Назад

Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Роковая роль

   К следователю Маше Швецовой обращается известная киноактриса Климанова с жалобами на то, что ее преследуют. А через несколько дней Климанову находят мертвой. Обстоятельства смерти указывают на самоубийство, есть предсмертная записка, лечащий врач актрисы сообщает, что она была психически не-уравновешена. Но что-то не дает покоя Маше Швецовой и, как выясняется, не зря. Предсмертная записка, найденная возле трупа, была написана Климановой несколько лет назад для фильма, в котором она снималась. А вскоре оперативника, помогавшего Маше в расследовании, убивают...


Елена Топильская Роковая роль

1

   Все началось с того, что я пришла на работу в форме. Конечно, в Законе «О прокуратуре» написано, что в случае участия прокурорского работника в рассмотрении дел в суде и в иных случаях официального представительства ношение форменного обмундирования обязательно, да только это правило успешно игнорируется, особенно летом, когда форменный китель не спрячешь под верхнюю одежду, и в транспорте все на тебя пялятся, да еще и шуточки отпускают. Вернее, отпускали в беззлобные застойные годы; а в наше смутное время могут и по башке дать, – так просто, от имени народа, за всех людей, похожих на прокуроров.
   Хотя иногда и верхняя одежда не спасет; я как-то раз ездила в Авиагородок докладывать коллективу обстоятельства совершения преступления их коллегой. Естественно, поехала в форме, поскольку это было давно, выглядела я тогда очень молодо, и в партикулярном платье меня всерьез никто не принимал. Успешно доложив дело, я стояла на остановке в ожидании автобуса, никого не трогала, однако ко мне неожиданно прицепился подвыпивший летчик. Под распахнутым плащом он разглядел на мне синее служебное одеяние, и битых полчаса до автобуса терзал меня вопросом: «Нет, ты скажи, почему у тебя пуговицы не по форме?!», даже не давая себе труд предположить, что перед ним не стюардесса.
   Наша помощница по уголовно-судебному надзору Лариса Кочетова, заходя по дороге из суда куда-нибудь пообедать, наловчилась китель снимать вместе с пальто, рукав в рукав, и непринужденно сдавать его в гардероб. При этом она всерьез полагает, что оставшись в голубой форменной рубашке и галстуке-«регата», сзади на резиночке, она ничем не напоминает окружающим работника прокуратуры.
   А у меня служебная надобность в ношении формы теперь возникает крайне редко, особенно после приобретения достойного делового костюма. Перед Новым годом нам заплатили приличные деньги, со всеми пайковыми и лечебными набралась единовременная сумма, на которую можно было купить не только продукты, но и какую-нибудь вещь. И все мои коллеги поголовно понеслись за мобильными телефонами, поскольку завоевывающие северо-западный рынок операторы сулили всем мобильную связь за сущие гроши. А я, как счастливая обладательница мобильника, подаренного чужестранным женихом, пошла в хороший магазин и прикупила себе рабочую одежду восхитительного цвета бургундского вина. При случае, конечно, в этой одежде можно было бы и в театр сходить, да только случая все не предоставлялось.
   Канцелярия просто отпала от моего костюма, когда я в нем явилась на работу. Очень порадовала меня наша новая зональная прокурориха, которая демонстративно не поздоровалась со мной, столкнувшись в коридоре горпрокуратуры; значит, костюмчик производит впечатление.
   Друг и коллега Горчаков, комментируя приобретение мною приличной вещи, не преминул язвительно отметить, что некоторые, не будем называть имен, сэкономили на мобильнике, потому что грубо наплевали на требования закона, предъявляемые к государственным служащим, а именно – на то, что госслужащий не имеет права принимать от лиц, не являющихся его близкими родственниками, подарки на сумму, превышающую пять минимальных размеров оплаты труда. «Напиши на меня донос в отдел кадров, – предложила я, нисколько не волнуясь на этот счет. – Напиши; меня уволят, а все мои дела придется расследовать тебе, принципиальный ты наш», – продолжила я, крутясь перед зеркалом, чтобы рассмотреть жакет сзади...
   А сегодня поутру, запихав в ребенка бутерброд и вытолкнув его в школу, я вдруг спохватилась, что забыла зашить разошедшийся на юбке шов, и теперь мне не в чем идти на работу. Шов, конечно, тоже разошелся не просто так: третьего дня мы с Зоей, приперевшись на работу ни свет, ни заря, ожидали на лестнице прокурора с ключами от конторы, и коротали время, соревнуясь, кто выше задерет ногу. Победила я, но какой ценой – ценой порвавшейся юбки...
   Так что, осознав, что зашить прореху я не успею, а на старой юбке разошлась молния, и еще одна юбка лежит в грязном, а мне предстоит серьезный допрос с участием известного адвоката, я полезла в шкаф за формой.
   Шеф, увидев меня, заулыбался. Ему вообще приятно, когда сотрудники приходят на работу в форме; хоть какая-то иллюзия солидного учреждения. За исключением меня, Лешки Горчакова и помпрокурора Кочетовой, теперешний коллектив прокуратуры еще больше похож на детский сад, чем в пору моей молодости. Тогда шеф без улыбки смотреть не мог на молодых сотрудников, воспринимая их, как детей; а нынешних, наверное, он воспринимает не иначе, как внуков, и смотрит с тоской. Такие мальцы, которым больше, чем прокурорский, пристал бы пионерский галстук. Один из этих детей был направлен в суд для поддержания государственного обвинения; пришел к судье, сказав: «я прокурор», а на вопрос, как его зовут, простодушно отрекомендовался: «Петя»... Судьи до сих пор смеются.
   Так что старейший сотрудник, да еще и в форме, – для шефа двойная радость. Он не только заулыбался, но и сказал мне что-то приятное, и я, конечно, сразу размякла. Наш прокурор явно обладает гипнотическими способностями; придя в прокуратуру работать, я наглядно убедилась, что «посмотрит – как рублем подарит» не такое уж преувеличение, вполне реальное свойство обаятельного человека. Настоящему руководителю иначе нельзя. Наш Владимир Иванович умудряется навязать нам самую гнусную работу как большое удовольствие, причем навязать изощренно, так, чтобы мы сами клянчили, а он как бы нехотя уступал. И ведь знаем об этом его качестве, а все равно доверчиво смотрим в рот шефу.
   – Мария Сергеевна, – ласково начал он, явно намереваясь сделать мне предложение, от которого я не смогу отказаться, а я даже не напряглась, интуиция моя молчала и не предвещала мне проблем в связи с просьбой шефа. Впрочем, когда он продолжил, я подумала, что ничего страшного на этот раз нет, подумаешь – посидеть на приеме за Лариску Кочетову.
   – Лариса Витальевна к трем часам должна быть в городской прокуратуре, – мягко журчал шеф, отведя меня за локоток к окошку, – а я поеду в администрацию. А вечерний прием срывать не хочется, зачем нам лишние жалобы? А вы как раз в форме; давненько я вас в кителе не видел. Сидит на вас потрясающе... Просто лицо прокуратуры, приятно глазу...
   Я с удовольствием слушала эти льстивые речи, думая о том, что на вторую половину дня у меня ничего особенного не запланировано, а если будет мало народу, я смогу отписать парочку постановлений в кабинете дежурного прокурора.
   – Конечно, я бы не стал вас отвлекать, попросил бы Горчакова, но он сегодня выглядит не для приема... А на вас пусть граждане полюбуются...
   В полтретьего ко мне зашла Лариска Кочетова. Она положила передо мной журнал приема граждан, куда надлежало записывать имена обратившихся, их адреса и суть обращения, и предложила попить чайку.
   – У меня бутерброды есть, а то ты, как всегда, без обеда, – жалостливо сказала она, разглядывая мой заставленный вещдоками кабинет. – Что это у тебя такое в углу? Второй месяц вижу, все хочу спросить, и забываю. – Лариска показала на прислоненную к стене бетонную глыбу с торчащими вверх ржавыми рогами арматуры.
   – Вещдок, – пожала я плечами, и Лариска фыркнула.
   – Ну, естественно, вещдок, а не абстрактная скульптура. А по какому делу? Это что, орудие убийства?
   – Нет, – отозвалась я, расставляя чашки.
   – Изнасилования? – испугалась Лариска.
   – Да нет, что ты.
   – Неужели ее украли?
   – Да нет, это кусок бетонного блока, который упал на рабочего на строительстве жилого дома.
   – А зачем он тебе?
   – Блок был бракованный, просто кусок бетона, без арматуры. Только из угла торчала железная петля. Когда стропальщики за нее зацепили и стали поднимать блок, угол отломился. А плита упала и раздавила рабочего, от него одна голова осталась.
   – Господи, какой кошмар! Ладно, хватит говорить о противном, давай быстро перекусим.
   Лариска разложила бутерброды, и мы приступили к трапезе, а я все еще мыслями возвращалась к несчастному случаю на стройке и думала, а есть ли в нашем городе хотя бы один дом, на строительстве которого никто не погиб? Но Лариска постепенно отвлекла меня от грустных мыслей байками про приемы граждан. На десять нормальных заявителей обязательно приходится пара-тройка больных, и при всем к ним сочувствии сам заболеваешь после такого приема.
   – Представляешь, Машка, – увлеклась Кочетова, – на той неделе приходит тетенька, с виду – приличная, и с болью в голосе рассказывает, что от соседей к ней в квартиру стекает серная кислота. По стенам течет, в ванной по трубам. Так она мне мозги запудрила, думаю, чем черт не шутит, мало ли чем соседи сверху занимаются. Я ей говорю – а вы в санэпидстанцию звонили? Она мне – конечно, звонила, снимаю трубку, а из нее тоже серная кислота течет... Ладно еще, тетенька не буйная. Я уж молчу, только киваю. Ты тоже не вздумай в спор вступать, если они бред понесут, мало ли...
   – Что – мало ли? – спросила я с набитым ртом. – Ты думаешь, я с сумасшедшими разговаривать не умею?
   – Главное, ты им не возражай. А то что-нибудь ляпнешь, что им не понравится, они и в тебя кислотой плеснут.
   – Лариска, ну что ты говоришь! Психи же не на каждый прием приходят. Может, мне попадутся исключительно милые люди.
   – Ага, жди. Если на приеме будет давка, тебе к концу работы самый милый человек психом покажется. Я вон в четверг принимала, все идут с заявлениями, как нарочно. Думаю, шеф меня убьет – я целую кучу жалоб напринимала. Ну, язык не поворачивается людей завернуть с их проблемами, как назло, одни старушки – божьи одуванчики, их же не пошлешь, вот и набрала заяв. Без десяти шесть думаю: если еще одна старушка придет, уволюсь к чертовой матери. Открывается дверь, входит мужик средних лет, приятной наружности. А я уже злая, рявкаю – как фамилия? Он говорит, Латковский...
   – Что, сам Латковский? – удивилась я.
   – А ты что, его знаешь?
   – Кто ж не знает Латковского? Его «Сердце в кулаке» на каждом книжном развале лежит. И кино неплохое сняли...
   – А ты читала?
   – Читала. И смотрела.
   – Да-а... А я вот не читала. Ну, сказал, что Латковский, а мне и ни к чему. Я журнал приема открываю, чтобы записать, и дальше его спрашиваю: кем работаете? Он мне робко так говорит: писатель. И в руке бумагу держит, явно заявление. А я зажмурилась и думаю: ага, писатель! Все вы писатели, жалобы писать!..
   Я засмеялась.
   – А чего он хотел-то?
   – Латковский? Да у него квартирные проблемы, ему в суд надо.
   – Бедный мужик! Он-то наверняка ждал, что ты у него автограф попросишь...
   – Ну да! Сказал «Латковский», и смотрит на меня, как будто он – звезда Голливуда.
   – Не звезда Голливуда, конечно, но известный писатель.
   – А про что он пишет-то?
   – Он пишет триллеры, – сказала я, доедая последний бутерброд.
   – Ага, – Лариска скептически прищурилась. – Детективчики кропает? Про то, как следователь с ордером на обыск в кармане отстреливается от мафии?
   – Примерно. Откуда ему знать, что ордеров на обыск давно нету? И что следователи не отстреливаются. Но все равно интересно.
   – А про что «Сердце в кулаке»?
   – Про актрису, за которой охотится таинственный убийца. Причем поначалу доводит ее до сумасшествия, звоня по телефону.
   – А у тебя есть?
   – Где-то была. Принести?
   – Принеси. Ну ладно, я пошла в суд. Значит, ты поняла – с психами не спорь. Давай я чашки помою, заодно в туалет схожу, а то в суде не сходишь.
   – А что, в храме правосудия проблемы с уборными?
   Лариска обернулась в дверном проеме с чашками в руках.
   – Да-а, тебе смешно! Там знаешь, какой туалет? Дырка в полу, как на вокзале. И ведро стояло для слива, поскольку бачка сроду не было. А как начался дачный сезон, ведро уперли...
   Вернув помытые чашки и дав мне последние наставления, Лариска унеслась в суд, а я стала собираться на прием. Раньше наши помощники прокурора принимали граждан каждый в своем кабинете; а после ремонта шеф оборудовал комнату для приема, и стало значительно удобнее, граждане уже не бегают по прокуратуре в поисках дежурного прокурора, а дисциплинированно занимают очередь у определенного кабинета. Кроме того, посетители бывают разные, после некоторых остается такое амбре, что кабинет и за два дня не проветришь. Вон к Лариске пришла женщина-беженка, которая призналась, что кочует по вокзалам и не мылась уже полгода. Таких лучше принимать не в своем кабинете.
   Подойдя к комнате дежурного прокурора, я с удовлетворением оглядела пустой коридор. На прием никого нет, и я спокойно займусь своими делами. Открыв кабинет, я первым делом выбросила гору окурков, оставшихся с утреннего приема, и убрала отвратительно воняющую пепельницу в шкаф. Горчаков уверяет, что некурящий следователь – это нонсенс, а я искренне не понимаю, как можно находить удовольствие в курении. Лешка изображает сочувствие и говорит, что поскольку я не курю и не пью водку, все самое интересное в жизни проходит мимо меня. Я его успокаиваю тем, что с лихвой компенсирую упущенное, поскольку, общаясь с ним, регулярно дышу табачным дымом и перегаром.
   Наведя относительный порядок в своем временном пристанище, я разложила на столе дело о нарушении правил производства строительных работ, и только приготовилась сочинять фабулу постановления о назначении экспертизы, как в дверь кто-то постучал, но так робко, что я понадеялась, что это не псих.
   – Войдите, – крикнула я, и дверь тихонько начала приоткрываться.
   – Можно? – спросил из-за двери мелодичный женский голос.
   – Входите, я же сказала.
   Вздохнув, я отложила строительное дело.
   Дверь наконец открылась так, что я увидела посетительницу. На ней было трогательное платье в мелкий горошек, которое ей очень шло, и от этого я почему-то сразу прониклась к ней симпатией.
   Посетительница бочком прошла к столу и остановилась. Я предложила ей сесть, и уставилась на нее, разглядывая ее лицо. Оно завораживало. Первое впечатление – ничего особенного, простая среднерусская внешность; но отвести от нее глаза было невозможно. Кроме того, я, без сомнений, где-то ее видела. Про себя я порадовалась, что это явно приличная женщина, которая не будет обливаться кислотой; и вопрос у нее наверняка какой-нибудь человеческий... Она так располагала к себе, что мне ужасно захотелось ей помочь.
   – Вы – дежурный прокурор? – спросила она.
   Я кивнула, мучительно вспоминая, где мы с ней могли встречаться.
   – Я вас слушаю, – сказала я посетительнице, ободряюще улыбаясь ей.
   – Вы, наверное, скажете, что я сошла с ума, и мне надо обратиться к психиатру...
   Хорошее начало, подумала я; права была Лариска – самые страшные психи поначалу кажутся очень милыми людьми...
   – Меня преследует маньяк, – продолжала посетительница, и тут я вспомнила, где я ее видела: она сыграла главную роль в экранизации триллера Латковского «Сердце в кулаке». Татьяна Климанова, актриса. Не может быть! Но в жизни она совсем не такая, как на экране. В кино она кажется намного выше, чем на самом деле, и черты лица крупнее... А может, дело в гриме. Надо же, Климанова!
   – Помогите мне, пожалуйста, – вдруг взмолилась она, и я увидела у нее на глазах слезы. Надо было ее как-то отвлечь. Я открыла журнал приема и спросила, как ее зовут.
   – Климанова Татьяна Викторовна. Работаю в театре драмы и комедии. Проживаю...
   – Расскажите, что случилось.
   – Два года назад я развелась с мужем, – начала она, и, увлекаясь рассказом, становилась все спокойнее. – Мы оформили развод как раз накануне съемок... Извините, – спохватилась она. – Мой бывший муж – Андрон Латковский. Писатель, знаете?
   Я кивнула.
   – Когда делали фильм по его книге «Сердце в кулаке», – продолжила посетительница, – он поставил условие, чтобы я играла главную роль.
   – Тогда у вас были хорошие отношения? – уточнила я, не веря в такое благородство.
   – У нас и сейчас хорошие отношения, – сказала Климанова. – Но тогда мы уже фактически разошлись. Я, конечно, очень переживала наш разрыв, а когда фильм смонтировали и озвучили, я попала в клинику неврозов. Версия для всех – переутомление. А я просто любила Андрона и места себе не находила.
   Она надолго замолчала, уставясь в одну точку, а я, воспользовавшись паузой, наблюдала, как меняется ее лицо, становясь мечтательным и страдальческим одновременно. Со стола упала отложенная мной ручка, и Климанова вздрогнула.
   – Извините, – снова сказала она. – Но в последнее время меня кто-то преследует.
   – Объясните, – попросила я. Пока что она больше сказала про отношения с бывшим мужем, чем про преследования маньяка.
   – Я не знаю, как объяснить. Может, я неправильно выразилась. Надоедает, скорее.
   Надоедает – это не по адресу, подумала я. Что ж я из нее клещами тащу каждое слово? Дежурные прокуроры так себя не ведут. Задача дежурного прокурора – сделать так, чтобы у прокуратуры было поменьше работы. Если человеку кажется, что его кто-то преследует, а он не может толком объяснить, что происходит, – это в клинику неврозов.
   – Знаете, я сейчас живу одна... Квартира огромная, а мне в ней неуютно. Чудится все время что-то...
   – Что именно? – я все-таки не теряла надежды выяснить, что же с ней приключилось.
   – Ну... Стуки какие-то... Ходит кто-то над головой...
   – А на каком этаже вы живете? – спросила я на всякий случай.
   – На последнем. Мне слышно, как по чердаку кто-то ходит...
   – Ну, это неудивительно, там рабочие могут ходить, сантехники или кровельщики.
   – Да, конечно... Но рабочие не крадутся. Они топают. А эти шаги... Они такие... Как будто кто-то на цыпочках ступает. А кому надо по чердаку ходить на цыпочках?
   В этот момент сквозняком прихлопнуло дверь, и моя посетительница вздрогнула так, что и я невольно вздрогнула вместе с ней. Она оглянулась и судорожно вцепилась в стол; и я поняла, что она действительно смертельно напугана. Все-таки она не долечилась в клинике неврозов.
   – Татьяна Викторовна, и это все?
   – Нет, – еле слышно сказала она. – Еще мне звонят.
   – Кто?
   – Не знаю. Звонят и молчат.
   Она подняла на меня умоляющие глаза.
   – Я понимаю, что я глупо выгляжу... Ничего конкретного сказать не могу, но поверьте, когда ночью, в пустой квартире, раздается телефонный звонок и в трубку ничего не говорят, молчат, – это страшно.
   – Вам просто звонят? Ничего не требуют, не угрожают?
   Она покачала головой.
   – Татьяна Викторовна, а от вас никому ничего не нужно? Может быть, вас так пытаются заставить сделать что-то?
   – Я ума не приложу, – тихо сказала она.
   – Вы имущество не делили с бывшим мужем? Кому принадлежит квартира, в которой вы проживаете?
   – Никому, – прошептала она. – Вернее, государству. Это квартира моих родителей, они уже умерли. Квартира неприватизированная. А у Андрона есть жилплощадь.
   – Вы ни с кем не судитесь? Никому не должны денег?
   – Что вы! Нет!
   – Дети у вас есть?
   – Нету, – тихо ответила она, опустив голову. Но вдруг подняла ее и умоляюще посмотрела на меня. – Я никому ничего не должна, не представляю, чего можно от меня добиваться... таким способом...
   – Татьяна Викторовна, а как в театре? Вы ведь ведущая актриса?
   – Ну... Можно и так сказать.
   – Может быть, кто-то хочет выжить вас из театра? Или просто подвинуть? Может, вы кому-то дорогу перешли?
   – Да нет же, – сказала она почти с отчаянием. – У нас в театре все очень милые люди. Я всех люблю.
   – Но может быть, вас не все любят?
   – Может быть, – неожиданно твердо ответила она. – Но такими способами никто из наших действовать не будет. Вы мне поможете? – ее голос дрогнул.
   – Татьяна Викторовна... – Я помолчала, потому что мне нечего было ей сказать. – Вынуждена вас огорчить, но прокуратура здесь бессильна. Не исключено, что это звонит кто-нибудь из ваших поклонников. Узнал телефон по справочному, а поговорить с вами не решается, вот и молчит.
   – Что же мне делать?
   – Поставьте на телефон определитель номера.
   – И... что?
   – Если выясните, кто звонит... – тут я замолчала. Даже если она выяснит, кто звонит, что дальше? Максимум, что могут сделать прокуратура и милиция, это вызвать нахала и строго с ним поговорить. И отпустить, потому что в нашем уголовном кодексе не предусмотрена ответственность за такие действия. Да что там говорить, даже по административному кодексу его не наказать. – Если выясните, кто звонит, попросите ваших знакомых поговорить с этим человеком. Пусть ему объяснят, что он ведет себя неправильно.
   – И... это все?
   – Татьяна Викторовна, к сожалению, все. Наше законодательство не позволяет привлекать к ответственности за такие поступки.
   Она опустила голову и стала водить пальцем по горошинкам на подоле платья. Потом вздохнула и встала.
   – Спасибо, что выслушали меня, – промолвила она еле слышно.
   Я развела руками.
   – Я бы и рада помочь вам, но не представляю, как это можно сделать. Может быть, если вы определите, кто звонит, вы и сами разберетесь с этим человеком. По крайней мере, поймете, что ему нужно.
   – Спасибо, – еще раз повторила она, повернулась и вышла из кабинета.
   Я стала бесцельно перелистывать журнал приема, а перед глазами у меня стояло миловидное лицо актрисы Климановой. Неужели она и вправду не долечилась? Одна в пустой квартире, наверняка все время думает о бывшем муже, которого, похоже, до сих пор любит; так действительно можно свихнуться. Но развить эту мысль мне не дали. На этот раз стук в дверь был решительным, не успела я ответить, как в дверь протиснулась крупная дама и объявила, что ей нужно поговорить с дежурным прокурором.
   – Садитесь, пожалуйста, – пригласила я.
   Дама осталась стоять.
   – Мне нужно поговорить с дежурным прокурором, – настаивала она.
   – Я вас слушаю.
   – Я вам должна рассказывать?
   – Ну да.
   – Хорошо.
   Она наконец присела.
   – Видите ли, у меня дело государственной важности. У меня по стенам от соседей давно уже течет серная кислота. К этому я уже привыкла, дома хожу в защитном противохимическом костюме и респираторе. Но сегодня утром я выпила стакан кефира и обнаружила, что это не кефир.
   – А что? – поинтересовалась я.
   – А серная кислота в чистом виде. Хорошо, что я не допила литровую упаковку...

2

   Утром следующего дня ко мне заглянула Лариска, чтобы узнать, как прошел прием.
   – Ларис, как я выгляжу? – спросила я, оторвавшись от постановления о назначении экспертизы.
   Лариска честно вгляделась в мое утомленное лицо.
   – Да не страшнее, чем обычно, – наконец ответила она.
   – Я не в этом смысле. Очень молодо или все-таки нет?
   – Маша, – осторожно проговорила Кочетова, – это на тебя вчерашний прием так подействовал? Если бы ты молодо выглядела, я бы тебе сказала.
   – Спасибо, Ларисочка, – засмеялась я. – Кто мне еще правду скажет? Но я не об этом.
   – А о чем? – разочаровалась Лариска.
   – Вчера пришла тетенька с серной кислотой...
   – А-а, Тороповец у тебя была! Как у нее дела, она еще держится?
   – Держится, вчера гады ей в кефир кислоты налили.
   Лариска улыбнулась.
   – Но я это к чему, – продолжила я, поскольку это меня вчера весьма задело. – Она пришла и спрашивает – где дежурный прокурор? Я ей предлагаю мне рассказать про свои проблемы; она повздыхала, и согласилась. Рассказала свою леденящую душу историю, а потом спрашивает: ну, а теперь я наконец могу пройти к дежурному прокурору? А я все-таки сидела в форме, между прочим, с майорскими погонами, и выгляжу я, как ты любезно заметила, на свои.
   – Не обижайся, – утешила меня Лариска. – Она привыкла ко мне ходить, а других она и за прокуроров не считает. Даже если бы вчера шеф на приеме сидел, она и ему бы что-нибудь ввернула, лишь бы ее до меня допустили. Ну, а еще чего хорошего было?
   – Была настоящая артистка. Татьяна Климанова.
   – Ну да?! – задохнулась от зависти Лариска. – Ну почему ко мне ходит Тороповец, а к тебе артистки?
   – Ну, тебе грех жаловаться, у тебя был писатель Латковский. Между прочим, ее бывший муж.
   – Кого? Тороповец? – испугалась Лариска.
   – Климановой, естественно.
   – А-а. А чего ей надо?
   – Ее кто-то преследует. Звонит ночами, ходит над головой.
   – Понятно. Привет от мадам Тороповец. Может, их познакомить? А ты мне, кстати, книжку принесла?
   – Принесла.
   – Отлично, – обрадовалась Лариска. – А то сегодня процесс такой нудный, по недвижимости. Пока свидетелей допрашиваем, я хоть почитаю, а то засну.
   Лариска умчалась в суд, а я еще немного поразмышляла над проблемами артистки Климановой. То, что она рассказала, было подозрительно похоже на историю про сердце в кулаке от писателя Латковского. Правда, я книжку читала уже давно, но помню, что героине так же звонили по ночам. Сначала молча, а потом стали говорить какую-то фразу; что-то вроде «тебя никто не любит, ты должна умереть». Если у нее головушка пошаливает, может, после съемок фильма она перестала отличать художественный вымысел от действительности?
   Но как следует обдумать проблемы актрисы Климановой мне не дали. Открылась дверь и вошел прокурор. Он задумчиво оглядел мой кабинет, подошел к бетонной глыбе и потрогал ржавую арматуру.
   – Как у вас строительное дело, двигается? – спросил он, не отводя глаз от вещдока.
   – Назначаю экспертизу, – вздохнула я. Шеф прекрасно знает, что я ненавижу всякие экономические и технические расследования, старается их мне не поручать, но раз уж я выезжала на место несчастного случая... Да и у Горчакова экономические дела уже в сейф не влезают, он все ноет, что некоторым хорошо – убийства любой дурак расследовать может, а ты попробуй докажи какое-нибудь остроумное хищение!.. Впрочем, он прибедняется. Работай он в банке или на производстве, давно уже был бы крупной шишкой и греб деньги лопатой. Он такие заковыристые хищения разматывал, что меня грызет зависть; но это надо иметь определенный склад ума. До сих пор у нас на следовательских занятиях, которые раз в месяц проводит городская прокуратура, вспоминают его старое дело по хищению коньяка на винзаводе. Тогда сотрудники отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности (вот как давно это было) пришли с материалами грандиозной разработки, но в недоумении: они полгода следили за коньячной мафией, которая не только тырила коньяк с подъездных путей винзавода, но и наладила канал сбыта ворованного коньяка через магазин. Опера вычислили всех, все задокументировали, но дело было не возбудить по одной простой причине – не было ущерба.
   При сдаче коньяка на винзавод ни разу не выявили недостачи, хотя «бэхам» доподлинно было известно, что из конкретной цистерны слито и продано ровно пятьсот литров. Они уже и своих ревизоров посылали, не доверяя заводским. Хоть ты тресни – не только количество коньяка соответствовало документации, но и сам коньяк не был разбавлен.
   Горчаков думал неделю, после чего предложил операм осмотреть пустую цистерну, когда из нее уже слили коньяк. Скептически ухмыляясь, «бэхи» организовали осмотр, и нашли на дне цистерны кучку презервативов. Ну и что? – спросили они Лешку. Лешка аккуратно собрал презервативы в коробочку и взял тайм-аут еще на неделю. После чего объяснил сотрудникам ОБХСС механизм хищения, и его гипотеза блестяще подтвердилась, когда расхитители были арестованы и во всем сознались, рассчитывая на снисхождение.
   Оказалось, что после того, как из цистерны сливали коньяк, предназначавшийся на «левую» продажу, трудолюбивые проводники наполняли водой ровно двести пятьдесят презервативов, в каждый влезало по два литра. Закручивали их, как воздушные шарики, и бросали в цистерну. На заводе ревизоры брали из цистерны пробы коньяка и удостоверяли его полное соответствие ГОСТу; а потом коньяк сливался в емкости винзавода. Поскольку слив происходил под давлением, презервативы лопались, вода смешивалась с коньяком, и по количеству коньяка у ревизоров претензий тоже не возникало. Я потом долго колола Лешку, как он догадался. Он отвечал, что для начала сосчитал презервативы, а потом сопоставил их количество с литражом похищенного коньяка. Не зря же презервативы в цистерне валялись, объяснял он ход своих мыслей.
   – О чем задумались? – меланхолически поинтересовался шеф, поглаживая ржавую арматуру вещдока.
   – Об успехах коллег, – честно призналась я, мучаясь при мысли о своей однобокости.
   Шеф как будто прочитал мои мысли.
   – Завидуете Горчакову, что он хозяйственные дела щелкает, как орешки? Не завидуйте, каждому свое. Помните, что Козьма Прутков говорил: «Специалист подобен флюсу». В том смысле, что односторонний. Ваша специфика – насильственные преступления, вот и занимайтесь ими. Закончите свое строительное дело, больше вам хозяйственных давать не буду. Да, я чего зашел-то? Эту дуру, – он опять погладил ржавые рога, – унесите в камеру вещдоков. Завтра проверка из городской приедет. А у нас такой бардак в кабинетах.
   – Владимир Иванович, как же я ее утащу? – взмолилась я. – Мне с трудом ее сюда четыре человека приперли, ее же не подвинуть.
   – Попросите Горчакова, – пожал плечами шеф, – милицейские следователи с делами придут, я их тоже пришлю помочь. Некрасиво. У Горчакова вон тоже гитара стоит. Спрашиваю, что это, – врет, что вещдок. Мне бы хоть не врал, я все ваши вещдоки наперечет знаю.
   Я отвела глаза. Горчаков действительно решил на старости лет научиться играть на гитаре и пристроился к тому же учителю, которого посещает мой сын. Гитару на день варенья подарила ему наша завканцелярией Зоя, в знак преданной любви. Домой он ее притащить не может, не вызвав жениного пристрастного допроса, вот и хранит инструмент в кабинете, оправдываясь тем, что это вещдок. Довод беспроигрышный, вещественным доказательством может быть все, что угодно.
   – Давайте-ка прямо сейчас организуем, – шеф не дал мне расслабиться. – Позовите Алексея Евгеньевича, Зоя откроет камеру вещдоков, сразу и оттащим.
   Вздохнув, я стукнула в стену. В соседнем кабинете послышалась возня, звук шагов, – наверняка Зойка вспорхнула с колен своего ненаглядного следователя Горчакова и прикинулась исполняющей служебные обязанности. Потом хлопнула его дверь, и в дверном проеме моего кабинета показалась круглая физиономия Лешки. После того, как я с ним провела серию воспитательных лекций на тему «Как соблюдать конспирацию, крутя романы на работе», он не выходит из своего кабинета, не удостоверившись, что щеки не испачканы помадой, а рубашка заправлена в штаны.
   При мыслях о бурной личной жизни своего друга и коллеги я тихонько вздохнула. Мне, может, тоже хочется любви и ласки; и, смею надеяться, я – не последний человек на этой земле, который любви достоин. Однако ситуация такова, что мы выбираем, и нас выбирают, и это часто не совпадает. Я знаю как минимум двоих человек, чье счастье я могла бы составить; фокус в том, что они, прекрасные физически и духовно люди, – отнюдь не герои моего романа. Единственный человек, с которым я бы хотела прожить остаток жизни, ведет себя кое-как и, похоже, ждет, пока я брошусь ему на шею со словами «Вернись, я все прощу». А мне хочется, чтобы это он бросился на колени с теми же словами. А организовывать кофе в коечку, говоря образно, мне уже надоело.
   Вот и сидим со своими амбициями в обнимку, я и судебно-медицинский эксперт Стеценко. Ведь отчетливо понимаю, что люблю только его, и кроме него, мне никто не нужен, а злость на его непонятливость мешает сделать то, что нужно бы сделать в данной ситуации. А что ему мешает – одному Богу известно. Скорее всего, привычка к существованию по инерции: жизнь такая напряженная, что некогда оглянуться, и подсознательно верится в то, что все само собой устроится. Эх!..
   Под чутким руководством шефа Горчаков подошел к бетонной глыбе и оценил фронт работ. Попытался покачать глыбу за арматурные рога, но потерпел неудачу и удивился. Потянул за арматурину сильнее, глыба и не подумала шевельнуться. Горчаков разозлился и напрягся. Лучше бы он этого не делал. Рванув изо всех сил на себя железный прут, торчащий из глыбы, он неожиданно сдвинул ее с места, но поскользнулся и повис на арматурине. Вот этого глыба уже не выдержала. Она медленно перевалилась со своей точки опоры, а дальше мы с шефом, раскрыв рты, наблюдали, как ноги Горчакова взлетели к окну, и он со всего размаху шмякнулся на пол, а на него неторопливо улеглась бетонная глыба. Самое интересное, что заорал Лешка не сразу. По-моему, первой заорала я...
   Глыбу с Горчакова удалось снять усилиями троих милицейских следователей. Когда его извлекли из-под рокового куска плиты, уже второй раз замеченного в членовредительстве, орать он уже не мог и только хрипел. Нога явно была сломана, что подтвердила приехавшая «скорая». Горчакова погрузили на носилки и увезли. Заливавшаяся слезами Зоя была выделена в сопровождение; шеф, судя по жалкому выражению лица и прерывистым вздохам, явно чувствовал себя убийцей. Он так и стоял возле моего окошка, наблюдая за отъездом «скорой помощи», и барабанил пальцами по подоконнику. А потом присел напротив меня, и мы обменялись взглядами, которые могли значить только одно: все дела следователя Горчакова отныне переходят в мое производство. Сейф, набитый «экономикой», теперь весь в моем распоряжении; и как только этот факт отпечатался в моем сознании, мне немедленно захотелось если не повеситься, то по крайней мере уволиться.
   Повздыхав и побарабанив пальцами по столу, шеф тяжело поднялся и вышел, так и не сказав ни слова. А что было говорить? Ну хорошо, дела на прекращение Лешка, возможно, отпишет сам, когда придет в себя. Привезу ему все хозяйство в больницу. А живые дела? По которым надо активно допрашивать, назначать экспертизы и ездить в тюрьму? Я со своим-то валом еле справляюсь, а если на меня навесить еще и чужие долги... Это надо про себя забыть вообще, а ведь у меня несовершеннолетний бэби в переходном возрасте, за которым глаз да глаз. Да еще у него день рождения на этой неделе...
   Притащившись вечером домой не в лучшем настроении, я ни о чем не могла думать, кроме как о совмещении двойной следственной нагрузки с предстоящим днем рождения моего сыночка, поскольку он уже намекал мне, что хочет пригласить ни больше, ни меньше – полкласса, именно этой числовой категорией он оперировал. То есть к задаче поиска подарка на взыскательный вкус продвинутого шестиклассника, да еще и в денежных рамках следовательской зарплаты, добавилась задача организации празднества. Праздновать Хрюндик собирался дома, и на мой вопрос, что от меня требуется, немного помялся.
   – Ма, у меня, собственно, две проблемы.
   – Ну-ка, ну-ка.
   Ребенок потупился.
   – Ну-у. В общем: куда деть тебя и мебель.
   Я развеселилась.
   – Со мной-то попроще, а вот с мебелью...
   – Нельзя ее вынести на лестницу?
   Я развеселилась еще больше.
   – Ну, спасибо, что не на помойку. Может, просто к стене сдвинем?
   – Ну, давай к стене, – покладисто согласился ребенок. – А ты, перед тем, как уходить, нам приготовь бутерброды, большой торт, и вазы убери.
   – Боишься, что разобьете? – спросила я, вспомнив рассказ горчаковской жены про день рождения старшей дочери: «пришли старшеклассники, лицом и статью – вылитые питекантропы, устроили пляски и кирпичными задами все ручки с мебели посшибали»...
   – На всякий случай лучше убрать, – озабоченно пояснил ребенок. – Да, и еще: деньги в доме есть?
   – Немножко есть, а что?
   – Лучше тоже убери.
   – Что, не доверяешь друзьям? – удивилась я.
   – На всякий случай, от греха подальше, – веско сказал Хрюндик, и я в который раз подивилась, как я по-детски безалаберна, и как он по-взрослому предусмотрителен.
   – Ладно, пуся моя, все сделаю. Стол накрою, вазы приберу, деньги спрячу, а сама отвалю, – заверила я свое ненаглядное чадо. Хоть по телефону он уже басит, на вид – дитя дитем. – Скажи-ка мне, моя птичка, а девочки будут?
   – Конечно.
   Но мне этого было мало, хотелось развить тему.
   – А будет девочка, которая тебе нравится?
   – Такой девочки нет, – сказал сыночек, как отрезал.
   Оснований сомневаться в его искренности у меня не было, но отсутствие у него интереса к женщинам меня беспокоило. Развед-опрос продолжился.
   – Тебе что, никто не нравится? – пристала я к нему, как банный лист.
   – Никто.
   – У вас что, в классе нет интересных девочек? Симпатичных, умненьких, с изюминкой? – мне, конечно, хотелось верить, что избранница моего сына, если уж мне суждено терпеть какую-то избранницу, будет именно такой. Как минимум, симпатичной, и с изюминкой.
   – Почему, есть, – пожал плечами мой отпрыск. – Только мне никто не нравится.
   – Неужели ты еще ни в кого не влюблялся? – поразилась я. Сколько себя помню, влюбленность была моим хроническим состоянием, с пяти лет начиная.
   Сын снисходительно посмотрел на меня.
   – Мне просто жалко тратить на это время, – пояснил он, и я рассмеялась.
   – Хрюшечка моя, «это», если придет, тебя не спросит. «Это» всегда происходит помимо твоей воли, ты просто в один прекрасный момент поймешь, что влюбился, и все. Хочешь ты, или не хочешь тратить время.
   – Да? – расстроился бэби.
   – Да, – подтвердила я на основании своего многолетнего опыта, и вдруг вспомнила актрису Климанову. Она жила с мужем, любила его. Муж от нее ушел. Наверняка было так, а не иначе, поскольку она его до сих пор любит, мучается без него, и при таких условиях сама от него не ушла бы. Вроде бы надо забыть Латковского, а не получается, аж в клинику неврозов попала. О разводе с Латковским она говорила, как о факте, который уже нельзя изменить, но сердце отказывалось этот факт признавать.
   Разговор о любви продолжался в течение всего вечера. Мой пытливый следовательский ум отказывался совместить стремление ребенка модно подстричься (он обычно выбирает себе прическу по каталогу, чем изводит вечно торопящихся куаферш) и модно одеться (модно – это «грязные» джинсы, кеды, какие Курт Кобейн имел обыкновение покупать на распродажах, и футболки на три размера больше, чем надо) с отсутствием в природе девочки, ради которой все это делается. Спать я легла, разбередив себе душу воспоминаниями о мальчиках, по которым страдала с первого по десятый класс. Хотя, по правде-то, со второго класса до окончания школы привязанности мои не менялись: в течение учебного года я страдала по однокласснику, а в летние каникулы – по мальчику с дачи. Как-то они оба умещались в моем сердце, каждый в свой сезон. А пока отношения не выходят за рамки платонических, хранить верность достаточно легко.
   А с утра, собираясь на работу, я предусмотрительно выпила двадцать капель валокордина, поскольку мне предстояло заглянуть в Лешкин сейф и определиться, что из находящегося там – срочно, что очень срочно, а что и вообще ждать не может. И работать, работать, работать. Вот и отпал сам собой вопрос, где я буду мыкаться в выходной, пока у ребенка идет гульбище; приду-ка я на работу и займусь делами.
   Зоя с красным опухшим от слез лицом уже дежурила в Лешкином кабинете, позвякивая ключами от сейфа. Я заглянула туда, и мы вместе стали метать на стол дела, делишки и бумажки в виде жалоб граждан. При этом Зоя в первую очередь смотрела на сроки по делам и жалобам, а я на фабулы. Разметав все на кучки, я поняла, что надо везти все это добро к Лешке в больницу, чтобы он дал ценные указания, что с добром делать.
   – Зоя, тебе придется мне помогать, – сказала я, и наша Джульетта вся засветилась. Конечно, со мной появляться в больнице безопаснее: а вдруг жена нагрянет, а мы тут по вполне пристойному поводу.
   Выклянчив у шефа машину, мы с Зоей погрузили все Лешкино богатство в две сумки и отправились навещать болезного. Зоя всю дорогу причитала, как Лешенька страдает, как болит его ножка, как не хватает ему в больнице полноценного питания, а я машинально поддакивала, погруженная в свои мысли.
   Наконец мы прибыли. Лифт, естественно, не работал, травматологическое отделение, естественно, находилось на седьмом этаже, и мы с Зоей, две неюные газели, поволокли битком набитые макулатурой сумки на верхотуру. Зоя по пути причитала вслух, особенно по поводу того, что мы забыли заехать на рынок и прикупить Горчакову дополнительной жратвы. А я тащилась молча – берегла дыхание, и мрачно думала, кто виноват в моей собачьей жизни. Вышла бы я замуж за итальянца Пьетро, – валялась бы сейчас на пляже в солнечной Италии и в гробу видала просроченную жалобу гражданки Чернобыльской А.С. В итоге моих раздумий, по мере приближения к седьмому этажу, виноватым во всем как-то непринужденно оказался Горчаков, и, когда мы вползли в палату, я даже не поздоровалась с ним. Не говоря уж о том, чтобы поинтересоваться его здоровьем.
   Впрочем, мою свинячью невежливость с лихвой компенсировала Зоя, бросившись на Горчакова и припав к его груди, прямо как Аксинья к любовнику на берегах тихого Дона. Горчаков при этом закрыл глаза и издал такой сладострастный стон, что камень бы затрепетал. Я же скрипнула зубами и отвернулась; сил не было наблюдать этот производственный адюльтер, и с грохотом бросив сумку с делами прямо под кровать страждущего, вышла из палаты переждать самые эротические моменты, а заодно покараулить на предмет возможного приближения Ленки Горчаковой.
   Немало времени прошло, пока из палаты высунулась Зоя и смущенно пригласила меня присоединиться к ним. За время, деликатно предоставленное мною этой пылкой парочке, я успела прочитать все анатомические и просветительские плакаты, украшающие коридор травматологии, и наизусть выучить средства профилактики остеопороза. Почему-то знакомство с проблемами лиц, страдающих от остеопороза, не улучшило моего настроения. В палату я вошла с таким выражением лица, что Лешка пискнул и дернул прицепленной к противовесу ногой.
   – Не дергайся, – сказала я с металлом в голосе, – все равно ты в беспомощном состоянии.
   – Не бери грех на душу, Маша, – поспешно проблеял пострадавший, – это же отягчающее обстоятельство.
   – Больно надо об тебя руки пачкать, – я присела на край кровати. – Давай лучше рассортировывай свое хозяйство.
   Лешка покорно взялся за работу. Прерываясь только для того, чтобы прожевать и глотнуть кусок очередного деликатеса, заботливо подсунутого Зоей, он довольно быстро и толково распределил, что нужно сделать в первую очередь и что может немного потерпеть, и написал подробные планы расследований, чего не делал, наверное, со времен нашей стажерской юности.
   Вообще-то план расследования – штука, безусловно, нужная, и очень помогает в работе. Но я не знаю следователя, который любил бы составлять эти планы, и более того – который бы хоть раз в жизни составил такой план по собственной воле, а не в связи с приездом зонального прокурора. Видимо, здесь кроется какой-то секрет, связанный с психофизиологическими особенностями следователей. Можно предположить, что если бы составление плана расследования категорически запрещалось руководством и каралось лишением квартальной премии с понижением в классном чине, то следователи поголовно занимались бы исключительно планированием, запираясь в кабинетах от начальства и тщательно пряча составленные планы в нижних отделениях сейфов, где обыкновенно хранятся пустые бутылки и заныканные с обысков ножи.
   Суровым взглядом я контролировала процесс сортировки творческого наследия Горчакова А.Е. и, в частности, пресекла его попытки подсунуть мне пару прекращенных, но неотписанных дел.
   – Отпишешь сам, – жестко сказала я, и Горчаков покорно сложил эти дела в свою кучку, а на меня посмотрел так жалобно, что я устыдилась. В конце концов, это мой вещдок лишил Лешку трудоспособности на неопределенное время.
   Дела, которые мне предстояло заканчивать за немощного коллегу, я сложила в одну из сумок, а в другую поместила то, что Горчаков был в состоянии оформить сам, – то есть дела на прекращение, по которым требовалось вынести соответствующее постановление и уведомить о принятом решении заинтересованных лиц, а также два материала по заявлениям о совершенных преступлениях, без всякой перспективы на возбуждение. Тут же я вспомнила скабрезную шутку Горчакова по поводу претензий уголовного розыска. Несколько лет назад на координационном совещании по борьбе с сексуальными преступлениями один из оперативников с обидой заявил: «Да-а, а чего мы направляем в прокуратуру развратные действия, а прокуратура их не возбуждает!» (в переводе с уголовно-правового на общечеловеческий язык это означает, что уголовный розыск направляет в прокуратуру материалы по заявлениям о совершении развратных действий в отношении малолетних, а прокуратура не находит в материалах состава преступления или достаточных доказательств и отказывает в возбуждении уголовных дел). Горчаков отпарировал в том смысле, что их развратные действия нас не возбуждают.
   На кровати сиротливо осталась лежать рукописная бумажка с сопроводительной из Генеральной прокуратуры. В свои бумаги Лешка ее не положил, и я тоже не спешила хапнуть ее себе.
   – Что это? – сурово спросила я, кивая на бумажку, но в руки ее предусмотрительно не беря.
   – Это жалоба с контролем из Генеральной, – хором ответили Зоя и Горчаков.
   – Вижу, не слепая, – отрезала я. – Ты что, предлагаешь мне ее отписывать?
   Лешка помолчал, то ли не желая отвечать, то ли раздумывая, а я пока пробежала глазами текст сопроводительной, подписанной прокурором из Генеральной: «прошу тщательно проверить доводы, изложенные заявителем в жалобе, обратив особое внимание на установление обстоятельств происшествия с участием гр-ки Чернобыльской А.С.».
   – Про что хоть жалоба? – уточнила я.
   – А ты почитай, – ехидно предложил Лешка.
   Я взяла жалобу в руки и, с трудом продираясь сквозь корявый почерк, выяснила, что некий гражданин живописал, как он наблюдал душераздирающее происшествие: на территории давно остановленного завода двое милиционеров в форме на тракторе «Кировец» закатывали в песок труп убитого сторожа.
   – Что это?! – в ужасе я подняла глаза на Лешку. – Какой трактор «Кировец»?! Какие милиционеры в форме? Это бред сумасшедшего!
   – Маша, самое смешное, что все так и было. – Лешка хихикнул.
   – Что?! Милиционеры на тракторе «Кировец», скрывающие труп?
   – Да, именно так и было. Два пьяных мента на территории завода баловались, трактор завели и нечаянно сбили сторожа. Испугались, закопали его в песок и стали поверх кататься на тракторе, песок разравнивать. А дедок старенький случайно увидел, как они труп закапывают, и вообразил банду. Написал сразу в Генеральную, решив, что сюда бесполезно, все равно концы в воду, одна шайка-лейка.
   Я поежилась.
   – И что?
   – Ничего, к тому моменту, когда жалобу нам из Москвы переслали, я уже им вменил автотранспортное преступление. Они просто, пьянющие, там же и заснули, в «Кировце». Рабочие их нашли поутру, а из песка рука торчит, так и сторожа раскопали. Там типичная автотравма. Арестовывать не стал, пусть до суда погуляют. Шеф позавчера утвердил обвинительное.
   Я повертела в руках жалобу. Что-то в моих мозгах не сходилось.
   – Леша, а при чем тут гражданка Чернобыльская А.С.?
   Лешка рассмеялся.
   – А-а! Это в Генеральной так жалобы читают. Дедок написал, что увиденное его так взволновало, так взволновало, что он так не переживал со времен происшествия, связанного с Чернобыльской АЭС. Только в силу малограмотности он аббревиатуру АЭС изобразил, как слышал: А точка С точка. А в Генеральной решили, что он еще какую-то мадам Чернобыльскую приплел. Вот и прислали – мол, проверьте, может, и ее туда же закопали.
   – Совсем уже!
   Я повертела пальцем у виска и кинула жалобу в свою сумку.
   – Я деду-то ответил, а в Генеральную так и не собрался. Только жалобу достану и начну писать, меня такой смех разбирает!..
   – Ладно, я им сама с удовольствием отвечу. – Меня тоже начал разбирать смех при мысли о том, что я им напишу про гражданку Чернобыльскую.
   После дележа корочек с делами сердце мое смягчилось, я стала проявлять к Горчакову участие, и он тут же закапризничал. Только что ржал, как жеребец, а тут привалился к подушке и заохал. Вошла медсестра, еще из-за двери нас ненавидя, – это было крупными буквами написано на ее ухоженном лице, и вкатила Горчакову какой-то укол, Лешка чуть не заплакал, – видимо, рука у девушки была тяжелой. А нам с Зоей она недвусмысленно дала понять, что мы засиделись. На сумки медсестра кинула взгляд бдительного человека, подозревающего нас как минимум в терроризме, но сдержалась и не стала уничтожать нас на месте, только выразительно вздохнула и вышла.
   Мы попрощались с болезным, и я первой вышла из палаты, волоча сумку с делами. Зоя догнала меня через пять минут у сестринского поста, где мизантропка в белом халате раскладывала таблетки. Нас она смерила презрительным взглядом и что-то сказала сквозь зубы другой медсестре. Мы благополучно миновали вражескую засаду, и Зоя страдальчески спросила меня:
   – Маш, почему она волком смотрит? Что мы ей сделали?
   – Зоечка, скажи спасибо, что она еще не хамит при этом. А просто смотрит.
   – Она так смотрит, что лучше бы хамила. Нет, но она все-таки с людьми работает, как же так можно! – разорялась Зоя, но я ее осадила:
   – Дорогая моя, ты никогда со стороны на себя не смотрела, когда ты с гражданами разговариваешь?
   – А что такое? – Зоя, видимо, секунду поколебалась, какое выражение лица сделать, окрыситься, как та медсестра, или продемонстрировать недоумение ангела, сошедшего с небес.
   – А то. Ты на всех посетителей смотришь точно так же. Люди с нестабильной нервной системой выходят из нашей канцелярии больными.
   – Знаешь что, Маша! – Зоя все-таки окрысилась и перешла в наступление. – Я что, им всем должна улыбаться? Я не для них там сижу.
   – А для кого?
   – Как для кого? Для вас. Чтобы обеспечить бесперебойную работу прокуратуры.
   – А кому она нужна – бесперебойная работа прокуратуры? – иногда я умею быть очень душной.
   Зоя растерялась.
   – Кому? – нерешительно спросила она.
   – Тем самым гражданам. Для многих вообще приход в прокуратуру – стресс. А если их еще там встречают, как врагов народа...
   – А что ж я им должна, хлеб-соль и ковровую дорожку?..
   – Не хлеб-соль, а простое человеческое участие.
   – Знаешь что, Маша!
   – Знаю, – устало сказала я. – Иногда мне тоже хочется треснуть какого-нибудь свидетеля. Просто иногда полезно представлять самого себя на месте просителя.
   Зоя призадумалась. Все равно она не будет сдувать пылинки с каждого забредшего в прокуратуру, но хоть, может, перестанет сквозь зубы с ними разговаривать.
   Всю обратную дорогу она дулась, считая себя незаслуженно оскорбленной, и главное – из-за кого? Из-за каких-то посторонних посетителей, никому не родных людей. А я и не настаивала на продолжении светской беседы. Настроение было поганым, опять я вспомнила про своего зарубежного поклонника, полицейского из Сицилии, и расстроилась. Вспомнила, как он мне рассказывал про свое родное Палермо, стоящее на берегу Золотой раковины – так называется залив, по-итальянски Конка д'Оро. А главная площадь Палермо называется Театр Солнца. А на побережье – бело-золотой песок, который нежно омывает прозрачнейшая морская вода... Но все это пустяки по сравнению с серыми глазами самого Пьетро, взгляд которых нежно омывал меня... А его мужественная фигура!... А его сильные руки! А его благородное сердце!..
   А... А Стеценко пусть вскрывает свои трупы, с глаз долой – из сердца вон.
   Я очнулась только, когда мы подъехали к прокуратуре. Около дверей стоял милицейский УАЗик, за рулем дремал водитель. Мне это сразу не понравилось. Чай, не в Палермо.
   На лестнице курил посланец убойного отдела. Увидев меня, он затянулся в последний раз и выкинул окурок в урну. Менее опытный следователь мог бы поколебаться в толковании этих движений, но только не я.
   – Труп? – спросила я безнадежным голосом.
   Посланец только кивнул головой. Выбора у него не было. До полного выздоровления Горчакова мне придется не только расследовать его дела, но и дежурить по району каждый день. По-моему, Зоя почувствовала себя отомщенной.
   – Я только за дежурной папкой к себе забегу. ..
   Опер пожал плечами и достал из пачки новую сигарету. Зоя, не оборачиваясь, – видимо, чтобы скрыть от меня ликующее выражение лица, заторопилась в канцелярию, а я лихорадочно открыла дверь своего кабинета, швырнула в угол сумку с Лешкиными делами, схватила со стола дежурную папку и понеслась к лестнице. При моем появлении опер вздохнул, загасил недокуренную сигарету и стал спускаться по ступенькам, а я поспешала за ним, пытаясь на ходу выяснить, что за происшествие меня ждет.
   То, что я сначала побежала за дежурной папкой, и только потом стала выяснять, что приключилось на территории района, указывало на то, как я устала, поскольку налицо было пренебрежение основной заповедью следователя: никогда не следует приступать к работе, не выяснив, нельзя ли ее на кого-нибудь спихнуть. По молодости лет я несколько раз так накалывалась, приезжая на происшествие и с разбегу начиная строчить протокол осмотра трупа или допроса клиента, а на третьем часу работы вдруг выяснялось, что клиент несовершеннолетний, и, соответственно, подследственность не моя, или что труп некриминальный. А следственное время дорого...
   Опер был молоденький, я знала его плохо, да еще он явно был неразговорчивым, так что суть происшествия мне удалось выяснить уже практически на месте происшествия. Мы вошли в парадную старого дома и стали подниматься по лестнице, когда оперативник осчастливил меня информацией, что труп без видимых повреждений.
   – А чей труп-то? – спросила я, запыхавшись от прыганья через ступеньку. Правда, непонятно, куда мы так торопились, если учесть, что в прокуратуре опер ждал меня два часа.
   – Женщина, – лаконично ответил мой сопровождающий, – хозяйка квартиры.
   – А медика вызвали? – поинтересовалась я.
   – Медика вызвали, – нехотя пояснил он. – Медик приехал, сказал, что следователя нет, развернулся и уехал. Они без следователя не работают.
   – Понятно, – пробормотала я. – Доктор Трепетун. Ну и хорошо, что он уехал, а то с ним все равно каши не сваришь.
   – А второй доктор в Колпино на убийство уехал, сказали, до утра его не будет, – порадовал меня оперативник. – Вот квартира.
   Из дверей квартиры высовывался участковый.
   – Ну наконец-то, – нервно сказал он. За ним маячила щегольская фуражка начальника РУВД, и сердце мое екнуло. То, что мне удалось вызнать у сотрудника убойного отдела, а именно: труп в своей квартире, без видимых повреждений, – с большой перспективой тянуло на то, что мы не усмотрим никакого криминала и поручим оформление трупа участковому, а сами отбуцем по своим делам. Присутствие такого крупного руководителя на месте обнаружения трупа наводило на мысли о неординарности происшествия. Поскольку труп был один, а не целая куча, и ничто не указывало на какой-нибудь неординарный способ убийства, напрашивался вывод о неординарности личности покойной дамы. А вот это уже обещало различные осложнения.
   – А кто труп-то? – довольно неудачно сформулировала я свой запоздалый интерес.
   – Известная артистка, – подал голос из-за спины участкового начальник РУВД. – Лауреат премий. Климанова какая-то, нам уже главк всю плешь проел.

3

   Отпихнув участкового, я протиснулась в квартиру, оглядела начальников, заполонивших просторные помещения, и неожиданно для себя заорала благим матом:
   – А ну-ка вон все отсюда! Вон! Какого черта вы тут следы затаптываете?! – и сама поразилась сварливости своего голоса. Прямо карга какая-то.
   В квартире воцарилась тишина, и стало слышно, как на улице зазвенел трамвай. Откуда-то слева донесся начальственный голос, интересующийся у подчиненного, кто я такая. Подчиненный что-то приглушенно ответил, по интонации было понятно – руководителю объяснили, что есть тут припадочная из прокуратуры, с которой лучше не связываться. После продолжительной паузы все присутствующие медленно, стараясь не смотреть в мою сторону, потянулись к выходу. Один из представителей главка, проходя мимо меня, открыл было рот, но наш начальник РУВД дернул его за руку и быстро отвел на лестничную площадку.
   Через три минуты в квартире остались неразговорчивый опер из нашего убойного отдела и еще молодой крепыш с восторженным лицом. С улицы было слышно, как разъезжаются начальственные кабриолеты. Крепыш, держа под мышкой папочку, подошел ко мне и вытянулся во фрунт.
   – Это вы Мария Сергеевна? – спросил он почтительно. Я кивнула, и его лицо осветилось улыбкой. – Как вы классно очистили место происшествия! Я вас зауважал. Я оперуполномоченный с «земли», Петр Валентинович Козлов. Вам можно просто Петр.
   Я кивнула, подтверждая знакомство. Петр Валентинович жонглерским движением перебросил папочку из одной подмышки в другую и протянул мне свою широкую лапу. Я про себя хмыкнула, но руку ему пожала. Ладно опер; руководители государства, и те не знают, что женщина должна подать руку первой, а если она не проявляет инициативы, то с ней принудительно за руку здороваться не нужно.
   После рукопожатия крепыш аж задохнулся от восторга. Надо было срочно приводить его в чувство.
   – Петр Валентинович, – сказала я, – показывайте объект.
   Петр Валентинович, не переставая ежесекундно оглядываться и широко улыбаться, повел меня по квартире. До поры, до времени игнорируя кухню, ванную и прочие места общего пользования, я настойчиво направляла Петра Валентиновича к месту нахождения трупа. Открыв двери в комнату, Петр Валентинович сделал широкий гостеприимный жест, как радушный хозяин приглашает гостей к столу.
   Я остановилась на пороге, оглядывая обстановку. Комната большая, метров тридцать, наверное; высокие потолки, огромные окна, сквозь которые льется солнечный свет. Красивые, но мрачноватые обои; старомодная обстановка. На стенах – картины: пара пейзажей, женская головка, натюрморт. В углу ниша, где удобно уместилась старинная кровать. Она не застелена, но поверх постельного белья небрежно брошено красное шелковое одеяло. Ковров на полу нет, паркет дивного каштанового тона, блестящий, ухоженный. Возле кровати на полу лежит труп хозяйки – ничком, с неловко подвернутыми руками. На трупе короткий шелковый халат в крупных цветах, голые ноги слегка согнуты в коленях, одна изящная домашняя туфелька с пушистым помпоном надета на ножку, вторая лежит рядом.
   За окном мелькнул какой-то блик, – наверное, пронеслась птица, и вся эта сцена вдруг показалась мне кадром из кинофильма, – неправдоподобно красивая, словно специально срежиссированная так, чтобы смерть не вызывала у зрителя отвращения. А только завораживала и приковывала взгляд. Но от этой красивости и нарочитости все, наоборот, представилось слишком мерзким. Я обошла труп, присела на корточки и заглянула в повернутое вбок лицо мертвой артистки Климановой.
   Да, несомненно, это была та женщина, которая приходила ко мне на прием. Только у меня она была практически без косметики, или, может, подкрашенная так умело, что выглядела вполне естественно. А это мертвое лицо поражало обилием грима. Наверное, так выглядят актеры перед выходом на сцену.
   Приблизившись к телу, я увидела на полу, у самых пальцев, несколько пустых упаковок от лекарств. Перевернув кончиком ногтя одну из упаковок, я прочитала название лекарства – димедрол. Снотворное. Но принимая такое количество сразу, можно было преследовать только одну цель – уснуть навсегда. Не поднимаясь, я посмотрела в сторону терпеливо ожидающего у двери Петра Валентиновича, и он, поймав мой взгляд, показал глазами в сторону туалетного столика. Я выпрямилась и сделала шаг туда. На столике, перед высоким и явно старинным зеркалом, лежал листок бумаги. На нем были написаны две строчки: «Меня никто не любит, я должна умереть». Я оглянулась на оперативника. Петр Валентинович тут же подался в мою сторону, но спохватился и спросил:
   – А сюда можно входить? Я не наслежу?
   Я вздохнула.
   – Петр Валентинович, а сколько народу до вас сюда входило?
   Оперативник возвел глаза в потолок и старательно сосчитал в уме.
   – Семь человек.
   – Заходите смело. Здесь на полу уже нечего искать. А кстати, где криминалист?
   – А надо?
   – Не помешает, – я снова вздохнула. Типичное самоубийство, даже с предсмертной запиской.
   Ступая на цыпочках, подошел Петр Валентинович и раскрыл свою папку.
   – Я в прихожей нашел квитанции на оплату телефона...
   – И что?
   – Она же одна жила, значит, сама их заполняла...
   Я заглянула в папку, а потом перевела взгляд на записку. Да, похоже, рука одна. Молодец, Петр Валентинович.
   – Криминалиста-то вызывать? – молодец переминался с ноги на ногу.
   – Петр Валентинович, вы сколько работаете?
   Я снова присела на корточки перед трупом.
   Петр Валентинович шумно засопел у меня за спиной.
   – Три месяца, – наконец признался он.
   – Ну и как?
   – Классно!
   Я обернулась и всмотрелась в его восторженное лицо снизу вверх. Он мне чем-то напоминал бобренка: широкое доброе лицо, круглые глаза, волосы ежиком, деловитость в облике; производил впечатление неиспорченного человека. Я, наверное, в первые годы работы в прокуратуре была такой же смешной. Радовалась каждому происшествию, на дежурствах доводила до белого каления экспертов своим нытьем – «скорей бы что-нибудь случилось!..»
   – Будем осматривать, Петр Валентинович, – вымолвила я, и опер весь засветился. Конечно, в первые месяцы работы сколько-нибудь серьезное происшествие, труп известной артистки, и на тебе – обернувшийся банальным самоубийством. Он с грустью ожидал, что на этом все и закончится, но, видимо, моя интонация вселила в него искорку надежды на продолжение истории.
   – Не все так просто? – тихо спросил он, наклонясь ко мне.
   Я устала сидеть на корточках, сворачивая, к тому же, шею на опера. Заметив, что я выпрямляюсь, Петр Валентинович галантно подал мне руку.
   – Пока не знаю, – ответила я. – Вызывайте судмедэксперта и криминалиста. Мне сказали, что дежурный эксперт уехал в Колпино, будет занят до утра. Если это так, пусть дежурный вызовет из бюро подменного эксперта.
   Взор Петра Валентиновича полыхнул сумасшедшей радостью.
   – И понятых найдите, – добавила я.
   Петр Валентинович поскакал исполнять. На подхвате сегодня дежурит доктор Стеценко, так что осмотр обещает быть приятным. Пока я не стала говорить молоденькому оперативнику про свои сомнения. Помимо того, что я услышала от Климановой на приеме – про преследования загадочного молчальника, мне не понравилось в ситуации еще кое-что. Например, то, что, по моим представлениям, раз уж женщина собирается покончить с собой путем приема горсти снотворного, почему бы ей при этом не лечь в постель? Вместо того, чтобы валяться рядом с кроватью на полу? И вопрос номер два – где ручка, которой написана предсмертная записка?

4

   К моменту, когда из прихожей послышался жизнерадостный голос судебно-медицинского эксперта Стеценко, криминалист Гена Федорчук уже заканчивал свою работу. Он все сфотографировал, согласился со мной в том, что пытаться найти какие-то следы на полу бессмысленно, поскольку стадо начальников уже пронеслось по месту происшествия. Я записала в протокол, что на туалетном столике находится записка, выполненная красителем синего цвета на белом листе бумаги размерами такими-то, со следующим текстом, и Гена записочку аккуратно положил в пакет, заверив, что попробует обработать ее нингидрином.
   – Ты только пальцы у нее не забудь откатать, чем черт не шутит, а вдруг что-то на записочке найдем, – тихим голосом попросил он. Гена вообще человек тихий, и удивительно приятный в общении. По крайней мере, для меня – я питаю слабость к конкретным людям, умеющим высококлассно делать свое дело. А Гена для меня непререкаемый авторитет в области криминалистики, и за годы совместной работы многократно подтверждал это.
   Заклеив конверт с запиской, он задал мне тот же самый вопрос, который я пыталась решить в течение всего пребывания на месте происшествия:
   – Маш, а чем она записку писала? Где ее ручка?
   Я еще не успела ответить, что этот вопрос и меня чрезвычайно занимает, как рядом материализовался Петр Валентинович со своей неизменной папочкой и доложил, что во всей квартире им найдено три пишущих предмета, – шариковая ручка с черной пастой на кухне возле телефонного аппарата, перьевой «Паркер» в сумке хозяйки квартиры и карандаш в коробочке на туалетном столике. Поскольку я на туалетном столике не обнаружила ни одного пишущего предмета, то не поленилась пойти посмотреть, что же Петр Валентинович имеет в виду.
   Оказалось, что он имел в виду огрызок черного косметического карандаша для бровей. Грифель карандаша был таким мягким, что написать что-либо им было невозможно, разве только на зеркале, что я и продемонстрировала залившемуся от смущения багровой краской Петру.
   Но проведенные им розыски несомненно были полезными. В квартире не было ручки, которой могла быть написана записка. Конечно, оставался вариант, при котором записка писалась в другом месте. Например, в театре. Черт их знает, этих самоубийц – Маяковский якобы двенадцать дней носил при себе предсмертную записку и только исправлял дату. Кстати, на нашей записочке дата не проставлена.
   Пока ждали доктора, Петя рассказал, что тревогу забили коллеги Климановой, когда она вчеpa не пришла на спектакль. Такого с ней, по словам работников театра, никогда не бывало, она имела репутацию очень обязательного человека, запоями не страдала, наркотиками не баловалась, жила одна, поэтому не имела проблем, с кем оставить ребенка или престарелую матушку. Соответственно, ее неявка на спектакль была воспринята как чрезвычайное происшествие. Звонили ей по телефону, никто не ответил, тогда отрядили к ней домой группу товарищей. Двери никто не открыл, в окно увидели, что в комнате горит свет, и пошли в жилконтору за слесарем...
   Вообще, от Пети пока что было гораздо больше толку, чем от хмурого сотрудника убойного отдела, который все это время преспокойно покуривал на кухне, последние два часа – в обществе понятых, и что-то чирикал на бумажке. Чего он тут околачивался, я плохо понимала, но все как-то было его не спросить. В конце концов, есть не просит, пусть сидит, я все время про него забывала.
   Федорчук аккуратно сложил на краешке стола конверты с дактопленками и запиской, все они были каллиграфически им надписаны.
   – Маш, я поехал, у меня еще две квартирные кражи на очереди. Если дело будешь возбуждать, свистни, я тебе все оперативно сделаю.
   Он помахал ручкой операм и ушел, тихо притворив за собой дверь.
   С шутками, прибаутками вошел доктор Стеценко, и Петр Валентинович свою восторженность переместил на него. Еще бы – такой молодой, но уже очень опытный судебный медик, феерически остроумный, доброжелательный, с ослепительной улыбкой. Мне он поцеловал ручку, предварительно надев резиновые перчатки (лишнее свидетельство его остроумия). Но тут же деловито присел к трупу и преобразился – стал жестким и собранным экспертом, в отличие, например, от Левы Задова, который хохмит и фонтанирует на протяжении всего осмотра трупа.
   – Кто у нас девушка? – спросил он, аккуратно переворачивая тело на спину.
   – Девушка у нас актриса, – пояснила я.
   – Мне сказали, что и записочка имеется?
   – Имеется, – хриплым от волнения голосом подтвердил Петр Валентинович и откашлялся.
   – Так что ж мы тут время теряем? – вкрадчиво продолжал доктор Стеценко, осуществляя, тем не менее, подготовку к фиксации трупных явлений.
   Я даже не стала отвечать, придвинувшись поближе и вглядываясь в лицо трупа. Так получилось, что для равновесия мне пришлось опереться на плечо доктора Стеценко. Он не выказал никакого неудовольствия, а я напряженно прислушивалась к своим впечатлениям. Похоже, что я стала относиться к нему гораздо спокойнее. Еще немного, и можно будет с чистой совестью считать, что мы друзья, а не любовники. Соответственно, и проблема мужчины в моей жизни тогда снова встанет со всей остротой. Я уже давно поняла, что слегка отстаю в развитии, поскольку нормальной юности у меня не было, я все время училась и работала, было не до этого, а природа-то берет свое. Вот сейчас настал час «икс», когда хочется любви и ласки так, что скулы сводит. Наверное, и сыночек в меня пошел, женщины его не интересуют, не интересуют, а уж потом как заинтересуют – мало не покажется.
   Стеценко пошевелился, и вся лирика тут же вылетела у меня из головы. Пальцами в резиновых перчатках он методично ощупал голову трупа, раскрыл веки и заглянул в глаза, отвернул губы, проверяя, нет ли там кровоизлияний. Их не было. На вид все было пристойно.
   – Ну что, на первый взгляд похоже на отравление димедролом, – пробормотал Стеценко, складывая стопочкой пустые упаковки из-под лекарства, валявшиеся рядом с трупом. – Зрачки расширены, есть некоторые признаки смерти по асфиктическому типу.
   – По асфиктическому?
   – Да ты не волнуйся, это бывает при отравлении антигистаминными препаратами. Ротик у нее чистый, вроде бы насильно ее таблетками не кормили, синячков на ней нет. Что тебе не нравится?
   Он обернулся и посмотрел мне в глаза. Черт подери, до конца моих дней я буду сохнуть по этому чудовищу. А он будет всем рассказывать, что любит только меня, но это я его не хочу, и с этим уже ничего не поделаешь.
   – Скажи, пожалуйста, Саша, можно сожрать столько таблеток, не запивая водой?
   – Проблематично, – согласился Сашка. – А на кухне смотрели? Может, она там стаканчик оставила?
   – Саш, может, она даже помыла стаканчик. А пустые упаковки зачем с собой принесла?
   – Чтобы нам облегчить работу, – меланхолично произнес Стеценко. – Согласен, логично пустые упаковки оставить там, где употребили таблетки. Куда она их несла? К тому же димедрол так стремительно не действует, чтобы она не успела дойти с кухни до постели.
   У нас за спинами напряженно прислушивался к нашему негромкому диалогу Петр Валентинович. Конечно, ему страстно хотелось, чтобы тут обнаружилось кошмарное убийство, а мы бы с ним его моментально распутали...
   На пороге комнаты появился неразговорчивый оперативник из убойного. Он помахивал каким-то листочком.
   – Я тут с понятыми поболтал, – хмуро произнес он. – С соседями ее. Установил подружек. Мужа бывшего вызвал, он сейчас подъедет. Ничего?
   – Правильно, – кивнула я, удивляясь про себя. Я-то грешила на него, как на бездельника, а он, оказывается, времени даром не терял.
   – Я вот тут набросал план мероприятий, – продолжал оперативник, сразив меня окончательно. Опер, который по собственной инициативе, да еще пока дело не возбуждено, сочиняет план мероприятий, – это, как в рекламе пива, «то, ради чего стоит жить». Сегодня просто день открытий чудных, сначала миляга Петр Валентинович со своим заразительным молодым задором, потом этот молчальник, исполненный скрытых достоинств...
   – Как, кстати, вас зовут? – спросила я хмурого убойщика. Страна должна знать своих героев.
   – Буров, – буркнул он.
   – А вы откуда пришли? Вы ведь недавно у нас в убойном?
   – Я из области перевелся, – ответил Буров. – Из деревни, так что не обессудьте. – При этом ни тени улыбки не появилось на его озабоченном лице.
   После того, как он объяснил, что сменил сельскую местность на городскую, неприветливость его стала мне понятна. Конечно, человек только адаптируется к другому коллективу, к другим правилам работы. Из одного района в другой перейдешь, и то неуютно себя чувствуешь, а тут практически образ жизни поменялся.
   Взяв у Бурова исписанный им листочек, я пробежала его глазами. Краткая характеристика образа жизни Климановой – разведена, жила одна, со слов соседей, ночевала дома, кутежей не устраивала, мужчины ее не посещали. Близких родственников нет. Отношения с бывшим мужем хорошие, вражды не было. Квартира неприватизированная, прописана только Климанова. Из квартиры ничего не похищено (информация подлежит проверке). Климанова была психически неуравновешенна, страдала неврозом, со слов соседей – лечилась у психологов. Выводы: возможно самоубийство, менее вероятно убийство, так как пока неясен мотив, наименее вероятен несчастный случай – передозировка таблеток. Планируемые мероприятия: опрос соседей и знакомых, изучение психологического анамнеза, установление причины смерти. Что ж, на составление такого документа не всякий городской сыщик сподобится. Круто.
   – Это у вас в деревне так серьезно относятся к происшествиям? – спросила я Бурова, на лице которого не дрогнул ни один мускул.
   – У нас в деревне труп – это ЧП, – ответил он, забирая у меня листочек. – Моя деревня вообще-то райцентр. У нас даже кино снималось, между прочим.
   – Да? А какое?
   – «Сердце в кулаке», – гордо ответил Буров. – И еще одно, по Островскому.
   – «Сердце в кулаке»? – удивилась я. – Правда, что ли? А мне казалось, что его снимали в Прибалтике. Там на экране прямо западная Европа...
   – Да, – произнес Буров с явной гордостью. Наконец-то он оживился, даже сонный вид с себя стряхнул. – У нас такие пейзажи. Город старинный, даже замок есть.
   – Надо же, «Сердце в кулаке»! А вы знаете, что наша фигурантка там снималась? Главную роль играла? – я кивнула в сторону трупа.
   У всех троих мужчин непроизвольно раскрылись рты.
   – Вы что, правда, не знали? – несколько высокомерно спросила я.
   Они закивали. А потом все сгрудились над трупом и долго на него смотрели. Наконец Стеценко нарушил молчание:
   – Неужели это она? Никогда бы не подумал.
   – Ты же фильм смотрел. Мы вместе смотрели, – напомнила я. – Кстати, где кассета?
   – У меня, – ответил Сашка. – А это точно она?
   – Придешь домой, посмотри в титры. Татьяна Климанова.
   – Она в кино совсем другая, – подал голос Буров. Он так глаз от нее и не отрывал.
   – Да, я тоже ее сначала не узнала, когда она была в прокуратуре.
   – А она была в прокуратуре?! – в один голос спросили все трое.
   Пришлось рассказать про визит Климановой. Петр Валентинович звучно хлопнул себя ладошкой по лбу.
   – А я-то думаю, где я слышал эту фразу, что в записке. Это же из фильма! Там же тоже маньяк звонит ей и говорит, что ее никто не любит, она должна умереть.
   – Что значит «тоже»? – уточнила я. – Климанова мне рассказывала, что ей кто-то звонит и молчит.
   – Ну и что? – не сдавался Петр. – А потом ей позвонили и сказали это самое.
   – И что? – я пристально посмотрела на Петю, и он смутился.
   – В каком смысле?
   – Допустим, кто-то позвонил ей и сказал эту фразу. И что из этого?
   – Что из этого? – переспросил Петя и залился краской. – Ну...
   – Ну? – подбодрила его я. – Позвонил ей кто-то и сказал: «Тебя никто не любит, ты должна умереть». И что дальше?
   – И... И она умерла, – храбро ответил Петя.
   – Не буду спорить, – тихо сказала я. – Только как все это было? Если она сама написала записку и приняла снотворное, то у меня остаются все те же вопросы. Где ручка и стакан воды?
   – Но ведь кто-то ей звонил? – настаивал Петя.
   – Она так сказала, что кто-то ей звонил, – мягко поправила его я.
   – Вы думаете, что она врала? – Петя спросил это так недоверчиво, что я с умилением подумала – неужели ты, брат, еще не сталкивался с беззастенчиво врущими свидетелями и потерпевшими, не говоря уже о подозреваемых. Похоже, что он еще не сталкивался даже с беззастенчиво врущими прокурорами и милицейскими начальниками, что в нашей практике встречается гораздо чаще, чем неискренний свидетель.
   – В общем, дело ясное, что дело темное, – по-научному резюмировал доктор Стеценко, доставая из своего чемодана термометр для измерения ректальной температуры. – Давайте работать. Ну что, Маш, по полной программе?
   Моего ответа ему и не требовалось. Гошка из школы поехал к отцу, до утра я была совершенно свободна, поэтому я дописала свою часть протокола осмотра и приготовилась слушать Сашку.
   Мрачный Буров присел к туалетному столику и что-то еще начирикал в своем грандиозном плане. Я подошла и заглянула ему через плечо. Список мероприятий дополнился еще одним пунктом: «внимательно просмотреть фильм „Сердце в кулаке"». Правильно.
   По мере фиксации трупных явлений чистая душа Петра Валентиновича подвергалась мучительным испытаниям. У него прямо на лице отражался священный ужас – как можно так кощунствовать над таким красивым телом такой известной актрисы! Посмеиваясь про себя над молоденьким опером, я все же не могла не отметить, как чужеродны мы и все наши причиндалы в этой старинной изысканной квартире, рядом с этим, пусть мертвым, но нежным и хрупким телом. В квартире было тихо; незаметно стемнело, и я включила свет. Понятые – пожилые супруги из соседней квартиры – как мышки, сидели на кухне, их было не видно и не слышно. Звякал своими приборами Стеценко, время от времени Петр Валентинович шуршал бумажками в своей папке.
   То ли из-за того, что в старом доме были такие толстые стены, то ли потому что к вечеру уличный шум стих, в квартире царила зловещая тишина, и меня не покидало ощущение, что мы находимся в каком-то изолированном пространстве, отрезанном от окружающего мира. И все время вспоминался фильм, в котором Климанова сыграла главную роль. Может быть, потому, что я невольно проецировала интригу фильма на реальные события, мне казалось, что и сейчас фильм продолжается; во всяком случае, эта квартира, наполненная старинными вещами, хрупкими фарфоровыми безделушками, антикварной мебелью, так подходящая трепетной актрисе, продолжала казаться мне декорацией, тело посреди комнаты – антуражем мизансцены, а мы все – статистами на съемочной площадке, подчиненными воле невидимого режиссера.
   По правилам жанра, это обманчивое спокойствие вот-вот должно было бы взорваться каким-то шокирующим событием; но что могло случиться здесь, сейчас, такого, что напугало бы нас? Следователя прокуратуры, двух оперов и судебно-медицинского эксперта? Все шокирующее в этой квартире уже произошло; вот он – труп, ради которого мы здесь.
   И как раз в тот момент, когда я подумала, что ничего случиться уже не может, патриархальную тишину квартиры вспорол резкий телефонный звонок. Я вздрогнула от неожиданности, да и мужчины встрепенулись, но трубку брать не спешили и выжидающе смотрели на меня.
   Машинально посмотрев на часы – одиннадцать вечера, я подошла к телефонному аппарату, стоявшему на туалетном столике, и, секунду поколебавшись, сняла трубку.
   – Алло! – сказала я в трубку приглушенным голосом, но мне никто не ответил. Я тоже замолчала и стала слушать; по некоторым признакам можно было понять, что я не слышу ответа вовсе не из-за плохого качества связи, а из-за нежелания кого-то отвечать. До меня доносились шорохи, дыхание человека на том конце провода.
   Опера и Сашка, замерев, смотрели на меня, а я держала трубку и не знала, как реагировать на это странное молчание. Может, позвонивший просто растерялся, услышав вместо голоса Климановой в трубке чужой голос? Но я ответила очень тихо; в принципе, распознать не климановский голос мог только очень хорошо знакомый с ней человек. Тогда почему он не представился? Все ее хорошие знакомые уже, наверное, знают о ее смерти. А если человек решил, что не туда попал? Тогда бросил бы трубку и повторил попытку дозвониться. Наконец я очнулась от оцепенения и тихо положила трубку, мембраной вниз, на кровать, благо она стояла рядом с туалетным столиком. На цыпочках подойдя к Бурову, я вполголоса сказала ему:
   – Сходите в соседнюю квартиру, позвоните в дежурную часть ГУВД, пусть проверят, откуда звонок.
   Буров кивнул, тут же крутанулся на каблуках и выскочил на кухню. Оттуда он, как ястреб цыпленка, вытащил старенького понятого и повел его к дверям, что-то объясняя ему на ухо. Я вернулась к трубке, тихонько подняла ее и послушала: мой «собеседник» еще не разъединился со мной, в трубке все так же слышались шорохи и дыхание. Почему-то мне почудилось, что дыхание мужское.
   Из комнаты я увидела, как Буров под ручку с понятым распахнули входную дверь и нос к носу столкнулись с мужчиной, стоявшим на лестничной площадке, и поднявшим руку, чтобы позвонить в дверной звонок. Я тоже вышла в прихожую. Мужчина средних лет, приятной наружности, с озабоченным лицом заглядывал в квартиру через плечи Бурова и старичка-соседа.
   – Здравствуйте, Андрон Николаевич, – сказал ему старичок-сосед, и я поняла, что это – Латковский, бывший муж актрисы.
   – Добрый вечер, Аркадий Ильич, – рассеянно ответил Латковский. – Можно войти? Мне звонили, сказали, что с Татьяной беда...
   Буров посторонился, пропуская Латковского, а сам ушел вместе со старичком звонить. Латковский вошел в прихожую и долго вытирал ноги о маленький цветной коврик. На улице было сухо, нужды не было так долго драить подошвы. Он явно оттягивал момент, когда он увидит труп бывшей жены.
   Наконец он прошел в комнату, и тут же, на пороге, затормозил и отвернулся.
   – Боже, Боже! – наконец вымолвил он. – Она сама?..
   – Пойдемте на кухню, – предложила я. Мы вместе прошли на кухню, где в одиночестве сидела пожилая соседка. Увидев Латковского, она вскочила с места, зарыдала, обняла его и прижала к себе. Некоторое время они стояли обнявшись, потом присели к столу.
   – Как это случилось, Софья Леонидовна? – спросил Латковский, и Софья Леонидовна зарыдала с новой силой. Наконец, промокнув глаза платочком и отсморкавшись, стала рассказывать ему все, что мы уже знали.
   – А что ж вы мне-то не сообщили? – спросил он, и Софья Леонидовна немного растерялась.
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать