесть, что всех местных оперов здесь знают в лицо и по имени и за неделю до зарплаты начинают отпускать им в кредит…
   Я подождала, пока он закроет машину, и мы вместе вошли в плюшевое кафе совершенно советских времен. Занят был только один столик. Под тусклыми бра на пластиковых стульях сидели несколько человек в сигаретном дыму, склонившись головами друг к другу. По всей видимости, шло обсуждение текущих оперативных разработок. Или результатов последнего матча «Зенит» – «Алания».
   – Есть будешь? – спросил меня Андрей.
   – Ты что! – Я вяло изобразила возмущение.
   – Хочешь сказать, что ночью ты не ешь? Не ври.
   Я покаянно склонила голову. Конечно, я ем ночью. Как и девяносто девять процентов следователей, которые иногда только ночью получают возможность наесться за все сутки.
   – Ладно, как хочешь. Тебе чай или кофе?
   – А сливки к кофе тут есть?
   – Только в наборе с марципанами. Сгущенка тебя устроит?
   Я кивнула и стала вытирать со стола липкое пятно случайно застрявшим в дырявом стаканчике огрызком бумажной салфетки. Краем глаза я наблюдала, как Андрей, подойдя к стойке, любезничает с пышногрудой пожилой буфетчицей – вот ей-то он улыбался. Так и есть, он без денег, поскольку буфетчица открыла какой-то талмуд и внесла туда соответствующие записи. Потом она поставила на поднос тарелку с двумя бутербродами с сыром, две чашки кофе и аккуратно налила в бокал сто граммов коньяку. Улыбнувшись ей еще раз, Андрей бережно понес снедь к нашему столику.
   – Ты же за рулем, – укорила я его, кивнув на коньяк.
   – А где руль? – поднял он брови, и опять без улыбки. – Ты не составишь мне компанию?
   – Составлю, – решилась я. Конечно, стоит мне выпить, особенно после трудового дня, глаза тут же начнут закрываться, но зато, может, я хоть немножко сниму напряжение, накопившееся за долгое дежурство по городу. Каждому следователю и оперу наверняка знакомо это чувство, когда после рабочего дня или ночи невозможно переключиться на обычную жизнь, вроде ты уже свободен – закончил допрос, сменился с дежурства, а тебя все еще перетряхивает, и ты нет-нет, да и крутишь в мозгу отдельные эпизоды «войны» и ловишь себя на том, что не слышишь окружающих.
   Андрей кивнул и пошел к буфетной стойке. Когда он вернулся со второй порцией коньяка, мы тихо чокнулись. Андрей закрыл глаза и вдохнул аромат из бокала. А потом одним тягучим глотком выпил коньяк и выжидательно глянул на меня.
   – Я так не могу, залпом.
   – Да пей ты, как сможешь. В этой забегаловке на удивление приличные коньяк и кофе.
   Я пригубила из бокала и пожалела, что заказала кофе со сгущенкой, лучше бы я вылила туда коньяк. Все-таки крепкие напитки не для меня. Синцов, внимательно посмотрев на меня, словно прочитал мои мысли.
   – Все такая же ты, Швецова, извращенка: сто лет на следствии, а пить не научилась и курить небось тоже. Не закурила?
   – Бросила в восьмом классе, – машинально ответила я.
   – То есть?
   – Когда я училась в восьмом классе, мальчик, который мне нравился, стал курить, ну, и я закурила, в воспитательных целях, чтобы показать ему, как это некрасиво. Мальчику было по фиг, а вот мне не понравилось, я и бросила.
   – Понятно. Уже тогда ты мужиков воспитывала.
   – Ага, только на четвертом десятке поняла, что мужика не перевоспитаешь. Что выросло, то выросло.
   – Молодец, что хоть сейчас поняла. Вообще до женщин это не доходит.
   – А что, ты пострадал от перевоспитания?
   Синцов пожал плечами:
   – Устала?
   – Устала, – ответила я тихо.
   Я действительно очень устала. И это была самая отвратительная усталость, которая опустошает до самой последней клетки. Та усталость, которая держит, не позволяя отдохнуть.
   – Но еще соображаешь?
   – В меру способностей.
   – Ладно, помучаю тебя кой-какими подробностями. Ешь. – Он подвинул ко мне блюдце с бутербродом, и я послушно откусила кусок. – Значит, так. Две недели назад, тоже в субботу, в три часа дня гражданка Иванова, тридцати лет от роду, возвращалась домой из магазина. С тремя сумками в руках она зашла в парадную своего дома на улице Левина, но до квартиры не дошла. Ее труп был обнаружен мужем, вышедшим на шум.
   – Ножевые?
   – Десять колото-резаных, все спереди.
   – Что взяли?
   – Сняли с шеи золотую цепочку.
   – Нормально.
   – Да, если учесть, что из открытой сумки торчал кошелек, набитый деньгами.
   – Набитый – это что значит?
   – Около пяти тысяч. В десять раз больше, чем стоит цепочка, которую, между прочим, еще нужно толкнуть.
   – Может, ему нужна была именно цепочка. Невеста заказала.
   Синцов ухмыльнулся. Мы оба вспомнили давнее дело: молодой человек накануне собственной свадьбы «снял» девушку облегченного поведения в баре на Фонтанке, удовлетворил свои сексуальные притязания, а потом стал ее убивать, причем в ход пошло все, что было под рукой, – утюги, мясорубки, лукорезки, даже гриф от штанги. Мозги по стенам летали, останки девушки соскребали с лукорезок. А молодой человек после всего снял с руки жертвы обручальное кольцо, которое от души подарил своей невесте. Адвокат, защищавший его на следствии, все время мурлыкал песенку «Обручальное кольцо – не простое украшенье»…
   – Короче, Андрей, ты считаешь, что это один злодей?
   – Значит, так, Маша, я ничего не считаю. А посмотреть дело надо. Скажу сразу – осмотр был хреновый, за полчаса нашкрябали протокол, ничего не изъяли да и лестницу сразу затоптали.
   – Ну, и чего ты от меня хочешь? Дело-то в другом районе…
   – А ты попроси его в производство. Договорись в городской прокуратуре….
   – Добрый ты. Знаешь, сколько у меня своих?
   – Да не больше, чем обычно. Ага?
   – Ты мне лучше скажи, что мы будем делать по свежаку? По трупу Антоничевой?
   – Что-что… Назначишь экспертизы…
   – Это я и без тебя знаю. Версии какие?
   – Местные наркоманы.
   – Так.
   – Отвергнутый возлюбленный.
   – Так.
   – Что «так»? Ты сама-то поучаствуй. У тебя какие версии?
   – Никаких, Андрей, кроме тех, которые ты назвал. Да, кстати, папа девочки – сотрудник администрации Президента.
   – Да-а? – Андрей присвистнул. – Ты не находишь, что это меняет дело?
   – И что? Убийство девочки, с которой папа не живет уже десять лет, с целью воздействия на администрацию Президента? За уши притянуто.
   – Может быть, может быть… А другие дети есть у этого папы?
   – Понятия не имею. Папу допросить не удалось. Маме надо хоть чуть-чуть в себя прийти. На неделе допрошу. Ты мне лучше скажи, ты со мной работаешь?
   – А ты еще не поняла? Павел меня отрядил в полное твое распоряжение. С учетом трупа Ивановой… Ну, и еще парочки трупов в других районах.
   – Ага, и еще двадцати пяти оперативно-поисковых дел прошлых лет. А я, как одна из жен в гареме, буду годами ждать свидания. – У меня сам собой закрылся один глаз – результат употребления крепкого спиртного на ночь глядя. Я подняла веко пальцем, поскольку усилием воли глаз открываться отказывался.
   – А выход, Машуня, знаешь, какой?
   – Знаю. Попросить все твои трупы в свое производство. Шантажист.
   Синцов довольно ухмыльнулся.
   – Ты не представляешь, Маша, насколько удобнее работать с одним следователем, чем мотаться по городу, всех вас обслуживая.
   – Андрей, поехали, отвезешь меня домой, – взмолилась я. – Видишь, я уже пальцами веки держу, чтобы не уснуть прямо тут, за столом. Завтра позвони, вместе сходим к шефу докладываться.
   – А работать сегодня не будем? – фальшиво удивился Синцов. – Я бы парочку наркотов отловил, ты бы их допросила…
   – Шантажист и садист. Поехали, – сказала я уже в полусне.
   – Ну вот… А чего мы приезжали-то? Коньячку попить? – С этими словами Андрей заглянул в мой бокал, вылил остатки моего коньяка себе и одним махом допил его. – Уплочено.
   Это было моим последним впечатлением от дежурства. Дорогу домой я помню как в тумане, и как в тумане происходил мой вечерний туалет перед отходом ко сну. То, что он все-таки имел место, я поняла, проснувшись утром в надлежащем виде – в расстеленной постели, со смытой косметикой, намазанная кремом. Начиналось воскресенье – новый трудовой день.

4

   Ученые всерьез изучают природу сна, вычисляют, что значат те картинки, которые скрашивают нам ночной отдых от жизни. У меня есть своя теория природы сновидений. Когда отдыхающий организм перестает требовать от мозга работы, а мозг перестает отделять мысли от впечатлений, он просто зачерпывает щедрой пригоршней клеточки с информацией о том, что мы видели, слышали и осмысливали сегодня, вчера, месяц или год назад, перемешивает наподобие цветных стекляшек в калейдоскопе и рассыпает перед нашими закрытыми глазами. Вот и все.
   Я проснулась на кадре просторной парадной в историческом центре и уже поняла, что проснулась, хотя перед моими глазами еще стояла панорама этой просторной парадной, усеянной телами женщин. И около каждого тела стоял убийца, около каждой жертвы – свой. Тьфу, подумала я, нет, чтобы приснилось что-нибудь приятное, создающее настроение. Хотя вполне понятно, почему калейдоскоп выкинул мне именно этот набор впечатлений.
   На часах было одиннадцать, мне следовало быстро вскочить, глотнуть чая и нестись за сыном на двух видах транспорта.
   Умывшись, я заглянула в чайник. Вчерашняя заварка вызвала у меня отвращение. Я открыла холодильник и минуты три тупо разглядывала полки, но ничто из имевшихся там продуктов не разбудило во мне аппетита. Ну и ладно.
   До метро я добежала так быстро, что даже не успела понять, какая на улице погода. Зато ожидая трамвая, я от души нахлебалась промозглого холода и мерзкого моросящего дождя. В трамвае все пихались и орали раздражающе громкими голосами, кондуктор с немытыми волосами отпускал пошлые шутки, протискиваясь между безбилетниками. Грязная и вонючая дворняга, невесть за кем увязавшаяся в трамвай, улеглась прямо мне на ноги, похрюкивая от удовольствия, и вытерла свои непотребные космы о мои сапоги.
   До дома Игоря я доехала в состоянии тихого бешенства. Войдя в подъезд, я подумала, что если лифт не работает, я просто лопну от злости. После полуторасуточного дежурства и рваного сна подниматься на шестой этаж по идиотской лестнице, которая в 137-й серии наших блочных памятников архитектуры наглухо отделена от квартир и лифтовой шахты и на которой, ежели что приключится, можно обораться, ни одна душа тебя не услышит, да еще и свет там хронически не горит, – для меня это слишком.
   Но лифт работал. Нажимая кнопку звонка, я молила Бога, чтобы Игорь сдал мне ребенка молча, потому что отчетливо понимала – если он что-нибудь вякнет, я устрою такой скандал с истерикой, что мало не покажется. Как говорит моя коллега – старший следователь городской прокуратуры Корунова, мягкая и женственная мать семейства – «Я, когда домой с работы прихожу, сразу домашних предупреждаю: прячьте ножи…»
   К счастью, открыл мне не бывший муж, а ребенок, мокрый и запыхавшийся.
   – Собирайся, Хрюндик, – сказала я, потрепав его вспотевшие вихры. – А чего ты такой взъерошенный?
   – А мы с папой играли, – объявил мне Хрюндик, завязывая шнурки на кроссовках. – Мы соревновались.
   – В чем?
   – В чем? Бегали. То есть я бегал.
   – То есть?
   – Ну, папа придумал мне такое испытание: он поднимается к нам на лифте, а я бегу по лестнице, и кто быстрее добежит.
   Ну вот, пробил мой час. Я задохнулась от возмущения.
   – Игорь! – заорала я не своим голосом.
   – Ну что? – В дверях появился бывший супруг в халате и шлепанцах. Уже успел переодеться. Заметает следы, злорадно подумала я.
   – У тебя как с головой? – голосом тихой стервы начала я.
   – Что еще? – подозрительно осведомился он, отступая в глубь квартиры.
   Ага, подумала я, забоялся; ничего, сейчас получишь по полной программе…
   – Я хочу понять, ты полный идиот или у тебя еще есть шансы? Как у тебя ума хватило ребенка отправлять одного по этой вашей Богом забытой лестнице?! В вашем районе, где маньяк на маньяке сидит и маньяком погоняет?! Вместо того, чтобы глаз с него не спускать, ты… – Я не смогла продолжить, у меня навернулись слезы.
   – А что такого? – искренне удивился Игорь.
   – Ты действительно не понимаешь? Ты?! Подполковник милиции?
   – Да что с ним может случиться? Успокойся, истеричка!
   – Лучше быть истеричкой, чем болваном, которому на собственного ребенка наплевать! Гоша, собирайся! – заорала я еще громче и швырнула ребенку шапку.
   Игорь покрутил пальцем у виска.
   – Что, очередная любовь не удалась? Конечно, только я один мог тебя терпеть, больше дураков нет, – сказал он с иезуитским выражением лица. – Так ты на нас-то свое настроение не срывай.
   Испуганный Хрюндик напялил вязаную шапку и вытянулся по стойке «смирно». Я схватила его за руку и потащила к лифту.
   В лифте я, отвернувшись, тихо всхлипывала. Ребенок пытался заглянуть мне в лицо, но я закрылась рукой. Выходя из парадной, Гошка продолжал тревожно вглядываться в меня и нечаянно наступил в лужу, обдав себя и меня водой. Я накричала на него, в совершенно недопустимых выражениях требуя, чтобы он смотрел под ноги, не вел себя как свинья и не заставлял мать, и без того уставшую на работе, лишний раз стирать свои и его шмотки, поскольку он дома палец о палец не ударит, а я и работаю, и дома его обслуживаю, и т. д. и т. п. Еще до того как я закончила эту тираду, я отчетливо поняла, что веду себя и впрямь как истеричка, что ни в коем случае нельзя так поступать с ребенком, который к тому же ни в чем не виноват. Однако машинально докричала до конца. И после этого с ужасом осознала, что за неимением рядом взрослого мужчины, на котором я могу сорвать настроение, я срываю его на своем маленьком мужчине, который вынужден терпеть по малолетству. И что неизвестно, какой образ женщины в результате сложится в его неокрепшей душе и как это повлияет на его отношения с женским полом в дальнейшем. В общем, своими руками взрываю грядущее личное счастье ненаглядного сыночка… От этих мыслей я заплакала еще горше, слезы полились уже потоком. Ребенок, еще не подозревающий, что его, по моим прикидкам, ждет тоскливая судьба холостяка, обделенного женской любовью, остановился и заставил остановиться меня.
   – Мама, – сказал он серьезно, – ну что ты так расстраиваешься? Ничего со мной еще не случилось. Я больше не буду бегать по лестнице. Ты из-за этого так расстроилась?
   – Да, – отведя в сторону взгляд, ответила я. Хотя мой мысленный ответ был более развернутым. Про себя я сказала, что расстроилась так из-за того, что его идиот-отец поливает меня грязью за отсутствие материнского инстинкта, а сам ставит дурацкие эксперименты на ребенке да еще и не может в его присутствии удержаться от нетактичных замечаний по поводу моей неудавшейся личной жизни. Мне очень хотелось высказаться на эту тему вслух, но у меня еще осталось кое-какое самообладание. Нельзя одному родителю говорить ребенку плохо про другого родителя (хотя я не уверена, что Игорь придерживается такого же принципа).
   Мой деликатный мальчик не сказал мне ни слова упрека по поводу моих непедагогичных воплей – взял меня за руку и повел к трамвайной остановке. По дороге я подуспокоилась, и только изредка шмыгала носом. Ребенок молча достал из кармана носовой платок и протянул мне. Тут я подумала, что в некоторых случаях Гошка ведет себя со мной, как взрослый по отношению к неразумному дитяте: никогда не спорит, не пререкается и не отвечает криком на крик, просто замолкает и терпеливо ждет, пока я приду в себя.
   Но мне все равно не давала покоя мысль о том, что вокруг полно опасностей.
   – Гошенька, – сказала я, беря его за руку перед тем как перейти дорогу к метро, – ты все равно соблюдай правила безопасного поведения…
   – Да знаю я все, ма, – откликнулся он. – С незнакомыми не знакомиться, на провокации не поддаваться…
   – Ни с кем из посторонних никуда не ходить, – подхватила я. – Даже если очень попросят. Ты же знаешь, сколько маньяков по городу бродит.
   – Ма, ну что я, идиот, что ли? Ни с кем я никуда не пойду.
   – Даже если тебе что-то пообещают?
   – Даже если. А что мне могут пообещать такого?
   – Ну, деньги, например. Ты же у меня мальчик прижимистый, денежки любишь.
   – Ой, ну сколько денег? За три рубля я никуда не пойду.
   – А если сто долларов пообещают?
   – Тогда тем более не пойду. Сейчас времена такие, кто ж сто долларов просто так отдаст? Сразу понятно, что маньяк.
   Заехав домой, мы забрали гитару под отчаянные вскрики ребенка: «Мама, осторожней, тут струны!», «Мама, не задень инструмент!», «Мама, не толкни меня, я же с гитарой!» и направились в сторону учительского дома. Путь наш лежал мимо осмотренного мною вчера места происшествия, и я, запихнув ребенка на урок, решила пройтись маршрутом убитой девочки. Все-таки мне не давала покоя мысль о том, где она встретилась с убийцей? Раз, по данным поквартирного обхода, в парадной никого не было, значит, злодей где-то увидел девочку и пошел за нею. Вот вопрос, где? Она вышла из дома и направилась прямиком в булочную. Эту булочную я знаю, по выходным, особенно днем, народа там практически не бывает. Надо зайти туда, спросить, не бросился ли продавцам в глаза кто-нибудь из покупателей накануне?
   Погода неожиданно разгулялась, светило яркое солнышко, и совершенно не верилось, что вчера здесь произошло убийство и на каменном полу парадной лежал в крови труп, и плакали родители…
   Я зашла в булочную и, воспользовавшись отсутствием покупателей, предъявила сонной продавщице удостоверение. Она без эмоций скользнула по нему взглядом, и я спросила, работала ли она вчера в три часа дня.
   – Работала, – кивнула она головой, не проявляя никакого интереса к происходящему.
   – После обеда много было покупателей?
   – Да никого. Девочка только два бублика брала, половинку ржаного и багет.
   – Это вы так запоминаете, кто что берет? – поразилась я.
   – Да она каждую субботу одно и то же берет, я ее знаю.
   – По имени знаете? – уточнила я.
   – Да зачем мне это надо? В лицо помню. Два хвостика, пальто в клеточку, вежливая такая девочка, всегда мелочь ищет, без сдачи дает.
   – Она сразу ушла, как все купила?
   – Сразу.
   – А кто-нибудь еще входил в булочную, пока она не ушла?
   – Не-а.
   – А вы не заметили, ее никто не ждал на улице?
   – Никто не ждал, сразу пошла налево.
   – Спасибо. До свидания.
   Продавщица кивнула, глядя в пространство за моей спиной. Идеальная свидетельница, подумала я. Быстро и точно выдает информацию, сама ни о чем не спрашивает. Я вышла из булочной, соображая, стоит ли завтра посылать к ней оперативника – допросить на протокол, или махнуть рукой, ограничившись этим разговором. Все равно к раскрытию этот допрос не приведет.
   Дорога от булочной до парадной, где жила потерпевшая, заняла у меня семь минут. Весьма респектабельная дорога, даже ни одной подворотни мне не встретилось. Ни одного места, где могла бы стоять кучка молодых балбесов-наркоманов или просто скучающих представителей золотой молодежи и увязаться за проходившей мимо девочкой. Ни одного места, где мог бы притаиться злодей-маньяк и откуда воспаленный взгляд его мог зацепиться за девочку с детской прической в виде двух хвостиков. Значит, ждали в парадной? Зашли туда непосредственно перед тем, как вошла Антоничева? Зачем? С целью убить ее? С целью убить кого-то другого? С целью убить все равно кого? Хотели просто ограбить, но испугались сами? Надо будет покрутиться в парадной вместе с Синцовым, поприкидывать, какова могла быть диспозиция участников этой драмы, если это было нападение с целью ограбления и если это было целенаправленное убийство. Если хотели ограбить, то должны были стоять лицом к лицу. Может, их было несколько – один стоял перед потерпевшей, другой набросился сзади? А если сразу набросились сзади, то с какой целью? На попытку изнасилования, равно как и на развратные действия не похоже; а что касается разбоя – надо подумать. Сережку все-таки из уха выдернули.
   Задумавшись, я прошла мимо дома учителя музыки. Какие-то городские птицы на карнизе надрывались во всю глотку, прямо по-весеннему, и воздух был прозрачным, как весной, несмотря на то, что на дворе стоял октябрь; из открытой форточки учительской квартиры доносились робкие гитарные переборы, и это заставило меня опомниться. Посмотрев на часы, я вошла в парадную. Урок заканчивался, и мне предстояло уговорить Хрюндика на полчасика забрести в прокуратуру, где ждал меня с докладом шеф.
   Сквозь терпкий запах кошачьей мочи я ощутила еще какой-то неприятный флюид, до боли напоминавший ароматы мест происшествия, когда переворачивают труп и от него несет гнилостными миазмами вперемешку с застарелым перегаром. Когда глаза привыкли к полумраку парадной, мой взгляд уперся в грузное тело, перегораживающее лестничный марш. Господи, неужели еще один труп женщины, да еще и я его обнаружила! – лихорадочно пронеслось у меня в голове. Не дав этой мысли развиться, тело заворочалось и захрюкало. Распухшая бомжиха сучила ногами в спущенных чулках, пытаясь удобнее устроиться на ступеньках и забыться алкогольным сном.
   Плюнув от досады, я с трудом перелезла через эту гору пьяного мяса и, позвонив в дверь квартиры учителя, спросила, нельзя ли воспользоваться черным ходом, поскольку парадный выход на улицу блокирован спящей бомжихой. Учитель не позволил нам воспользоваться черным ходом, а просто-напросто вызвал наряд милиции, чего я, следователь прокуратуры, сделать не догадалась, и бомжиху через десять минут эвакуировали. Путь был свободен.

5

   Как я и ожидала, Хрюндик не проявил энтузиазма, услышав, что мы еще должны зайти в прокуратуру.
   – А что я там буду делать? – совершенно логично спросил он. Надо сказать, что мой ребенок терпеть не может проводить время просто так, ему нужно времяпрепровождение со смыслом.
   – Поиграешь на гитаре, – предложила я.
   – Я уже играл сегодня.
   – Детуля, – заканючила я, – мне нужно немножко поработать. Совсем чуть-чуть, а потом мы пойдем домой, а по дороге купим тебе компьютерную игру.
   – Торг здесь неуместен, – отрезал детуля. – И вообще, мамочка, ты когда-нибудь можешь посвятить мне выходные полностью? Или у тебя на меня времени не хватает?
   Началось, подумала я. Неужели у всех мужиков это в крови, прямо с малолетства – ревновать близкую женщину к работе?
   – Малыш. – Я присела перед ним на корточки, и он вынужден был остановиться, глядя на меня сверху вниз. – Я хотела бы проводить с тобой все свое время, и когда-то было именно так. Когда ты только родился, ты нуждался во мне каждую секунду. Но сейчас ты подрос и уже в состоянии занять себя сам.
   – Ну и что? – хмуро спросил он.
   – Если бы я бросила работу, сидела бы с тобой дома, то это была бы не я. Ты согласен на другую маму?
   – Нет, – подумав, ответил он. – Уговорила. Не хочу я тащиться в прокуратуру, но ради мамы придется пожертвовать собой.
   – Какой у тебя большой словарный запас, – подивилась я, внутренне возликовав.
   – Весь в маму, – пробурчал мой бременский музыкант, поправляя на плече ремень гитарного чехла. – Кстати, ма. Нам вчера объявили оценки за триместр.
   – Ну, и чем порадуешь? «Троек» много? – спросила я для проформы, поскольку мой мальчик учился хорошо, на «четыре» и «пять».
   – Одна, – ответил он, глядя в сторону и почему-то ухмыляясь.
   – Ну, и по какому же предмету?
   – Ты будешь смеяться.
   – Ну-ну?
   – По музыке.
   Мой чертенок хитро улыбнулся.
   – Гоша! За что «тройка»?
   – Да у нас учительница какая-то своеобразная…
   – Учительница? А может, не надо на зеркало пенять, коли с лицом проблемы?
   – Ма, я ценю твой юмор, только у меня в журнале стоят две «двойки» и «тройка». Так что еще спасибо, что не «пара» в триместре.
   – Ага, спасибо, – машинально сказала я. – А за что же все-таки «пары»?
   – Ну, я же сказал, что она своеобразная. Первая «пара» за то, что я смотрел на нее злыми глазами…
   – Что?
   – Ну, она так сказала.
   – Так. А вторая?
   – А я уже не помню. Наверное, тетрадку не принес.
   Все понятно. Как говорит моя подруга Регина, у которой двое пацанов и гораздо больший опыт в общении с педагогами: «Ну что, срочно покупай большой букет – и в школу»…
   – Кролик, а тебе самому не смешно? Я бы еще поняла, если бы тебе «пары» ставили за отсутствие музыкальных способностей…
   – А кстати, мамочка, что у тебя было по музыке?
   – У меня? «Пятерочка».
   – «Пятерочка»? – хитро прищурился Гоша. – А ты все время говорила, что тебе медведь на ухо наступил.
   – Наступил.
   – А за что же «пятерочка»?
   – А за то, что я красиво записывала в тетрадку тексты песен.
   – А-а.
   – Вот так-то. Делай выводы.
   За воспитательными беседами и дорога до прокуратуры незаметно пролетела. Когда мы входили в прокуратурский подъезд, нам побибикала стоявшая за углом машина, в которой я не сразу признала синцовскую «шестерку». Я придержала дверь и подождала, пока Андрей закроет машину и догонит нас. Он уважительно пожал моему сыну руку, потрогал гитару, обменялся с Гошкой парой непонятных мне музыкальных терминов, и мы пошли по длинному прокуратурскому коридору, непривычно пустынному в выходной. Дверь в приемную была открыта, из кабинета прокурора доносилось радио – песни семидесятых годов.
   – Гошенька, посиди в приемной немножко, мы быстренько, – заискивающе сказала я, подталкивая ребенка к секретарскому месту.
   Он мрачно посмотрел на меня и вздохнул:
   – Ну что с тобой поделаешь… А можно, я на машинке попечатаю?
   – Конечно, птичка моя.
   – А что попечатать?
   – А что придумаешь.
   Усадив ребенка, я заглянула в прокурорскую берлогу:
   – Владимир Иванович, можно?
   – Нужно.
   За мной вошел Синцов. Шеф вышел из-за стола и пожал Андрею руку, потом указал нам на стулья за столом для совещаний и сам присел не на свое место, а рядом с нами. Я положила перед ним на стол листочки осмотра трупа, сопроводительных, экспертиз – уголовное дело по факту убийства несовершеннолетней Антоничевой. Шеф быстро перелистал материалы, надел на них скрепочку и отодвинул в сторону, но у меня не было сомнений, что все самое важное из этих бумаг навсегда впечаталось в его память.
   – Ну что? Серия?
   – Владимир Иванович, трудно сказать, – начала я, но меня перебил Синцов.
   – Владимир Иванович, Швецова просто не располагает всей полнотой информации. Похоже, что действительно серия. Поэтому я предлагаю собрать дела из других районов и объединить их в производстве Швецовой.
   – Мария Сергеевна, вы согласны? – повернулся ко мне шеф. Вот за что я люблю своего начальника, так это за быстроту реакции. Я растерялась.
   – Я не готова сейчас ответить. Я выезжала только на один труп, об остальных убийствах знаю только со слов Синцова, да и то не обо всех, даже ОПД не смотрела…
   – Зато я успел справки навести, – сказал прокурор. – Всего пять дел, в разных районах, включая последнее убийство – Антоничевой…
   Синцов кивнул.
   – На первый взгляд – никакого сходства, – продолжил шеф, и Синцов стал смотреть на него подозрительно. – Если объединять дела только по тому признаку, что убиты женщины, так все дела в городе можно поделить на две группы, убийства мужчин и убийства женщин.
   – Да ну, Владимир Иванович, – не выдержал Синцов. – Конечно огнестрелы с ножевыми разбойными под одну гребенку не причешешь, но в этих пяти убоях можно найти общие черты.
   – Например? – Шеф прищурился, и я поняла, что раз он уже навел справки и упомянул эти пять дел, он сам прекрасно знает, что общего между этими убийствами, и просто сверяет свои впечатления с синцовскими. Похоже, я знаю об этом меньше всех, а между тем, если дела объединят, именно мне придется тянуть этот воз.
   – Например, все женщины убиты днем в парадных. У всех ножевые ранения. Все убиты без видимого мотива, и у всех похищены какие-то незначительные ценности, в основном украшения.
   – Все? – Шеф испытующе смотрел на Синцова.
   – Ну почему все? Если покопаться…
   – Ну а различия имеются? Что говорит против серии?
   – Различия?
   – Различия, различия. Или вы на сто процентов уверены, что это серия?
   Провокационный вопрос, подумала я. Если Синцов сейчас начнет клясться, что он на сто процентов уверен, шеф к нему потеряет всякий интерес. Пока мы не начали допрашивать преступников, мы ни в чем не можем быть на сто процентов уверены. Шеф нам это столько раз повторял, что я уже считаю это собственной мыслью.
   – На сто процентов я буду уверен, когда мы начнем допрашивать злодеев, – не моргнув глазом, ответил Синцов, и я мысленно ему поаплодировала.
   – Отлично, – шеф потер руки. – Так что с различиями?
   – Ну, прежде всего возраст жертв.
   – Так.
   – Их внешний вид.
   – Так.
   – Количество ножевых ран.
   – И все?
   – Да, пожалуй, и все.
   – Мария Сергеевна, что скажете? – повернулся ко мне прокурор.
   – Владимир Иванович, ну что я могу сказать, если я достоверно знаю пока только про один труп – Антоничевой?
   – Очень ответственное заявление. А теоретически?
   – А теоретически мне все равно надо хотя бы розыскные материалы посмотреть. Может, я найду больше сходства или больше различий.
   – Вот так, да? Кстати, учитывая вашу склонность к анализу, рекомендую обратиться к достижениям криминалистики. Вспомнить, чему вас учили на курсах ФБР.
   – Это шутка, Владимир Иванович? – спросил Синцов, готовый рассмеяться.
   – Да какая шутка. В прошлом году приезжали фэбээровцы, проводили недельные занятия по расследованию убийств. Мария Сергеевна даже диплом получила об успешном прохождении курса. Вот и используйте полученные знания, Мария Сергеевна. Не зря же я вам позволил тогда неделю развлекаться.
   – Ничего себе! – я возмутилась. – Развлекаться! Я, между прочим, свои дела тогда никому не передавала. И несла двойную нагрузку.
   – Но ведь не жалеете?
   – Да нет.
   – Ладно, кроме шуток, – шеф посерьезнел, – что вы думаете насчет соединения дел?
   «То же, что и вы», – подумала я, а вслух сказала:
   – Соединять рано. Надо хотя бы ознакомиться с материалами, и работать по нашему делу с учетом всех остальных данных.
   Синцов искоса посмотрел на меня:
   – Владимир Иванович, может, соединять и рано, но хорошо бы дела сосредоточить у Швецовой в производстве. Не выносить постановления о соединении…
   – Конечно, – поддержал его шеф, скрывая улыбку, так как, естественно, догадался, куда клонит оперуполномоченный Синцов. – Для процессуального соединения оснований пока никаких.
   – Ну да, соединить ведь можно дела по обвинению одного лица в совершении нескольких преступлений или нескольких лиц в совершении одного преступления, а у нас пока обвинение никому не предъявлено, – продемонстрировал оперуполномоченный Синцов незаурядные знания Уголовно-процессуального кодекса.
   Шеф благостно кивал головой, наверняка думая о том, как приятно иметь дело с грамотными людьми.
   – Но при этом, – Синцов значительно поднял палец, – вы ведь знаете, как важно, чтобы по делу работал квалифицированный следователь…
   Шеф покивал головой с чрезвычайно заинтересованным видом. Мне захотелось убить их обоих. Синцов продолжил:
   – Так вот, с делом Антоничевой все в порядке, в квалификации Марии Сергеевны я не сомневаюсь. Но вот с остальными делами – вилы.
   – То есть?
   – Владимир Иванович, следователей-то нет. В прокуратуре одни дети остались, без опыта, с одними амбициями. Они даже советов не слушают. Считают, что сами все знают лучше всех. Я же не могу за них следственные действия проводить…
   – Ну, не везде же так плохо, – возразил шеф. – Вот одно из интересующих нас дел, насколько я знаю, в городской прокуратуре у опытного следователя Коруновой.
   – Но у нас-то не одно, пять убийств. По одному из дел даже осмотра не было, так, участковый полстранички накарябал по поручению работника прокуратуры, язык не поворачивается его следователем назвать…
   – Это где же? – заинтересовался шеф.
   – Да Маша будет с делами знакомиться, расскажет вам. Экспертизы не назначены, свидетели не допрошены, а вы ведь знаете, через неделю они уже не вспомнят того, что рассказали бы сразу… В общем, еще немного и дела будут загублены навечно. Их уже никто никогда не раскроет. А если мы и раскроем, то ничего не докажем.
   Синцов скорбно замолчал. В принципе свою задачу он выполнил. Прокурор обернулся ко мне и стал заглядывать в глаза, но не мог встретиться со мной взглядом, потому что я демонстративно смотрела в окно.
   – Мария Сергеевна, – позвал он. – Забираем дела? А?
   Так и не глядя на него, я спросила неожиданно сварливо:
   – А я-то тут при чем? Вы же уже за меня все решили.
   – Ну ладно, ладно, – похлопал меня по руке прокурор. – Раскрыть-то хочется?
   – Хочется, – вопреки своей воле призналась я.
   – Ну вот. Я допускаю, кстати, что дел в итоге окажется больше. Или меньше. Вы еще с Синцовым сводки посмотрите, надо только определиться, по какому критерию отбирать.
   – Я думаю, пока – по отсутствию видимого мотива.
   – У-у! – протянул Синцов. – Так знаете, сколько наберется?
   – Так! – повернулась я к нему. – Ты работать хотел? Так вот, начинается серьезная работа, с квалифицированным следователем, чтоб не жаловался потом. А вообще, чем больше случаев, тем легче раскрыть, ты же знаешь.
   – Ну, вот и славно, а лишнее потом само отпадет, – сказал шеф, поднимаясь из-за стола. – Прямо с завтрашнего дня и приступайте, а я с городской договорюсь насчет передачи дел. Да, Мария Сергеевна, надеюсь, вы понимаете, что остальные ваши дела скидывать некому, разве что с Горчаковым поделитесь…
   – Да ну, Владимир Иванович, у меня все дела уже в такой стадии, что жалко отдавать. Сама закончу, просто новых особо не подкидывайте.
   – Договорились.
   Из кабинета прокурора мы вышли под звуки «Летки-енки»: «Как-то ночью по пустой дорожке»… Ребенок, забравшись с ногами на стул, увлеченно читал спецдонесение, валявшееся на столе у Зои, завканцелярией: «Труп неизвестного лица был обнаружен на чердаке под строительным мусором в состоянии сильных гнилостных изменений…»
   – Юрист подрастает, – сказал Синцов, кивнув на Гошку. – Ребенок, ты хочешь быть юристом, как мама?
   Гоша поднял голову и серьезно посмотрел на него:
   – А есть у вас такая работа, чтобы на трупы не выезжать?
   – Есть, – сказала я, – сколько угодно: судья, адвокат, помощник прокурора…
   – Тогда хочу, – ответил Гоша.
   – Скажи мне, Синцов, – спросила я, подняв Гошу со стула и застегивая на нем куртку, – чем объяснить, что я, дурочка, вместо того, чтобы плюнуть на тебя и на пять нераскрытых убийств и заняться личной жизнью, за что меня никто не осудит, так вот, я вместо этого прусь сюда в выходной, соглашаюсь взвалить на себя кучу лишних дел, да еще и радуюсь при этом?
   – Тем, что ты дурочка, – сказал Синцов мне на ухо. И я обрадовалась еще больше.

6

   – У тебя пожрать есть? Здравствуй, Маша! – приветствовал меня мой друг и коллега Алексей Евгеньевич Горчаков, входя утром в понедельник в мой кабинет.
   – Леха, день еще только начался, а ты уже голодный. Тебя что, Ленка завтраком не кормит?
   – Кормит, – ответил он, не моргнув глазом. – Но уже сорок минут после завтрака прошло. Так у тебя есть сегодня бутерброды?
   С этими словами он начал рыться у меня в сумке, стоящей под вешалкой.
   – Леша, ты уже совсем! – Я подбежала к нему и выхватила у него из рук сумку.
   – А что такого? Я только съестное поискать, а больше ни на что и не смотрел. И даже прокладку с крылышками не заметил, которая у тебя валяется рядом с кошельком. Хоть бы в косметичку убрала.
   – Что еще скажешь, чудовище?
   – Вот сразу и чудовище! Никто меня не понимает… Ленка тоже орет, что я столько не зарабатываю, сколько ем… А я – мозг, а мозг надо питать…
   – Бедненький! – Я подошла к Горчакову, развернула его к зеркалу, висящему у двери, и, приподнявшись на цыпочки, погладила торчащие во все стороны вихры. – Ты на себя в зеркало смотришь?
   – А что? – Горчаков выкрутился из-под моей руки и стал тревожно вглядываться в свое отражение.
   – Ты уже в свое отражение не помещаешься, – ласково сказала я.
   – Да и фиг с ним, – задумчиво ответил Горчаков. – Чего я в нем не видел… Слушай, а у тебя лишних котлеток дома не остается? Или там супчика? Принесла бы на работу, коллегу подкормить…
   – Нет, Леха, не остается. Я теперь почти и не готовлю.
   – Не для кого?
   – Ага. Я сама дома почти не ем, худею, ребенок мой ест редко и избирательно. Блинчики ему сделаю или бульон сварю, и больше ему ничего не надо.
   – Да, – вздохнул Лешка, – жалко все-таки, что вы с Александром разошлись. Такая пара была… Ленка до сих пор переживает.
   – Бывает, Леша. Но мы же остались в хороших отношениях.
   – А толку-то что от ваших хороших отношений? Ну ты сама посмотри: подходите друг другу идеально, любите друг друга… Ты же его любишь?
   – Ну… Скорее да, чем нет.
   – Заладила. Любишь, по глазам вижу. И он тебя любит…
   – Да? – Я усмехнулась.
   – Да. Он мне сам говорил. Я тут в морге был, мы с ним языком зацепились, он мне сказал, что до сих пор любит только тебя, что ты для него единственная женщина. Чего тебе еще надо?
   – Леша, давай не будем. Тебе все равно не понять.
   – Это почему же? Я что, дурак?
   – Ты мужчина.
   – И что же?
   – Как говорил Бендер, поскольку милиционеры могут быть приравнены к детям…
   – Но я же не милиционер!
   – Но можешь быть приравнен. У нас психология разная. Мы – разные животные.
   – Интересно, чем же?
   – Да всем. Я никогда не пойму твоей логики, а ты моей.
   – Да при чем тут логика? О, дельце новое? – Горчаков схватил с моего стола пачку листков по убийству Антоничевой.
   – Хочешь порасследовать?
   – Да ни в жисть! – Он отбросил листочки, как будто они жгли ему руки. – А чего за дело-то? Надежурила по городу?
   – Ага.
   – Убой?
   – Ага.
   – Повезло, в свой район выехала. За дверью стукнуло.
   – Лешка, – сказала я, – ты опять свою дверь не закрыл? Там кто-то шастает. Еще дело сопрут…
   – Ой, хоть все, – отмахнулся Горчаков.
   Тут зацарапались в мою дверь. Горчаков выглянул в коридор и заорал на всю прокуратуру:
   – Андрюха! Сколько лет, сколько зим!
   Я тоже подошла к двери и выглянула в коридор. Горчаков с Синцовым уже обнимались. Пока они были заняты друг другом, я оперативно поправила челку и подкрасила губы перед зеркалом. Теперь можно и с Синцовым поздороваться.
   – А я к Маше, – сказал Синцов, когда они наконец оторвались друг от друга.
   – Ах, к Маше! Тогда надо чайку попить! Машка, ставь чайник!
   – Давно поставлен, – сказала я. – Пока вы облизывали друг друга, я уже на стол накрыла.
   К моему удивлению, Синцов достал из кармана и положил на стол пакет с четырьмя слоеными пирожками.
   – Горчаков, – сказала я, – вот и еда прибыла.
   – А чего так мало, – разочарованно сказал он, приподняв пакетик. – Мне эти плюшки на один понюх. Надо было десять брать.
   – Лешенька, – ласково сказала я, – а тебя вообще приглашали? Видишь, Андрей ко мне пришел. И пирожки принес на двоих, а не на троих. Ведь пять на два не делится? И четыре на три тоже.
   – Тоже мне лиса Алиса, – проворчал Горчаков, но руки от пакетика убрал, и даже налил мне чая и чашку подвинул поближе.
   – Подлизываешься?
   – Подлизываюсь, – признался Горчаков, – в надежде, что из чувства благодарности ты пожертвуешь мне пирожок.
   – Слушайте, какие вы меркантильные, – отметил Андрей, с легким удивлением наблюдавший за нами, – вы еще о чем-нибудь, кроме еды, говорить можете?
   – Можем, – ответила я, – о пяти нераскрытых убийствах как раз и поговорим.
   – Так, что за убийства? Почему я не знаю? – промычал Горчаков с набитым ртом. Пирожок ему и вправду на один понюх.
   – Мне дают в производство серию, пять убийств со всего города…
   – А я? – подозрительно спросил Горчаков, сделав мощное глотательное движение.
   – Что – ты?
   – А почему тебе, а не мне?
   – Завидно? Потому что я выезжала в субботу на один из этих трупов.
   – А я что буду делать?! – заныл Горчаков.
   – А на тебя возложена почетная обязанность обеспечить мне спокойную работу по спецпоручению.
   – Чего?! – завопил Горчаков, переводя взгляд с меня на Синцова и обратно.
   – Того. Я же буду работать по серии, а ты будешь расследовать дела района.
   Лешка недоверчиво хихикнул:
   – Андрюха, скажи ты ей, чтобы так не шутила с пожилым отцом семейства. Меня же кондратий хватит.
   Синцов ласково потрепал его по голове:
   – Спи спокойно, дорогой товарищ. Девушка правду говорит.
   – Предатель! – повернулся к нему Горчаков. – Нас на бабу променял! Вместо того, чтобы поработать со старым другом…
   – Ладно, старый, не сердись. Скушай лучше пирожок и перейдем к делу.
   Лешка тут же схавал предложенный пирожок и деловито сказал:
   – Может, и я на что сгожусь? Рассказывайте. Андрей вытащил из-за пазухи пластиковую папочку.
   – Вот, Маша. Я тебе привез обзорную справку по четырем убоям. Пятый – твой случай, Антоничева. Я на всякий случай и копии фототаблиц захватил.
   Я жадно схватилась за бумажки и стала читать.
   Иванова, тридцати лет, судя по фотографиям с места происшествия, хорошо одетая привлекательная женщина. Если можно судить о привлекательности по вывернутому от ужаса мертвому лицу. Труп на лестничной площадке третьего этажа, перед лифтом. Рядом с трупом в луже крови – брошенная сумка с продуктами. Сверху, наполовину выпав из сумки, – кошелек.
   – Сколько, ты говорил, там было? Синцов отвлекся от разговора с Лешкой и взглянул через мое плечо на фотографию:
   – Около пяти тысяч.
   – И никто эти денежки не прикарманил? Даже странно.
   – А практически сразу ее муж вышел на лестницу и находился там до самого конца осмотра.
   – Понятно. – Я перевернула страницу обзорной справки. – А муж-то сам не при делах?
   – Черт его знает. Говорит, что вышел на крики, он же труп и обнаружил. Покрутили мы его и так, и сяк, примерили. Вроде нет, но в подозреваемых оставили. Правда, крови на нем нет, но здесь тот же механизм нанесения повреждений, что и по последнему трупу: захват сзади, прижимает жертву к себе спиной и наносит удары по передней поверхности тела. Эта, кстати, сопротивлялась – видишь, руки все перерезаны.
   – Может, поэтому и не взяли ничего, кроме цепочки? Она сопротивлялась, кричала, испугались шума, дернули цепочку и бегом?
   – Может, и так, но по логике, если это убийство с целью ограбления, сначала должны были дернуть сумку, в которой сверху лежал кошелек. А потом испугаться испугались, но десять ножевых все же успели нанести.
   – Согласна. Кроме мужа, версии были?
   – Ну, грабители местные. Я кивнула:
   – Это понятно. И что?
   – По местным я сам поработал, ну, естественно, в контакте с территориалами. Похоже, что чисто. По крайней мере, источники молчат и похожих случаев в окрестностях не было.
   – Слушай, а где этот дом? Улицу Левина я представляю, а дом – не очень.
   – Знаешь, там возле трамвайной остановки небольшой барчик с игровыми автоматами? С такой яркой рекламой – три семерки, карты, бананы какие-то? Вход с улицы один – в парадную жилого дома и в этот барчик. Игровые автоматы – на первом этаже, сбоку, а чуть дальше – лифт и лестница.
   – Так. Пока свободен.
   Я стала читать дальше. Анжела Погосян, двадцать три года, убита в субботу, в три часа дня в парадной дома, где на втором этаже живет ее подруга. Труп обнаружен этой самой подругой, которая стояла на лоджии и видела в окно, как Анжела вошла в подъезд, и забеспокоилась, что той долго нет. Выглянув на лестницу, она увидела Анжелу, ползущую по ступенькам к ее квартире. Шуба Анжелы, ее лицо и руки были в крови. Подруга в ужасе выскочила на лестницу, подбежала к Анжеле, но та успела только поднять голову, сказать: «За что?», и тут же скончалась на руках у подруги.
   – А криков подруга не слышала?
   – У нее была музыка включена громко, на весь дом. Она не слышала даже, как соседи ей в стенку стучали. Соответственно и соседи ничего не слышали.
   – А повреждения какие? Ах да, вижу – три удара ножом в грудь и три в спину.
   – Я говорил с экспертами, орудие, похоже, одно. С длинным тонким клинком, шубу пробило и причинило проникающие ранения.
   – А что это она в сентябре – и в шубе? – встрял Горчаков; в принципе и у меня этот вопрос возникал.
   – Да там шуба легкая такая, скорее пальто с отделкой мехом, – ответил Синцов.
   – Что взяли у Погосян? – спросила я Андрея.
   – Ты будешь смеяться. Анжела была обвешана золотом, как рождественская елка. Ничего не тронуто. В руках у нее была дорогущая сумочка из кожи крокодила, набитая дорогой косметикой. Сумочку нашли у входа в парадную, где на Анжелу и напали похоже, поскольку кровавый след тянулся оттуда, и на внутренней стороне двери парадной – брызги ее крови. Пропал шарфик, шелковый, ее молодой человек ей из Парижа привез.
   – Дорогой?
   – Ну, франков двести, как он сказал.
   – Описание есть?
   – Он даже каталог привез нам, где этот шарфик нарисован. У меня на работе лежит, потом покажу.
   – А тут какие версии?
   – Ну какие? Сама понимаешь, подруга и молодой человек.
   – Результат?
   – Нулевой. У молодого человека – алиби, с утра сидел в своей конторе на переговорах.
   – А подруга?
   – С подругой вообще хорошо получилось. Она, перед тем как выйти на лестницу, разговаривала по телефону со своим научным руководителем.
   – Под грохот музыки?
   – В том-то и дело; она поэтому вышла на лоджию, чтобы спокойно поговорить по телефону, и прервала разговор, чтобы встретить Анжелу, о чем ему сказала. Он так и ждал на трубке.
   – А в его показаниях ты уверен?
   – Есть еще дополнительное подтверждение. Ее на лоджии видели люди во дворе. Видели, что она разговаривает по телефону, и ее пожилая соседка еще крикнула ей снизу – мол, простудишься, не май месяц.
   – Как интересно! А эти соседи не видели, как убийца входил в парадную и выходил оттуда?
   – Мы с тобой сходим на место, посмотрим. Сам вход в парадную из двора не виден. К парадной можно подойти от метро, через двор, как шла Анжела, а можно с другой стороны, тогда ни с лоджии не увидишь, кто вошел, ни со двора.
   – Хорошо, с фигурантами все понятно. А если это заказ? От той же подруги или молодого человека?
   – Может, все может быть.
   – А может, это средство воздействия на молодого человека? Он же бизнесом занимается, судя по тому, что сидел на переговорах?
   – Он инспектор Морского регистра. Ты сама с ним пообщайся.
   – Ладно, разберемся. Что дальше?
   – Вот третий случай – самый скверный. Там нет ничего. Все загублено на корню.
   – Даже фототаблицы нет?
   – Какая фототаблица? Протокола нет. Дежурный следователь был занят, велел участковому оформить, тот тоже куда-то торопился. Короче, «руки вытянуты вдоль туловища, ноги вытянуты вдоль туловища», вот и все.
   Горчаков хихикнул.
   – Что, так прямо и написано?
   – Ну, это я образно. Так когда-то один следователь в протоколе написал, все смеялись.
   – Да уж, – оживился Горчаков. – У нас тут один участковый отмочил, представляешь? Мужик из окна упал, но не насмерть. Вызвали милицию, пришел участковый, обнаружил, что мужик разбился, но жив, позвонил в «скорую», того отправили в больницу. Получаю материал, читаю протокол осмотра: в карманах тела гражданина Иванова паспорт, кошелек с мелкими деньгами, магнитная карта метрополитена. На теле надето – костюм коричневый, носки, ботинки и тэ дэ. Протокол составил участковый Петров. Звоню участковому Петрову, спрашиваю – а что, чувак помер разве, раз ты тело осмотрел? Нет, говорит, живой был. Я просто пока «скорую» ждал, делать было нечего, вот и осмотрел заодно, чего ему зазря лежать? Мужик лежал весь в кровище, с разбитой башкой, а этот у него в карманах ковырялся.
   – Ужас, – сказал Синцов.
   – Андрей, – спросила я, – ты хочешь сказать, что по этому убийству мы знаем только то, что у тебя в справке написано?
   – Практически да, – ответил Синцов. – Я там, конечно, поработал, сделал все, что мог, но многое упущено. Этот труп был обнаружен в понедельник утром на черной лестнице. Там всего две квартиры, и все жильцы с середины дня субботы не выходили из дому. А утром в понедельник пошли на работу и обнаружили труп.
   – Что, даже личность трупа не установлена?
   – Да, и это самое плохое. Видишь, это первое по хронологии убийство, еще летом. Следователь, ублюдок, даже кисти отчленить не потрудился, а когда я стал эти случаи по городу собирать, уже было поздно. Сгнило напрочь.
   – И ничего нельзя сделать?
   – Пальцы утрачены безвозвратно. Да она еще похоронена как безродная…
   – Он и голову не отчленил для опознания и идентификации?
   – Ну а как ты думаешь? Нет, конечно.
   – Самому бы голову оторвать! – с сердцем сказал Горчаков.
   – Да уж, – вздохнул Андрей. – А когда я ему намекнул, что он неправ, он мне, знаете, что сказал? Мол, что это я так колочусь из-за безродной бомжихи, грохнули ее – воздух чище стал. Типа займитесь делом, а то вы на ерунду время тратите.
   – Он еще жив? – Горчаков хихикнул.
   – Да куда он денется, вот еще – об него руки пачкать.
   – Андрей, – я перевернула страницу обзорной справки, – а почему ты считаешь, что это наш случай?
   – Маш, хочешь – верь, хочешь – не верь, интуиция.
   – Остальные-то ведь – приличные.
   – Но если подходить строго, то почему бы нет? Смотри: парадная, хоть и черной лестницы, женщина, хоть и бомжиха, время убийства – суббота, по заключению судмедэкспертизы. Шесть ножевых ударов в спину.
   – А что взяли?
   – Из материалов дела мне этого узнать не удалось. Но я поговорил с экспертом, он мне сказал, что на шейке у покойной вдавленная борозда, ну, похоже, что цепочку срывали. Так вот, я вышел на место, полазил по этой черной лестнице и под батареей нашел несколько звеньев цепочки из белого металла.
   – Не из платины, надеюсь, – уточнила я.
   – Да нет, какая там платина. Алюминий или что-то в этом роде.
   – А ты это как-то зафиксировал?
   – А как я мог зафиксировать? Я ж без следователя протокол не составлю. А этого урода бесполезно вытаскивать на следственные действия, только хуже будет, да он бы и не поехал.
   – Вот зачем такие лезут в прокуратуру? – пожала я плечами. – Шел бы, как раньше выражались, в народное хозяйство, в фирму какую-нибудь…
   – В народном хозяйстве работать надо, – популярно объяснил мне Лешка.
   – А в прокуратуре не надо?
   – Маш, ну ты же знаешь, в прокуратуре он сидит в отдельном кабинете, целый столоначальник, может хоть кого в камеру сунуть, проезд бесплатный, квартплата – половина по льготе, написал операм сто отдельных поручений о допросе свидетелей и сиди, кури бамбук.
   – Вот чего я никогда не понимала, так это поручений операм о допросах важных свидетелей. Как можно это кому-то поручать? Как можно потом дело расследовать, если ты сам с людьми не говорил?
   – А вот так и расследуют. Вот что и получается. – Синцов потряс передо мной листочками обзорной справки. – Можем только гадать, как на кофейной гуще.
   – Так, а все же, Андрюша, считаешь, наша клиентка?
   – Ну, оставим, хуже не будет.
   – А версии какие?
   – Версий море. Зашла вместе со знакомым бомжом попить пивка и разодралась из-за пустой бутылки.
   – Ага, – вмешался Горчаков, – если вместе пили и скандалили, то ножевые должны были быть на передней поверхности грудной клетки.
   – Принимается, – кивнул Синцов. – А может, зашла в парадную пописать, а какой-нибудь ревнитель морали пошел за ней и воспитнул ее таким образом.
   – А что, есть следы того, что она мочилась? Или у нее штаны были спущены? Или поза характерная? – спросила я.
   – Нет, – помедлив, ответил Синцов.
   – И судя по тому, что даже профнепригодный следователь идентифицировал ее как бомжиху, с целью ограбления за ней вряд ли кто-то пошел.
   – Так что, Маша, наша клиентка? – спросил Андрей.
   – Похоже, что наша, – вздохнула я. – Без видимых мотивов. Сходим с тобой на место? Хочу сама глянуть.
   – Без вопросов, хоть сейчас.
   – Ладно, поехали дальше.
   – А дальше труп гражданки Базиковой, шестидесяти лет, которая в субботу возвращалась домой с дневного спектакля в Мариинском театре.
   Такая благообразная пожилая дама в стареньком, но элегантном плаще, в сумочке – театральный бинокль, сама сумочка – антиквариат, бисером вышита. Один удар ножом в спину, смерть на месте. Здесь хоть осмотрели прилично, фототаблица пристойная, не стыдно показать. Выезжала Корунова из городской прокуратуры, она себе и дело забрала в производство.
   – Вера-то нормальный следователь, очень скрупулезная, по делу наверняка все отработано как надо.
   – Да, – согласился Андрей. – К ней претензий нет.
   – А почему городская это дело забрала? – спросил Горчаков. – Оно что, сложное? Или социально значимое?
   – Пожалуй, второе, – ответил Андрей. – Базикова – известная театральная художница. Это убийство всколыхнуло общественность.
   – Что взяли?
   – Взяли заколку из шляпы, старую, никому не нужную вещь.
   – Может, заколка из слоновой кости? – сразу зафонтанировал Горчаков. – У моей бабушки такая была, ею шляпку пристегивали к прическе, чтоб ветром не сдуло.
   – Вот-вот, только заколка была железная и даже перламутром не инкрустирована.
   – А что хоть тетушка смотрела в театре? – спросила я.
   – Не смотрела, а слушала. «Пиковую даму». И злодей над этим поиздевался.
   – Каким образом? – спросили мы с Лешкой в один голос.
   – Вытащил программку спектакля и положил ей на рану сверху.
   – Значит, комфортно чувствовал себя на месте происшествия, – пробормотала я. – Преступник с низким уровнем риска.
   – Переведи, – потребовал Синцов.
   – Готовится к преступлению, тщательно планирует его, выбирает наиболее благоприятное место, время и жертву.
   – Согласен, что место, время и жертва были благоприятными. Это фэбээровские штучки?
   – Ага.
   – И что ФБР советует в таких случаях для установления преступника?
   – Нужно понять, что является нормальным с точки зрения этого человека, и перейти к следующему этапу: узнать, что является логичным с его точки зрения. А потом пойти и задержать его.
   – Это так тебя учили?
   – Я потом, Андрей, расскажу тебе много интересного про фэбээровские штучки, – пообещала я. – А пока мне нужно подумать.

7

   Весь вечер, пока я пыталась запихнуть в ребенка ужин, проверить его уроки и заставить его почистить зубы, во мне тихо свербило желание достать из сумки обзорную справку и еще раз проштудировать ее с карандашом в руках, глядя на календарь и на карту города. Кое-что из прочитанной днем информации не давало мне покоя.
   Наконец мое чадо улеглось в постель, и я пришла пожелать ему спокойной ночи и поцеловать в носик и лобик. Весь в меня, думала я, глядя, как сын вертится в постели, не обнаруживая никакой сонливости, хотя шел уже одиннадцатый час. Весь в меня, наследственная сова. А утром не поднять. Бужу трижды: первый раз за полчаса до времени «икс», потом за десять минут, при этом он подтверждает, что услышал, как я его бужу, и общается со мной совершенно разумным голосом, но это обманчиво – на самом деле он продолжает спать и отвечает мне чисто машинально. И только на третий раз он врубается, что пора вставать. Как-то бабушка пожаловалась, что начала его будить, спросила, будет ли он есть на завтрак манную кашу, он совершенно сознательно, как ей показалось, ответил: «Да», а потом нагло отказался от каши. Ребенок же мне доказывал потом: «Ма, она меня спросила, пока я спал, я бы ей на всё „да" ответил…»
   – Тебе читать сегодня? – спросила я его, пытаясь накрыть одеялом так, чтобы ни одна из его длинных конечностей не вылезала наружу. Конечно, он уже большой мальчик, и такое чтение на ночь вызывает у моих подружек педагогическую аллергию. Но на самом деле это завуалированная форма выражения друг другу нежных чувств, просто знак взаимной любви и родственной близости.
   – Не, ма. Сегодня я поздно лег, боюсь, не высплюсь. Завтра почитаем.
   Легенды про динозавров уже отошли в прошлое, мы уже интересуемся героико-приключенческой литературой, рыцарскими романами, пиратскими историями, мушкетерскими дуэлями.
   – Ну ладно. – Я поцеловала его в холодный нос. – Спи.
   Я потянулась погасить свет, но Гоша меня остановил:
   – Ма, посмотри, как блестит гитара. Моя хорошенькая, моя дорогая гитара! Как я ее люблю! Если прямо смотреть, она такая чистенькая! А если сбоку, то она вся пальцами залапана.
   – Да, – машинально согласилась я. – Отпечатки пальцев на таких полированных поверхностях ищут в косопадающем свете.
   – Как это? – заинтересовался Гоша.
   – Источник света помещают сбоку от объекта, чтобы луч света падал на него не вертикально сверху, а сбоку, под углом. Вот ты сейчас смотришь на гитару сбоку и отчетливо видишь отпечатки.
   – Это только отпечатки пальцев так ищут?
   – Не только. Так можно обнаружить пятна, сливающиеся по цвету с поверхностью.
   – Интересно, а кто это придумал?
   – Не знаю, кто придумал, а описал впервые профессор Рейсс, известный криминалист начала века.
   – А ты с ним была знакома?
   – Нет, котик, я, конечно, не такая уж молоденькая, но ни с Рейссом, ни с Ломброзо знакома не была.
   – А кто это?
   – Потом расскажу, киса. А сейчас пора спать.
   – Ну вот, на самом интересном месте… – заныл киса. – А как профессор Рейсс описал то, о чем ты говоришь?
   – Он читал лекции в Лозанне – это Швейцария, о научной технике расследования преступлений, специально для чинов русского судебного ведомства.
   – А когда это было?
   – В 1911 году. Почти девяносто лет назад.
   – Да, тогда ты, конечно, с ним знакома не была, – подумав, решил мой зайчик. – И что он там интересного сказал?
   – Ну… – Я задумалась, чего бы такого страшненького рассказать малолетнему ребенку на ночь. – Например, он говорил, что в косопадающем свете нужно искать пятна биологических выделений на теле убитых людей. В морге нужно раздеть труп, погасить свет и со свечой в руке осмотреть его, наклонясь к трупу; пятна слюны или чего-нибудь другого (Рейсс говорил про сперму, но мой ребенок пока обойдется без этой подробности) выявятся. Представляешь, каково было осматривать труп, закрывшись в морге и погасив свет, со свечой в руке?
   – Жуть! – воскликнул ребенок восхищенно. – А зачем эти пятна на трупе искать?
   – Потом расскажу. А еще лучше – поступишь в университет и сам все узнаешь. Там тебе будут читать курс криминалистики.
   – А ты тоже осматривала трупы в морге со свечой?
   – Нет, мой зайчик. С 1911 года наука на месте не стояла. Все, спать.
   Я решительно погасила свет и направилась к выходу из комнаты.
   – Ма, – позвал сыночек в темноте.
   – Что?
   – А зачем ты делаешь вид, что ты очень строгая? Ты вовсе не строгая.
   – Спи! На самом деле я строгая. И если сейчас не заснешь, то проверишь это на практике.
   Я вышла, плотно притворила за собой дверь и прислушалась. Ребенок еще некоторое время копошился в постели, ворочался с боку на бок, вздыхал и что-то бормотал, потом затих. Я немного посидела перед телевизором, бесцельно нажимая кнопки программ на пульте и даже не вникая, что такое мне пытается показать родное телевидение, потом поднялась и ушла на кухню. Там мое место, даже если я читаю уголовные дела или обзорные справки.
   В тишине квартиры я обвела глазами кухню. Это самое уютное помещение, и когда мы жили вместе с Сашкой, все, включая Хрюндика, постоянно стекались в кухню пообщаться. Я всегда держала в холодильнике или кухонном шкафу аварийный набор продуктов, из которых можно было в считанные минуты соорудить угощение для внезапно нагрянувших гостей; а гости в доме не переводились. Деньги, правда, переводились очень быстро, но все равно – было весело, тепло и дружно. Мне очень нравилось готовить, а еще больше нравилось смотреть, как мои мужчины поглощают завтраки, обеды и ужины. Я, конечно, понимала, что, подавая Хрюндику в постель креманку с салатом из свежих фруктов, залитых взбитыми сливками и украшенных цукатом, я сильно завышаю планку своей будущей невестке, но, в конце концов, это уже ее проблемы.
   Почему я рассталась с Сашкой? Что мне еще надо было от мужчины? Не пьет, хорош собой, умен, говорил, что любит… Снова и снова я задавала себе этот вопрос, но понимала, что еще не дозрела до того, чтобы честно себе на него ответить. И уж тем более я не могла честно ответить на него всем друзьям и знакомым. Конечно, самый доступный (и, кстати, максимально приближенный к истине) вариант ответа звучал так: зажралась Швецова. Добровольно расстаться с мужчиной, который с каждой получки, а также под настроение приносит домой шикарную розу, с мужчиной, который по поводу и без повода, без понуканий говорит о том, как меня любит, какая я красивая и умная… Не было случая, чтобы он остался равнодушным к моим переживаниям. Более того, пожив со мной некоторое время, он так проникся моими проблемами, что сменил работу – из увлеченного стоматолога превратился в такого же увлеченного судебно-медицинского эксперта. И я не без оснований подозревала, что в этой смене специализации – не только профессиональный интерес, но и личный, подспудное желание быть поближе ко мне. Чего же мне все-таки не хватало?
   Наверное, помимо уже изложенного, был еще один вариант ответа. Психологи называют его эффектом «последней капли». Это когда взрыв эмоций, приводящий к аффекту, провоцирует событие, само по себе не являющееся чем-то из ряда вон выходящим, просто чашу терпения субъекта долгое время наполняли такие же, неприятные для него, но не смертельные события. И когда чаша наполнилась, в нее упала последняя капля, которую чаша, то есть психика, вместить уже не могла, – и человек ударил кого-то ножом, выбросился из окна или совершил другие неадекватные поступки.
   Вот и я совершила абсолютно неадекватный поступок, в один прекрасный день заявив Сашке, что не хочу жить с ним вместе…
   На этом моменте я прервала свои воспоминания. Хватит, а то у меня до сих пор к горлу подступает комок. Потом, когда буду посвободнее, устрою сама с собой генеральное совещание и, может быть, пойму, чего же мне не хватало.
   Обед на завтра был приготовлен, посуда помыта, плита вычищена. Выстиранные Гошкины трусики и носки сохли в ванной. И я могла со спокойной совестью отдаться расследованию преступлений.
   Я разложила на столе обзорную справку, карту Питера и календарь. Посмотрим, как соотносятся с собой места происшествий. Может быть, они лежат на линии какого-то транспортного маршрута или удобного пешеходного; может, все они расположены рядом с какими-нибудь предприятиями или учреждениями, имеющими что-то общее; да мало ли…
   Так. Я отметила на карте дома, где совершались убийства. Пока ничего не вырисовывалось, за исключением того, что все эти места находились в весьма ограниченном по местности круге, хотя и нельзя было сказать, что они на территории одного микрорайона. Доехать без пересадок на метро от одного места происшествия до другого было невозможно. Ни один вид транспорта не имел маршрутов, которые пролегали бы мимо всех или даже большинства мест происшествий. Но об этом пока говорить рано. Сначала я пройдусь по всем местам происшествий – ножками, ножками – и обозрею местность сама – глазками, глазками, – причем своими, а не дежурного следователя.
   Отложив в сторону карту, я взялась за календарь и, отметив точками даты происшествий, сразу поняла, что меня так волновало. Убийства начались летом, первое происшествие – обнаружение трупа бомжихи на черной лестнице дома – случилось в последнее воскресенье августа. Соответственно, убили ее, если верить судмедэксперту, в последнюю субботу августа.
   Убийство пожилой театральной художницы Софьи Марковны Базиковой произошло во вторую субботу сентября. И далее каждая суббота сентября оказалась помеченной мною черным кружочком. Третья суббота месяца – труп Анжелы Погосян; четвертая суббота месяца – Людмила Игоревна Иванова, убитая на третьем этаже, при выходе из лифта. Шестнадцатилетняя Рита Антоничева была убита через две недели, во вторую субботу октября.
   Можно представить себе, что мы имеем дело с психически больным, чья мания обостряется именно по субботам. Тогда как объяснить, что две субботы оказались пропущенными? Пять случаев – это достаточно репрезентативное количество действий, чтобы судить о стойкой системе. Где же он был в первую субботу сентября? Как примерный отец, провожал ребенка в школу? Первое сентября было в среду. К субботе уже никто не праздновал новый учебный год. Можно, конечно, еще предположить, что первое убийство не относится к нашей серии, но что-то подсказывало мне, что и это убийство в серию входит. И где он был в первую субботу октября? Может, болезнь обостряется ко второй субботе? Чушь какая-то…
   Нет, у меня напрашивалось более подходящее объяснение. Посмотрев на часы и убедившись, что полночь еще не наступила, а значит, приличия вполне позволяют следователю сделать телефонный звонок оперуполномоченному, я порылась в записной книжке и набрала номер рабочего телефона Синцова. Некоторая логика в этом была, учитывая, что Синцова, по слухам, бросила жена и ему дома делать нечего.
   И логика меня не подвела. Синцов тут же снял трубку.
   – Привет, Андрей, это Швецова, – сказала я.
   – Привет, – отозвался он без всякого удивления, как будто я звонила ему в абсолютно урочное время.
   – Читаю твою обзорную справку с карандашом в руках, – продолжила я.
   – И что-то уже начитала интересное, раз звонишь, – с чисто милицейской проницательностью сказал он.
   – Ага. Скажи, пожалуйста, ты хорошо проверил сводки? Ты уверен, что выбрал все интересующие нас случаи?
   – Ну, с разумной долей вероятности, уверен. Убийства в парадных я все отобрал. Я, конечно, не исключаю, что где-нибудь в расселенном доме на лестнице еще лежит какая-то убиенная дама, но…
   – Понятно. Я подъеду к тебе завтра с утра, приготовь мне все сводки по городу с середины августа, хорошо?
   – А что ты там наковыряла?
   – Понимаешь, – сказала я, – получается, что пропущены две субботы, в начале сентября и в начале октября. Первое известное нам убийство – в конце августа, потом – дырка, а потом опять убийства каждую субботу. В октябре – снова пропуск. Что наш клиент делает в первые субботы месяца?
   – Что-что, – проворчал Синцов. Чувствовалось, что он не думал об этом и теперь раздосадован. – Может, он в командировку ездил? Или насморком болел?
   – Может, – согласилась я. – Только на всякий случай, чтобы отбросить мою версию, давай еще раз проверим все происшествия в первую субботу сентября и, соответственно, в октябре. Вдруг мы что-то пропустили?
   – Ценю твою деликатность, – пробормотал Синцов. – «Мы» – это звучит гордо. Приезжай. Хочешь, прямо сейчас проверим?
   – Сейчас я не могу, у меня же ребенок на руках. А тебе что, делать больше нечего ночью?
   – Нечего, – с готовностью подтвердил Синцов. – Приезжай, я хотя бы делом займусь.
   – Завтра, – твердо сказала я. – Это мое последнее слово.
   – Жаль, – вздохнул Синцов. Похоже, что ему и вправду было жаль.

8

   Утром следующего дня я завтракала в главке. Выбегая из дому, чтобы забросить ребенка в школу, я вынуждена выбирать между едой и макияжем. Поскольку меня ждал Синцов, я не могла позволить себе выйти из дому ненакрашенной. Пока я носилась по дому, мое самочувствие было на уровне, но спускаясь с Гошкой по лестнице, я то и дело охала, припадая на правую ногу.
   – Ма, что случилось? У тебя что-то болит? – тут же поинтересовался мой заботливый сыночек.
   – Коленка побаливает, наверное, старый ревматизм.
   Но залезая в троллейбус и особенно вылезая из него, я не на шутку забеспокоилась. Слово «побаливает» было уже неприменимо. Коленка ныла и продолжала ныть даже при ходьбе. Я уже знала, какими словами меня встретит Горчаков в прокуратуре: «Я – старый солдат и не знаю слов любви»…
   Именно этими словами меня приветствовал Синцов, когда я вошла к нему в кабинет.
   – Что это с тобой, мать?
   – Не обращай внимания, – отмахнулась я. – Бандитские пули.
   – Ну-ка, сядь, – приказал Синцов, поставив на стол чайник для заварки, который он держал в руке. Я послушно села на старый кожаный диванчик, по сплетням, стоявший в этом кабинете еще со времен отделов борьбы с бандитизмом. Синцов присел передо мной на корточки и положил руку мне на больное колено.
   – Ты чувствуешь, какая у тебя коленка горячая? – спросил он. – Ты не ушибалась?
   – Нет, – твердо ответила я.
   – Странно. Все симптомы воспаления суставной жидкости, но это заболевание травматического происхождения. Может, ты ногу подвернула?
   – Да нет же, говорю тебе.
   – Странно. Ну ладно. Тебе нужно лекарства попить, я напишу, какие, и накладку жесткую на колено. Лангетку. А вообще пойдем, покажу тебя дежурным медикам.
   – Да не надо ничего, пройдет, – отмахнулась я. – А ты откуда так подкован в медицине?
   – Война, – пожал он плечами. – В армии научился, условия были соответствующие.
   – А-а.
   – А к медикам все равно сходим. Пусть глянут опытным глазом, я-то дилетант.
   – А кто сегодня дежурит?
   – Щас глянем. – Он подошел к столу и посмотрел в график, лежащий под стеклом. – Задов и Стеценко.
   – Не пойду.
   – А что такое? Кто из них тебя не устраивает?
   – Синцов, не прикидывайся, что ты один из всего главка, прокуратуры, а также медицинской общественности не знаешь, что мы со Стеценко уже почти полгода не живем вместе.
   Синцов отвернулся.
   – Да ладно. Я слышал что-то такое, но мне не верилось. Вы же были такой хорошей парой…
   – Интересно, вы все сговорились, что ли? Вы над нами свечку не держали, и какой парой мы были, никто достоверно не знает. А может, мы каждую ночь друг друга душили?
   – Тем более, это очень возбуждает, говорю тебе как специалист по половым преступлениям. Но я далек от того, чтобы лезть тебе в душу. Не хочешь, терпи. Сводки на столе. Только раз уж ты прямо с утра сюда притащилась, попей со мной чая. Я хорошо завариваю.
   Я села за стол перед кипой сводок о происшествиях и преступлениях, случившихся на территории Санкт-Петербурга в августе этого года, и спросила Синцова:
   – Андрей, а ты что, ночуешь в кабинете?
   – Ну раз уж я к вам, сударыня, в душу не лез, будьте и вы взаимно вежливы. Ты еще спроси, один я ночую в кабинете или с кем-нибудь.
   – Ты так окрысился, как будто ночуешь с мужчиной. Да ночуй ты, где хочешь, это твое дело. – Я неожиданно обиделась, хотя даже себе не смогла бы объяснить, на что.
   – Кушать подано, – объявил Синцов минуту спустя. И я подсела к маленькому журнальному столику на трех собственных ногах и одном протезе из ножки табуретки. На столе лежала крахмальная салфетка, стояли две чайные чашки, лежали бутерброды с сыром.
   – Вижу, ты любитель сыра?
   – Нет, просто фантазии не хватает.
   – А кто тебе салфетку крахмалит?
   – Опять, сударыня, проявляете чудеса бестактности.
   Тут я разозлилась не на шутку:
   – Послушай, Синцов, при других обстоятельствах я бы подумала, что ты пытаешься заставить меня приревновать.
   – А при каких других обстоятельствах? – Синцов даже отложил надкушенный бутерброд и уставился на меня.
   – Если бы это был не ты, а другой человек, которого я не так хорошо знаю.
   – А что ты знаешь-то про меня? – обиделся уже он.
   Меня эта перепалка странным образом взволновала, и я постаралась перевести разговор на другую тему. Ну а какая тема была мне еще доступна в разговорах с этим загадочным мужчиной? Конечно, пять убийств женщин в парадных.
   – Послушай, не сбивай меня с толку, – сказала я Синцову. – Мне тяжело работать с человеком, который непонятно как ко мне относится.
   – Успокойся, очень нежно я к тебе отношусь. Ешь ананасы, рябчиков жуй – и за работу.
   – Успокоил, – вздохнула я. – Андрей, нам надо составить два параллельных плана: один по поиску маньяка, другой – по отработке личных мотивов убийств. Почти по каждому из этих убийств личный мотив существует. Разве что за исключением Базиковой.
   – Ну почему? У Базиковой был длительный гражданско-правовой конфликт с неким генералом, который пытался отсудить у нее квартиру в историческом центре. И убили Базикову за десять дней до очередного заседания суда, которое могло окончиться в ее пользу.
   – Блин. Получается, что у каждого человека в окружении есть кто-то, кто мечтает о его смерти.
   – Про каждого не знаю, а вот у нас с тобой точно есть. Так что смотри, что получается: на первый взгляд, во всех этих убийствах видимых мотивов нет. А если покопаться в личной жизни каждого, то наверняка найдешь если не возможного убийцу, то человека, который выигрывает что-то от смерти потерпевшей.
   – Хорошо, а Рита Антоничева? – спросила я и тут же сама ответила: – Хотя, если предположить, что Рита каким-то образом вышла на папу – сотрудника администрации Президента – и чего-то от него хотела несбыточного, ее смерть от руки неизвестных грабителей-наркоманов очень даже своевременна и полезна.
   – Вот-вот. А тут и папа как бы нечаянно в городе случился и имел возможность лично проконтролировать выполнение заказа.
   – Что ж за папа-монстр такой, который заказывает родную дочку?
   – Не забывай, Маша, что он с этой дочкой не то что вместе не жил, а и не виделся даже лет десять. И потом, мужчины очень быстро, в большинстве своем, отвыкают от детей, с которыми вместе не живут. Так что если он заказчик, то для него Рита просто обычный, не очень близкий человек.
   – Ужасы ты какие-то говоришь, Синцов.
   – А то ты этих ужасов не знаешь, Швецова.
   – Ладно, спасибо за чай. – Я поднялась и, не сдержавшись, охнула. В больной коленке что-то хрустнуло и отчаянно заныло. Синцов внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал.
   – Ну скажи, скажи, – ободрила я его. – У тебя же все на лице написано.
   – Да я скажу, но не то, что ты думаешь. Если не хочешь к дежурным медикам, сходи к травматологу или хирургу в свою поликлинику. Правда, ты не шути с такими вещами. А то придется до конца дней в шароварах ходить.
   Я ничего не ответила. Села за стол и стала просматривать сводки. Вообще чтение сводок – это развеселое занятие. Дежурные к концу дня так устают, что начинают бредить за телетайпом, и сами этого не замечают. Сколько раз я встречала в сводках фразы вроде «Два лица кавказского цвета» (то ли цвет лица подразумевается, то ли национальность), или «похищен предмет, похожий на телевизор», уж не знаю, что там имелось в виду; один раз выловила ориентировку на ушедшую из дома женщину с таким описанием: «Рост 142 см, на правой руке отсутствуют два пальца, левый глаз искусственный, не совпадает по цвету с правым, одна нога короче другой, на лице родимое пятно размером 4x5 см, особых примет нет». В другой сводке, наоборот, фигурировала особая примета: «Отсутствие пяток на ногах». Этот человек без пяток иногда снится мне в кошмарах.
   Вот и сейчас пошли перлы. «Труп неустановленного мужчины, извлеченный из воды 16 августа, опознан как Махалова Юлия Николаевна». «В универсаме задержан гр-н Афанасьев, неработающий, который похитил путем вынесения в пищеводе за пределы узла расчета продовольственных товаров на общую сумму 380 рублей». Объемистый пищевод у гр-на Афанасьева, если только он не выносил в нем дорогущий крабовый рулет или сыр рокфор. Интересно, как изымали похищенное? Дальше я прямо зачиталась волнующими сообщениями про то, как гр-н Казенков, находившийся в нетрезвом состоянии в городском парке вместе с сожительницей, набросился на собаку породы ротвейлер и причинил ей телесные повреждения в виде укусов корпуса. Ротвейлер доставлен в ветеринарную лечебницу; так и хотелось добавить: «Сожительница гр-на Казенкова привлечена к административной ответственности за выгул гр-на Казенкова без намордника».
   К трем часам дня, просмотрев все сводки за август, сентябрь и начало октября, я убедилась, что Синцов действительно выловил все «наши» случаи. Больше за этот период времени вообще не было убийств женщин в парадных. Я проверила даже те происшествия, где на женщин были совершены нападения в подъездах домов, не закончившиеся нанесением телесных повреждений; было несколько разбойных нападений с использованием ножа в качестве угрозы, но почти во всех случаях преступники были задержаны, а остальные настолько явно не совпадали с тем, что нужно было нам, что я без сожаления отбросила информацию о них.
   – Ну что? – спросил Синцов, правда, без злорадства, увидев, что я отодвинула последний лист сводки и потянулась.
   – Ты был прав, ничего. Извини, что я тебя перепроверяла.
   – Дело житейское.
   – Значит, это действительно маньяк, и значит, он был лишен возможности совершать преступления. Может, в больнице лежал с обострением? Или в другой город ездил?
   – Мысль хорошая. Только другие города мы при всем желании не проверим, тут тебе не ФБР. Кстати, что бы сказали фэбээровцы про эти преступления?
   – Что? Сказали бы, что для каких-то выводов мало информации. Я же еще не знакомилась с делами.
   Я вспомнила, как на курсах ФБР рассказала американскому психологу об убийстве, происшедшем у нас в районе. В мастерской художника был обнаружен труп хозяина, лежащий в одежде ничком на диване. При поверхностном осмотре установили, что у него перерезана шея, причем рана такая глубокая, что голова, в принципе, держалась лишь на лоскуте кожи. Когда стали осматривать дальше и раздели труп, выяснилось, что у него еще и половые органы отрезаны. Но их мы на месте происшествия сразу не нашли. Присутствующие уже начали отпускать шутки насчет каннибализма, когда судмедэксперт, залезший в рану на шее, обнаружил половые органы трупа там. Убийца, после того как нанес чудовищную рану шеи, отрезал у трупа половые органы и засунул их в полость раны. И пока злодей был не пойман, у всех, работавших по делу, напрашивалась одна версия – убийство с гомосексуальным оттенком. Эту историю я поведала американцу, занимающемуся в ФБР аналитической работой по бихевиористике убийц, спросив, какие бы он выдвинул версии. Так вот, американец, в отличие от нас, зашоренных здравым смыслом, заявил, что это обстоятельство – половые органы, засунутые в рану, отнюдь не указывают на половые отклонения убийцы. И ведь был прав! Когда поймали злодея, выяснилось, что никогда он гомосексуализмом не страдал; он пришел к художнику просить денег, а в ответ на отказ расправился с ним таким жестоким способом, что должно было означать – «На, подавись!».
   Я рассказала об этом Синцову и добавила, что у нас в течение семидесяти лет слово «фрейдизм» было бранным, а американцы, наоборот, культивировали учение Фрейда применительно к раскрытию преступлений и весьма в том преуспели. Хотя, конечно, кое-что в этом спорно, и к одним и тем же результатам мы приходим разными путями.
   Вот, например, американцы называют психологическим портретом преступника то, что в нашей криминалистике именуется типичными версиями. Это некие сведения о личности преступника по нераскрытым преступлениям, которые в Америке получают путем обработки данных с места происшествия, а мы – путем обработки статистических данных об аналогичных, уже раскрытых, преступлениях. Хотя подход принципиально разный, на выходе получаем примерно одно и то же, у них, может быть, немного поточнее и побольше индивидуальных особенностей личности злодея.
   – А у них есть методика определения серия это или не серия? – спросил заинтригованный Андрей.
   – У них все есть. Вот ты, надеюсь, знаешь, что такое «почерк» преступника?
   – Тоже мне, бином Ньютона. Конечно, знаю.
   – Ну, и что же это, по-твоему?
   – Да хоть по-моему, хоть по-твоему, то, как преступник ведет себя на месте преступления.
   – Да нет, то, как преступник ведет себя на месте преступления, – это «модус операнди», способ действия.
   – По-моему, что в лоб, что по лбу. У них – «модус операнди», у нас – почерк.
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 39 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать