Назад

Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Овечья шкура

   Заказное убийство бизнесмена, загадочное исчезновение его делового партнера, убийства несовершеннолетних школьниц-блондинок – эти фрагменты криминальной головоломки сложила следователь прокуратуры Маша Швецова, чтобы разобраться в чудовищном преступлении, произошедшем в лесопарке. Но она не догадывается, насколько близко к ней преступник…


Елена Топильская Овечья шкура

   Андрею Кубареву, Геннадию Филиппову, Александру Матвееву, Сергею Шапорову, Вадиму Вестеринену, и всем остальным борцам с маньяками

1

   Внешность у профессора была абсолютно профессорская: высокий лоб, благородная седина, бородка клинышком, осанистая фигура, да еще и хорошо поставленный баритон. Заметно было, что звание профессора он носит с удовольствием; он увлеченно чертил схемы на доске, специально поставленной по такому случаю в актовом зале прокуратуры, так что мел брызгал во все стороны, и артистично взмахивал руками. Но, Боже мой, какую ересь он молол своим хорошо поставленным баритоном!
   – …Эксперты пытались убедить меня в том, что потерпевшая была девственницей. Друзья мои, сказал я им. Посмотрите как следует, ведь у нее во влагалище ороговевшие клетки: мозоль, иными словами, от интенсивной половой жизни…
   Сидевший позади нас эксперт-гинеколог, милейший Никита Владимирович Пилютин, не выдержал и хрюкнул на весь зал. Профессор укоризненно вскинул бородку в направлении непочтительного звука. Пилютин пригнулся и скрюченным пальцем постучал в спину Лешке Горчакову.
   – Послушайте, откуда выкопали этот анахронизм?
   – Из нашего родимого института, – прочревовещал Горчаков, не разжимая губ и не поворачиваясь к Пилютину, чтобы его не засекли как нарушителя дисциплины и не вытурили с занятий.
   – Что он несет?! – не унимался Никита Владимирович. – Какие ороговевшие клетки во влагалище?! У вас же во рту мозоль не образуется, сколько бы вы ни ели! Там, где слизистая, мозолей вообще быть не может!
   Лешка пожал плечами и углубился в кроссворд.
   – Никита Владимирович, не переживайте, – успокоила я эксперта, – все равно этого балабола никто не слушает.
   И верно, весь зал занимался своими делами. Справа от нас два следователя резались в дурака, загородившись открытым кейсом. Слева молодая стажерочка увлеченно подшивала уголовное дело, перед ней двое молодцов откровенно дремали. Шелестели газеты, попискивали мобильные телефоны – в общем, ежемесячные занятия для следователей были в полном разгаре. Но профессорский баритон перекрывал посторонние шумы:
   – Слава Богу, я вовремя пришел на вскрытие. И прямо за руку схватил эксперта: куда ж вы, говорю, скальпелем в рану лезете! Там ведь будут искать следы металлизации!..
   Сзади застонал Пилютин:
   – Нет, я не могу больше! Зачем в ножевой ране искать следы металлизации?!
   – И ведь из года в год одно и то же, – Лешка отложил полностью разгаданный кроссворд и потянулся. – Я бы лучше в тюрьму съездил, злодея с экспертизами ознакомил, чем здесь париться. Мы сидим, а сроки идут…
   Наконец профессор разоблачил всех мракобесов, стоявших на пути его прогрессивной мысли, и под вялое хлопанье кадровиков, бдивших за занятиями со сцены, сошел в зал. Его место на кафедре занял эксперт Пилютин. Он начал рассказывать, как производится забор биоматериала по делам о половых преступлениях. Говорил он, в отличие от предыдущего оратора, правильно и интересно, да только я могла бы рассказать обо всем этом не хуже, чай, пятнадцать лет следственной работы за плечами, а сколько выездов на такие дела было с тем же Пилютиным!..
   День, выброшенный из жизни, с досадой подумала я про эти подлые занятия. Сейчас объявят перерыв на обед, потом кадровик зачитает никому не интересные приказы, которые все равно разошлют ознакомиться по районам; потом кто-то из любимчиков руководства будет вяло делиться опытом. А затем все следователи, чертыхаясь про себя, разъедутся по своим районным прокуратурам, и будут сидеть допоздна, наверстывая потерянное время…
   Все шло по плану. Наконец гул голосов усилился и захлопали откидные стулья – это следственный корпус Петербурга был отпущен, по выражению кадровика, отставного вояки, – «покурить и оправиться».
   Я не курю, но из солидарности с другом и коллегой Горчаковым потащилась под лестницу – постоять рядом с курильщиками. Как назло все, с кем мне хотелось бы перекинуться парой слов, злостно травили себя никотином. Пришел туда и Никита Владимирович, и, затянувшись сигаретой, позлословил относительно падения умственного потенциала следственных работников.
   – Вы, господа, базар-то фильтруйте, прежде чем написать постановление о производстве экспертизы, – изысканно пустив колечко дыма, усмехался он. – Мне вчера коллега Панов жаловался, что ему по упавшему с высоты предложили указать, в какой позе потерпевший находился в момент отрыва от крыши. Такой вопрос, господа, был бы уместен, если бы столкнул бедолагу сам Панов. Между прочим, коллега вчера бегал по моргу, тряс постановлением и кричал: «А я видел?!».
   – Фигня, – вмешался долговязый следователь Каравашкин, из пригородного района, – мне вот тут зональный велел по неопознанному трупу поставить вопрос, может ли эксперт по расположению внутренних органов высказаться о расовой принадлежности трупа.
   Услышав это, Пилютин подавился очередным колечком дыма, и даже не стал комментировать. К нам постепенно подтянулись другие следователи, желавшие скоротать время в приятной беседе, и у меня от высокой концентрации дыма защипало глаза.
   – Как вы можете эту пакость глотать, да еще и за свои деньги, – поморщилась я, утирая скупую слезу.
   – Ох, не говорите, Мария Сергеевна, – отозвался галантный Пилютин, смяв окурок и озираясь в поисках урны, – а что делать? Равноценной замены этому антидепрессанту человечество еще не придумало. Хотя начальство развернуло беспрецедентную пропагандистскую кампанию…
   Горчаков заметил, что кампания эта опорочена на корню.
   – Видел я у вас в бюро, – сказал Лешка, – как старый курильщик, эксперт Каландадзе, читал лекцию о вреде курения некурящим медсестрам отдела, смоля при этом цигарку.
   Пилютин наконец нашел закуток, куда можно было сунуть окурок, не мучаясь угрызениями совести, и поманил меня за угол.
   – Мария Сергеевна, хочу попросить вас о помощи.
   – Я к вашим услугам, Никита Владимирович.
   Сказала я это искренне, поскольку к Пилютину относилась с большой симпатией. Мы часто вместе дежурили, и я всегда радовалась, видя в графике его фамилию: работать с ним было одно удовольствие, со своим делом он справлялся быстро, четко и качественно, никогда не ныл, неизменно был спокоен и приветлив, и плюс ко всему имел еще одно немаловажное достоинство – его литературные вкусы полностью соответствовали моим. Так что наши совместные дежурства носили то чеховский, то купринский оттенок, а порой были отмечены поэзией Маяковского.
   Пилютин вздохнул и машинально достал из кармана пачку сигарет, но, спохватившись, что мы уже отошли от курилки, засунул курево обратно.
   – У моих знакомых пропала дочка, – начал он, глядя в сторону.
   – И не нашли? – сочувственно спросила я.
   – Нашли, – он помялся. – Нашли через три дня, в лесопарке. В пруду.
   – Утопление?
   – В том-то и дело. Танатологи поставили «утопление», а прокуратура в возбуждении дела отказала.
   – А я-то чем могу помочь, Никита Владимирович?
   – Понимаете, девчонка домашняя. Между прочим, моя крестница. Пятнадцать лет ей было.
   – Думаете, убийство?
   Пилютин кивнул и опять вытащил сигареты.
   – А почему отказали в возбуждении?
   – Ой, я сам ходил к прокурору. Он говорит, самоубийство. Какое, к черту, самоубийство! Отличница, красавица, веселая, они с сестренкой собирались собаку покупать. Давно мечтала о пуделе, наконец родителей уломала, и на тебе.
   – А жила она далеко от лесопарка?
   – Хороший вопрос, – Пилютин серьезно посмотрел на меня. – Мы доказывали прокурору, что в лесопарке ей делать было нечего…
   – А повреждения на теле были?
   – В том-то и дело. Повреждения своеобразные. Полосовидные кровоподтеки на запястьях.
   – Следы связывания?
   – Да, похоже. Только веревок на руках не было. И вообще нигде не было. Ни в пруду, ни поблизости. Это мы уже сами с отцом девочки искали, милиция-то и не подумала. А мы и пруд облазили, и окрестные кусты…
   – Борозды на запястьях, и все?
   – Да.
   – А чего вы хотите? – я подумала, что по такому трупу никто никогда убийства не возбудит. Убийство путем утопления доказать еще сложнее, чем лишение жизни путем сбрасывания с высоты. Это если топить человека в ванне – без синяков не обойдется. А если просто столкнуть в воду… Упал, захлебнулся, и все. Доказывать нечем. Вода смоет даже микрочастицы, которые именуются следами контактного взаимодействия одежды жертвы и преступника. Смоются и следы из-под ногтей – частицы кожного эпителия, крови, если жертва сопротивлялась и царапала злодея; уплывут волосы, которые могли быть вырваны у преступника и зажаты в руке.
   – Хочу попросить вас подключиться. Поговорите с городской прокуратурой, пусть вам поручат этот материал. Может быть, вы усмотрите там состав преступления, возбудите дело и расследуете его. А мы вам поможем всем, чем сможем. Мария Сергеевна, очень вас прошу.
   Посмотрев в глаза Пилютину, я поняла, что для него это действительно очень важно. И мне хотелось ему помочь. Но он понимал, что втравливает меня в неприятности, потому и смотрел так виновато. Чтобы забрать материал, мне нужно будет договариваться не только с горпрокуратурой и с чужим прокурором, поскольку район не мой, но и со своим собственным шефом. Мой шеф явно не придет в восторг от того, что я заберу чужой материал, возбужу дело о тяжком преступлении без всяких перспектив раскрытия, и оно повиснет именно на нашем районе вечным «глухарем» и будет портить статистику из месяца в месяц. Именно поэтому отказали в возбуждении дела там, где труп был найден, и я могу их понять. Наступит и еще одно последствие: та прокуратура начнет на меня коситься; они ехидно станут спрашивать, не раскрыла ли я еще преступление века, называть меня выскочкой, и будут не так уж не правы.
   – Отказали за отсутствием события? – уточнила я у Пилютина.
   – Да, за отсутствием события преступления.
   – Понятно. Никита Владимирович, мне не так просто будет заполучить материал.
   – Я отдаю себе в этом отчет, – заторопился Пилютин. – Попробую решить этот вопрос с городской прокуратурой, попрошу нашего начальника бюро, он поможет.
   – Никита Владимирович, а почему именно я? Может, вам поговорить с операми в том районе? Или в главке? Там есть отличные ребята…
   Никита Владимирович усмехнулся.
   – Мария Сергеевна, я уже говорил с Синцовым. И с местными операми общался. Они все твердят одно – нужен нормальный следователь.
   Я вздохнула. Конечно, лестно, что меня считают нормальным следователем, способным из любви к искусству ковыряться в безнадежном материале. К моим тринадцати реальным делам – неплохой довесочек. Я прислушалась к своим ощущениям; варианты возможны такие: а) мне страшно захочется раскрутить эту ситуацию, и я сделаю все, что от меня зависит, чтобы получить дело в свое производство; и б) мне страшно захочется раскрутить эту ситуацию, но голос разума пересилит, и я найду предлог отказаться, чтобы не нарываться на проблемы в виде лишнего «глухаря» и косых взглядов коллег.
   Прислушиваясь к себе, я вознесла молитвы своему ангелу-хранителю, чтобы он выбрал вариант «б». Но ангел-хранитель, похоже, был карьеристом. И заткнул голос разума.
   – Когда пойдем к руководству? – спросила я Пилютина.

2

   К моему удивлению, руководство подозрительно легко согласилось на эту авантюру.
   – Я не возражаю, – вяло сказал заместитель прокурора города. – Если вы считаете, что лучше справитесь… Только чтобы не в ущерб своим делам. У вас мы ничего забирать не будем.
   Наверное, подумали, что раз сам заведующий бюро судмедэкспертизы подключился, пойдут жалобы, так что лучше возбудить и поручить дурочке, которая сама на это нарывается, – размышляла я на обратном пути к себе в район. А уж если и дурочка там ничего не нарасследует, можно будет развести руками: видите, мы сделали все, как вы хотели, а то, что результатов нет, – это уже не наша вина.
   Я просто недооценивала масштабы последствий. Второй раз я удивилась уже тому, что материал прибыл буквально на следующий день. И привез его заместитель прокурора того самого района. Открыв дверь в мой кабинет, он улыбнулся так злорадно, что у меня душа ушла в пятки. Так бывает в следовательской жизни: тебе говорят – возьми дельце плевое порасследовать; берешь его с легким сердцем и обнаруживаешь, что в дельце такие люди запутаны, что лучше сразу уволиться, а то и застрелиться, чем пытаться их просто вызвать на допрос.
   Зампрокурора как-то боком подкрался к моему столу и положил передо мной пухлую папку.
   – Это что, материал по трупу? – подозрительно спросила я. Как правило, отказные материалы такими толстыми не бывают.
   Зампрокурора гаденько хихикнул.
   – Это материал по трупу Кулиш, и бонус.
   – Какой еще бонус?
   – Городская велела передать вам отказник по Кулиш, и с ним вместе еще уголовное дело по убийству.
   – А при чем тут какое-то убийство? Оно что, имеет отношение к смерти Кулиш? – заволновалась я. – Так мы не договаривались.
   – Ну, я уж не знаю, как вы с городской договаривались. А мы решили, что раз вы сами напрашиваетесь на лишние дела, то, значит, не слишком загружены. А у нас народ зашивается. Так что вам, с приветом от прокурора города, еще одно наше дельце. Глухаречек.
   Такого вероломства я не ожидала. Я у них забираю заведомо безнадежный материал, а они мне, вместо благодарности, еще работенку подкидывают. Ну что ж, правильно, доброе дело не остается безнаказанным.
   – В канцелярию отдайте, – сказала я таким упавшим голосом, что даже этот иезуит, похоже, усовестился. Перед тем как выйти из моего кабинета, он вытащил из кармана яблоко и положил мне на стол.
   Дверь за ним закрылась, а я уставилась на яблоко и уныло стала ждать вызова к шефу. Но, похоже, родного прокурора настолько переполняли чувства, что, когда истекли протокольные десять минут общения с гостем, он сам ко мне пришел.
   – Что еще за убийство вы там выклянчили?! – на меня шеф не смотрел и прямо-таки клокотал голосом, обмахиваясь бумажкой с угловым штампом прокуратуры города.
   – Здравствуйте, Владимир Иванович, – робко сказала я, зная по опыту, что ему надо дать остыть, а не ввязываться сразу в полемику.
   – Здрасьте, – сварливо ответил он. – Вы мне зубы не заговаривайте. Вы ж только про труп девочки сказали. А они привозят еще и дело свежее, заказное убийство. Что это еще за самодеятельность, я вас спрашиваю?!
   – Сама не знаю, – честно призналась я. – Я просила поручить мне материал по трупу Кулиш, – тут по мизансцене требовалась проникновенная пауза, – и то, если мое руководство не будет возражать…
   – Ах, ваше руководство, – ядовито запел шеф, – ах, если не будет возражать? Очень мило, что вы вспомнили все-таки, что у вас есть руководство. Которое сидит и думает, кому собственные убийства со взятками распихивать. А тут из другого района привозят мешок дел, – он швырнул передо мной на стол бумажку, которую держал в руке.
   Это была сопроводительная за подписью прокурора города. Старшему следователю Швецовой М.С. поручалось, в порядке оказания помощи прокуратуре другого района, расследование уголовного дела по факту умышленного убийства Вараксина В.С., труп которого был обнаружен три дня назад в том самом лесопарке, где нашли и Катю Кулиш. И, естественно, в сопроводительной указывалось, что той же Швецовой М.С. поручается расследование уголовного дела по факту смерти Кулиш, так как постановление об отказе в возбуждении уголовного дела отменено, и усмотрены признаки, указывающие на совершение в отношении нее преступления.
   Интересно какого, подумала я, разглядывая витиеватую подпись прокурора города. Эксперт Пилютин сказал мне, что кроме борозд на запястьях, других повреждений на трупе нет. Значит…
   – По девочке возбудили причинение легкого вреда здоровью, – пояснил шеф, с полувзгляда поняв, что меня озадачило. Он уже успокоился, грузно присел к моему столу и стал катать перед собой дареное яблоко. – На руках следы связывания, легкий вред здоровью; ну не убийство же возбуждать?
   Я про себя усмехнулась. Ничего себе, легкий вред здоровью! Труп приличной девочки со следами веревок на запястьях лежит в грязном пруду за тридевять земель от ее дома; ну разве это повод для поиска убийцы? Эх, знали бы люди, сколько препятствий приходится преодолевать честному следователю на тернистом пути установления истины! Причем этот путь тернист не столько из-за зверской изворотливости преступников, сколько из-за циничного нежелания прокурорских работников портить статистику раскрываемости и выхода дел.
   Шеф внимательно посмотрел на меня, и я поняла, что он думает то же самое.
   – Ну что, не опозорим район? – спросил он вдруг и подмигнул. – Сейчас Зоя все зарегистрирует и принесет. Ладно, – он тяжело поднялся, сжимая в руке яблоко. – Это мне за моральный ущерб. Ни пуха ни пера.
   Когда за прокурором закрылась дверь, я подумала, что у меня наверняка все получится.
   Вот теперь я с трудом сдерживала нетерпение. Господи, ну где же Зоя? Уже семь минут прошло, а она все не несет дела. Но как только я поднялась со своего места, чтобы самой сходить в канцелярию за новыми делами, распахнулась дверь. Зоя вошла со скорбной миной, приличествующей случаю: как же, два «глухаря» из другого района, когда своих дел вагон и маленькая тележка, бедная Машка.
   – Машунь, вот тут распишись, – сказала она сочувственно, – надо же, как не повезло…
   Но когда я стремительно поставила закорючку в журнале регистрации уголовных дел и жадно протянула руку за материалами, сочувствие исчезло с ее лица и сменилось сложным выражением, – мол, все понятно, как свинья грязи найдет, так Швецова – лишней работы, дорвалась до очередных проблем, причем по собственной инициативе, так ей и надо. Поджав губы, наша завканцелярией забрала журнал и с достоинством вышла, оборвав соболезнования на полуслове.
   А я секунду поколебалась, с чего начать – с материалов по трупу Кати Кулиш или с дела о «глухом» убийстве пока еще неведомого мне Вараксина В.С., потом стала перелистывать страницы обеих папок одновременно, но поняла, что так далеко не уеду. Вспомнив про Пилютина, я с сожалением отложила убийство Вараксина и погрузилась в изучение материалов по девочке Кате, обнаруженной в пруду городского лесопарка.
   Собственно, изучать там особо было нечего. Ну объяснение некоего собачника, чей пес вечером во вторник привел его к кусту над прудом в укромном месте парка; поскольку берег пруда был мокрым и скользким, народ там не гулял, а пес прямо рвался и скулил. Владелец пса, влекомый туго натянутым поводком, поскользнулся и сполз прямо в воду, споткнувшись о торчащие из-под куста человеческие ноги.
   Следующим документом был протокол осмотра места происшествия и трупа девочки. Так, смерть от утопления в воде, сомнений в этом нет: в дыхательных путях – ил и песок. Но при этом чистые кожные покровы, отсутствие синяков и ссадин, иными словами – следов борьбы, за исключением полосовидных кровоподтеков на нижней трети обоих предплечий, в области запястий, и ссадин кожи на фоне кровоподтеков. Одежда на трупе в порядке, не порвана, не сдвинута, даже туфли надеты на ноги, значит, ее не тащили к этому злосчастному пруду. Сама пришла.
   Отложив протокол, я открыла акт судебно-медицинского исследования трупа. В том, что труп исследован на совесть, я не сомневалась, Никита Владимирович наверняка проконтролировал процесс. Ага, вот то, что меня интересует: девственность Кати не была нарушена. Правда, эксперт, производивший вскрытие, оговорился, что в силу анатомических свойств девственной плевы он допускает возможность полового сношения без нарушения ее целости. Однако ни в половых путях, ни на теле, ни на одежде трупа не было обнаружено спермы.
   Значит, так: девственность не нарушена, спермы нет, одежда в целости. Исключаем сексуальную подкладку происшедшего? На пальце – тоненькое золотое колечко, в кармане – сто рублей мелкими купюрами. Тогда исключаем и корысть?
   Что же остается, если все поисключать? Может, не так уж не права была прокуратура, рассматривавшая материал? Мог ведь быть несчастный случай. А могло быть и самоубийство. Ручки-то ей кто-то связывал, а потом развязал: вон, полосовидные ссадины на запястьях есть, а веревок нет. Где-то кто-то ее связывал, что-то с ней вытворял… (Где? Кто? Что?) Не нарушив при этом девственности… А на домашнюю девочку это так подействовало, что она пошла к пруду и утопилась. Я лихорадочно перевернула несколько страниц акта, ища результаты химического исследования. Ага, этилового спирта в крови не обнаружено, следов употребления наркотических веществ тоже нет… На всякий случай я вернулась к наружному исследованию трупа – нет ли повреждений кожи, говорящих о том, что девочка кололась. Ну и что, что родители считали ее непорочной; сколько угодно таких случаев, подросток наркотики глушит, через ломки прошел, уже весь синий и просвечивает, а предки все списывают на ОРЗ, авитаминоз и переутомление от занятий. Но нет, следов уколов не было, девочка упитанная, на наркоманку не похожа.
   Хорошо, но если с ней кто-то что-то вытворял, и это ее довело до самоубийства, почему она пошла к пруду, а не к родителям, и не в милицию, на худой конец? Раз уж с родителями был, судя по словам Пилютина, хороший контакт, да и девочка домашняя. Такая вряд ли будет что-то страшное в себе держать, кому-нибудь расскажет.
   Да, материал на самом деле оказался гораздо более запутанный, чем даже я себе представляла. Странно, что зампрокурора того района ограничился яблочком. Притащив мне такой гнилой материальчик, избавившись от такой бомбы, мог бы и на ящик ананасов раскошелиться.
   Надо бы съездить на место обнаружения трупа. Ну и конечно, поговорить с родителями Кати. И с ее подружками. И с учителями. И если они не расскажут мне ничего такого, что могло бы довести Катю до пруда в лесопарке, значит, надо восстанавливать ее последние дни по минутам. Я встала и подошла к окну. Полил дождь, сбивая с веток желтые листья. Втянув голову в плечи, к дверям прокуратуры прошмыгнул друг и коллега Горчаков; карман его плаща раздувался, и судя по тому, как Горчаков бережно придерживал его рукой, там была пища – пара бубликов или пирожков, или четвертинка хлеба и триста граммов колбасы. Вот это кстати; я включила электрический чайник и достала чашки, подумав, что нуждаюсь в тайм-ауте.
   Даже не заходя к себе, Лешка просунул голову в дверь моего кабинета и отряхнулся, как пес.
   – Бублики или колбаса? – спросила я, выключая вскипевший чайник.
   – Бублики, – отчитался Лешка и протиснулся в кабинет целиком.
   – А что, канцелярия тебя уже не кормит? Разлюбила? – намекнула я на бурный производственный роман между Горчаковым и Зоей.
   – Обиделась, – Лешка вздохнул.
   – Обидел? – уточнила я.
   Горчаков возмутился.
   – С чего ты взяла? Вечно ты про меня плохое думаешь. Просто она меня в выходные приглашала на собачью выставку…
   – И что ты ляпнул?
   – Вот сразу и ляпнул, – Лешка старательно отвел глаза, – просто спросил, в какой номинации она там заявлена.
   – Ну ты и дурак. Разве можно такое говорить влюбленной женщине?
   – Но я же просто пошутил. Что ж она, шуток не понимает? О, новое дельце!
   Лешка протянул руку к моему столу и развернул к себе сколотые скрепкой бумаги.
   – Что за Вараксин? Послушай, а что этот Вараксин у нас делает? С каких пор лесопарк на нашей территории?
   – Это мне по спецпоручению, Леша.
   – Что, еще одно? Ты же девочку просила оттуда…
   – Это в наборе. Девочку отдали только вместе с Вараксиным.
   – Сочувствую, – кивнул Лешка, не отрываясь от бумаг. – Так, бизнесмен Вараксин: огнестрельное ранение, облит бензином и подожжен. Заказняк?
   Я пожала плечами.
   – Еще не читала. Хочешь, бери.
   – Нет уж. Тут русским языком написано – Швецовой Марии Сергеевне. Так что давай что-нибудь другое.
   – Ты серьезно, Лешка? – я обрадовалась. Если Горчаков меня хоть немножко разгрузит…
   – Кто ж тебе еще протянет руку помощи, кроме меня? Взятки есть? Я бы с удовольствием порасследовал. Ну, в крайнем случае, превышение власти.
   – Не на базаре, – огрызнулась я, поскучнев, поскольку в моем сейфе таких элитных преступлений не водилось. – Если ты настоящий друг, бери, что дают.
   – Ладно, не злись. А что дают?
   Я полезла в сейф и порылась в бумагах.
   – Убийство новорожденного хочешь?
   – А ты чего?
   – Леш, мне психологически тяжело расследовать дела об убийствах детей.
   Лешка хмыкнул.
   – А сама просила девочку из лесопарка.
   – Ну, девочка уже подросток. А потом, меня Пилютин уговорил, лично меня, понимаешь? А это дело…
   Горчаков внимательно посмотрел на меня.
   – Кому ты гонишь, Машенция? Колись, в чем фокус, а то не возьму.
   Тяжело вздохнув, я достала из сейфа листочек бумаги.
   – Там указания окружной прокуратуры.
   – Ага, это уже ближе к истине. И чего хотят?
   – На, смотри сам.
   – «Составить схему к протоколу осмотра места происшествия с указанием дорог и тропинок»… Ну и что?
   – А ты дальше почитай.
   Лешка вчитался и поднял на меня серьезные глаза.
   – «Установить и допросить лиц, которые воспользовались этими дорогами и тропинками»… Ты меня не разыгрываешь?
   – В каком смысле?
   – Ну, не ты эти «указания» состряпала? Сама? В порядке розыгрыша?
   – И кого же я так могла разыгрывать? Оперов?
   – Да ну, брось, Машка. Правда, не розыгрыш?
   – Правда. Подпись видишь? Лично заместитель Генерального прокурора подписал.
   – Они чего это, серьезно?
   Я развела руками.
   – Ну не сам он, конечно, это изобрел, кто-то из исполнителей. А он просто подмахнул. Но хоть прочитать можно то, что подписываешь?
   Горчаков снова пробежал глазами страничку с указаниями:
   – «Запросить сведения в медицинских учреждениях о женщинах, состоявших на учете по беременности, срок родов которых относится к периоду зачатия трупа новорожденного ребенка»… Одну минуточку, где роды, а где зачатие?
   – Ага, такое впечатление, что человек сидел, писал «за здравие», потом стакан водки хлопнул и продолжил «за упокой». Я себе даже ксерокс сделала, насчет «зачатия трупа», на память. Ну что, берешь?
   – А чего, прикольно, – решил Горчаков. – Буду устанавливать лиц, воспользовавшихся дорогами и тропинками, на мой век хватит. Пусть хоть одна скотина придерется, – выполняю указания зама Генерального. Да я десять томов наработаю…
   Решив служебные вопросы, Лешка быстро заглотил бублик, запил его чаем и побежал к шефу переписывать на себя дело. Уже в дверях он обернулся и спросил:
   – Да, Машка, а чего с девочкой-то? За которую Пилютин просил?
   – Пока непонятно, Леш, но у меня еще информации мало.
   – Маньяк?
   – Я ж говорю, информации мало.
   – А ты его по своим версиям прокинь, зря ты, что ли, корячилась, практику обобщала?
   Он хлопнул дверью, а я осталась обдумывать его предложение. Лешка имел в виду мое научно-практическое детище, типичные версии о личности преступника по делам об изнасилованиях.
   – Да здесь-то изнасилования не было, – крикнула я ему вслед, но Лешка уже не услышал.
   Что же все-таки приключилось с Катей Кулиш, подумала я, рассеянно листая материал. В кармане одежды девочки спокойненько лежал ученический билет, благодаря чему ее так быстро опознали. Катя ушла из дому в пятницу днем, успев только перекусить после школы (кстати, надо будет уточнить, что она ела, и сравнить с содержимым желудка трупа; может, ее угощали еще где-то). Родители обратились в милицию в субботу, но заявление об исчезновении школьницы было принято только во вторник утром, а вечером уже нашли ее труп.
   Я позвонила доктору Пилютину и обрадовала тем, что дело возбудили, и оно в моем производстве.
   – Никита Владимирович, мне нужно допросить родителей Кати.
   – Ну, естественно, – с готовностью отозвался он. – Где вам удобно? Привести их к вам или вы заедете к ним домой?
   Я секунду помолчала, обдумывая тактику. Потом решилась:
   – Наверное, я к ним заеду. Заодно посмотрю Катино жилище, может, там найду что-нибудь интересное.
   Мы договорились встретиться в метро в пять часов, чтобы Пилютин проводил меня к Кулишам. Положив трубку, я посмотрела на часы и спохватилась, что уже полчетвертого, скоро Гошка придет из школы, а есть ему нечего. Покидав в сумку материал по трупу и бланки протоколов, я рассудила, что поскольку мне суждено работать вечером, я с чистой совестью могу свалить с работы прямо сейчас, забежать домой, сварить ребенку любимую им гречневую кашу, а по дороге купить к ней молока.
   Ввалившись домой с молоком, я споткнулась о кроссовки сорок второго размера, раскиданные по прихожей, и с грустью подумала, что первые замечания на этот счет делала еще в связи с раскиданными погремушками. Значит, Песталоцци из меня не вышло. В доме оглушительно вопила музыка, если это слово было применимо к доносившейся из музыкального центра какофонии. Мой долговязый деточка сидел у себя в комнате с гитарой в руках и блямкал по струнам, внося свой посильный вклад в какофонию. Глаза у него были закрыты, на лице плавал самозабвенный восторг, и у меня язык не повернулся омрачить эти эмпиреи прозаическими претензиями про бардак.
   Наконец он ударил по струнам в финальном аккорде, дождался, пока звук не растает в воздухе, и открыл глаза.
   – Ой, мама! Ты уже пришла?
   – Я ненадолго, покормлю тебя и убегу, – сказала я в тайной надежде, что ребенок заноет что-нибудь вроде «мамочка, не уходи, мне без тебя так скучно»….
   Но ребенок безучастно ответил:
   – Ага, – и снова приник к гитаре. Приходится привыкать к мысли, что мой сын уже спокойно мирится с моим отсутствием, за исключением моментов, когда надо подогреть еду, или помыть фрукты, или постирать рубашку.
   Уходя, я в который раз испытала легкое беспокойство по поводу того, что иду заниматься чужими детьми, оставляя своего без материнского глазу, но это беспокойство утонуло в реве «Нирваны» и неистовых гитарных переборах. На таком фоне я со слюнявчиком в руках не смотрелась бы.
   Пилютин уже ждал меня в метро, внизу у эскалатора, нервно прохаживаясь за спиной у дежурной, благо вечерняя давка еще не началась.
   – Ну что, видели материалы? – с ходу поинтересовался он, хватая меня под локоть и уверенно таща на платформу.
   – Никита Владимирович, вы сами труп смотрели?
   – Естественно.
   – Повреждения на руках – это именно следы связывания? Других вариантов быть не может?
   – Каких других? – Пилютин слегка запыхался, протаскивая меня к поезду, но мы все равно не успели, двери захлопнулись перед самым нашим носом.
   – Ну, может, она хваталась за что-то или ударилась, – предположила я, сама не веря в такое; в акте вскрытия четко были описаны полосовидные ссадины, охватывавшие запястья; так удариться нельзя.
   – Нет, ее именно связывали, и связывали туго, так, что веревки впились, там ведь ссадины на фоне кровоподтеков. И развязали незадолго до смерти.
   – Я читала, что на коже трупа могут быть отпечатки врезавшейся одежды, которые симулируют странгуляционные борозды.
   – Это если труп уже гнилой, в подкожной клетчатке газы образовались, шея, скажем, раздулась, воротник на нее давит. Вот когда его разденут, след на шее можно принять за странгуляцию. А тут ничего ей на руки не давило.
   Из-за шума приближающейся электрички Пилютину пришлось повысить голос. Стоявший рядом с нами мужчина косо посмотрел на него и отошел к краю платформы.
   – Вы думаете, на руках – прижизненные повреждения?
   – Конечно. Там реакция пошла в окружающих тканях.
   – Понятно. А фамилия Вараксин вам ничего не говорит?
   Это я спросила на всякий случай, но Пилютин кивнул.
   – Конечно, говорит. Это труп, который нашли в том же лесопарке. Но к Кате он не имеет никакого отношения.
   – Вы уверены?
   – Абсолютно. Если хотите, уточните у Катиных родителей.
   Катины родители оказались именно такими, какими я их представляла со слов Пилютина. Молодые, очень красивые, до сих пор влюбленные друг в друга – это было видно невооруженным глазом. Каждый из них держался только благодаря другому. И младшей дочке – там была еще Катина младшая сестра, тринадцатилетняя Алиса. Держались они все очень хорошо. И все равно я на мгновение растерялась, выбирая верный тон: мне предстояло топтаться, как слону в посудной лавке, по больному, бередя то, что хотелось бы забыть.
   Квартира была двухкомнатной, одна комната родительская; вторая, побольше, была отдана девочкам, и по соотношению занимаемой площади было понятно, что детей тут очень любят, и не приносят их интересы в жертву родительским, по принципу «взрослым нужнее». Оглядевшись в родительской комнате, я попросила разрешения взглянуть на девичий уголок.
   Сопровождала меня туда Алиса, родители не пошли: мать побледнела, отец схватил ее за руку и тревожно стал заглядывать в глаза. Я их оставила на попечение Пилютина и кивнула Алисе в сторону ее комнаты. Алиса, серьезная полненькая девочка с русой косой, открыла дверь, пропустила меня вперед, а сама осталась стоять у порога. Я медленно обошла комнату, потрогала покрывала на двух тахтюшках, присела на корточки перед стеллажом с видеокассетами – ничего сатанинского, обычный подростковый набор. Алиса спокойно следила за моими перемещениями.
   На стенах висели качественные фотопортреты, цветные: Алиса и Катя, смеющиеся. С лыжами в руках, в лесу с лукошками, полными грибов; на пляже. Я отметила, что обе сестры были примерно одной комплекции, но друг дружкины вещи явно не носили, у каждой в гардеробе было свое отделение с одеждой. Меня допустили даже до интимных шкафчиков с бельем и прокладками. И там все было в порядке, и ничто не указывало на тайную сексуальную жизнь старшей сестры, во всяком случае, ни вибраторов, ни плеток, ни кожаных трусов я там не обнаружила.
   – Я вам приготовила Катины вещи, – тихо сказала Алиса, еле сдерживая слезы. – Вот они, на секретере. Там ее сумка, большая, с которой она ходила в школу. Книги я отдельно сложила.
   Подойдя к секретеру, я перебрала стопку книг: в основном это были учебники, но затесались и две модные художественные книжонки, правда, не сексуально-садистский авангард, а вполне пуританские. Тетради, пенал, школьный дневник – Катя действительно хорошо училась.
   – Алиса, – я обернулась к девочке, – а…
   – Нет, – ответила обстоятельная круглощекая Алиса, даже не дослушав, – личного дневника у Кати не было. Я бы знала. Но после… – она помолчала и даже на секунду закрыла глаза, но быстро справилась с собой, – в общем, после вторника я все равно поискала. Есть только записная книжка.
   Записная книжка лежала рядом с учебниками.
   – Я ее заберу, хорошо?
   Алиса пожала плечами.
   – Конечно, вы же следователь.
   – А ты всех знаешь, кто здесь записан?
   – Нет, что вы.
   – Нам с тобой придется сесть и проверить каждое имя. А Катины подружки всех ее кавалеров знают?
   – Наверное… Я их спрашивала, но они тоже не представляют, что могло с Катей случиться.
   – Алиса, а что ты сама думаешь? Куда она пошла в тот день?
   Губы у Алисы задрожали, и, как она ни крепилась, слезы все равно полились по круглым щекам. Она заплакала, уже не сдерживаясь, давясь слезами.
   – Я не знаю, я на музыке была… Пришла домой, а ее нет…
   Я подошла к ней и погладила ее по плечу. Алиса всхлипнула и затихла.
   – Алиса, твоя сестра была спокойной? Уравновешенной? Или импульсивной?
   – Нет, она была очень спокойная. Она была для меня идеалом…
   – Мне тоже показалось, что она была спокойной. А скрытная она была, или рассказала бы тебе, если с ней что-то неладно?
   – Да, рассказала бы. Мы с ней советовались, она мне помогала, но иногда и я ей советы давала…
   Я улыбнулась; в конце концов, у сестер была такая незначительная разница в возрасте, что Алиса вполне могла давать советы старшей. А при ее рассудительности эти советы могли быть очень дельными.
   – Значит, если не рассказала, то не успела.
   Алиса кивнула.
   – Значит, если что-то с ней произошло, то в тот самый день, когда она пропала. Алиса, если ты вспомнишь или узнаешь что-то необычное, что касается твоей сестры, или вообще что было в этот день, расскажи мне, хорошо?
   По глазам Алисы было видно, что она и так постоянно перебирает про себя все, что касается ее сестры. Конечно, ее нужно допрашивать как следует, подробно, и не здесь, а в прокуратуре, в официальной обстановке. Хоть она и обстоятельная девочка, здесь она все время будет путаться мыслями и отвлекаться.
   Я вернулась к Катиным родителям. Они тоже не пролили много света на то, что произошло с их дочерью. Но я особо и не надеялась. Похоже было, что разгадка лежит именно в последнем дне ее жизни. Что-то такое с ней было, о чем она рассказала бы родителям и Алиске, если бы успела.
   Договорившись, что Алиса придет ко мне в прокуратуру, я стала прощаться. Родители вышли в прихожую, подали мне плащ, Пилютин на правах старого друга дома, все тут знающего, уже открывал сложный замок, когда из-за папиной спины выдвинулась Алиса и проговорила:
   – Я только одну необычную вещь вспомнила. У нее колготки были другие, когда ее нашли.
   – В каком смысле другие? – я резко повернулась к девочке, и родители вместе с Пилютиным тоже уставились на Алису.
   – Я тоже ездила с папой и мамой в этот лесопарк, где Катю нашли. На ней были другие колготки. Она ушла из дому в черных, а там, в пруду… – девочка содрогнулась, – на ней были светлые.
   – Телесные, – машинально поправила ее мать.
   – Алиса, а может, она после школы переоделась? – я еще не верила в то, что это обстоятельство имеет хоть какое-нибудь значение.
   – Нет, – Алиса упрямо покачала головой. – Я точно знаю. Тех черных колготок, в которых она ушла, дома нет. Я везде проверила, даже в стиральной машине.
   – А если они порвались, и Катя их выкинула?
   – Нет, она не переодевала колготки. Я помню, сколько новых колготок у нас было. Все на месте. Я даже проверила мусорное ведро, там не было пакетиков от новых колготок.
   – А если она пошла куда-то, у нее порвались колготки, и она по дороге купила новые?
   – Она бы те черные не выкинула. Их можно было бы под брюки носить. И денег у нее при себе было бы меньше, если бы она на колготки потратилась.
   – А если колготки вдрызг порвались, так, что больше их носить нельзя, даже под брюки?
   – Нет, – гнула свое эта маленькая пинкертонша, – они сильно могли порваться, только если Катя упала. Но тогда у нее были бы синяки или ссадины.
   Мы с Пилютиным переглянулись. Алиса, по крайней мере, выдала четкое обоснование своей версии. Я пожала плечами, но Алиса добавила:
   – И она такие колготки ни за что бы не надела. Они малы ей были, и толстые, она такие не носила.
   Вот это уже было серьезно.

3

   Домой я возвращалась в задумчивости. С одной стороны, кое-что немного прояснилось, с другой стороны, запуталось еще больше. Но это меня не особо беспокоило, я из опыта знала, что по мере накопления информации создается впечатление, будто ситуация усложняется, но когда объем информации достигает критической массы, все встает на свои места. Уже было понятно, что девочка не была ни сектанткой, ни наркоманкой, ни тайной развратницей. Не мучилась от неразделенной любви и не была психически неуравновешенной. Конечно, бывает, что подростки кончают с собой из-за каких-то глупостей, которые взрослому не покажутся даже поводом выкурить лишнюю сигарету. Но здесь не тот случай. В такой семье девочка не могла страдать от одиночества или от комплекса неполноценности.
   Скорее всего, именно в пятницу она пересеклась во времени и пространстве с человеком, который стал виновником ее смерти. Конечно, в душу не заглянешь; но я повидала огромное количество людей, в том числе и подростков, в трагические периоды их жизни. И имела представление о том, как они себя ведут, будучи ограбленными, изнасилованными, втянутыми в преступление. Катя, случись с ней такое, пошла бы не к пруду, а домой. Но она оказалась в пруду, а значит, это было не самоубийство.
   А помимо происшествия с Катей, меня занимали мысли о собственной жизни. Катины родители, прожившие вместе семнадцать лет, до сих пор не утратили друг к другу интереса. Каждый из них точно знал, что он не один на свете. Выходит, такое возможно, и есть шанс за семнадцать лет не надоесть своему партнеру. Что же для этого нужно? И вообще, что нужно для того, чтобы прожить жизнь с любимым человеком? Внешность? Чепуха, я знала страшненьких женщин, которых мужчины на руках носили. Недюжинный ум? Да нет, скорее наоборот. Конечно, совсем полные дуры не котируются, но и запредельный IQ – отнюдь не залог. Отнюдь. То же самое относится к умению готовить, размеру обуви, цвету волос, качеству косметики и даже к чувству юмора.
   Так что же, черт побери, что нужно?! Почему Стеценко, человек, с которым мы сошлись по страстной любви и прожили вместе несколько лет, влюбляясь друг в друга все сильнее и сильнее, смирился с тем, что мы больше не живем вместе, и не желает ударить палец о палец, чтобы восстановить статус-кво? Говорит, что любит меня одну и больше ни на кого смотреть не может, но прекрасно обходится телефонными звонками, даже не встречаясь со мной неделями? Если он меня так любит – что ему мешает прийти, схватить меня в охапку и сказать: «Ты моя навеки»? Нет, он предпочитает любить меня издалека (если не врет, конечно, но вроде бы не врет), и это после нескольких лет совместной жизни! А время-то идет! И старость близится! Ненавижу!
   Я даже скрипнула зубами, и случайно поймав в черном окне поезда метро свое отражение, содрогнулась. Все, надо немедленно выйти замуж.
   Или, на худой конец, кого-нибудь соблазнить. Я обвела взглядом вагон, ища того, с кем захочется ну уж если не прожить остаток дней, то хотя бы пофлиртовать. Набитый пассажирами поезд оказался удивительно беден по части мужчин моей мечты. И тут неудача…
   Домой я приплелась полдвенадцатого. Как всегда, процесс воспитания свелся к лицемерному вопросу, сделал ли ребенок уроки, и к не менее лицемерному ответу, что сделал. При этом ребенок еще не спал, а, попирая все нормы здоровой жизни подростка, читал журнал «Плейстейшн». Конечно, уже хорошо, что он в этот момент мирно лежал в постели, а не нюхал что-нибудь в подвале из мешка, надетого на голову, и не грабил ларьки у метро, и не занимался однополой любовью (тьфу-тьфу-тьфу! Господи, что там еще бывает более кошмарного? Вон к нашему помощнику прокурора Лариске Кочетовой на прием пришла приличная дама и, рыдая, пожаловалась, что ее пятнадцатилетняя дочка привела домой одноклассницу – мол, можно, Марина у нас поживет, а то у нее родители несовременные, ее не понимают; ну она и разрешила – очень хотелось выглядеть современной в глазах дочери; а через некоторое время она застукала девчонок за совершенно недвусмысленными объятиями, раскричалась, стала выгонять Марину, а дочка заявила, что Марину любит и если что, уйдет вместе с ней; и ушла; вот бедная женщина и спрашивала прокурора, что ей делать и как вернуть дочку). Безусловно, все познается в сравнении, но радоваться тому, что мой ребенок бессовестно нарушает режим при попустительстве собственной матери, я не могла.
   – Чудовище, почему ты не спишь? Как тебе не стыдно, без двадцати двенадцать! – упрекнула я сына.
   – Без двадцати двух, – невозмутимо уточнило чудовище, переворачивая страницу.
   – Да, это меняет дело. Спать! – приказала я, но тут он заныл:
   – Ну, мамочка, ну еще пять минуточек, ну пожалуйста…
   Я махнула рукой и ушла в ванную, крикнув по дороге:
   – Чтобы через пять минут спал!
   Ребенок пробасил мне вслед:
   – Тебе Саша звонил.
   – Что ты ему сказал? – поинтересовалась я, притормозив на полпути.
   – Что ты на работе.
   – Эх ты! Не мог сказать, что я где-нибудь развлекаюсь? – конечно, это было непедагогично, требовать от ребенка, чтобы он врал по телефону в моих интересах, но очень хотелось.
   – В следующий раз скажу. Ма, а может, хватит уже Сашу гноить? Чего ты на него взъелась?
   Пришлось вернуться в комнату.
   – А что? Что это ты за него заступаешься?
   – Да просто он нормальный. А ты к нему придираешься, – «нормальный» в устах моего ребенка имело значение превосходной степени. – И ко мне тоже придираешься, – но это он говорил не всерьез, улыбался. – Не кормишь и бьешь.
   – А ходить в обносках и батрачить от зари до зари не заставляю?
   – Да, как же я позабыл!
   – Хрюшка! – я вернулась и стала таскать его за уши. Ребенок отбивался и хохотал. На часах была почти полночь, а нерадивая мамаша в моем лице тормошила ребенка вместо того, чтобы обеспечить ему здоровый и спокойный переход ко сну.
   Наконец я оставила его в покое и поплелась на кухню убирать учиненный замордованным младенцем бардак. Уже глубокой ночью, в ванной, смывая косметику и разглядывая себя в зеркало, я решила соблазнить кого-нибудь завтра же. Интересно, кого? Шеф и Горчаков отпадают, Пилютин женат и счастлив, с операми нашими каши не сваришь… Перебрав с десяток кандидатов, я выяснила, что остался один Стеценко. Тьфу! Ладно, будем искать.
   Раздался телефонный звонок; я рванулась к трубке и стукнулась коленкой о дверь ванной. Черт! Оказалось, что травма получена напрасно, звонил всего лишь соскучившийся Горчаков.
   – Слушай, как мне с Зойкой помириться?
   – Ты что, один дома? – удивилась я.
   – Ленка в ванне, дети спят. Ну, так как?
   – Принеси ей букет цветов, встань на колени и скажи: «Дурак я, дурак, Зоенька, я тебя не стою!».
   – Идиотский совет, на хрен ей цветы? Ей на той неделе милицейский следователь приносил какой-то веник, этот веник еще не завял.
   – Какая разница? Ей же приятно получить цветы от тебя, а не от какого-то милицейского следователя. Кстати, с чего бы это он ей цветочки дарил?
   Горчаков заволновался.
   – Елки! А я и не подумал! Ну, я ей выдам!
   – Я не поняла, ты хочешь с ней помириться или еще больше поссориться?
   – Да, чего это я? – опомнился Лешка. – Как ты сказала – «осел я, осел»?
   – Можно и так.
   – А дальше? Надо про то, что я ее не стою?
   – Ага. Как сказал Уайльд, если бы вы, мужики, получали женщин, которых достойны, плохо бы вам пришлось.
   – Слушай, ты это серьезно? – Горчаков задумался. – В смысле, что за цветы баба может простить все, что угодно?
   – Ну, не все, а многое. И не только за цветы. Не забудь про то, что надо встать на колени и сказать, что ты дурак.
   – Да? – с подозрением спросил Горчаков. – Интересно, а если бы твой Стеценко пришел к тебе с веником, встал на колени и поклялся, что он дурак, ты бы к нему вернулась?
   – Вернулась бы, – твердо ответила я. И сама верила в то, что сказала.
   Проснувшись утром, я с удивлением обнаружила, что стремление соблазнить кого-то не исчезло. В соответствии с настроением я оделась в довольно прозрачную блузку, да еще и расстегнула на ней ровно на одну пуговицу больше, чем позволяли приличия, плюс изящно причесалась. Видимо, судьба заметила мои старания: через полчаса после начала рабочего дня открылась дверь моего кабинета и вошел относительно молодой и довольно привлекательный мужчина, одетый в недорогой, но приличный костюм. Он ослепительно улыбнулся и сразу перешел к делу:
   – Вы следователь Швецова?
   – А вы кто? – в свою очередь поинтересовалась я. Не то чтобы у меня в голове сразу щелкнуло «это он», но я припомнила слова Горчакова про то, что когда мужчина впервые видит женщину, он сразу задает себе вопрос «да или нет?», и в дальнейшем ведет себя с этой женщиной в зависимости от ответа. Наверное, с женщинами происходит то же самое, и при виде визитера в моей черепной коробке прозвучал ответ «да», что означало – с этим кандидатом все возможно. Конечно, если он не представитель преступного сообщества, не состоит на учете в психоневрологическом диспансере, не болен СПИДом и не знаком со Стеценко. В общем, он мне понравился.
   Но вместо того, чтобы четко назвать свое полное имя, должность и цель визита, он широко шагнул к моему столу и протянул мне руку. В тот самый момент, когда я подала ему свою, одновременно открыв рот, чтобы сообщить, что мужчина не должен первым протягивать руку женщине, это женщина решает, хочет она поздороваться за руку или нет, – он нагнулся и поцеловал мне пальцы.
   – Коленька, – представился он, не переводя дыхания.
   – Э-э… – проблеяла я, не зная, как реагировать на его поведение.
   Отпустив мою руку, он откуда-то достал удостоверение, раскрыл и продемонстрировал его, и более того, вслух рассказал то, что было там написано:
   – Старший оперуполномоченный отдела по раскрытию умышленных убийств районного управления внутренних дел капитан милиции Васильков Николай Васильевич. Для вас – Коленька.
   Понятно, этот экзотический экземпляр со среднерусской внешностью прибыл из того района, откуда мне прислали два дела о трупах в лесопарке. Быстро, однако, их район действует. Интересно, это их общая тенденция или Коленька такой легкий на подъем сам по себе? Я слегка расслабилась. Теперь осталось выяснить, не болен ли он СПИДом и не знаком ли со Стеценко. Но он мне не дал рта раскрыть:
   – А вы моложе, чем я думал.
   – А…
   – Да я справочки-то навел, с кем работать придется. Или вы просто выглядите моложе?
   – Вы по поводу Кати Кулиш? – осведомилась я, прорвавшись в паузу, но Коленька покачал головой.
   – Я знаю, что у нас был такой труп, но там ведь отказник? Да? А я по Вараксину приехал.
   Несмотря на несвойственную операм куртуазность, этот Васильков после целования ручек вел себя нормально, дельно и серьезно.
   Я вздохнула. Ну, по Вараксину, так по Вараксину. По этому делу тоже работать надо, сейчас все и обсудим. Для начала, конечно, надо съездить в этот самый лесопарк, посмотреть место происшествия своими глазами.
   – Ну что, поехали на место? – тут же спросил Коленька, будто прочитал мои мысли. Не дожидаясь моего ответа, он резво вскочил и, сняв с вешалки мой плащ, подал его мне.
   – Вы на машине? – спросила я, и Коленька сделал круглые глаза:
   – А то! Неужели я предложил бы даме проехаться на трамвае?
   Он потряс плащом, и я вынуждена была всунуть руки в рукава.
   – А почему Коленька? – задала я ему вопрос, закрывая кабинет.
   – А мне нравится, когда меня ласково называют.
   Про себя я отметила, что это меня не раздражает. Он производил впечатление вполне вменяемого.
   – А что это вы так резво прискакали? Дело к раскрытию или труп – важная персона?
   – Да просто люблю работать.
   Сказал он это с серьезным видом, и я стала спускаться по лестнице, раздумывая, издевается он надо мной или на самом деле такой незатейливый.
   В машине – очень старой, но ухоженной «восьмерке», только не «Ауди», а «Жигулях» – я попросила нового знакомого рассказать мне суть дела, поскольку бумаги прочесть я еще не успела, а дорога предстоит длинная.
   – Вот и правильно, – заметил Васильков, – читать там нечего. Кроме протокола осмотра трупа, ничего там нет. Все вот тут, – он постучал себя по лбу.
   Осмотревшись в машине, я решила, что оперуполномоченный Васильков на бандитов не работает и взяток не берет. Взяточники и купленные менты на таких старых «тачках» не ездят, даже в целях маскировки, тем более что сейчас уже никто не маскируется. Это прежний начальник ГУВД выгонял из милиции обладателей кожаных курток, что тоже было не совсем разумно, а теперь хоть виллу на Гавайях прикупи на свое имя, никто слова не скажет.
   Но при всей своей дряхлости машина была чистая и исправно ехала, из чего я сделала вывод, что и спиртным Васильков не злоупотребляет (я даже нахально заглянула в бардачок: стакана там не было, и под сиденьями пустые бутылки не перекатывались), и по натуре аккуратный и хозяйственный. Не самые плохие качества для опера.
   – Ну что, – начал Коленька, выруливая на большую дорогу, – рассказываю про убийство господина Вараксина.
   – Он что, крупный бизнесмен? – спросила я.
   – Ну да, крупный. Средней руки барыга. Молодой еще был, двадцати шести лет безвременно почил. Его забрали из дома, привезли в этот самый лесопарк, там застрелили, облили бензином и подожгли.
   – А почему в лесопарк, в черте города? Уж увезли бы в область, там в болоте и похоронили бы, надежнее.
   – Видимо, побоялись мимо постов ГИБДД ехать. Отвезли, куда поближе и где побезлюднее. А в лесопарке только маньяки ночами шастают, даже местная молодежь туда после восьми вечера носу не сует.
   – А днем?
   – Да и днем озоруют.
   – Ага. Значит, знали, куда ехать. Бывали в лесопарке.
   – Скорей всего. Места у нас глухие; подозреваю, что на самом деле трупов там гораздо больше, чем у нас уголовных дел, – абсолютно серьезно сказал Васильков, ловко объезжая колдобину. – Послушай, давай на «ты», а то мне тяжело так официально общаться.
   Я не возражала, и звать его Коленькой мне было не трудно. Работать нам с ним вместе придется плотно и долго, наши опера по чужим трупам колотиться не будут, разве что Синцова из главка удастся ангажировать.
   – А почему ты так уверенно говоришь, что его забрали из дома? Там что, есть свидетели? – спросила я.
   – Еще нет, но будут. Все зависит от тебя.
   – В каком смысле?
   – Видишь ли, – машина стала на светофоре, Коленька повернулся ко мне и стал изучающе меня разглядывать, словно решая, посвящать меня в страшные оперативные секреты или я этого недостойна.
   – Ладно, я же справки о тебе навел, – вздохнул он, – никто про тебя ничего плохого не сказал. В общем, есть у меня агентесса, просто прирожденная «барабанщица», ну ты посмотришь. По счастливой случайности она оказалась дамой сердца этого самого Вараксина, его при ней забирали.
   – И с ней ничего не сделали? – поразилась я. – Оставили свидетеля?
   – Да видать, не слишком опытные киллеры. Собственно, благодаря ей и труп так быстро идентифицировали. Она поутру ко мне прибежала, мол, Володю забрали. А днем в нашем лесопарке труп нашли, я сразу на Володю и примерил, и оказалось, в цвет. Так что потенциального свидетеля имеем, а вот даст ли она тебе показания, это уж от тебя зависит.
   – Так она ж твоя агентесса, ты что, ей объяснить не можешь, что она должна исполнить гражданский долг?
   – Если бы все было так просто, – Коленька тяжело вздохнул. – Ты должна ей понравиться, и вызвать доверие.
   Проговорив это, Коленька снова испытующе глянул на меня: мол, как я восприму необходимость нравиться какой-то девчонке. Я его понимала; если бы я встала в позу и дала гневную отповедь в том смысле, что я не обязана нравиться каждому свидетелю, что мое дело допросить, а его дело обеспечить показания, Коленька наверняка перекрестился бы про себя и даже не стал «светить» передо мной свою агентессу.
   Но мне было не привыкать, ради ценных показаний можно и потерпеть. Один раз я перед допросом даже волосы покрасила – потому, что один известный мафиозо, от которого я ожидала откровений по уголовному делу, предпочитал шатенкам брюнеток.
   – Тогда расскажи мне, как я должна себя вести, – ответила я, и Коленька удовлетворенно кивнул.
   – Ты, главное, ничему не удивляйся. Просто внимательно слушай и не выражай своего недоверия.
   – А что девушка из себя представляет?
   – Девушка своеобразная, – вздохнув, сказал Коленька. – Очень ценный кадр, не дай Бог ее спугнуть.
   – Ладно, посмотрим. А как я должна выглядеть?
   Коленька снова стал разглядывать меня, видимо, прикидывая, не следует ли мне перед допросом быстренько сделать пластическую операцию.
   – У тебя форма есть? – спросил он.
   – Конечно.
   – Лучше форму надень. Сегодня у тебя видок слегка вызывающий.
   – Для тебя или для свидетеля? – уточнила я ехидно.
   – Для меня в самый раз, – отозвался Васильков. – А для девушки ты лучше будь в форме. Тогда она тебя не будет ко мне ревновать.
   Я кивнула, в этом был резон. Если у опера с агентессой есть какие-то личные отношения, и вправду лучше, чтобы девица его ко мне не приревновала. Что же это за Мата Хари такая капризная? Уж скорей бы посмотреть… Моему внутреннему взору представилась томная длинноногая блондинка в лучших традициях джеймс-бондовских подружек, способная соблазнить кого угодно, пронести в лифчике гранату в самое логово врага, пить не пьянея и есть не толстея. Я тут же закомплексовала; хотя надо сказать, что форма с погонами младшего советника юстиции, сиречь майора, замечательно спасает от неуверенности в себе.
   По дороге мы еще успели обсудить возможные мотивы убийства Вараксина. Коленька честно признался, что с мотивом полный туман. Потерпевший со товарищи всего-навсего торговал секонд-хендом, причем даже не элитным, из-за торговых площадей ни с кем не ссорился, из-за поставщиков тоже.
   – А чего твоя агентесса говорит? – поинтересовалась я.
   Коленька пожал плечами.
   – То ли темнит, то ли действительно не знает.
   – Раз у него все хорошо было с конкурентами, тогда, может, с партнерами по бизнесу возникли проблемы? – предположила я.
   – Я об этом думал, – согласился Васильков. – И даже пытался этих партнеров вытащить, поболтать.
   – Ну и…
   – Никого не нашел. То ли они все после убийства компаньона ушли в подполье, то ли…
   – То ли их тоже всех поубивали? – закончила я за него.
   – Ну… Их трупы я пока не искал.
   Подведя итог, мы выяснили, что информации для выдвижения серьезных версий недостаточно. И что надо искать компаньонов Вараксина, может, они прольют свет на мотивы убийства. С этой идеей мы въехали на территорию лесопарка, и Васильков стал искать, где припарковать машину.
   – Черт, тут машину оставлять опасно, – пожаловался он, пока мы медленно ехали вдоль пруда.
   – Неужели ты боишься, что ее угонят? – поразилась я. На мой взгляд, его машина особых товарных перспектив не имела.
   – Нет, угонять не будут. И даже запчасти не снимут. Но погадят: колеса пробьют, кузов поцарапают, наложат под колеса…
   – Чего наложат?
   – Того самого.
   Наконец Васильков пристроил автомобиль на площадку, просматриваемую со всех сторон, и помог мне выйти из машины.
   – Вот где бьется криминальный пульс нашего района, – сказал он, обводя широким жестом лесопарковые угодья.
   Я поежилась: местечко и вправду было мрачноватым. Несмотря на то, что сентябрь еще только начинался, и пожелтевшие деревья являли миру неописуемую прелесть золотой осени, а денек был ясным и спокойным, здесь было совершенно не спокойно. Прямо тревога какая-то в воздухе разливалась. И даже не возникало дополнительных вопросов – почему этот дивный пейзаж не украшен мамашами при колясочках и влюбленными парочками. Зато украшен он был компанией гопников, просто-таки персонажами Двора Отбросов, провожающих зловещими взглядами одиноких прохожих. И рокерской бригадой вдалеке, на пригорочке, не менее зловеще порыкивающей своей могучей техникой. Я сразу подумала, что законопослушный житель окрестностей в этот парк придет прогуляться только по приговору суда.
   – Милиция бы тут патрулировала, что ли, – заметила я в пространство.
   – Милицию сюда не заманишь, – философски ответил оперативник Васильков. – Тут у нас в прошлом году участкового убили.
   – Кто?
   – Шпана озверевшая, пистолет забрали и по уткам из него палили.
   – А зачем он вечером сюда один пошел?
   – Почему вечером? Днем, в три часа. Шел в РУВД, решил угол срезать, через парк проскочить. Мы вообще-то тут не ходим, тем более с оружием.
   – И что, малолеток воспитывать стал по дороге?
   – Да нет, просто мимо шел, на них даже не смотрел. А они, как стая шакалов, на него налетели, и ногами забили. За пятнадцать минут справились.
   – Да у вас тут какая-то геопатогенная зона.
   – Вполне возможно, – согласился Васильков. – А у тебя оружия нет?
   – Нет, – сказала я, начиная раздражаться. – В хорошенькое место ты меня притащил.
   – Да ладно, – отмахнулся Васильков, – тебе же надо место самой посмотреть, чтобы иметь представление. Ты, если что, беги со всех ног, а я буду отстреливаться, – и он отвернул полу пиджака, продемонстрировав мне самодельную кобуру, вытащил пистолет и передернул затвор. Мимо нас как раз проезжал невесть как заруливший в парк немолодой «опель-кадет», по самые уши забрызганный грязью. Сквозь тонированные стекла не было видно, кто за рулем, зато водителю наверняка были хорошо видны васильковские экзерсисы с огнестрельным оружием. «Опель» нервно развернулся и дал по газам прочь из этого чумного места.
   – Если что? – нервно уточнила я, чувствуя себя словно не посреди культурной столицы России, а в забытом Богом и полицией углу Гарлема.
   – Ну-у… – Васильков неопределенно повел локтем в сторону рокеров, которые нехорошо оживились и плотоядно переводили глаза с меня на моего спутника, поигрывая мотоциклетными гашетками.
   – Слушай, пойдем уже, быстро посмотрим место и назад, – взмолилась я, стараясь не смотреть больше в сторону рокерского пригорочка.
   Васильков послушно повел меня в чащобу.
   – Скажи, пожалуйста, а Вараксин был в своей фирме главным? Сколько там вообще было компаньонов? – вопросы я тоже задавала на нервной почве, стараясь заглушить мрачные мысли об опасностях своей профессии.
   – Их всего было трое, – рассказывал мне Васильков как-то неестественно громко, и мне показалось, что ему тоже не по себе. – Их фирма по скупке-продаже барахла гордо называется «Олимпия», вместе с Вараксиным ее раскручивали два балбеса, которые еще три года назад даже в банк ходили в спортивных костюмах. Шиманчик и Красноперов такие.
   – А как у них с правоохранительными органами? – допытывалась я, только чтобы не молчать. – Дел на эту фирму никаких нету?
   – Я пока только у «бэхов» выяснил, – отчитался Васильков, – у них ничего. А до налоговой еще не дошел.
   – А бытовых каких-нибудь уголовных дел на этих бизнесменов нету?
   – Да надо проверять. Я «сторожевики» на них расставил, но еще мало времени прошло. Вот, смотри, – он придержал меня за локоть, чтобы я не наступила ненароком на обгоревшие листья, но я уже и сама заметила не только место обнаружения трупа, но и следы пребывания следственной группы: отброшенные в сторону резиновые перчатки эксперта, скомканный за негодностью лист протокола, ватные тампончики с засохшей кровью.
   – Что-нибудь дельное хоть изъяли отсюда? – спросила я скорее сама себя, доставая из сумки папку с делом. Так, вот финальная часть протокола: «с места происшествия изъято»… Ага, след обуви длиной тридцать один сантиметр зарисован и сфотографирован, а могли бы и слепок сделать… Я присела на корточки и попыталась по записям в протоколе определить место обнаружения следа. Вот оно, как раз в направлении ложа трупа. И похоже на то, что это след преступника. Но это весь улов. Я еще раз огляделась. Да, больше тут ничего не выудишь. Никаких тебе обрывков документов с фамилией и адресом или билетов на общественный транспорт, маршрут которого аккурат приводит к дверям дома преступника. Никаких убийственных улик, которые в изобилии разбрасывают по местам преступлений киношные злодеи, а киношные сыщики, не напрягаясь, подбирают.
   – Коленька, придется нам приезжать сюда еще раз. Надо сделать повторный осмотр места происшествия, слепок со следа сделать. Если у нас будет, с чем сравнивать след, лучше иметь слепок, чем фотографию.
   – Надо, так надо, – откликнулся Васильков, не глядя на отпечаток обуви, но крутя головой и бдительно следя за обстановкой. – Ну что, осмотрелась?
   – Да, пошли, – откликнулась я, поднимаясь с корточек, отряхиваясь и пряча протокол в сумку.
   Выйдя из рощицы, мы оба вздохнули с облегчением. Васильков бодрым шагом направился к машине, но я придержала его за руку.
   – Подожди, давай уж заодно и пруд посмотрим. Там, где девочку нашли.
   Васильков ничего не сказал и безропотно повел меня к пруду. Мы довольно быстро сориентировались, опознав густой ивняк на берегу, под которым и нашли труп Кати Кулиш. Берег пруда был утоптан настолько, что даже о такой мелочи, как след обуви, мечтать не приходилось. Кроме продуктов собачьей жизнедеятельности, на берегу ничего не было. Чем можно было заманить сюда девочку из хорошей семьи? Правда, из осмотра местности я вынесла твердое убеждение, что к точке пространства, куда был выброшен труп Вараксина, подъехать на машине можно запросто, а вот к этому кусту ивняка не подъедешь. Только пешочком. Но что-то не видно сломанных прутьев. А они были бы, если бы девочку со связанными руками тащили к пруду.
   Сев, наконец, в машину, и тронувшись, мы с Васильковым, похоже, оба испытали облегчение.
   – Ну что? – весело спросил Коленька, хулигански бибикнув гопникам, которые проводили нас хмурыми взглядами. – Пообедаем? Заслужили…
   Я пожала плечами; все-таки мы были на его территории. Минут через пятнадцать он лихо затормозил перед какой-то заштатной забегаловкой с облупившейся вывеской «Шашлычная». В урне перед входом тлел мусор, и от тошнотворного запаха у меня закружилась голова. Я умоляюще посмотрела на Василькова:
   – Коленька… Может, доедем до Невского? В «КФС» сходим? Я угощаю…
   – Маша! – он остановился и сделал зверское лицо, но глаза смеялись. – Все, ты в моих лапах, возражения не принимаются. Зато коньяк здесь хороший.
   – Я не пью коньяк, – запротестовала я, но Васильков утробно хохотнул и затолкнул меня в чрево шашлычной. Я зажмурилась и открыла глаза уже в полутемном помещении.
   В шашлычной никого не было. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я обнаружила, что вместо липких пластмассовых столов, которые я опасалась увидеть, заведение было обставлено вполне цивильными предметами мебели, даже не без изящества. И цветочки живые были в вазочках, и откуда-то из-за кулис пахло настоящим шашлыком. И как-то забылось, что фасад шашлычной больше похож на мусорный контейнер, а перед ним смердит горящий в урне мусор.
   Васильков кашлянул, и со стороны кухни, откуда, собственно, и тянулся аромат настоящего мяса на мангале, выскочил толстенький кавказец в белом фартуке.
   – Николай Васильич! – взвизгнул он в восторге, и аж стал пританцовывать. – Присаживайтесь, где вам приглянется! Как обычно? Сейчас все будет в лучшем виде!
   Он бросился к нам, отодвинул стулья у ближайшего стола, усадил нас обоих, сорвал со скатерти домики льняных салфеток и молниеносно расстелил их у нас на коленях. Потом метнулся к входной двери и запер заведение изнутри. Потом стремительно исчез на кухне, а в зале его тут же сменил молодой черноусый парень в таком же фартуке. Он быстренько расставил на столе приборы, откуда-то, как фокусник, извлек бутылку «Нарзана», открыл ее и наполнил фужеры, поклонился и тоже исчез. Я некоторое время пораженно смотрела ему вслед, а потом отпила холодной минералки и спросила у Василькова, не с Кавказа ли он родом.
   – Не иначе твои родственники, – кивнула я на дверь кухни, за которой угадывалось лихорадочное заклание тельца.
   – Нет, просто дельце тут одно раскрыл. Убийство брата хозяина. А восточные люди – благодарные.
   Из-за кухонной двери бесшумно появился молодой официант с подносом и начал метать перед нами тарелки с зеленью, лавашем, хачапури и еще какими-то знаками кавказского гостеприимства. Мы с Васильковым неторопливо отпивали из фужеров минеральную водичку, я разглядывала затейливый интерьер, Васильков загадочно улыбался, и вот наконец сам хозяин торжественно поставил на стол бутылку армянского коньяка и два дымящихся блюда с шашлыками. За его спиной маячил официант, добавивший к натюрморту два соусника; оба они тревожно заглянули в глаза Василькову, и уловив в них одобрение, поклонились и бесшумно отступили на кухонную территорию, оставив нас с Коленькой наслаждаться хорошей кухней в уютном полумраке.
   Наклонившись к блюду с шашлыками, Коленька повел носом и даже зажмурился от удовольствия. Открыв глаза, он взялся за коньячную бутылку и вопросительно наклонил ее над моим бокалом. Я замахала рукой:
   – Коленька, я коньяк не пью.
   – А ты попробуй, – промурлыкал Коленька и все-таки налил мне из бутылки.
   Через секунду моих ноздрей коснулся нежнейший аромат, в котором даже я, в принципе разбирающаяся в коньяке, как свинья в апельсинах, с ходу признала суперкачественное спиртное. И подумала, что на этот раз не откажусь от коньяка. Если бы так пах любой предлагавшийся мне раньше коньяк, кто знает – он вполне мог бы стать моим любимым напитком.
   Наполнив наши бокалы, Коленька заботливо сложил на мою тарелку снятые им с шампура куски мяса, мы пригубили из бокалов и взялись за шашлык. Такого мяса я не ела даже во время своей командировки в Армению, когда любое следственное действие предварялось и оканчивалось словами принимающей стороны: «А теперь немножко покушаем»… После того как опустело первое блюдо, мы откинулись на спинки наших сидений и переглянулись.
   – Ну что, не все в нашем районе так плохо? – подмигнул Коленька.
   Я развела руками, не найдя надлежащих превосходных степеней.
   – Надо работать по Вараксину, – тихо сказал Коленька. Я машинально отметила, что выпитые им к этому моменту пол-литра коньяка никак не отразились ни на связности речи, ни на адекватности поведения. – Какие планы?
   – Во-первых, допросить твою «барабанщицу», во-вторых, найти компаньонов Вараксина.
   Коленька согласно кивнул.
   – Ладно, я тебе рассказал про Вараксина, а ты мне расскажи про девочку.
   – Зачем?
   – Зачем? – переспросил он. – Ежу понятно, что по девочке тоже мне работать придется. Ваш район по чужим «глухарям» не пошевелится, до главка ты не достучишься, а я все равно к тебе откомандирован.
   Я почувствовала к Василькову глубокую симпатию. Он прав, кроме как от него, мне оперативного сопровождения ниоткуда не дождаться. Не без удовольствия потягивая коньяк, я стала пересказывать ему все, что знала о девочке, и постепенно увлеклась. Когда я упомянула про то, что, по словам Катиной сестры, на трупе Кати были другие колготки, он хмыкнул.
   – Ну, положим, тут девчонка фантазирует. Другие колготки, это ж надо…
   – А вдруг? – я вдохнула аромат коньяка из своего бокала и испытующе посмотрела на Коленьку – способен ли он принять нетривиальную версию. Вдруг в этих самых колготках – разгадка происшедшего?
   – Вдруг что? Маньяк, который тащится от того, что девкам колготки переодевает?
   – Ну, а пуркуа бы и не па? – я упрямо смотрела на Коленьку. – Мало ли что у этих психов в голове.
   – Такого еще не было, – Коленька с сомнением покачал головой.
   – Ну и что? Все когда-нибудь бывает в первый раз.
   – Маш, это все эфемерно. Я уверен, что колготки девчонка переодела сама. Знаешь же, как бывает: родственники на каком-нибудь пустяке целую теорию построят. У нас наркоман выбросился с десятого этажа, ну, и так брякнулся об асфальт, что штаны лопнули по швам. Папаша его из морга одежду забирал, обнаружил разрывы и начал орать, что сына зверски изнасиловали, а с балкона сбросили, чтобы скрыть преступление. А то почему у него штаны сзади порваны? Не иначе насильники домогались.
   Я кивнула. Слышала я про это скандальное дело. Папа даже президенту писал про то, что в протоколе осмотра трупа указано – мол, задний проход зиял, а значит, точно изнасиловали. Напрасно ему всем моргом доказывали, что это результат введения термометра для измерения ректальной температуры. Да и вообще, перед тем как сигануть с балкона, наркоша вместе с предполагаемыми насильниками методично ронял на асфальт кухонную утварь, а две девушки из их теплой компании горланили песню про ковер-вертолет на глазах у всего честного народа, высыпавшего на свои балконы, чтобы закидать песняров тухлыми помидорами.
   Конечно, папу понять можно: какой бы ребенок ни был, хоть наркот, хоть разбойник, все равно родное дитятко. Убивать никого нельзя, и если есть убийцы, то они должны нести заслуженное наказание. Пусть бы только посмотрел правде в глаза – смерть молодого человека есть результат его неправильного образа жизни. Ну, а результат чего неправильный образ жизни – пусть бы папа сам решил. Лучше бы он задумался о том, как его сын стал наркоманом, чем о том, как привлечь к ответу нерадивых милиционеров, покрывающих негодяев, что порвали трусы на сыне. Между прочим, из материала по факту смерти молодого наркомана было видно, что папа и сам не чужд был дурных привычек, злоупотреблял напитками, и сынка-то упустил, потому что дома практически не бывал, занят был возлияниями с приятелями. Вот бы он столько времени уделял живому сыну, сколько потом потратил на установление обстоятельств его смерти, обивая пороги!
   – Скорей всего, тут какие-то подростковые страсти, – продолжал Васильков тему про девочку, и я с трудом отвлеклась от размышлений о причудах родительской любви. – Мало ли, она мальчику изменила, а тот отомстил. Надо в ее связях покопаться…
   – Надеюсь, ты догадываешься, кто копаться будет? – я легонько чокнулась с его бокалом.
   Он хитро глянул на меня:
   – Я ж сказал, люблю работать. А ты все-таки считаешь, что маньяк?
   – Я была дома у Кати, посмотрела, как она жила. Мальчика, похоже, в природе не было.
   – Ой-ой-ой!
   – Ну я, конечно, ничего не исключаю, но на первый взгляд любовными драмами там не пахнет.
   – Ладно, посмотрим. А вот ты бы лучше свои версии применила. Что говорит наука?
   – Откуда ты знаешь про версии? – удивилась я.
   – Я ж сказал – навел справки. Расскажи-ка, с чем эти версии едят. А то я только слышал звон.
   Я вздохнула. Это была печальная история, под девизом «горе от ума».
   – Ты про Видонова слышал? – на всякий случай уточнила я, хотя и так знала ответ.
   Конечно, Васильков отрицательно покачал головой.
   – Он в семидесятых годах создал типовые версии по делам об убийствах.
   – Что значит «типовые»? – не унимался любознательный Васильков.
   – Попробую на пальцах объяснить. Вот ты приходишь на место обнаружения трупа. Убийство, что называется, «неочевидное», преступник не установлен, надо выдвинуть версии. Труп женщины, допустим, лежит в квартире, с ножевыми ранениями. Кто убил и почему?
   – Да кто угодно, – быстро ответил Васильков.
   – Правильно. Версий можно выдвинуть кучу: муж убил, любовник, жена любовника, любовница мужа, случайные знакомые. Из ревности, с целью ограбления, ну и так далее. Но версии выдвинуть – только полдела. Их ведь еще проверять надо. И от лишней работы хотелось бы избавиться.
   – А как? – живо заинтересовался Васильков.
   – Не выдвигать маловероятные версии. А вот как выбрать наиболее вероятные? Видонов поступил весьма остроумно: он обобщил судебную практику, по раскрытым убийствам, которые уже прошли через суд. И составил частотную таблицу, из которой видно, как часто тем или иным обстоятельствам убийства, то есть элементам его криминалистической характеристики, сопутствуют те или иные мотивы.
   – Подожди-ка, – притормозил Васильков. Собственно, я и не надеялась, что после таких обильных возлияний с шашлыками он способен будет прослеживать корреляционные связи между элементами криминалистической характеристики преступлений и мотивами убийств, все-таки сытое брюхо к науке глухо. Но по глазам его было видно, что суть он понимает. Я вообще заметила, что у многих оперов алкоголь обостряет умственные способности. Причем это свойственно только оперуполномоченным, представители других профессий в таком замечены не были.
   – Ты мне расскажи русским языком, как эти таблицы применять, – совершенно трезво потребовал Васильков.
   – Элементарно. Ты еще не знаешь, кто убийца, но информация, как он действовал, у тебя уже имеется. В таблицы ты подставляешь все, что знаешь: например, место обнаружения трупа, время убийства, орудие, пол и возраст убитого, количество ударов и прочее, и прочее. Это тебе дает некий индекс. Лезешь в расшифровку и обнаруживаешь, что такое сочетание признаков наиболее часто встречается при убийствах мужем жены на почве личных неприязненных отношений. Ну и берешь в оборот мужа.
   – Так. А почему мы не можем применить эти таблицы к Вараксину, например? Или к девочке в пруду?
   – Не можем, Коленька. Потому что Видонов составлял свои таблицы на основе судебной практики семидесятых годов, а ты сам видишь, как с тех пор все изменилось. Раньше огнестрельное убийство было экзотикой, его сразу в город забирали… Да чего там, «глухари» сразу в город забирали, хоть огнестрельные, хоть ножевые. А теперь… Кроме того, у Видонова практика не питерская, а города Горького. Теперь Нижний Новгород. Название у города поменялось, и практика уже другая. Убийства в Нижнем Новгороде совершаются не те, что в Горьком. И еще у него практика преимущественно по сельской местности. Для Питера это не подходит.
   – Ну, а в чем проблемы? Пусть сделают версии для Питера.
   – Пусть. Вот я и сделала. Только не по убийствам, а по изнасилованиям.
   – То есть ты подставляешь данные с осмотра места происшествия? А что на выходе? Мотив-то мы и так знаем…
   – А на выходе мы получаем кое-какие сведения о личности преступника.
   – Ну давай, давай, рассказывай, – поторопил Коленька, взявшись за бутылку, но с удивлением обнаружил, что коньяк в ней кончился. Не успело это удивление сползти с его лица, как из кухни бесшумно двинулся к нам хозяин заведения с новой бутылкой. Поставив ее перед Васильковым, хозяин на цыпочках удалился. Пока Коленька наливал себе коньяк, я продолжила:
   – Оказывается, что место изнасилования, время суток, когда совершено преступление, и даже характер повреждений у потерпевшей находится в зависимости от возрастной характеристики преступника, от наличия или отсутствия у него судимости. Можно даже сказать, где живет преступник…
   – Номер дома и квартиры? – хмыкнул Васильков.
   – Нет, конечно, но я могу определить, живет он в микрорайоне совершения преступления или на значительном удалении от места. Причем могу даже сказать, где его дом – в нескольких остановках общественного транспорта или на другом конце города.
   – Да ну! Такого быть не может!
   – Еще как может. Я эти версии два года проверяла, они осечки не дают. Я по всему городу собирала информацию о раскрытых половых преступлениях, каждый раз все было в цвет – я и возраст преступника правильно определяла, и место его жительства. Помнишь, на правом берегу было три изнасилования девочек-подростков?
   Васильков кивнул.
   – Его же взяли.
   – Да, взяли случайно, на эпизоде, и случайно примерили на те три случая. А я еще до его задержания эти случаи прокинула по своим версиям. У меня получилось, что преступник – парень призывного возраста, и живет в том же микрорайоне. Там были его хорошие приметы, и все три девочки могли его опознать. Его можно было бы выловить, например, через военкомат. Отобрать по личным делам призывников парней, похожих по приметам, и предъявлять фотографии девочкам.
   – Так это ж сколько работы! Месяца три пришлось бы в военкомате и по паспортным столам потеть.
   – Ну и что? Если знаешь, за что потеть?
   – Так он действительно жил в том же микрорайоне? И стоял на учете как призывник? – Васильков недоверчиво глянул на меня и отхлебнул немного коньяка.
   – В том-то и дело. Хорошо, конечно, что его быстро поймали. Но если бы не то случайное задержание, все равно – поймать его было бы делом техники. И времени. Но самое главное – по моим таблицам можно определять, единичное это преступление или серия.
   – Это как?
   – А вот так! Подставляешь в таблицу данные с места происшествия – возраст потерпевшей, время, место преступления, способ, которым негодяй жертву завлек или притащил туда, а на выходе получаешь ответ, маньяк он или это первый случай.
   – Офигеть! А почему никто про это не знает?
   – Про что?
   – Про твои типовые версии?
   – Почему? Знают, – вяло ответила я.
   – Если бы знали, жить нам было бы значительно проще. Надо их распространить по всем районам, каждому следователю и оперу в зубы… А то сидишь на них, как собака на сене, о других не думаешь. Нехорошо.
   – Да? – я обозлилась. – Не знаешь, помолчи лучше. Когда я убедилась, что мои версии работают в ста процентах случаев, я их добросовестно понесла в городскую прокуратуру…
   – Ну и…
   – Ну и положила на стол заместителю прокурора города.
   – Правильно, он должен был за них схватиться, размножить и всем следователям велеть ими руководствоваться, а тебе выписать премию.
   – Да, конечно. Он на меня посмотрел, как на дуру, которой в свободное время нечем больше заняться, кроме как типичными версиями.
   – И… что?
   – И ничего. Сказал – идите к своему зональному, пусть он посмотрит, и решит, что с ними делать.
   – Так. А зональный?
   – А зональный был сильно занят. Составлением справки о причинах плохой раскрываемости дел об изнасилованиях несовершеннолетних. И сказал, что если мне это так надо, я могу за свой счет размножить свои типичные версии и по собственной инициативе раздать следователям. А его не отвлекать от выработки предложений по улучшению качества следствия.
   – Во урод! Он что, не понимает, что изнасилование глухое в сто раз тяжелее поднять, чем самое что ни на есть заказное убийство? По убийству можно хоть от мотива плясать. А девчонку маленькую на чердак затащат, надругаются, и ищи-свищи. Следователи не знают, куда ткнуться, где искать негодяя. Нет, чтоб спасибо сказать, человек им на блюдечке приносит раскрытие…
   – Да не раскрытие, а только путь к раскрытию, – перебила я Коленьку, но он отмахнулся.
   – Неважно! Все равно! А они еще нос воротят! Ух! – он так расчувствовался, что прямо сжал кулаки. – Как, говоришь, фамилия этого мудилы?
   – Андрей Иванович Будкин.
   – Зональный ваш?
   – Ага.
   – Ладно. Может, повстречаемся на узкой дорожке. А чего с версиями? Ты, конечно, обиделась…
   – Конечно, – у меня, как всегда, когда я вспоминала про эту историю, испортилось настроение. А Васильков, небось, сейчас будет меня воспитывать в том смысле, что обижаться неконструктивно, что я должна была настаивать на внедрении своих типичных версий, размножить их за свой счет и валяться в ногах, умоляя распространить их по районным прокуратурам…
   – И правильно сделала. Нефиг перед ними унижаться. Еще сами придут и попросят.
   Я усмехнулась.
   – Вряд ли.
   – Ну и пусть им же будет хуже.
   – Да в том-то и проблема, что им-то хуже не будет.
   – Ну и ладно. Так что с версиями?
   – Ничего. Подарила по экземпляру хорошим приятелям, кто хочет, пользуются. Все равно они уже скоро устареют. Их можно использовать не больше пяти лет, а потом надо снова практику обобщать в суде и новые таблицы делать.
   В проеме кухонной двери возник хозяин, одними губами – чтобы, не дай Бог, не помешать нам – намекающий на десерт. Коленька благосклонно кивнул. Через секунду на столе появились крохотные чашечки с кофе, – даже в полумраке было понятно, что это самый что ни на есть настоящий кофе, и какие-то восточные сладости. Я посмотрела на них с ленивым отупением, поскольку объелась шашлыками, а от коньяка меня, как всегда, стало клонить в сон.
   – Коленька, пошли уже, – предложила я, не в силах более созерцать продукты питания. – Спасибо за все, обед был просто сказочный.
   – Понял, – Коленька тут же отставил бокал, быстро опрокинул в себя чашку кофе, забросил в пасть кусок пахлавы, и тут же из кухни появился хозяин и положил на стол перед Васильковым счет. А Васильков полез в карман, достал кошелек и положил на счет деньги. Я была потрясена.
   – Так ты тут не на халяву угощаешься?! – спросила я, как только хозяин с поклоном скрылся из виду.
   Коленька галантно помог мне подняться и, поддерживая под локоток, повел к выходу.
   – А ты как думала? Не спорю, я мог бы тут до конца своих дней бесплатно подъедаться, да только взяток не беру. Мне, знаешь, независимость дороже, чем сытый желудок. Но должен признаться, что вот такой обед мне обходится здесь дешевле, чем в столовой ГУВД. По себестоимости.
   На поясе у Василькова зажужжал пейджер. Он вытащил аппаратик, прочитал сообщение и круто развернулся. Подойдя к стойке бара, он вытащил откуда-то телефон и набрал номер. Коротко и приглушенно поговорив, он поманил меня рукой. Я послушно подошла к стойке.
   – Звонит наш дежурный, – тихонько поделился он со мной, – говорит, что в Курортном районе нашли труп вараксинского компаньона, Шиманчика. Поедем?
   Я кивнула, не задумываясь. Коленька в трубку подтвердил, что мы приедем, и мы выбежали из шашлычной. Внутри у меня подпрыгивали куски шашлыка и булькал коньяк.

4

   По дороге Коленька возбужденно рассказывал, что он по своей собственной методике расставил «сторожевики» на торговцев подержанными тряпками Шиманчика и Красноперова, и надо же, сработало. По предварительной информации, Шиманчика нашли на берегу Финского залива, прямо на пляжном песочке, с огнестрельным ранением головы. Местные сотрудники милиции убеждены, что это самоубийство, и даже прокуратуру не вызвали. Собираются отказывать в возбуждении дела, и наше появление наверняка воспримут в штыки – на фига им дополнительные проблемы? Мы ведь ковыряться начнем; а на фоне одного бесспорно убитого компаньона отказать в возбуждении уголовного дела по факту смерти другого от пулевого ранения будет проблематично.
   – Но ты-то, я надеюсь, не считаешь, что там самострел? – допытывалась я.
   – Посмотрим, но, конечно, в самоубийство слабо верится, – отвечал Коленька, сосредоточенно выруливая по трассе. – Слушай, а как тебе в голову пришла мысль про эти типовые версии? И скажи еще, они по всем половым преступлениям работают? Или только по насильственным?
   – Молодец, – усмехнулась я, – ты ухватил самую суть. Странно, но про развратников ничего по этим моим таблицам узнать нельзя. Только про насильников. Хотя, казалось бы, преступления одного порядка.
   – То есть на развратные действия версии не распространяются? Почему?
   Я не удержалась:
   – Потому, что только насильственные преступления достаточно репрезентативны для того, чтобы вероятностно-статистические связи между элементами криминалистической характеристики носили достаточно жесткий характер.
   Но Коленька и глазом не моргнул, только понимающе кивнул.
   – Понятно. У развратника больший люфт для выбора варианта поведения. Поскольку его поведение меньше отстоит от нормы, чем поведение насильника, заведомо агрессивного, его труднее предсказать.
   – Ну… Примерно.
   – А кстати, ты заметила, что те, кто совершает развратные действия, никогда не становятся насильниками? Они могут триста эпизодов развратных наворотить, но без насилия.
   Да, я тоже это заметила. За всю мою богатую следственную практику мне ни разу не встречались субъекты, совершавшие одновременно и развратные действия, и более тяжкие половые преступления. И наоборот: если субъект – насильник, то на развратные действия он не разменивается.
   Когда машина проезжала мимо крупной вывески «Шашлыки», я отвернулась.
   – Слушай, Коленька, – осторожно начала я, – а ты каждый день так коньячком балуешься?
   – Понимаю твои опасения, – улыбнулся он. – Не волнуйся, это я сегодня со свиданьицем. На самом деле я пью мало. Мышечная каталаза у меня еще идет по назначению.
   – Чего? – переспросила я.
   – Я когда-то, в прошлой жизни, работал врачом-наркологом. В милиции отупел, конечно, но еще не все забыл. Рассказываю: организм наш устроен довольно грамотно. Если хозяин организма заливает туда яд, то природа сопротивляется этому, как может. А именно – выделяя фермент, который должен нейтрализовать действие яда, расщепив его. Фермент, расщепляющий алкоголь, называется алкогольдегидрогеназа. Когда человек пьет часто, много и с любовью, этого фермента начинает не хватать. Так вот, если яд, то бишь алкоголь, все равно продолжает поступать, то организм, борясь с опасной ситуацией, привлекает для расщепления яда другой фермент. Вот он и называется мышечная каталаза. У алкоголиков второй – третьей стадии мышечной каталазой расщепляется восемьдесят процентов поступающего в организм алкоголя.
   – Как она называется? Ка-та-ла-за? А почему мышечная?
   – А потому что не для борьбы с алкоголизмом задумана. А для расщепления молочной кислоты, которая образуется в мышцах при физической нагрузке. Так вот, дядя Вася какой-нибудь пьет долго, много и с любовью, и всю алкоголь-дегидрогеназу свою на это дело уже израсходовал. Организм ему выдает мышечную каталазу, но ты же знаешь – если где прибавится, то в другом месте обязательно убавится. Посему у пьющего дяди Васи боли в мышцах и тремор рук, в мышцах-то каталазы не хватает.
   – Кто бы мог подумать! – искренне восхитилась я, и с возросшим интересом посмотрела на Василькова. Внешность у него была самая заурядная: среднестатистическое лицо, вихры на косой пробор, глаза чуть навыкате, которые он все время щурил, видимо, маскируя недюжинный интеллект. Некоторая нескладность в фигуре, длинные руки и ноги, легкая сутулость, но это все его не портило, наоборот, придавало какую-то обаятельную индивидуальность.
   – Вот ты, кстати, никогда не задумывалась, почему в Азии мало алкоголиков? – спросил Васильков, видимо, отнеся мой пристальный взгляд за счет интереса к проблеме выработки организмом мышечной каталазы.
   – Нет. А их там мало?
   – Их там почти нет. У монголоидной расы генетически не предусмотрена выработка алкогольдегидрогеназы.
   – А если представитель монголоидной расы начнет пить, как ты говоришь, много, долго и с любовью?
   – То он до тремора не допьется, он просто умрет.
   Вот в таких познавательных беседах прошла оставшаяся часть дороги до нужного нам Курортного РУВД.
   Дежурный в Курортном быстро сориентировал нас по местности, сказав, что их ребята, в принципе, на пляже все закончили, но из вежливости нас дожидаются, и нам неплохо бы поторопиться. Мы вышли из здания РУВД и рванули на пляж.
   Летом я часто ездила в Сестрорецк на залив, позагорать и искупаться. Но никогда не была на пляже осенью и зимой, и поразилась тому, как меняют облик побережья голые деревья. Здесь, в отличие от города, листвы на ветках почти не осталось, наверное, из-за суровых ветров, дующих с залива.
   Посреди пляжа, рядом с сиротливо торчащей в песке кабинкой для переодевания, жались от ветра местные оперативники, охраняя завернутое в одеяло тело. Мы с Васильковым вылезли из машины и, увязая во влажном песке, побрели к коллегам. Подойдя поближе, мы увидели, что коллеги времени даром не теряли, угощаясь из неприметной бутылочки с водочной этикеткой.
   Васильков предъявился коллегам и поинтересовался подробностями. Коллеги нехотя рассказали ему, что сегодня в час дня бдительные граждане сообщили: мол, на пляже лежит гражданин, завернутый в одеяло, и не подает признаков жизни. Поскольку местность курортная, и у городских жителей постоянно возникает желание допиться до колик именно на природе, сначала туда отправили спецмедслужбу. Однако спецмедслужба, даже не подъезжая к телу, с ходу определила – не их клиент, и передала заявочку дальше по цепочке. Участковый был не на машине, а на своих двоих, и до тела дошел. Обнаружил в виске неизвестного гражданина пулевое ранение, а рядом с телом – однозарядный пистолет, замаскированный под шариковую ручку, и вызвал оперов.
   – Да ну его, – пожаловался нам один из оперов, шмыгая носом и косясь на вожделенную бутылочку, прикопанную у кабинки для переодевания, – только панику навел. Тут к бабке не ходи, сразу видно, что самоубийство.
   – Ага, – вступил второй, – мы таких пачками в сезон списываем. Приедут из города, позагорают, в заливе поплескаются, налижутся, начнут оружием махать, а потом в себя ненароком и пальнут. Вон и оружие валяется, – он ковырнул носком ботинка песок и поддал в воздух шариковую ручку-пистолет. – Столько времени зря потеряли, я бы лучше свои материалы отписал, а то у нас главковская проверка.
   Я про себя согласилась с тем, что пить в кабинете намного комфортнее, поскольку не май месяц, и нагнулась к телу. Опера безучастно наблюдали за мной.
   Господин Шиманчик, если это был именно он, лежал, вытянув руки по швам, туго замотанный в синее байковое одеяло, из одеяльного кокона торчала только голова. Висок был разворочен выстрелом.
   – А где ручка лежала? – поинтересовалась я у местных сотрудников, не разгибаясь.
   – Вот тут и лежала, – ответил один из них, и ткнул ногой в песок, метрах в двух от трупа. Посмотрев туда, я заметила на мокром песке свежий отпечаток следа ноги. Подошва обуви, оставившей этот след, имела четкий кроссовочный рельеф. Почти такой же я видела сегодня в лесопарке.
   Я услышала, как за моей спиной Васильков тихо выясняет у оперов, откуда они взяли, что убиенный носил фамилию Шиманчик, а опера вразнобой отвечают, что вон там, за деревьями, брошена открытая машина, в которой на переднем пассажирском сиденье лежит барсетка. А в ней пустой бумажник (при этих словах я не удержалась и довольно громко хмыкнула, но опера и ухом не повели) и водительские права, фотография на которых весьма напоминает рожу гражданина в одеяле.
   Далее Васильков стал выяснять, разворачивали ли они гражданина, опера вякали, что только слегка отвернули край одеяла и бросили это занятие. Совместными усилиями установили, что под одеялом гражданин Шиманчик полностью одет, и даже ботинки на ногах. Версия о пьяной оргии с загоранием и купанием лопалась на глазах. Кстати, и бутылка в обозримом пространстве виднелась только одна – принадлежащая работникам милиции. Я даже не стала задавать неловкий вопрос, как, по их мнению, этот маленький купальщик умудрился сначала выстрелить себе в висок, а потом завернуться в одеяло. Странно еще, что, завернувшись, он не сделал в себя контрольный выстрел. Видимо, потому, что пистолет был однозарядный.
   Одно было ясно – ответов на эти вопросы мы от местных пинкертонов не получим. По всему было видно, что они намерены отстаивать версию о самоубийстве до конца, и такими дурацкими доводами, как замотанные в одеяло руки погибшего и отброшенный на два метра от тела пистолет, нисколько мы их не поколеблем.
   Я посмотрела на часы: если следователь прокуратуры приедет не позже, чем через тридцать-сорок минут, у меня есть шанс поприсутствовать до конца осмотра трупа и машины и вернуться домой в разумное время, чтобы успеть задать ребенку сакраментальный вопрос про выученные уроки. Ох, лишат меня когда-нибудь родительских прав, отчаянно подумала я, звоня в местную прокуратуру с мобильника одного из оперов.
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать