Назад

Купить и читать книгу за 54 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Жестяной самолетик (сборник)

   Эти повести объединяет то, что их герои – наши современники: школьный учитель истории Палыч и его дочь Любка («Жестяной самолетик», «Любкины сказки»), физик и лирик команданте де Ла Варгас и студентка Лиска («Авангардисты»). У них те же печали и те же радости, что у большинства наших сограждан, перешагнувших рубеж веков. Они способны влипнуть в историю, обычную или необычайную, просто шагнув за порог своего дома. Но они никогда не унывают и, верится, найдут выход как из сложной ситуации, так и из скучной рутины.


Елена Яворская Жестяной самолетик (сборник)

Жестяной самолетик

   Замечательные люди мои соседи!
   Ну к чему эти иронические усмешки? Я всерьез говорю. Замечательная семья! Самохины. Люба, она же Любовь Павловна для всех, кроме старых знакомых, а для меня, давнего приятеля и бывшего соседа по парте – Любка, Любка – енотовая шубка (была у нее такая лет пятнадцать назад, синтетическое чудо похожее на цельную шкуру гигантского енота). И отец ее, Павел Павлович, вечный учитель истории в нашей школе, за стенами сего почтенного учебного заведения именуемый просто Палычем.
   Любка служит в какой-то конторе с трехэтажным названием, имеет должность с наименованием в пять этажей и с окладом размером с полуподвальный этажик.
   Палыч, дипломированный неудачник, как он сам себя именует, в первой половине дня истово трудится на ниве просвещения, а во второй – бухает. Раньше просто выпивал, а когда пять лет назад его без объявления войны и даже без объяснений покинула жена… нет, одно объяснение все же дать соблаговолила: «Не сошлись характерами»… Что и говорить!..
   С тех пор Палыч жену не видел. А Любка маму видела. Не то два, не то три раза. С мамой, что греха таить, Любка никогда не была особенно дружна. Одно счастье: в ту пору, когда мать оставила гнездо, птенчику, то есть Любке, шел двадцать третий год.
   Не хочу сказать ничего плохого о тете Нине – кто теперь знает толком, как было дело? – но Любка с Палычем замечательные люди.
   Правда, сами они вряд ли согласились бы со мной. Палыч в доверительной беседе как-то назвал себя «осколком ушедшей эпохи, который позабыли извлечь из тела реальности». А Любка, возвращаясь однажды с работы злее фурии, в ответ на мой дружеский комплимент прошипела: «Купи очки! Я – некрасивая, немолодая, непробивная тридцатилетняя девственница. Ферштейн?»
   Мы с Палычем частенько курим на лестничной площадке. Он интеллигентствует, не хочет никотинить квартиру. А у меня – постоянный форс-мажор, точнее, целых два – мамаша и жена. На жену можно еще прикрикнуть грозным голосом: «Отвянь!» Отвянет – аккурат на такое время, которое потребуется мне, чтобы выкурить сигарету. Потом, правда, оторвется по полной. Такой вот у нас рай в трехкомнатном шалаше. Наверное, у Палыча с тетей Ниной был похожий, только в двухкомнатном. А с мамашей выкрутасы не проходят. Простой факт: когда отец мой дослуживал в захолустной воинской части в звании подполковника, мамашу в нашей части за глаза именовали не иначе как полковником…
   Это лирическое отступление. Сентиментализм и готика – два в одном. Так вот, о Палыче. Курим однажды. Палыч, по обыкновению, под градусом, самым неправильным своим градусом, когда не возникает еще желания побрататься со всем человечеством и приняться за преобразование реальности, но реальность уже определенно кажется тесной и косной, а отсюда – грусть, сопоставимая разве что с похмельем. Курит Палыч, во двор смотрит, взор – как у лермонтовского орла. И говорит мне вдруг:
   – Дурак ты, Витька! Надо было тебе на моей Любке жениться. Одну докурил, потянул из пачки следующую. И заключил:
   – Хотя бы квартиру организовали пятикомнатную, чтобы во время семейных скандалов было где прятаться.
   – Не, Палыч, – отвечаю, – с Любкой так нельзя. Любка у нас принципиальная…
   – Хочешь сказать – и в пятикомнатной достанет? – смеется Палыч.
   И вдруг понимаешь: реальность перестала оставлять горькое послевкусие плохой сигареты. Замечательный человек Палыч! И Любка его замечательная. Принципиальная!
   Рассказываю о них – и чувствую: вроде, все говорю, как было, а не получается вот представить их такими, какие они есть.
   А посему – пусть сами о себе рассказывают.

   Любка
   Можете не верить, но мужики по жизни счастливее баб… ой, простите, женщин!.. ой, нет, все-таки баб – во-он соседка Лидия Петровна тащит две авоськи, каждая размером с нехилый чемодан; какая она, к черту женщина, она просто баба с двумя высшими образованиями и – увы! – обостренным чувством долга перед семьей.
   Итак, мужики счастливее. С чего я так решила? Уж не по аналогии ли с известным принципом: хорошо там, где нас нет?
   Можно, конечно, обратиться к психологии. Дескать, бабы эмоциональнее, принимают близко к сердцу всякую чепуху. Можно, как Лидия Петровна в редкие моменты просветления в череде делишек, дел и деяний, горько посетовать: у мужчин больше свободы, в том числе от бытовых забот, больше простора для творчества. А можно сказать словами ее мужа Анатолия Василича (образование – средняя школа, 1/2 техникума и два года сверхсрочной в Вооруженных Силах): мужик от природы совершеннее, потому как он – созидатель, а баба – только аппарат для размножения. Думаете, возмущусь? Не-а, честно скажу: не знаю. Поглядишь на ту же тетю Лиду – и невольно вывод напрашивается: баба глупее. Да простят меня феминистки и феминисты!
   Что? Слово «феминистка» существует только в женском роде? Да ну, это вы просто моего батю не знаете. Вот уж всем феминистам феминист. Кто сказал бабник?! Ни капельки не бабник… по крайней мере, в текущем столетии. Нет, ну вот клянусь, надо слышать, как он под пьяную лавочку оплакивает женскую судьбу и клянет мужиков, особенно алкоголиков! Мыльные оперы вкупе с рекламой антипохмелина и «умных» стиральных машин отдыхают! Если бы батю слышал кто-нибудь кроме меня и нашего квартиранта таракана Миши с чадами и домочадцами (коих, впрочем, у него дюжин энцать), точно получил бы Пал Палыч Самохин Нобелевскую премию мира.
   Думаю, сейчас папаша пребывает в гармонии с миром. Чтобы в деревне, где еще осталось целых пять дворов, не было хотя бы одного самогонного аппарата и двух увлеченных слушателей – ни в жисть не поверю!
   Ну почему у меня отпуск только в ноябре, а? Кто ж за папашей-то присмотрит?

   Палыч
   Деревня, русская деревня! У стариков – наркотическая зависимость от физического труда, тяжкого труда, которого со времен развитого феодализма так и не коснулся прогресс. Если лишить стариков этой малоприбыльной утехи, у них такие ломки начнутся, что атас.
Когда вырастешь, дочка, отдадут тебя замуж
В деревню большую, в деревню чужую.
Мужики там всё злые – топорами секутся,
А по будням там дождь и по праздникам дождь…

   Эту жизнеутверждающую песню еще прабабка моя, светлой памяти Александра Максимовна, полтора человеческих века прожившая, певала мне, пацаненку. А потом у Любки как-то в школьной хрестоматии видал, это уже в восьмидесятые. Деревня и тогда была не лучшим местообитанием для такого страдающего эстета, как я. Но теперь… Вот однокашник мой и тезка, Пашка Анциферов, чешет мне навстречу по улице, старательно огибая лужу размером с небольшое озерцо, лицо приветливое-приветливое… у-у-у… видать, с похмелья… Такой, ежели кто заденет, и за топор схватиться может, аргумент в полемике незаменимый, потому как весомый и острый.
   – Паш, пойдем полакомимся, – говорю ему вместо приветствия.
   Паша лоб морщит, глазами хлопает. Размышляет: что это такое неприличное я ему предлагаю? и как будет правильнее – обидеться или обрадоваться?
   – Пойдем, говорю, пропустим по стаканчику!
   Как все-таки мало нужно нам для счастья, для гармонии, так сказать, с окружающим миром!

   Любка
   Воскресный вечер.
   Муторное ощущение приближающегося понедельника.
   Возвращаюсь из деревни, обремененная кладью с пищевой ценностью в сколько-то там калорий.
   Тележка, упрямо постукивая, подпрыгивает на давно не асфальтированном тротуаре. Шагаю вперед, голова поднята, плечи расправлены, напеваю про себя классическое: «Я маленькая лошадка, и мне живется несладко…»
   Кракс! Колесо попало в глубокую выбоину. Тум! Тележка завалилась на бок. Чертыхнувшись под нос, с усилием возвращаю тележку в нормальное положение.
   – Вам помочь? – галантно интересуется, поравнявшись со мной, высокий молодой человек.
   Высокий и молодой – вот и все, что я могу отметить боковым зрением. Поворачиваться не рискую, боясь снова потерять контроль над чертовой колымагой.
   «Ха!» – подумалось мне в стиле Эллочки-людоедки.
   – Нет, спасибо, – ответила, как полагается благовоспитанной девушке, невесть почему надеясь, что этого окажется достаточно, чтобы отшить незваного помощника.
   Незваный намека не понял.
   – Странно видеть молодую леди с колясочкой а-ля «бабушка пошла на рынок за покупками».
   – Леди – это которые в иномарках ездят. А те, которые пешкарусом да еще с поклажей – не знаю кто, но точно не леди.
   – Маленькие лошадки, которым живется несладко, – с удивительной прозорливостью определил он.
   – А я думала, вы из тех, кто Баха предпочитает или там Бетховена…
   – Эдварда Грига, – незамедлительно ответствовал незваный. – И все-таки позвольте вам помочь. Как-то неловко: такая содержательная беседа, дама идет с поклажей, а мужчина – с пустыми руками
   – Главное, чтобы не с пустой головой, – ай-ай-ай, какая все-таки я злая!
   – Вы хотите, чтобы я отвязался, точно?
   – Боюсь отвязанных мужиков.
   – Я сразу подумал, что у вас мама строгая… – кажется, умник все-таки начал скатываться в банальность. – Это она вас картошкой нагрузила?
   – Какой картошкой? Это пирожки. И везу я их, между прочим, к бабушке. А зовут меня, если вы еще не догадались, Красная Шапочка. А вы, надо полагать, Серый Волк?
   – Нет, я добрый охотник…
   – На Красных Шапочек? Хотите добрый совет: на Красных Шапочек легче всего охотиться в специально отведенных местах, освещенных красными фонариками. Иначе рискуешь испортить себе пищеварение, нарвавшись на несъедобную особь…
   Вот, собственно, и все.
   А папаша еще удивляется: почему же его Любка не замужем?

   Любка
   Сразу же после обеденного перерыва в офисе материализовалась худенькая фея с глазами в пол-лица… я бы сказала, что она впорхнула, но впорхнуть она никак не могла, ибо прикована была к нашей грешной земле гигантской сумкой.
   – Косметика ведущих российских и зарубежных производителей! – бойко затараторила она. Текст знает назубок, добавить чуть-чуть экспрессии – и вообще любо-дорого было бы слушать. – Посмотреть не желаете? У нас дешевле, чем в магазинах!
   Дымит хорошо, а огня, вопреки расхожему утверждению, не наблюдается.
   Просящий взор устремлен на меня. Еще бы! Все дамское население нашего офиса, исключая меня, старше пятидесяти, мы же не косметикой торгуем! В этом возрасте иллюзий уже почти не остается – как по поводу своей внешности, так и по поводу навязчиво рекламируемой дешевизны в сочетании с качеством. А что, замечательный, между прочим, слоган: «Дешевле только сыр в мышеловке!» Опасаюсь только, в итоге мыши выяснят, что сыр им втюхали все-таки за деньги, причем с офигенной наценкой.
   Фея прилежно договорила текст и умолкла, опасаясь добавить что-то от себя. Судя по выражению ее лица, внутри аккуратно причесанной головки обитала одна-единственная мысль: «Ну купите хоть что-нибудь! Я топала с баулом на четвертый этаж, у вас даже лифта нет, а вы…»
   Надо прервать ее мучения. Но деликатность, увы, в числе моих достоинств не значится.
   – Мы косметикой не интересуемся, спасибо, – я честно старалась подпустить в голос нотку дружелюбия, но получалось немногим вежливее, чем классическое: «А не пошла бы ты на…»
   Мысли и чувства феи незамедлительно отобразились в огромных ее глазищах: и правда, на кой черт этому синему чулку (мне, то есть) косметика?
   – Денег у нас нету, – мягко пояснила воспитанная Анна Михайловна. – До зарплаты два дня…
   Зря она это сказала, ох, зря! Фея тут же ухватилась за паутинку надежды:
   – Ну… может быть… я послезавтра…
   – Не может! – безжалостно добила страдалицу я. – А «Послезавтра» – это фильм такой америкосовский, про конец света.
   Фея взгрустнула, вздохнула – и дематериализовалась.

   Палыч
   В юности я пытался быть стоиком. Но к зрелости скатился в цинизм. Сейчас, пожалуй, эволюционировал в эпикурейца. То есть созерцание поросшего бурьяном наследственного земельного участка площадью в один га (плюс-минус полтора лаптя) доставляет мне большее эстетическое наслаждение, нежели вид трудящейся в поте лица своего соседки баб Лиды. Баб Лида – человек-комбайн, биоробот предпоследнего поколения… а как бы иначе она, трудясь в одиночку на своем га, ухитрялась обеспечивать сельхозпродукцией троих детей, девятерых внуков и возрастающих в той же прогрессии правнуков. Все потомство баб Лиды городское. Для обеспечения духовной связи с родиной баб Лида накопила на «Жигуленок» каждому из трех сыновей и заказала у деревенского умельца самогонный аппарат. Дети и внуки охотно навещают старушку и не менее охотно припадают к живительным родникам малой родины. Чередуя свой досуг между полем и «поляной», они уравновешивают пользу и вред, сиречь сводят КПД своих сельхозманипуляций к нулю.
   Я же человек высокой культуры быта, в переводе на нормальный язык – давно забил на все и не парюсь. А яблочки – они с веток и так падают. Люблю витамины под… под настроение, одним словом. А под хорошую книжку могу пару килограммов умять в один присест. Не случайно, наверное, супруга намекала мне, что я растительноядное… Правда, помалкивала, что еще и рогатое. Жаль только, отдых в стороне от цивилизации скоро сделает меня всеядным читателем. Сначала я прочел те полторы дюжины книг, которые привез с собой. Потом наведался в семейную сокровищницу знаний и среди паутины и, пардон, мышиного помета откопал пусть не великий клад, но и не малый – еще два десятка относительно сохранных, разве что грызунами попиднадкусанных, томов. Сейчас наступил период бескнижия.
   Те четыре-пять томиков, которые привозит Любка («Больше не понесу, мне по статусу не полагается ничего тяжелее компьютерной мышки тягать!»), мою деликатного свойства проблему не решают. Когда был дочитан учебник по высшей математике, что знаменовало торжество деревенской скуки над ограниченным интеллектом потомственного гуманитария, я начал всерьез подумывать, а не стоит ли взяться за перо и…
   Пера под рукой, к счастью для потомков, не оказалось, нашелся только огрызок химического карандаша, коим я прямо на форзаце учебника по высшей математике вандальски начертал: «Счастливый читатель похож на дикаря, который в привычных и порядком надоевших джунглях вдруг увидал чудо, ну, скажем, летающую машину. Вдумчивый читатель – человек цивилизации. Он лишен первозданного восторга перед неведомым творением человеческой мысли, но испытывает закономерную гордость за это детище цивилизации, ничуть не страдая, что имеет весьма смутное представление о том, «как это работает». Творческий человек – знаток, для которого нет уже пленительной загадки, и все же он счастлив; его счастье в другом – он умеет строить летающие машины, он способен окрылить свою мысль и мечту».
   Оставался чистым еще один форзац, и я, потаращившись с четверть часа в окно, прилежно заскрипел: «Историки и писатели, обращающиеся к прошлому Отечества, делятся на две группы. Те, кто в первой, напоминают футбольных фанатов: «Спартак» опять продул и опять всухую, но он все равно круче всех, потому что я болею за «Спартак»! Начать спорить с фанатом – добровольно записаться во враги. Для представителей второй группы пространство истории – полигон для отработки фантазии и остроумия. «А вы знаете, что Иван Грозный страдал от Эдипова комплекса?» «А вы в курсе, что Петр I был гомосексуалистом, а Екатерина II – лесбиянкой? Да это же доказанный факт!»
   А мамонтов истребили инопланетяне, прилетевшие на межгалактическое сафари, что же до динозавров…
   Вы спросите: кто вызывает большее уважение у меня? Ни те, ни другие. Самовлюбленный враль-приятель ничем не лучше откровенного, патологического врага…»
   Да, куда-то меня не туда занесло. И вдохновение иссякло до последней капли.
   И форзац исписан…
   Я снова с надеждой уставился в окно, машинально считая падающие с моего любимого синапа яблоки: раз… два… три…
   М-дя… Задачка: у Паши было четыре яблока, а у Вити пол-литра. Вопрос: прогонит ли Витя Пашу, если в придачу к четырем яблокам Паша принесет полбатона «Докторской» и два огурца?
   Я привык доверять только эмпирическим умозаключениям. Опыты и еще раз опыты – вот наш путь!

   Любка
   Опаздываю с перерыва на трижды любимую работу. Высматриваю троллейбус, как Ассоль – алые паруса. Только вот жаль, что, в отличие от нее, быстро утрачиваю надежду, а вместе с ней и терпение. Видно, опять где-то что-то оборвалось. Вовремя уже не успеть… Надо было ехать на маршрутке. Но так как теперь все равно поздняк метаться, буду ждать троллейбус. Хотя бы из чистого, незамутненного размышлениями о последствиях упрямства, вот!
   Уж полдень близится, троллейбуса все нет… А до конца обеденного перерыва – пять минут. Кушай, Люба, дулю с маком – вдохновенно и со смаком!
   В сторонке хмуро покуривает средних лет майор с лицом армейского интеллигента рубежа XX–XXI веков: приклеенное на веки вечные выражение безнадежного равнодушия ко всему и вся. Вот и папенька мой что-то частенько стал повторять: ничто в этом мире не стоит и минуты беспокойства. Голова майора кажется непропорционально маленькой – не иначе как из-за фуражки с высоко задранной тульей. Эх, дядя, будь у тебя хотя бы еще одна извилина, кроме предусмотрительно вмонтированной в фуражку, допетрил бы, что эдакого фасона головные уборы в моде были у героев, косточек которых до сих пор не сосчитать по русским полям да овражкам… А с другой стороны – да куда ж ты денешься, хоть в лиловые штаны – да оденешься.
   Злая ты, Любовь Пална! Странно, вроде бы не голодная, а все равно злая. Нет бы наслаждаться нежданно выдавшейся минутой досуга, лазурным небом, ласковым солнышком, свежим ветер… кхе-кхе-кхе.
   О, а вот и моя экологически чистая транспортюга! Поехали!

   Палыч
   Отпуск закончился, учебный год еще не начался. Томительные дни, наполненные подсчетом пылинок на стеллажах. На днях нагрянет комиссия, проверяющая нашу готовность к учебному году. Результат известен заранее, но все стоят на ушах – дань традиции. После приемки будут на бровях. Потому как древнее языческое божество, именуемое Русским Авосем, требует соответствующих жертвоприношений. Жертвоприношения неизменно сопровождаются ритуальной фразой: «Ух-х, пронесло!»
   Я иронизирую? Нисколько! Когда в малышовой рекреации окна намертво забиты перед проверкой гвоздями-соткой, дабы ничего не отвалилось в неподходящий момент, в коридоре – слепой кишке – проводка свисает лианами, а на ученический стул невозможно присесть без соблюдения сложной процедуры, обеспечивающей его устойчивость… Зато под каждой пожелтевшей от времени розеткой начертано свеженьким пунцово-красным лаком: «220 В». Лаком для ногтей, ага. Красной краски в нужный момент не обнаружилось, и завхозша пошла на неслыханные жертвы. Все во славу Авося.
   А мне-то что? У меня кабинет так густо увешан стендами, что облупившейся краски почти и не видно. Помыли окна – и порядок… Стенды, правда, давно уже не новые, в последний раз подновлялись не то к XXVII, не то к XXVIII съезду КПСС, но на то у меня и кабинет историко-архивный. Это я придумал, чтобы всякие инициативные на словах граждане не доставали.
   Конец августа. Пыль. Разомлевшие толстые мухи. Невнятная тоска.

   Любка
   День начался, как всегда. После того, как будильник охрип до треска, силясь меня вразумить, я выпала из уютной кровати в негостеприимный мир. Так холодно и неуютно бывает, наверное, цыпленку, впервые выбравшемуся из-под крыла наседки. Я смерила будильник уничтожающим взглядом: ух, ё! Времени в обрез. Через ноги натянула юбку. Собралась с мыслями, и джемпер натянула все-таки через голову. Заглоченный целиком бутерброд слепо тыкался в организме в поисках пищевода, благо еще – с маслом был.
   В набитом битком автобусе народ занимался единственным общепризнанным видом утренней зарядки – разминкой языка. Ругали всех – от правительства до начальства автопарка.
   Выхожу, едва не чертыхнувшись в гостеприимно раскинувшуюся на остановке лужу. Дальше шагаю уже далеко не так уверенно.
   Древний, избитый тысячами ног асфальт щедро усыпан пустыми упаковками хрустящей картошки, орешков, сигарет… Порою попадаются использованные презервативы. В созерцании всех этих прелестей приятного мало. Но что прикажете делать, если приходится постоянно смотреть вниз, выбирая, куда поставить ногу! Чуть было не наступила на очередной презерватив, матюгнулась про себя, чертыхнулась вслух… А чего вы еще ждете от девственницы почти что тридцати лет от роду, от недотроги и чистюли?
   Да, такая вот я, прошу любить и жаловать! Спросите: кого жду? Не иначе как того самого рыцаря на белом коне, который из баллад перекочевал в анекдоты? Мне, вообще-то, на масть коня плевать, пусть будет хоть вороной, хоть гнедой, хоть сивый мерин, хоть Конек-Горбунок! И конь, вообще-то не обязателен, пусть приедет на авто – не на иномарке, так хотя бы на «жигуленке», не на собственном, так хотя бы на такси… Да и авто, вообще-то, можно заменить трамваем. И рыцарь, вообще-то, не обязателен. Пусть будет обычный нормальный мужик. Не алкаш, не нарик, не бандюга, не хам, не чудо природы, которое ниже пояса мужик, мозгами – баба, душою – дитё малое.
   «А больше ничего не хочешь?»
   Ну-у, друзья мои, не буду прибедняться, второй сорт мне не нужен, мне подавай первый, от высшего, как вы понимаете, тоже не откажусь.
   Для нормального мужика ничего не жалко. Будут ему и завтраки-обеды-ужины по высшему классу, и чистые носки каждый день и даже – если будет хорошо себя вести – совместные культпоходы на футбол. Я же только сверху серая и колючая, как ежик, а в душе знаете какая белая и пушистая?
   Тьфу ты, пропасть! Замечталась, дурища, чуть в очередную лужу не чертыхнулась! Люди приостановились, глядят на мои чудеса эквилибристики. Но я им удовольствия не доставила – устояла. И двинулась вперед, делая вид, что жутко тороплюсь… А ведь и вправду надо поторапливаться!

   Палыч
   Замечаю – даже без скобок: в наше время эквивалентом фразы «Я пошел бы с ним в разведку» вполне может служить тривиальное: «Я сообразил бы с ним на троих».
   Соображаю. Мои товарищи – Александр Иваныч и Александр Михалыч. Тема прямо-таки гоголевская, Бобчинский и Добчинский. Роднит тезок не только любовь ко всему человечеству с первой рюмки, но и любовь к нашей армии – как ни удивительно, до последней рюмки. Иваныч – майор запаса, Михалыч – капитан, через пару лет майор запаса дубль-два. Он носит эмблемы танковых войск, но, увидев на экране телевизора более или менее современный танк, неизменно вздыхает: «Ых, я под таким лежал». У Михалыча – застарелая грыжа, у Иваныча – недавно диагностированная гипертония. Но до того, чтобы начать говорить о болячках, мы еще не допивались. В Михалыче желчи поменьше, чем в Иваныче, потому что у Михалыча пока что есть перспектива. Но Иваныч лучше знает, что такое справедливость, поэтому наливать доверяют ему.
   Между третьей и четвертой разговор с неудержимостью снежной лавины сходит на армейскую тематику.
   – Ты в армии служил? – интересуется Иваныч.
   – Ну!
   – А звание, звание-то какое? – волнуется Михалыч.
   – Зва-ание!.. – с профессиональной сноровкой цепляю на вилку скользкий огурец. – Вторую мировую войну, между прочим, развязал ефрейтор.
   Оба смотрят на меня с недоумением, граничащим с кризисом смысла. Их сознание не способно уравновесить такое звание и такие полномочия; весы заклинило намертво.
   Вздохнув, перевожу разговор на нейтральную тему:
   – Говорят, вместо сэконд-хэнда на углу гастроном будет. Круглосуточный.

   Палыч
   День знаний. Над букетами цветут лица первоклашек. На лицах молодых родителей – следы школьного невроза. Зоя Ивановна и Наталья Васильевна, откликающиеся на прозвище «учительница первая моя», придирчиво осматривают новоприбывших, стремясь намертво запечатлеть в памяти всех вместе и каждого в отдельности.
   Поодаль наша любимая завуч, Анжелика Витальевна, фанатка флористики. Как водится, вся в цветах.
   Отдохнувшие от детей учителя не похожи на учителей. Отдохнувшие от учителей дети не похожи на детей.
   Трели мобильных заглушают мелодию «Школьного вальса».
   Школа сияет свежевымытыми окнами и зияет давними выщерблинами на ступеньках. На старательно побеленной депрессивно-желтой стене истекают черным буквы: «Колька – лох…». Директор вяло переругивается с завхозом. Значит, злоумышленника так и не нашли.
   Ровно в девять открывается торжественная линейка. Директор краток и убедителен. Анжелика Витальевна артистична и сентиментальна. Девочка с колокольчиком архаична, как любое олицетворение традиции. Первоклашки щебечут стихи – обещания хорошо учиться и любить школу. Старшеклассники ржут. «В добрый путь!» – возглашает Анжелика Витальевна и изящно взмахивает рукой. По ее условному знаку физрук и военрук выпускают две пары белых голубей. Не успеваю досчитать до трех, как осчастливленные птицы исчезают из виду. Все с завистью смотрят в небо.
   «В добрый путь!» – сказал Иван Сусанин.

   Любка
   – Сколько, говоришь, первых классов?
   – Два, – вздыхает папенька. – В сумме – тридцать два человека. Помнишь, когда ты училась, у вас в одном классе было столько же, а классов – четыре.
   – Песец, – констатирую я.
   – Кто? – изумляется папенька так искренне, что пивную бутылку ставит мимо стола и она, дзинькнув, весело грохочет по полу.
   – Он и есть, – я философически разглядываю золотисто-коричневую лужицу, изящно окаймленную белой пеной… Было бы эстетично, если бы не воняло канализацией. – Пап, ты же, вроде как, в школе работаешь…
   – Угу, – скорбно подтверждает папаша, тоже глядя на лужу, но не торопясь что-либо предпринимать, чтобы спасти остатки драгоценной жидкости. Он становится фаталистом, честное слово! – Кажется, в школе. Кажется, работаю.
   – И до сих пор остаешься в неведении насчет песца? Песец, папенька, это такой пушистый зверек ненормативной породы, водится где угодно, прибегает, когда не зовут, гадит где ни попадя…
   Звонок в дверь. На пороге – Иваныч и Михалыч…
   Ну так что я там про «не зовут»?
   – Здрассьте, – подчеркнуто вежливо говорю я.
   И добавляю:
   – А пива больше нет, папаша только что последним кухонный половичок угостил.
   – А разве сегодня не праздник? – незамедлительно уточняет Михалыч.
   Логики как будто бы и нет, но мысль понятна.
   Подозреваю, что Настьке сегодня предстоит прослушать внеочередной сеанс моего нытья… Всерьез подумываю: а не прихватить ли с собой бутылочку красного… ну или хотя бы конфет с ликером. В качестве платы дорогой подруге за моральный ущерб.

   Палыч
   В России отсутствие гражданской войны отнюдь не означает наличия гражданского мира. Вспоминаю об этом всякий раз, когда приветливо расплевываюсь с соседом сверху. Ага, вот так вот сверху вниз и расплевываюсь.
   Руслан Афанасьевич, или, как написали бы в романе, инженер П., человек положительный, потому что, когда в час заката перестройки на его глазах разворовывали родной завод, он положил на все – и принялся жить в свое удовольствие. Правда, удовольствие было недолгим.
   «Ну и зачем мне свобода, если холодильник пустой?» – пожалуй, этим его афоризмом можно определить суть попранных чаяний непуганой интеллигенции оттепельного образца.
   Между тем образ жертвы так сроднился с натурой Руслана Афанасьевича, что он, отринув малопонятное электорату слово «диссидент», стал называть себя правозащитником. И даже баллотировался не то в городскую думу, не то куда повыше. Запамятовал я уже, за давностью. А вот листовки его хорошо помню, ядовито-голубенькие… ну, и текст выдержан в том же тоне. Господин П. пролетел, как НЛО, только его и видели. Но правозащитником называет себя по-прежнему и, похоже, уже верит. Глядя на меня кроткими светло-голубыми глазами почти-что-праведника, просит:
   – Пал Палыч, давайте подискутируем. Вы же историк, начитанный человек. Вот скажите, если женщина была осуждена на год, ее правомерно считать жертвой политических репрессий?
   – А когда? – в который раз по-лоховски покупаюсь я.
   – Точно не скажу, но, кажется, не позднее тридцать восьмого…
   В процессе дальнейшего переливания из пустого в порожнее выясняется, что тетка попросту спекулировала каким-то тряпьем сомнительного происхождения. Такой вот анахронизм с обратным знаком (ей бы в девяностые!)
   – Ну, если, хотя бы, гипсовыми бюстами вождей, тогда хоть каким-то боком политическая, а так – прошу прощения.
   – Но, видите ли, льготы…
   Вот и суть вопроса всплыла. Нетяжелая, надо сказать, суть.
   Сегодня услышал, как обращаются к Руслану Афанасьевичу дворовые пацаны, к которым он столь же неумело набивается в закадычные кореша. Я слишком давно работаю в школе, чтобы предположить, что ребятки читали «внепрограммного» Бунина, сиречь умысла никакого, но получилось все равно метко… «Дядя Руся». Сползая под лавочку от хохота, я припомнил основательно подзабытое: устами младенца…

   Палыч
   Слушаю в троллейбусе диалог двух дамочек.
   – Твоя-то выпустилась наконец, диплом получила?
   – Ишь чего ты вспомнила! Еще два года назад!
   – И что, на работе повышение дали?
   – Нет, так и осталась, как была…
   – Ой, ну не пойму, а для чего ж тогда учиться! Только мозги сушить!
   М-да… «Чего мозги сушить?» – подумал прачеловек – и остался обезьяной.
   Спрашиваю на днях у своей ученицы Насти Фроловой, почти что отличницы:
   – Какую книгу сейчас читаешь?
   Настя молча смотрит на меня. У меня возникает ощущение, что смотрит как на дурака.
   – Ну, мы «Войну и мир» проходим…
   – Прохо́дите – и проходите, хоть даже мимо. Просто так, ну, для настроения, что ли, что-нибудь читаешь?
   Звонок на урок – спасение и для меня, и для нее.
   Спрашивается, и чего меня все тянет поэкспериментировать? Курица не птица, препод не ученый. Ученые – сперва на грызунах…

   Любка
   Вечером на папеньку снизошло. Точнее, муза слетела… кто там из них риторов курировал? И ладно бы это с папенькой по нетрезвому делу приключилось, так ведь нет! И слушательница нашлась – соседка Ксюха, тинейджер осьмнадцати лет от роду (на вид – от двенадцати до сорока, в зависимости от макияжа), будущий менеджер социально-культурной деятельности. Зашла Ксюха рефератиком на халяву разжиться, а попала на лекцию с элементами мозгопромывательства.
   – Все вот вы такие образованные, должности у вас кучеряво называются – «менеджер», «маркетолог», «мерчендайзер»… тьфу ты, пакость! А ведь не знаете, что существительное «клиент» произошло от глагола «клеить». Ясное дело – не марки на конверт…
   – Что, правда, что ли? – захлопала огромными наивными глазищами Ксюха.
   – В библиотеку сходи – узнаешь. Ну, или хотя бы в Интернет слазай.
   Все-таки педагогика – папашино призвание! Хм, Ксюха в библиотеке – примерно то же самое, что я – в ночном клубе.
   – А заодно поинтересуйся, кто такой менеджер социально-культурной деятельности.
   – Кто? – бедная Ксюха, куда ж ей сразу столько информации.
   – Завклубом в пальто!
   Муза в обличье толстой мухи вспорхнула и зависла на потолке. Ксюха тоже зависла, правда, в переносном смысле.
   – Ксюх, какая там у тебя тема? – решаю проявить немотивированное милосердие я и, пошарив взглядом по книжным полкам, со вздохом лезу в глобальную сеть. Муза-муха трепещет.

   Палыч
   Мир состоит из мужчин и женщин. Казалось бы, неопровержимая истина. Казалось бы, та самая сакральная черепаха, на которой стоят слоны, подпирающие фундамент мироздания. Казалось бы, но…
   Откровенно опасаюсь женщин, похожих на мужчин. Потому как наезжают они, как мужики, а защищаются, как женщины. Причем женщины, в сто первом колене терпящие несправедливые обиды от мужиков. Визгу не оберешься.
   Мужиков, похожих на женщин, откровенно боюсь. Подставят по полной и вильнут в сторону, а ты расхлебывай.
   Ну и телек я, само собой, смотрю, то есть о существах третьего пола осведомлен… как мне казалось, осведомлен вполне, чтобы распознать даже в сумерках, даже мельком увидав на лестничной площадке. То есть косметика, бижутерия и «отстань, противный» – обязательные атрибуты любой особи.
   Наивный натуралист!
   Буквально на днях в квартиру аккурат над нами въехали новые жильцы. Точнее, квартиросъемщики. Хозяйка, Марья Федоровна, заслуженный работник советской торговли, перебралась в загородный дом, поближе к дочери и внукам, ну а квартиру, чтобы, стало быть, не пустовала, сдала двум студентам. Одного я, честно сказать, и не видал и не слыхал, а вот второй едва ли не в первый день заглянул по-соседски, то есть – по необходимости:
   – У вас молотка не найдется?
   Студент как студент. Небритый парень лет двадцати в мешковатых штанах и футболке с голубками. На девчонке-тинейджере футболочка смотрелась бы вполне приемлемо. А на парне… Да ну, во времена моей дворовой молодости всяких пернатых вообще на грудь накалывали и никто по этому поводу не торопился бить во все колокола.
   Нашел я ему молоток.
   – Как пользоваться, знаешь?
   Плоская, конечно, шутка. Если – шутка. В случае с современной молодежью, считающей, что настоящие деньги можно заработать только мозгами, даже если их нет, – не шутка, а правда жизни, простеганная суровыми нитками иронии судьбы.
   Парень шутки не понял, даже, кажется, слегка смутился, пояснил:
   – Мне орехи колоть. Грецкие.
   – Орехи? Ну, орехи можно и дверью. Впрочем, лучше не экспериментировать. Вряд ли Марь Федоровна одобрит порчу краски на двери. А вообще, орехи – это хорошо, для здоровья полезно.
   На том и раскланялись. Он мне «спасибо», я ему «пожалуйста». А на лестничной площадке как раз в эту пору курил сосед сверху, Серега Ветров, персонаж прямо-таки легендарный, потому как никому еще не удавалось его перепить, а если кому и удавалось, тот об этом уже не расскажет, потому как лежит на тихом кладбище, двинув кони по причине отравления алкоголем.
   Как только я распрощался со своим визитером, Серега подошел ко мне. Нет, «подошел» – не то слово, подкрался, воровато озираясь. «Наверняка на опохмел занять хочет», – сверкнула и тотчас же угасла догадка.
   – Палыч, ты это… Ты с ним не особо… – забормотал Серега.
   – Чего?
   – Ну, ты с ним особо-то не балясничай и шутки не шути. Он из этих…
   – Агент спецслужб? – притворно испугался я. – Мата Хари в мужском обличье?
   – Слушай, Палыч, у него такая харя, что без мата и не скажешь! Нетрадиционный он, ясно тебе?
   «Ревизор». Немая сцена.
   А ревизия взглядов на жизнь никогда не обходится без того, за чем ко мне на самом деле заявился Ветров.
   – Слушай, Серег, держи стольник, сбегай в гастроном, будь другом… Только не к Машке, понял? От ее варева потом котелок течет. А я пока в холодильник загляну на предмет пожрать, ага?
   Чистил я селедку и думал думу горькую. Если уж слова «мужская дружба» стало возможно истолковать вкривь и вкось, значит, неладно что-то на этом жестком диске, подпираемом тремя слонами…

   Любка
   Помню, во времена моего золотого детства, сиречь в застойно-перестроечные восьмидесятые, милое и наивное наше телевидение любило показывать научно-популярные передачки для детишек младшего школьного и старшего предпенсионного возраста. В этих передачках все кому не лень мечтали вслух о науке, технике, человеке XXI века.
   Вопреки даже самым скромным прогнозам, рубеж многострадального XX и столь трепетно ожидаемого счастливого XXI знаменовался коллективным преодолением очередной ступеньки лестницы, ведущей от человека к обезьяне.
   М-да, регресс налицо. Регресс на лицах…
   И весь наш быт, не говоря уж о бытии, – нищета, слегка прикрытая китайской самоклеящейся пленкой и кружевными салфеточками домашней выработки.
   Спро́сите, с чего это я нынче такая злая? Да с пустяка по сравнению с вселенскими траблами. Просто шла сегодня мимо родной школы, шла прогулочным шагом – и наблюдала.
   В школьном дворе выгуливалась группа продленного дня, деточки-детишечки лет по восемь-девять. Пожилая воспитательница устало прислонилась к военно-спортивному снаряду не совсем понятного назначения («Наследие милитаристского прошлого!» – не преминул бы заметить соседушка дядя Руся, правозащитник местного разлива). Жмурясь от яркого, как будто бы все еще летнего солнышка, воспитательница вполглаза наблюдала за детишками. Видеть-то она их видела, профессиональная тренировка, судя по моему папаше, дорогого стоит… а вот слышала ли? Допускаю, что слышала, но не считала нужным вмешиваться в экспрессивную беседу с использованием ненормативной лексики. Дети под присмотром – чего ж еще? Мне же (с непривычки, должно быть) резанули слух ругательства, слетающие с невинных детских уст.
   На ступеньках школы прохлаждались, покуривая и похохатывая, переростки обоего пола, вели исполненные изящества светские беседы о приятном и очень приятном времяпрепровождении «только для взрослых» – как в любимом реалити-шоу. Смачно сплевывали на крылечко с таким видом, будто бы совершали нечто очень значительное.
   У меня крутилось на языке замечание (эх, педагогическая наследственность, чтоб ее!), но воображение вовремя услужливо подсунуло мне яркую картинку: молодая еще тетка, всего-то на десяток лет старше сих барышень и вьюношей, непривлекательной мышастой наружности, особенно для людей столь требовательного возраста, резко тормозит возле школы и начинает с жаром проповедовать чистоту нравов и окружающего пространства. То есть – тормозит реально и ну очень конкретно.
   Кирпичный заборчик, отделяющий школьные владения от владений детского садика, был (благо – все-таки со стороны школы) украшен замысловатыми граффити, в хитросплетениях которых угадывалось стилизованное изображение табуированных человеческих органов габаритами полметра на метр. То ли мудрые наставники не разобрались в этом символизме, то ли замучились замазывать, да и бюджет школьный не есть величина бесконечная…
   Дотопала до трамвайной остановки. Погодка – загляденье. Бабье лето во всей красе. Настроение – близкое к апокалипсическому. В трамвае какой-то мужичок средних лет и алкоголической наружности, пользуясь естественным покачиванием вагона и противоестественной теснотой в салоне, прижался ко мне со спины и начал недвусмысленно тереться о мои, пардон, ягодицы. Сначала я подумала, что мне показалось – впечатления сегодняшнего дня достигли критической ниже нуля отметки. Я отстранилась, насколько это было возможно – и полминуты спустя снова ощутила зловонное дыхание и скотские телодвижения моего спутника – к счастью, не по жизни. Блин, осеннее обострение, что ли? Ценою героических усилий мне удалось протиснуться еще немного вперед; люди глядели с удивлением, переходящим в возмущение: вроде, не кондуктор, а ломится, как медведь в малинник. И что бы вы думали? Мой вонючий ухажер полез вслед за мною! Я поняла, что выбор у меня, как всегда, небогатый – и сошла на ближайшей остановке. За две остановки от конечной цели моего путешествия. Но это ведь мелочи, правда?
   М-да, при моей-то брезгливости немудрено, что я осталась в девках. Ненавижу уличные приставания, даже рангом выше, типа: «Девушка, прогуляться не желаете?», потому что это либо незатейливая шутка, либо хамство. А я, как-никак, натура артистическая, хоть по мне… гм… не очень заметно.

   Любка
   Да, что-то загостилось в моем внутреннем мире мрачное настроение. И реальность прямо-таки с садистским старанием то и дело подсовывает детальку помрачнее. Вот и сейчас – тщедушное серое тельце на разделительной полосе, то ли кошка, то ли собака…
   Гулко стукнулась в голове мысль – единственная и потому, наверное, более чем странная: сколько ж их гибнет, пушистых, мяучащих и лающих, на дорогах – когда от простой водительской нерасторопности, а когда и из-за откровенной жестокости!
   И все ж таки плодятся они куда шустрее. К счастью…
   Нет, ну просто поражаюсь собственному цинизму! Каких-то пять лет назад слезами горькими умывалась, перечитывая «Белого Бима», не говоря уж про «Муму», это со школьных лет для меня самая жуткая книга, Кинг отдыхает. А десятка полтора лет назад, помнится, неделю страдала, узнав, что милая тетенька Варенька, соседка, которая всегда угощает детишек таким вкусным вареньем (Варень-ка, варень-е…), работает на санэпидстанции Айболитом шиворот-навыворот – по-умному ее должность называется «дератизатор». Одно из первых разочарований… а сколько их еще будет?
   Наверное, известная степень жестокости (известная ли?) – потребность жизни. Тогда резонерство – предохранитель, позволяющий сознанию продолжать работать в нормальном режиме. Ну, с резонерством проблем не возникнет, наследственность у меня более чем солидная… Кстати, а где папенька? Ведь обещал же меня на остановке встречать! Я что, сама этот сумарь с картошкой до дома попру?!

   Палыч
   Наши жилища – чудо инженерной мысли, победа общинного сознания над здравым смыслом и триумф стадности. Мы издревле привыкли жить «на миру». Мы только декларируем конфиденциальность частной жизни, подсознательно же стремимся к идеалу эдакой деревеньки на краю Вселенной, три-четыре двора и колодец, нам нужно знать о соседях всю подноготную. Наши лестничные площадки с тремя-четырьмя квартирами – тот же деревенский сход: мужики выходят покурить, побалакать неторопливо между затяжками о том о сем, бабы сплетничают и грызутся, чья нынче очередь мести порожки… наиважнейший вопрос современности, е-мое! Стены между квартирами избавляют лишь от визуального контакта, но видеть не обязательно – достаточно слышать. Захожу я, допустим, в кухню, а за стенкой – характерный звук… Ага, Серега-люмпен деньжатами разжился, яйца колотит, яичницу то ли омлет готовит…
   Буль-буль-буль… Нет, это не у меня вода через край раковины хлещет. И не заливает меня никто, к счастью. Нинка посуду моет, и только.
   Бум! Бац! Ниче себе! Нинка шкаф уронила? Или таки супруга? Или шкаф на супруга? Судя по обилию ненормативной лексики, последнее ближе всего к истине.
   А еще – спасибо Ксюхе – я знаю наизусть весь репертуар Глюкозы. А благодаря ее братишке Кольке могу цитировать по памяти «Раммштайн». Последнее оказалось ценным приобретением. Можно использовать как шокер для учеников и таким образом максимально быстро и без потери нервных клеток устанавливать тишину и порядок в классе.
   Ну а если совсем честно, то в мире – это понял еще Робинзон Крузо – нет ничего значительнее и милее частокола, оберегающего твой покой.
   Кажется, я становлюсь мизантропом. Скоро на улицу выходить будет тяж… Любка!!! Я ж ее встретить должен!
   Ых! Чому я не сокил, чому не летаю?!

   Палыч
   Длинная, как пищеварительная система гротесковой змеи, комната. Грязно-голубые стены, пергаментно-желтые от старости розетки и выключатели, тканевая финтифлюшка на карнизе под самым потолком, прикидывающаяся шторкой. Этих примет вполне достаточно, чтобы признать казенный дом. А если добавить в интерьер восемь скрипящих и громыхающих панцирных коек и допотопный холодильник, который при включении и выключении подпрыгивает на месте с глухим «тыдых-тых», становится ясно, что речь идет о больничной палате.
   Только сейчас, лежа в палате № 6 (о, ирония судьбы!) кардиологического отделения, я задумался о том, насколько издевательски звучит слово «палата» по отношению к столь малопривлекательному помещению. Моему томящемуся в отсутствии впечатлений воображению представилась сказочно прекрасная палата белокаменная. Ну а в ней, как вы правильно догадались, – стол, ломящийся от яств. И восседают за тем столом не собутыльники, но собеседники…
   Пресная еда под минералку, пресные разговоры под минералку. Да и собеседники… Удивительное дело, я в палате самый старший, полшажка сделал в сторону шестого десятка. Витьку, надорвавшему физическое и душевное здоровье на уборке богатого дачного урожая горемыке, еще нет пятидесяти, а младшему нашему, Игоряше, едва сравнялось девятнадцать. «Бедный мальчик!» – воскликнет случайный посетитель (наверное, все-таки посетительница) в лучших традициях гуманистической русской литературы. Бедный мальчик! – продолжу я патетически. – Он едва не угодил в Вооруженные Силы с осенним призывом, но у его мамы оказалось достаточно связей и денег, чтобы водворить сына в палату № 6 кардиологического отделения городской больницы «скорой помощи» имени… правильно догадались, наркома Семашко. Бедный мальчик – самый счастливый из нас. Мама кормит его как на убой, а большеглазая девчоночка Женечка тайком таскает ему пиво. Делиться мама Игоряшу не научила. И надежды, что его научит этому армия, похоже, никакой. Мои воспитательные мероприятия успеха не возымели. М-да, наверное, так и приходит старость: понимаешь, что твои настоящие профессиональные успехи позади – как, впрочем, и все остальные – и со зла начинаешь ворчать на молодежь.
   Под кашу и минералку не сварганишь разговора о чем-нибудь приятном, ну, например, о футболе, поэтому если и говорим, то о политике. Очень похоже на то, как в пионерлагере пацанва изводит и радует друг друга страшилками. «В одной стране жил-был народ. И вот как-то страшный-страшный голос объявляет ему по радио, что по стране бродит Полный Песец, голодный и жуткий. Надо прятаться, а куда ж спрячешься, если Песец уже в твоем городе… на твоей улице… уже по лестнице поднимается… уже в квартиру ломится…»
   Спится после таких разговоров как-то не очень. Надо будет Любке сказать, чтобы завтра мой радиоприемник принесла. Пусть, по крайней мере, страшные истории перемежаются легкой музыкой.

   Любка
   Нет, все-таки из всех видов хандры самый изматывающий – это чувство одиночества.
   О чем, казалось бы, нам разговаривать – мне и папеньке? Допускаю – чисто гипотетически – что есть такие единомышленники, у которых темы для разговоров просто не могут иссякнуть. Это если у людей общие устремления и так далее, и тому подобное. В нашем же случае сперва надо определиться, а куда же мы, собственно говоря, стремимся? Проголодавшись, ясное дело, – к холодильнику. Захотев спать – в кровать. Утром – на работу… впрочем, это уже не стремление, это категорический императив, перешедший в стадию безусловных рефлексов. Эх, было время, когда я, обсмотревшись исполненных производственной романтики фильмов, мечтала о работе-призвании. Моя трижды любимая самым нецензурным образом контора, оптово-рознично торгующая ширпотребом китайского происхождения, выхолостила всякую романтику раз и навсегда. Это полбеды. Не так уж тяжело терять то, чем ты обладал только в мечтах. Папеньке куда хуже. У него она была, работа-призвание. И в том, что призвание выродилось… не в рутину даже, а в пародию на самое себя, его вины нет. Он и так слишком долго продержался на подгнившем плоту романтизма без всякой надежды на спасение. «Никто не снарядит спасательную экспедицию, потому что тебя самого давно уже списали со счетов». Так он однажды сказал. Вот такая нашлась тема для разговора. Но их все меньше и меньше. Не то что с каждым годом – наверное, с каждым днем. Пока я училась, в наших разговорах, вполне логично, преобладала тема путешествия за знаниями. Правда, она с таким постоянством сворачивала на рельсы критики, что наскучила до скрежета зубовного. Зверски хотелось позитива. Ага, щаз! Ну а когда у меня началась пресловутая трудовая биография, последние темы для разговора сдохли, как зимние мухи. Нет, первые пару недель мы, конечно, пообсуждали моих коллег, поразмышляли об экономической интервенции самого производительного производителя на земном шаре. К третьей неделе выдохлись. Теперь наши диалоги все больше напоминали типичную встречу двух американских киношных героев: «Ну ты как?» «Все ОК».
   Вот и в тот день, когда у отца приключился сердечный приступ, все было ОК. Настолько же ОК, насколько и всегда. От этого ОК и инфаркты приключаются, и с ума, бывает, люди сходят. И совсем не обязательно, чтобы произошло что-то из ряда вон выходящее. Отец говорит: «Все было, как всегда». И я ему верю. Накопившееся «как всегда» – груз, который не каждому атланту под силу.
   И вот теперь я одна уже не в четырех стенах, а в восьми. Если же посчитать еще стены кухни, санузла и коридора, то получается столько, что взвыть впору.
   Общие темы. Ишь чего захотела! Сидишь теперь в тишине и горько размышляешь о том, что источником любого живого звука в этих до ужаса многочисленных стенах можешь быть только ты. Еще немного – и начнешь чувствовать себя последним человеком во вселенной. Так, наверное, и сходят с ума… Ну вот, опять я о том же. Из всех возможных мероприятий по борьбе с тишиной почему-то приходит на ум только одно – включить телевизор. Но вот именно этого и не хочется. А подруги… Кто, спрашивается, в одиннадцатом часу вечера захочет поработать скорой психологической помощью?
   Собаку, что ли, завести?

   Любка
   Не люблю сентябри-октябри. Ноябрь, строгое предзимье, предчувствие зимней радости, – другое дело. Да и вообще, я из тех, кто дождь любит больше, чем солнце, желтому цвету предпочитает черный, а золоту серебро.
   Предчувствие радости… Иногда это предчувствие куда значительнее, нежели сама радость.
   Дождик накрапывает, а я иду себе, гуляю. И не потому, что не хочется оставаться в пустой квартире. Точнее, не только поэтому. Отпуск у меня. И дело очень кстати подвернулось – Насте вынь да положь потребовалась книжка по вязанию. Я-то не из рукодельниц, а вот мамина завалялась в книжном шкафу, Настька ее видела не раз и не два, а тут вдруг: «Очень надо, хочешь, я на такси приеду?» «Теперь я понимаю, почему про блондинок анекдоты ходят, – огрызнулась я. – Сиди дома, сама привезу».
   От Настиного дома до троллейбусной остановки – десять шагов, это если на десятисантиметровых шпильках. В кроссовках, подозреваю, в два раза меньше. Но я сегодня нацепила шпильки. И мне вдруг захотелось (что я там говорила про блондинок?) на этих пресловутых шпильках прогуляться под дождичком да по бездорожью, и я, вместо того, чтобы идти прямехонько к остановке, свернула в безлюдный переулок.
   Спешу разочаровать любителей Стивена Кинга и поклонников Фредди Крюгера с Ганнибалом Лектором: маньяки у нас не водятся. Был один, да и тот на поверку оказался допившимся до белочки сантехником, возжелавшим совершить какое-нибудь доброе дело на пользу человечеству. Этой идеей он и пугал до икоты гуляющих старушек и детишек, пока однажды не нарвался на дембеля-десантника. В боевик ужастик так и не превратился: у новых знакомых оказались родственные интересы, и дружеские отношения были окончательно оформлены в ближайшем пивбаре. Если что-то из всего этого и получилось, так криминальная драма: досталось участковому, ситуацию разруливал наряд.
   Так что если кого и приходится опасаться одинокой даме дождливым осенним вечером, так это взбесившихся собак и укуренных нариков. Первое – редкость, второе – не то чтобы совсем, но и не то чтобы очень. Одним словом, степень риска допустимая.
   Иду себе вдоль какого-то длинного забора и каких-то длинных строений явно народнохозяйственного назначения. Иду, протыкая шпильками размягчившийся грунт, бурчу под нос нецензурное. Одним словом, получаю удовольствие, сдобренное капелькой адреналина. И вдруг…
   Нет, увы, ни сияющего огнями НЛО, ни блещущего сквозь мрак эльфийского костра. То есть ни фантастики, ни фэнтези, один только реализм. Но КАКОЙ реализм! Подсвеченная розоватым табличка-указатель с витиеватой золоченой надписью «Центр развлечений «Трианон», дорога (в галогенном свете ничем не уступающая сказочной, ну, той, из желтого кирпича), а дальше – сияющий и блещущий трехэтажный барак, выполненный в архитектурном стиле «брежневский модерн». Сэкономили на аренде… а табличка – шикарная, ей-ей!
   Весь оставшийся отрезок пути я размышляла о том, как далеко может завести любовь к звучным именам. И дело даже не в расхожем «как вы яхту назовете», а в искажении сущности – по непониманию, по глупости. Вон, раньше: если написано на здании «Гастроном», то гастроном и есть. Ну или в угоду абстрактно-эстетическому мышлению могли «Радугой» назвать или там «Березкой». А теперь? Магазин «Элегант» – полуподвальное помещение, где торгуют китайским шмотьем. А рядом «Для Вас» – сэконд-хэнд.
   На днях зашли с Настькой в бутик. Стенограмма:
   – Ой, какая кофточка!
   – Уй, е!
   – Люб, это у меня в глазах троится или там правда три нуля? Да я точно такую же за четыре сотни на рынке видела!
   – А ты видела, куда заходила?
   – Да ну их, если на полшага ближе к центру, так уже цену ломят…
   – Не-е-е…
   Вывожу Настьку на улицу, тычу указующим перстом в вывеску, на которой васильковым по нежно-голубому начертано «Фобос»… Не хватает только магазина декоративной косметики «Деймос». А что вы хотите в стране, где даже шоколадный батончик – и тот «Марс»?
   Креатив, однако! Кстати, у нас недавно этим модным словечком парикмахерскую назвали, так соседка баба Рита туда идти побоялась. И я ее понимаю…
   Баба Рита, кстати, работает уборщицей в компании (ввиду малости оной правильнее будет именовать просто компашкой), занимающейся наружной рекламой. Так что, думаю, скоро слово «креатив» перестанет вызывать у нее священный ужас. И, заходя со шваброй в санузел, она будет зычно ругаться: «Эк сколько мимо унитаза на-креативили!»
   Впрочем, не все так плохо. Бар, возникший на месте детского магазина, хорошо назвали, честно. «Три поросенка».

   Палыч
   В нашей палате, отнюдь не белокаменной, прибыло. И опять же, вновь прибывшего еще нескоро назовут дедом. Бедовый такой мужичок лет сорока пяти, балагур и любитель бородатых анекдотов:
   – Я, – говорит, – дизайнер. – Нет, это не фамилия. Фамилия моя Сидоров, шо у того козла, а дизайнер – это профессия.
   Вежливо посмеялись. С меня даже сплин слетел вместе с остатками сонливости. Видно, при столь малом количестве общения, какое было у меня в последние полторы недели, на качество я скоро начну забивать.
   Сидоров, ко всему прочему, еще и тезкой моим оказался, Пашкой. И так же совсем не по-современному любящим свою работу. Через пару дней мне уже казалось, что о работе дизайнера в частном издательстве я знаю все. Если верить Пашке, с писателем А. и с поэтом Б. он на вась-вась, а с публицистом В. вообще не один литр водки выпил. Среди постоянных Пашкиных клиентов были местный пивной король и колбасный магнат – делал он им этикетки и рекламные буклетики.
   – А вот новые пропуска для работников мэрии без меня, наверное, доделают, – вздыхает Пашка. – Они поначалу хотели, чтобы корочки васильковые были, а я им другое предложил. Не коричневые, нет, а, знаешь, такие, коньячного оттенка, с золотым тиснением…
   – Коньячного, – говорю, – это хорошо. Это электорату понятно. Но желтые были бы лучше по сути.
   – Желтые? – Пашка страдальчески морщит лоб, думает, наверное, как бы потактичнее выразиться о моих дизайнерских способностях.
   – Ага, Паш, желтые, – радостно подтверждаю я. – Желтый билет – оно и откровенно, и законопослушно. Короче, полнейшая гармония формы и содержания.
   Простых смертных тюрьма и больница делают философами. Во что трансформируюсь я, философ, – труднопредставимо и устрашающе.

   Любка
   Папеньку грозятся выписать со дня на день. Я по-прежнему маюсь отпускной тоской. А ее вечерняя модификация – это вообще что-то. Том за томом перечитываю Дюма, пытаясь воскресить то ощущение необычного в обычном, которое посещало меня в детстве. Фигушки! Моя реальность ну никак не хочет производить стыковку с реальностью книжной. Злюсь, плююсь, обижаюсь на Дюма и ухожу к Толкиену. Погружаюсь, но ненадолго. Всплыть меня заставляет мелодичное «динь-динь» над входной дверью. Воображаю: вот открываю я дверь, а передо мной седобородый Гэндальф. Пойдем, говорит, Любка гномикам помогать. И я, вся такая из себя Белоснежка, радостно бросаюсь на помощь гно…
   – Люб, насыпь песочку в сахарницу, – просит тетя Нина. Сахарница размером с двухлитровую банку, тетя Нина – женщина представительная, вот и любит все крупное. – Гости пришли, а песок, как назло… поздно, а до круглосуточного по слякоти бежать ой как не хочется…
   – Теть Нин, тебе сахарного или речной подойдет? – плоско шучу я. И сама же хихикаю, не на шутку, нет. Просто живо представляю себе, что Гэндальф ошибся дверью, и сейчас все эти Балины и Торины доедают последнюю теть Нинину булку.
   Эх, фэнтези, что ли, кропать начать. А что, это тема. Причем неисчерпаемая: собралась толпа и отправилась за семь верст киселя хлебать. Чтобы кто-нибудь кому-нибудь в пути не навалял – так это никакой фантазии не хватит, вот вам и драйв, и этот… как его… экшн. Потом выяснится, что молочную реку Темный Властелин перекрыл плотиной, а кисельные берега основательно изгажены выбросами с химзавода троллей. Вот вам и великая миссия для команды безбашенных смельчаков. И вторая книга. А в третьей…
   Воображение, тпру!.. тпру, я сказала!
   Мой пегасик по кличке Плагиат нетерпеливо переминается с копыта на копыто, готовый сорваться… В полет, в пропасть или просто в истерику – кто ж его, крылатого, знает.
   А если всерьез, знать бы, почему одни замучились придумывать, как получше убить время, а другим времени не хватает просто катастрофически? Мне кажется, это самая большая несправедливость мироустройства. Ну, или хотя бы одна из…

   Палыч
   Дом, милый дом! Ну или как пел мультяшный поросенок: «Как хорошо прийти домой, как приятно это…»
   Мужичков во дворе никого – подмораживает. Наверняка все «в клубе» – в переоборудованном под казино для бедных, но местных подвале.
   И только из окна первого этажа высунулся по пояс, разглядывая окрестности, местный двойник Розенбаума: абсолютно голый череп, темные щетинистые усы, веселые глаза с чертинкой. По паспорту он Чулков Федор Александрович, в просторечии – дядя Федор. Томясь и тоскуя по личной свободе под гнетом волевой супруги, дядя Федор не стал заморачиваться поисками мифического Простоквашина – он, как в студенческой невеселой шутке, просто квасил.
   – Федь, ты чего?
   – Да моя, мать ее за ногу, ключи у меня отобрала. Сиди, говорит, лысый черт, дома с внуками, а я тебе за это вечером пива принесу… Слушай, Палыч, а у тебя нет, а?..
   Прямо-таки сказочный сюжет: выгляни в окошко, дам тебе поллитра. Не в рифму, зато в точку.
   – И Валька в долг не дает… – пожаловался Федя. Выражение лица у него было, как у пожилой проститутки, которой в очередной раз забыли заплатить.
   – Федь, я тебе больше скажу: и я сегодня не настроен. Мне, понимаешь ли, надо срочно о друге человека позаботиться.
   – Собаку завел, что ли?
   – Нет, унитаз надо прочистить, забвается.
   – Деда, а куда Мурке валерьянку наливать, в стаканчик или в блюдечко? – донеслось из Фединой квартиры.
   – В больницу играют, – грустно пояснил деда.
   Да? А я подумал, в царево кружало…
   И как не подумать! В подъезде воняло так, будто бы взорвался выстоявший в мутные годы застоя и смутные годы перестройки, но капитулировавший, наконец, под ударами амортизации самогонный аппарат. Интересно, кто это понес невосполнимую утрату? Нинка или Валентина? Ну уж точно не Виталий Петрович! У него аппарат – всем аппаратам аппарат. Недаром Виталя во время оно трудился на благо военпрома. А самогонный… он же навроде гоголевской птицы-тройки – и нехитрый, вроде бы, снаряд, но как нашу ментальность отражает! Не-ет, в Виталином аппарате я уверен куда больше, чем в своей печени. Приятно сознавать, что все-таки есть в нашем зыбком мире вещи, символизирующие постоянство!
   А зайду-ка я к Виталию Петровичу – он ведь и в сантехнических делах шарит.

   Любка
   Встречает меня сегодня вечерочком возле дома Витька, одноклассничек мой обожаемый.
   – Что-то, – говорит, – ты, Любовь Пална, в последнее время ходишь такая грустная, ну просто как в воду опущенная.
   – А чему, собственно, радоваться? – не отпираюсь, Витька у нас психолог-практик, хоть и трудится слесарем в автомастерской. – Я ж ходячая реклама Аэрофлота, всю жизнь в пролете. И вообще, чего ума пытаешь, лучше анекдот расскажи. Я и посмеюсь… может быть.
   – Грубая ты, Любка.
   – Зато ты у нас, Витя, мягкий, как подушечка для иголок. Так и тянет подколоть.
   С неба на нас робко взирает бледненькая луна, с балкона подозрительно таращится желтушная от электрического света Витькина жена с пушкинским именем Людмила… Что там папаша задвигал про соответствие формы содержанию?
   – Теть Люб, сказку расскажите!
   Это неведомо откуда вынырнули Лилечка и Маргаритка, девчоночки-погодки, внучки Федора Александровича. «Вот уж повадились», – вполголоса ворчу я. Но на самом деле довольна, что греха таить, довольна. Если дошколятам все еще нужны сказки, значит, не все потеряно. Сказки я придумываю буквально на ходу и, начав, никогда не знаю, чем закончу. Может, и вправду в писатели податься? Ага, только кто меня тогда кормить-поить будет!
   – Ну, пойдемте ко мне, у меня чай есть с самым сказочным вареньем.
   – А какое оно, самое сказочное? – спрашивает Лилечка.
   – Что значит какое? Малиновое, конечно!.. Вить, пока.
   – А мне варенья? – напрашивается Витька. Напрашивается на хорошую отповедь. Но я, удивляясь собственному спокойствию, отвечаю:
   – А тебя, Витечка, Люда трендюлями с кремом угостит.
   Папаша смотрит в своей комнате телевизор. Рассаживаю девчонок за столом, наливаю чай, а тем временем уже вовсю фантазирую. Рассказываю про девочку, которая настолько любила чистоту и порядок, что постоянно стирала свои любимые игрушки и вывешивала сушить.
   – И вот, значит, спрашивает Медвежонок у Зайчика: «Что, длинноухий, опять висишь?» «Висю, – грустно вздыхает Зайчик. – Опять у хозяйки, понимаешь ли, большая стирка». «Да когда ж ей надоест? Вон, у тебя у бедного уже вся мордочка полиняла и глаз почти отклеился».
   М-да, настроение сегодня, Витька правильно заметил, не ахти. Вот и сказки соответствующие.
   Девчонки притихли, слушают. А у меня – вот смешно! – уже глаза на мокром месте. Ловлю себя на мысли, что если бы мне два десятка лет тому назад кто-нибудь рассказал такую мрачно-сюрреалистическую сказку, разревелась бы в три ручья! А Лильке с Маргариткой – по барабану.
   Эх, не рано ли я дозрела до «здравствуй племя младое, незнакомое»?

   Палыч
   В русском человеке удивительно гармонично сочетаются честность и хитрость. За это я русского человека и люблю всей душой, честно (без всякой хитрости честно)!
   Наблюдал нынче в трамвае ситуацию: кондукторша подняла монетку в пятьдесят копеек номиналом и – на весь салон: «Граждане, кто часть сдачи потерял?!» Поясняет тихонечко, будто стыдясь: «Не могу видеть, как деньги на полу валяются». И опускает монетку в свою сумочку. А в глазах – огонек, лисий такой. Будь это не копейки, а рубли в таком же количестве, кто знает, кинула бы клич?.. Нет, это я не в упрек. Так, любопытная сценка быта и нравов.
   А вот у супруги моей (бывшей), русской женщины именем Нина Федоровна, напрочь отсутствовала что честность, что хитрость. Опять же не упрек. Нина свет Федоровна – золотая женщина. Только вот в долгом семейном житье-бытье с дражайшей моей супругой (бывшей, бывшей!) я обрел стойкое ощущение, что, придя в роскошный ресторан, поглощаю деликатесное кушанье, блаженствую, но… вдруг понимаю, что в кушанье забыли добавить какой-то ингридиентик… не то чтобы самый важный, но все ж таки чувствуется его отсутствие. М-да… Поражаюсь, как житейские ситуации порою высвечивают что-то такое… на уровне менталитета.
   Ну вот, опять на любимого конька! И ладно, обобщения – признак зрелого интеллекта. Либо, как сказала бы язва Любка, когда уже совсем «того», поворот в сторону желтого дома.
   Поворот. На горизонте, не то чтобы вдалеке, маячит школа. Мое жизненное предназначение.

   Палыч
   В школе (почему-то никогда язык не поворачивается сказать «на работе») меня ждали перемены: в моем кабинете доломались те два стула, которые, по уму и по совести, надо было списывать еще в прошлом учебном году, и меня назначили руководителем кружка по изучению истории родного края. Кружковая работа – пунктик нашей Анжелики Витальевны. Создание каких только кружков она не инициировала! Прямо как в старом добром стишке: «Драмкружок, кружок по фото, мне еще и петь охота, и за кружок по рисованью тоже все голосовали». Разве что в данном случае инициатива шла сверху. А ей противостояла инертная учительско-ученическая масса. «Противостояла» – не то слово… но есть ведь и пассивные формы протеста!
   Первым пал в неравной борьбе – за отсутствием энтузиазма и выхода к воде – военно-морской кружок; дольше всех продержалась на плаву секция рукопашного боя, не иначе как более прочих отвечающая чаяниям народных масс. На этот раз сломался инструктор, узнав, что двое его ребят с компанией участвовали в избиении подростка, который с кем-то там не поладил…
   И вот опять… здравствуй, школа, Новый год! Научи, Пал Палыч, наших детишек родной край любить. А мы тебе рублей триста из надтарифного накинем… Анжелика Витальевна, миленькая, хотите, я вам пятьсот ежемесячно отстегивать буду, только не надо, а? Есть ведь у нас еще Наташенька, ей самое то… Наташенька в декрет уходит? А ее часы? Нам с Валентиной Иванной поровну? (Тихо паникую). Помилуйте, это ж почти двойная нагруз… Директор решил? Ну, ладно, моя безвременная кончина будет на его совести! А памятник – так и вообще за ваш счет!
   Директор и Анжелика Витальевна – наши моторчики. А школа, стало быть, двухмоторный самолет. И летит наш самолет в тумане «на честном слове и на одном крыле». А наш аэродром – где-то на задворках цивилизации.
   Граждане пассажиры, полет проходит нормально!
   …Один фиг – парашютов нет даже у пилотов.

   Любка
   Накануне новогоднего огонька мы традиционно работаем без огонька, хотя спиртное и закуска надежно припрятаны у шефа в кабинете. Но одно только осознание того, что ОНИ ЕСТЬ наполняет наше бытие особым содержанием и делает все иные разговоры, кроме как о предстоящем празднике, вялыми и бессодержательными.
   В час дня дружно появляются, как двое из ларца, Василий Алексеич и Сан Саныч. А раз прибыли оба наших свадебных генерала, работы уже не будет. В принципе, достаточно даже одного из них, чтобы дезорганизовать работу не то что накануне праздника, а даже в самые суровые будни.
   Василий Алексеич работает в администрации. Кем именно, я не знаю, но шеф неизменно говорит о нем как о чрезвычайно полезном человеке. Впрочем, в обхождении наш Чрезвычайно Полезный прост и выпить не дурак. Ну и при этом (редкое и поэтому тем более драгоценное сочетание!) не халявщик, всегда приходит с пакетиком, издающим ласковое «динь-динь». Специально для Василия Алексеича шеф держит гитару, потому что после третьей гость неизменно предлагает спеть. Начинает всегда с одной и той же «Я с детства жил в трущобах городских», исполняемой на манер «По приютам я долго скитался». Плачет даже герань на подоконнике. Потом русские народные чередуются со шлягерами восьмидесятых, а на посошок – блатной шансон… Вы никогда не задумывались, откуда у наших чиновников такая любовь к блатному шансону?
   Что я там говорила про свадебных генералов? Так вот, Василия Алексеича за глаза и в глаза именуют Генералом. Сильно сомневаюсь, что его должность соответствует генеральской, но фигура – безусловно. Генерал в дверь не может пройти, не наклонившись.
   Деловой партнер шефа Сан Саныч – антипод Генерала, обладатель колоритной внешности опустившегося на самое дно жизни Деда Мороза: кругленький, вислощекий, с гривой изжелта-седых волос, бороду заменяет многодневная щетина… Как-то не согласуется с образом бизнесмена (точнее – никак не согласуется), но… любимая одежка Сан Саныча – растянутый свитер, который моль попробовала – и поперхнулась, так он провонял табаком. Наши тетки, которым, как известно, палец в рот не клади, прозвали Сан Саныча Купидоном. Почему? Это мне стало ясно на первой же коллективной пьянке-гулянке, гордо именуемой корпоративом. Сан Саныч имел замечательную привычку после первой же рюмашки начинать шарить потными лапками под столом в надежде как бы случайно найти дамскую коленку. Надо ли говорить, что он ловко подгадывал, чтобы и справа, и слева от него сидели женщины, да помоложе? После третьей, когда шли танцевать, его руки, сколь возможно грациозно, проникали под кофточку партнерши. Что случалось после шестой, седьмой, восьмой – понятия не имею, до этого момента я, к счастью, никогда не досиживаюсь.
   Сегодня мне повезло: мои соседи, соответственно справа и слева, бухгалтерша Анна Михайловна, давным-давно задавшаяся целью меня откормить и то и дело подкладывающая мне то оливьешки, то селедочки под шубой, и молчаливый спец по компам Димка.
   Ни до блатного шансона, ни до танцев ни один из нас троих не досидел. Сначала, извинившись, ушла Анна Михайловна – внучку надо из садика забирать, у молодых нынче тоже новогодние огоньки. Потом, когда наши мужички-экстремалы решили залакировать коньяком водку, которой часом ранее залакировали шампанское, я решила, что пора растворяться, пока не растворили чем-нибудь мой желудок. Скорбно заметила: вина купили явно меньше, чем в прошлый раз… эгоистически мало! Пить больше нечего, кушать больше не хочется… вот и хит всех времен и народов о судьбе простого парня из трущоб во второй раз зазвучал.
   – Я, наверное, пойду, а то к нам маршрутки вечером плохо ходят…
   – Любочка, мы вам такси вызовем, – галантно заверил Купидон.
   – В такси меня укачивает, – бодро соврала я, пролезая мимо Купидона. Он-таки исхитрился ущипнуть, ну да фиг с ним, от вас, Любовь Пална, не убудет.
   – Люб, я провожу, – дернулся следом Димка.
   – Спасибо, Дим, выход я как-нибудь найду, не впервой.
   – Не, я не до выхода. До дома…
   Интересный поворот сюжета!
   – А как же вкусный коньяк от щедрот Генерала? – напомнила я, хотя что-то на уровне интуиции подсказывало: не отстанет. Ну и глупо. На его месте, выбирая между Любкой и коньяком, я выбрала бы коньяк.

   Палыч
   Того, кто наступил на грабли, я пожалею. Наступил вторично – посочувствую. В третий раз – удивлюсь: короткая же у человека память! В четвертый, в пятый, в шестой… это, простите, уже мазохизм, причем хронический.
   Мы привычно прикрываем обычный мазохизм умными словечками «политкорректность», «толерантность»… И несть им числа!
   «Интернационализм», «свобода совести» – слова жесткие и честные. Кромку грани кристалла не скругляют, она острая, потому что так – правильно и красиво.
   А вот новомодные эти словечки мутные, в них таится предательское двоедушие. Терпи, улыбайся искусственной улыбкой американского коммивояжера, изображай то, что положено, а что ты при этом думаешь – дело твое.
   Не БЫТЬ, а КАЗАТЬСЯ – срамной лозунг нашего времени.
   Так к чему я это? А к тому, что 14 февраля (ага, в день всех влюбленных) грядут выборы. Очередные. На этот раз – в облсовет. Эх, выборы, потеха для элетро… электо… тьфу ты, для избирателей. По телику, по местным каналам, – реалити-шоу «Выбери меня, выбери меня, будешь пить три ночи и два дня!» и вести с предвыборных полей и огородов, исключительно оптимистические, свидетельствующие о том, что сезон окучивания избирателей успешно подходит к концу.
   На трамвайной остановке – доперестроечная, чудом уцелевшая в демократических бурях, разве что покосившаяся, доска объявлений. На ней – плакат с благообразной физиономией будущего избранника, лапки кротко сложены, прикрывая двойной подбородок; вся композиция должна символизировать думу о судьбах Родины. А в глазах – все те же вызов и нетерпение. Хищник, прикинувшийся ягненком.
   В трамвае – яркие афишки менее примелькавшегося политика, из числа тех, что как будто бы сошли с конвейера. На гладеньких, сытеньких личиках ребят с конвейера – одно на всех заученно многозначительное выражение. И не поймешь, не прочитав подпись, один и тот же человек на всех трех афишках или же трое, но с одним на троих лицом. На первой – эдакая голова профессора Доуэля в пространстве мегаполиса. На второй голова пришита к телу, а все вместе окружено бабульками в трогательных платочках. На третьей вместо бабушек – зеленые насаждения. Каждое изображение подписано соответствующим слоганом. Бла-алепие…
   А справедливость… Справедливость что половая тряпка, вывешенная Любкой на балконе для просушки: не слишком чистая, но на просвет небо видно, потому как вытерлась да поистрепалась…
   Только что нашел в своем почтовом ящике приглашение на выборы. Глазам своим не поверил: валентинка! И слоган: «На выборы – с любовью!» Не, с Любовью точно не получится, Любка на выборах всего-то один раз и была, просто из женского любопытства.
   А вообще-то я… шалею! Представляю себе: встречаются чиновники в коридорах и санузлах власти и беседуют: «Тебя, Петя, по расчету выбирали?» «Ну что ты, такого, как я – только по любви!» М-да, зря я, наверное, слоган обругал.

   Любка
   Уж не знаю, каких впечатлений поднахватался папенька на избирательном участке… и отсутствовал, вроде, недолго. Но вернулся уже принявши на грудь и с порога принялся ораторствовать:
   – Я утверждал и буду утверждать: нашим фантасмагорическим настоящим мы в значительной мере обязаны тому интеллигентствующему быдлу, которое, изнывая от сладостных предчувствий, вещало нам – просто быдлу – о розовом колбасно-сосисочном рае.
   Был, помнится, у Горького, в пьесе «На дне» такой персонаж, Сатин. Если бы не разница во времени, я бы с кем угодно поспорила, что прообразом Сатина был мой папаша!
   Вообще-то, впечатлений от выборов ему традиционно хватало на день-два, не больше, но на этот раз его переклинило не на шутку.
   За время предвыборной кампании он собрал целую коллекцию самоклеящихся листовок, красивых таких, глянцевых. А когда я во время уборки попыталась выбросить этот хлам, не на шутку рассердился. Нет, ну иногда мой продвинутый папаша уподобляется папуасу!
   В тот же день он любовно оклеил агитационным мусором внутреннюю сторону двери сортира. И потом не менее полугода, прежде чем отправиться с газеткой в местечко уединенных размышлений, повторял: «Пойду-ка волеизъявлюсь!»

   Любка
   И снова я иду дорожке мимо моей родной школы.
   На земле – каша из вчерашнего снега и позавчерашней грязи. В голове – не намного лучше, но есть хотя бы одна нераскисшая мысль: хочется домой, где, как говорится в рекламе, сухо и комфортно. Какого черта я сразу же не отправилась прямиком домой?
   В февральском небе, таком ярком, какое не снилось даже художнику Грабарю, висит на едва заметной проволоке, протянутой меж двух столбов, убогонький жестяной самолетик. Маленькое рыжевато-коричневое пятнышко на безупречной лазури. Когда-то на уроках начальной военной подготовки мальчишки стреляли по этому самолетику. Мишень, отслужившая свой срок и забытая, настолько никому не нужная, что ее даже не потрудились снять. Но я почему-то люблю этот самолетик. Проходя мимо, киваю ему, как старому приятелю.
   Вспоминается: этой вот дорогой Лешка, первая любовь моя, первое разочарование, провожал домой свою подружку Катьку, а я шла по параллельной и бросала на них украдкой ревнивые взгляды. Разумеется, и Лешка, и Катька обо всем догадывались… да что догадывались – знали. Думаю, моя ревность доставляла им истинное удовольствие. А мне, маленькой и глупой, казалось тогда, что мои мучения будут длиться вечно, как адское наказание нераскаявшемуся грешнику. Но вот прошло десять лет, и из них не меньше девяти – без каких бы то ни было мыслей о Лешке. Даже странно: все было таким…. Ну, настоящим, что ли… или только казалось? – да кто теперь разберет! А рассеялось в одночасье, утратило, как выразился бы мой заумный папаша, эмоциональную значимость.
   А что в жизни вообще – настоящее?
   Для маленькой девочки любая сказка – реальность. Для взрослого даже деньги, которые он держит в руках, – вода. Неравноценная замена!
   В душе я так, наверное, и осталась маленькой девочкой, которой просто необходимо одобрение окружающих. Если меня не одобряют, я могу обидеться до слез. Жаль только, что у этой маленькой девочки разум и претензии взрослой женщины. Женщины, привыкшей сомневаться во всем. Во всем. Едва узнав о повышении зарплаты, я начинаю прикидывать, чем еще загрузят, и так уже восьмидневная рабочая неделя. Едва услышав комплимент, я начинаю соображать, что потребуют взамен. А хочется, чтобы ценили, а хочется, чтобы любили, хочется до слез! Трудно душе маленькой девочки ужиться с разумом взрослой женщины…
   А может быть, и ценят, а может быть, и любят, но я, по привычке, сомневаюсь?
   А может, просто пора смириться с тем, что люди друг другу пофигу, и жить, основываясь на взаимных интересах? Но – не получается. Жизнь таких, как я, – несбыточные мечты и наивные иллюзии, прикрытые от нескромных взоров практичных мещан фиговым листочком цинизма.
   А может я – такой же вот жестяной самолетик?
   Или романтизирую? А на самом деле попросту хочу того же, чего и все другие.
   Вот убеждаю себя, что уже не боюсь остаться одна. Поначалу боялась, да… нет! С самого начала другого боялась – любовь свою не найти. Думала – это потеря себя. Вот и имя у меня все такое символичное – Любовь. Грустная получилась ирония, да?
   А ведь на поверку получается, что еще страшнее найти эту самую любовь. Такую, например, как у бывшей одноклассницы Жанки. На первый взгляд – успешный молодой мужчина, на второй – чмо с претензиями, а уж на третий… И трудно поверить, что совсем недавно он всем казался сказочным принцем. Ага, принцуля сказочного королевства Похмелон! Недаром, все-таки, говорили наши прапрабабушки – любовь зла, полюбишь и козла.
   Я же пытаюсь свести свою жизнь просто к «Любовь зла». Ну, вроде как, про меня это. Вот и Витька нет-нет да скажет: «Злая ты, Любовь Пална»… Папенька до сих пор считает, что в лице Витьки я упустила свой шанс. Не озвучивает, но думает. А я до сих пор не знаю. Хотя завидую. И Людке его, хотя они с Витькой живут-собачатся. И Насте, у которой с супругом, как она сама уверяет, исключительно договорные отношения… но ведь не без кокетства уверяет!
   Любовь зла. Зла, кажется, на весь мир.
   И в особенности – вот удивительно – на Димку, на наши отформатированные свидания. Казалось бы, старая дева должна всеми конечностями уцепиться за положительного, перспективного и т.д. Но – скучно до воя. Намного скучнее, чем наедине с трижды прочитанным романом. А дальнейшая жизнь представляется такой же, как эта вот раскисшая февральская дорога…
   Боже, дай мне выскочить из этой череды бессмысленных дней! Я не прошу счастья, нет.
   Позволь мне просто быть жестяным самолетиком в этой бездумной, безразличной февральской лазури!

   Палыч
   Вечер. В школе тихо и темно. Идет последний урок второй смены. Директор взращен на лозунге «Экономика должна быть экономной», а за годы нахождения в должности научился экономить буквально на всем. Поэтому освещено только фойе. Выхожу на улицу, зачем-то оглядываюсь. Снаружи фойе похоже на витрину магазина… нет, больше – на аквариум, вон и вислоусый полусонный охранник дядя Гриша – вылитый сом, рыба почтенная, флегматического склада, а полнотелая гардеробщица баба Даша в ослепительно желтой кофте с люриксом – золотая рыбка, которой пора на покой. Рыбка, а давай ты прежде моё желание исполнишь, будет, так сказать, дембельский аккорд.
   Чего б такого пожелать-то, а?
   Пива – по́шло, мелочно… и эгоистично по отношению к человечеству. Счастья для всего человечества – слишком абстрактно, что, вообще, такое это ваше счастье? Позволю себе смелую гипотезу, что все войны, включая мировые, происходили ввиду разногласий во взглядах на счастье. Чушь? Ну, чушь. А почему мне нельзя, а? Всякие пальцем деланные историки из пальца же высасывают невероятные подробности событий, известных всем со школьной скамьи, а я единственный раз в жизни не могу свою гипотезу придумать? Итак, нам бы со счастьем разобраться, что же до человечества… С какого, спрашивается, переляку я должен желать счастья нуворишам, бандюкам, маньякам, геям, правозащитникам и прочим миротворцам? Вот то-то же!
   Нет, рыбка, давай без глобальных идей, по-тихому-по-семейному: сделай так, чтобы сколько бы я не выпил вечером, утром не чувствовал бы никаких признаков похмелья. Я, понимаешь ли, рыбка, человек уже немолодой, моё здоровье подорвано грустными понедельниками и радостными пятницами. А мне еще Любку замуж отдавать за этого… за Димика. Если, конечно, Любка не взбрыкнет, а она может, может… Может, пожелать, чтобы у Любки всё устроилось? Не-а, не пожелаю. Потому как даже в результате самого удачного брака однажды можешь оказаться с разбитым корытом на берегу моря… а вдалеке маячат чужие алые паруса.

   Любка
   Здание, в котором наша торгфирма со столь же романтичным, сколь и тривиальным названием «Ассоль» арендует весь первый этаж, было построено в кукурузные годы, даже орнамент карниза напоминает тянущиеся к небу початки. Правда, от лепнины карниза мало что осталось. Здание муниципальное, т.е. капремонт обходит его стороной. Ирония ситуации в том, что второй этаж занимает ЖРЭУ, начальник которого, похоже, озадачен лишь тем, чтобы ближайший контейнер заполнялся лишь мусором не к ночи помянутого ЖРЭУ, всем остальным, в том числе и нам, коммунальный босс грозит всяческими карами в случае несанкционированного сброса мусора… Мусора у ЖРЭУ много, по большей части – бумажного. Контора пишет, бумага терпит, зеленые насаждения страдают… не, ну хоть бы сбор макулатуры, что ли, организовали в пределах учреждения, если уж прямые обязанности пофиг. Вот сегодня (в очередной раз!) буквально в паре шагов от спешащей на работу Любочки фигакнулся кусок карниза размером с генетически модифицированное яблочко. Я с воплем отскочила, резко представив себе, что имела все шансы так никогда и не попасть в офис. А дворник… Был бы он, по славной столичной традиции, таджиком, наверняка философски изрек бы что-то вроде: «Карниз башка упадет – совсем мертвый будешь». Но мы в провинции, и дворник наш – хохол дядя Грицко, по-моему, тайный жовто-блакитник, потому что очень уж не любит, когда его называют Гришей. Поэтому высказался он на общеизвестном русско-украинском диалекте, да так загнул, что, кажись, даже метла покривилась. Всё-таки матерная брань придает сил – я, выйдя из ступора, опрометью кинулась под надежную (хочется верить!) крышу. Интересно, а начальник ЖРЭУ в курсе, что он «бисов сын» и… нет, я девушка приличная, то есть вслух не ругаюсь. Правда, и не леди: как-то наступив в темной Настькиной кухне на балованную кошку Скарлетт, я назвала ее не кошкой, а хвостатой мечтой таксидермиста. Уж не знаю, что там поняла Скарлетт, но от меня до сих пор по углам ныкается, сволочь зеленоглазая.
   Отрицательные эмоции, как говорит мой премудрый папаша, имеют свойство накапливаться. А потом прилетает какой-нибудь кусок карниза и проламывает нафиг плотину твоего терпения. Я нарычала на попытавшегося качать права клиента, обругала Димку, когда у меня комп висанулся, хотя висанулся стопудово по моей вине. Еще бы! Так по клаве колотить! Нет, все-таки вымещать злость на ни в чем не повинных братьях наших неодушевленных – подло. Подлая ты, Любка!
   На обед я не пошла. Как-то, знаете ли, не захотелось лишний раз выходить на улицу. А может быть, просто лень обуяла. Пошарила в столе, раскопала полпачки галетного печенья – хорошая штука, полгода провалялись – и хоть бы что! Ухитрилась разбить свою любимую – мотивчик прямо-таки гайдаровский – голубую чашку. Хорошо еще, у запасливой Анны Михайловны обнаружился литровый эмалированный монстр желтушного цвета. Живем! Иришка вообще на перерыв никогда не ходит, фигуру бережет, питается исключительно творожками и йогуртами… жертва рекламы. Каждый лопал свое, но за общим столом. Корпоративный дух, иначе и не скажешь. Иришка с Анной Михайловной закусили курятинкой с ментоловым вкусом. Я вообще-то, не курю, но за компанию и для снятия стресса – почему бы и нет, тем более еще полперерыва коротать. И тут явился тот, кто умел без проблем скрашивать и более длительные промежутки времени.
   Наш замечательный сосед.
   Его организация занимает верхнюю палубу нашего Ноева ковчега и кормится за счет техобслуживания лифтов. Далеко не всех его коллег я знаю по именам, разве что только в лицо, их порядка трех десятков, но примерно половину от общего количества составляют Сережи, а другую – Саши. Нашего же визави зовут Валерием Петровичем, или попросту дедом Валерой, и он качественно отличается от своих более молодых коллег тем, что модному корпоративному духу предпочитает добротный, советской выделки, коллективизм. Беседовать с ним – одно удовольствие, тем более что он не жмотится на прянички и пирожные к чаю, а по праздникам неизменно приносит нашей дамской компании бутылочку вина и тортик. Должность деда Валеры – инженер по обучению или что-то типа того. Его ученики – дядечки и тетечки, ответственные за эксплуатацию лифтов. Кабинет-класс увешан плакатами в духе «не влезай – убьет», жутковатые такие комиксы для взрослых. Нам дед Валера обычно не надоедает нотациями, он исключительно приятный собеседник, ни капельки не зануда и знает множество сугубо пристойных анекдотов… Но сегодня он тоже, кажется, пребывает не в духе.
   
Купить и читать книгу за 54 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать