Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Нефтяные магнаты. Кто делает мировую политику

   Сегодня мир зависит от нефти: она приводит в движение механизмы международной политики и экономики. Нефть – ключ к пониманию основных событий ХХ века: мировых войн, противостояния СССР и США, теракта 11 сентября и последующих войн, которые США ведут по всему миру. Данная книга тем и ценна, что дает читателю возможность проникнуть за кулисы тех событий и узнать тайны могущественной и безжалостной интернациональной нефтяной мафии, которая делает мировую политику.


Эрик Лоран Нефтяные магнаты: кто делает мировую политику

   Разница между оптимистом и пессимистом заключается в том, что пессимист обычно бывает более информированным.
Клер Бут Люс
   Приношу благодарность:
   Жаку Граверо,
   Шарлю Уржевичу,
   Фабьенне Ле Биан,
   Сяоя Ли,
   Николасу Саркису,
   Антону Бренлеру,
   Кристиану Пари
   и Кларе,
   которая, как всегда, смогла разобрать мой отвратительный почерк.

Предисловие

   31 января 2006 года, в то время как баррель необработанной нефти достиг стоимости 68,25 доллара и его курс поднялся более чем на 18 % с начала года, одиннадцать министров ОПЕК[1], собравшись в Вене, опубликовали краткое коммюнике. Они решили сохранять свое производство на прежнем уровне, несмотря на подъем спроса. Объяснение сохранения статус-кво казалось вполне правдоподобным: возросшая цена на нефть гарантировала им рекордную прибыль.
   На самом деле истина заключалась в прямо противоположном: если члены ОПЕК замораживают производство на прежнем уровне, то только потому, что они более не способны увеличивать свою нефтедобычу, свои ресурсы, сильно переоцененные, быстро начинающие сокращаться; включая и страны Аравийского полуострова – лидеров в производстве нефти на нашей планете.
   Это обстоятельство тщательно скрывается. Страны-производители, нефтяные компании и правительства стран-потребителей – по крайней мере, те, которые были информированы об этом, – предпринимали все усилия, чтобы избежать огласки – из-за того потрясения, которое она могла вызвать в мировой экономике и общественном мнении.
   Этот тайный упадок ОПЕК равным образом касается множества других нефтяных стран. Самое ужасное, что дефицит реальных резервов совпадает с беспрецедентным увеличением потребления нефти. Кажется, у нас нет ни малейших шансов…
   Отныне мы видим последний акт пьесы, «полной шума и ярости». Представление началось почти сто лет тому назад и всегда идет при закрытых дверях. В мире нефти всегда царит атмосфера неясности и дезинформации. Мы часто забываем, что это сырье все еще является ставкой в борьбе за власть – по причине его стратегической роли, невысокой стоимости его добычи и исключительных прибылей, которое оно дает.
   Нефть обеспечила беспрецедентный рост нашего благосостояния; тем не менее потребители нефти никогда не имели и малой доли информации об истинном положении дел в этой области.
   Настоящая книга, которая является плодом более чем тридцатилетних исследований и разнообразных встреч, пытается приподнять завесу над многочисленными секретами, тщательно скрываемыми от публики. Я понял довольно давно, еще в начале 1970-х годов, насколько нефть была средоточием великих конфликтов XX века.
   В 1972 году, а затем в 1974-м, две встречи, о которых я говорю в этой книге, – с одним из руководителей нацистского государства и с бывшим британским премьер-министром, который был когда-то правой рукой Черчилля, – прояснили для меня решающую роль нефти в ходе Второй мировой войны.
   Между прочим, я обнаружил во время первого нефтяного кризиса, 1973 года, что недоверчивый и напуганный Запад, похоже, зашатался, боясь лишиться своей власти и своих привилегий. Страны-производители выглядели победителями – это было заблуждением, столь же кратковременным и безосновательным, как и страх, испытанный Западом. Первая книга, которую я опубликовал в 1975 году, стала результатом встреч с одним из виновников национализации нефтяных промыслов в Ираке, Ливии и Алжире.
   В последующие годы я присутствовал на собраниях ОПЕК, налаживая контакты и встречаясь с главными действующими лицами этой «большой игры» – президентами компаний, биржевиками, руководителями государств, такими как Каддафи, Саддам Хусейн, шах Ирана, который впоследствии спровоцировал свое собственное падение и второй нефтяной кризис, с имамом Хомейни, в то время находившимся в изгнании и жившим в небольшом особнячке в Нофль-ле-Шато.
   Один из моих собеседников выразился весьма образно: «Мир нефти имеет тот же цвет, что и сама эта столь желанная жидкость, – черный, усиливающий самые темные стороны человеческой натуры. Он вызывает вожделение, разжигает страсти, провоцирует предательство и смертельные оскорбления, приводит к наглым махинациям». Со временем я утвердился в верности этих слов.
   Несмотря на то что мы должны приготовиться не только к дороговизне нефти, но также и к ее нехватке, я продолжаю восхищаться неизменностью этих взаимоотношений.
   В начале XX века Иран и Ирак, до того как стать независимыми государствами, были не чем иным, как гигантскими нефтяными концессиями, дающими «исключительные прибыли» (по выражению одного из акционеров того времени). То, что произошло с Ираком в 2003 году – американское военное вторжение, а затем захват контроля над нефтяными промыслами – следовало в русле той же логики.
   Начиная со своего вступления в должность, Буш и Чейни были больше озабочены энергетической безопасностью Соединенных Штатов и ресурсами Ирака, чем угрозой терроризма и той опасностью, которую могла представлять собой «АльКаида». И это является одной из тем данного расследования.
   Февраль 2006 года

1. Миру не нравится смотреть в лицо реальности

   Я обнаружил, что миру не нравится смотреть в лицо реальности, во время первого нефтяного кризиса 1973 года. За несколько дней все, казалось, пошатнулось. В Вене 14 октября произошел срыв переговоров между странами – членами ОПЕК и нефтяными компаниями. 16 октября шесть государств Персидского залива – Саудовская Аравия, Иран, Ирак, Объединенные Арабские Эмираты, Катар и Кувейт – решили в одностороннем порядке поднять цену, «установленную» на сырье[2], увеличив ее с 2 до 3,65 доллара за баррель.
   По прошествии времени такое увеличение кажется ничтожным, но тогда, по принятии решения на встрече в Кувейте, саудовский нефтяной министр шейх Ямани заявил своим коллегам: «Я долго ждал этого момента». За десять дней до этого, в день иудейского праздника Йом Киппур, египетская и сирийская армии напали на еврейское государство, развязав четвертую израильско-арабскую войну.
   17 октября, в то время как сражения становились все ожесточеннее, нефтяные министры арабских стран – членов ОПЕК решили установить эмбарго и высказались за сокращение производства на 5 %. Окончательное коммюнике, изложенное на арабском языке, уточняло, что «это процентное отношение [5 %] будет распространяться на все месяцы, исходя из объема производства нефти в предыдущем месяце, до полного вывода израильтян с арабских территорий, оккупированных в июне 1967 года, и признания законных прав палестинского народа».
   По странной иронии госпожи Истории, оба события произошли одновременно, хотя между ними не было никакой связи. Одностороннее увеличение цены проистекало из длинных и трудных переговоров между странами-производителями и крупными нефтяными компаниями, в то время как эмбарго установили, по словам Генерального секретаря ОПАЕК[3], «единственно для того, чтобы привлечь общественное мнение людей Запада к проблеме Израиля». Это не имело ничего общего с желанием поднять цену на нефть. Но это окажется самым надежным средством поднять цену на еще более высокий уровень.
   19 октября эмбарго начинает действовать. Саудовская Аравия, первая из стран – мировых экспортеров нефти, заявляет о снижении производства своей продукции на 10 % и о прекращении всех поставок Соединенным Штатам и Голландии за их поддержку Израиля. Выбор пал на Нидерланды, возможно, также и потому, что порт в Роттердаме принимал крупные партии нефтяных грузов с Ближнего Востока. То, что танкеры больше не причаливали в голландских портах, позволило усилить давление на Европу.

Нехватки никогда не было

   В течение десятилетий нефть, которой было много и которая стоила дешево, приводила Запад в эйфорию и служила ему анестезирующим средством. Она сделала людей Запада процветающими, но также наглыми и слепыми. К началу Первой мировой войны автомобильный парк планеты насчитывал всего-навсего 2 миллиона легковых и грузовых машин. В середине 1950-х годов количество автомобилей перевалило за 100 миллионов, а к началу действия эмбарго достигло 300 миллионов, из которых 200 миллионов находились в Соединенных Штатах.
   За несколько дней страны – производители нефти, которыми до этих пор, похоже, мало кто не интересовался, взяли в заложники мировую экономику и заставили ее зашататься. По крайней мере, воспоминание об этом надолго осталось у нас в памяти. Воспоминание это ошибочное и в большой степени сфабрикованное.
   Нефтяной кризис 1973 года и его последствия породили чудовищный обман, очень эффективно организованный. Достаточно просто перечислить факты.
   19 октября, в тот самый момент, когда Саудовское королевство и, соответственно, его подданные решают ввести эмбарго, президент Ричард Никсон публично заявляет о предоставлении военной помощи в размере 2,2 миллиарда долларов Израилю. Начиная с 8 октября, через два дня после начала конфликта, глава американского государства дает разрешение самолетам «Эль-Аль», лишенным регистрации, приземляться в Соединенных Штатах, чтобы снабжать еврейское государство боеприпасами. Казалось бы, дальнейшая поддержка, оказанная Израилю, в то время как он возобновил наступательные действия, а соглашение о прекращении огня «так и не было подписано, должна была бы вызвать ярость стран-производителей и побудить их еще больше ужесточить свою позицию. Ничуть не бывало – эмбарго сняли через три месяца после его объявления, причем в таком странном режиме, что никто толком не знал, сколько времени оно длилось, с какой неукоснительностью применялось и почему ему был положен конец.
   Страны-производители не получили от него никакой политической выгоды.
   Я, молодой журналист, был захвачен событиями. Я часто бывал тогда в странах – производителях нефти и в Соединенных Штатах. Меня поразили многие факты, на которые, любопытно отметить, средства массовой информации почти не обращали внимания. Саудовская Аравия, которой следовало бы быть в центре сражения, проявила крайнюю осторожность. Правивший в то время король Фейсал никогда не использовал нефть в качестве политического оружия и присоединился к решению о санкциях с оговорками – только чтобы не оказаться в изоляции. В сентябре 1973 года, за месяц до кризиса, он заявлял, что «простое неодобрение Соединенными Штатами политики и действий Израиля имело бы больше значения и позволило бы выдернуть фитиль из нефтяной бомбы». Это предложение не встретило никакого отклика в Вашингтоне, где никто – ни в Белом доме, ни в Пентагоне, ни в Государственном департаменте – не воспринял всерьез эту просьбу. По мнению шейха Ямани, саудовского нефтяного министра, Генри Киссинджер убедил Никсона, что угрозы, высказанные Фейсалом, не так велики. И, возможно, он был прав.
   Множество нефтяных дельцов признавались мне, что саудовцы никогда не применяли этого эмбарго в буквальном смысле, прибегая к услугам независимых предпринимателей, посредников, чтобы обойти эмбарго и продавать нефть странам, которые теоретически «бойкотировались».
   Истина находится далеко от легенды: в 1973 году не было никакой нехватки нефти!
   Я был потрясен той истерией, которая царила в странах – потребителях нефти. В течение десятилетий цена на баррель, к нашему вящему удовольствию, застыла на уровне 1–2 долларов[4]. Богатые страны достигли беспрецедентных в своей истории достатка и экономического подъема благодаря сырью, которое покупалось по почти символической цене. Но открытие потребителями для себя этого факта породило вовсе непристойную панику.
   Я видел в Соединенных Штатах – как на Восточном побережье, так и в Лос-Анджелесе – вереницы автомобилей, вытянувшихся к действующим заправочным станциям; водители не выключали моторы и кондиционеры, сжигая больше бензина, чем могли залить в емкости. С тех пор американские потребители и стали жить в ужасе перед «пустым баком» и только и думать о том, как его наполнить, хотя до того они ездили почти с пустыми баками. Запасы бензина тают, и Соединенные Штаты, как и Европа, столкнувшиеся с холодной зимой 2005/06 года, сильно повышают спрос на нефть. Тем не менее существует большой излишек нефти, но перед размахом этого спроса он быстро исчезает, оказывая этим сильное давление на цену нефти.
   Потребители, напуганные этой нехваткой и «головокружительной» ценой в 5 долларов за баррель, ждут возврата прежней умеренной цены.

Тщательно скрываемая истина

   Военный кризис 1973 года был похоронным звоном по распроданным остаткам нефти и всемогуществу нефтяных компаний, которые контролировали 80 % мирового экспорта. В самом разгаре эмбарго «семь сестер» – «Эксон», «Шелл», «Тексако», «Мобил», БП, «Шеврон» и «Галф» – получили рекордные прибыли. Например, «Эксон» получил на 80 % барышей больше, чем в предыдущем году. Эти барыши происходят за счет значительной добавочной стоимости, полученной от реализации этими компаниями своих запасов нефти.
   Потребители подозревали эти фирмы в тесных связях со странами-производителями. После десятилетий безраздельного царствования крупные нефтяные объединения видят, что существует сила, способная лишить их выгоды в пользу стран-производителей, которые они в течение долгого времени презирали. Но подозрения потребителей не лишены оснований. За кулисами, в обстановке самой большой секретности, производители и нефтяные заправилы заключили самый невероятный союз: это истина, которая тщательно скрывается даже в настоящее время и которую мы раскроем в последующих главах. Без этого согласия нефтяного «кризиса» никогда бы не было.
   Тот же самый феномен произошел и с ценой на нефть. В конце 1973 года стоимость барреля возросла с 5,20 доллара до 11,65 доллара. Но в противоположность тому, что всегда утверждалось, вовсе не краткое эмбарго, наложенное странами-производителями, привело к увеличению цены в четыре раза. Хотя именно с этих пор урок затвержен, и возможность поднятия цен притягивает их, как магнит.
   Обстановка истерии, страх перед нехваткой нефти, которые царят в индустриальных странах, разжигают курс цен. Потребители ведут себя как избалованные дети и эгоисты, отказываясь смотреть в лицо реальности и усиливая тем самым кризис.
   Восхитительная ситуация! Потребители отвергают любое стеснение своего образа жизни и своего потребления. Ответственные политические деятели Запада бессильны, не способны эффективно действовать и предвидеть будущее. Для того чтобы не потерять популярность, сократив потребление бензина, они решают уменьшить скорость движения на дорогах – единственным результатом будет сокращение на 23 % количества жертв несчастных случаев – и усилить меры, направленные на борьбу с разбазариванием энергии на рабочих местах. Прекрасная иллюстрация, по циничному выражению столпа Четвертой Республики[5] Анри Кейля: «Не существует проблемы настолько сложной, чтобы ее нельзя было решить при помощи отсутствия политического решения».

«Американец, погруженный в нефть»

   Два английских автора, Давенпорт и Кук, делают в 1923 году чрезвычайно справедливое замечание: «Разве американец не живет в некоторой мере погруженным в нефть? Во всяком случае, он и пальцем шевельнуть не может без нее. Один американец из десяти имеет автомобиль, а остальные экономят, чтобы купить себе машину».
   Через пятьдесят лет Соединенные Штаты представляют собой идеальное место для того, чтобы наблюдать за кризисом. В Нью-Йорке, из комнаты моего отеля, окна которой выходят на Центральный парк, я вижу огромную черную пропасть на месте небоскреба, сиявшего огнями, которые освещали Манхэттен. Впервые за время после Второй мировой войны Америка сталкивается с нехваткой горючего. Чрезвычайное положение, введенное 27 ноября Ричардом Никсоном, предусматривающее контроль над ценой, над производством и распределением нефти, производит противоположный эффект и усиливает хаос. В Детройте, крупном индустриальном городе на севере США, где сосредоточены заводы трех гигантов автомобильной промышленности – «Дженерал Моторс», «Форд» и «Крайслер» – царит мрачная атмосфера. Автострада, ведущая из аэропорта Детройта к центру города, не освещается, и единственное огромное светящееся панно, расположенное справа, рассекает тьму, указывая точное количество автомобилей, сошедших сегодня с конвейера. Показатели продаж, естественно, находятся в свободном падении. В течение десятков лет «Дженерал Моторс», главное в мире предприятие, имеющее более 800 000 рабочих по всему миру, символизировало всемогущество транснационального промышленного гиганта, переживая без ущерба для себя кризисы и войны. Тем не менее в эту зиму 1973 года кризис показался глубоким и длительным в глубинах штаба «Дженерал Моторс», находящегося в огромном, массивном и сумрачном небоскребе, установленном в центре города.
   Этот гигант, как и его соперники «Форд» и «Крайслер», воплощает в себе больше, чем просто производство; эти фирмы являются символом американского образа жизни и до этих пор триумфального роста. Но на самом деле это индустрия, которая уже находится в упадке. Начиная с 1948 года, когда была изобретена автоматическая перемена скорости, не было введено ни малейшего новшества, если не считать плотности амортизаторов или цвета покрытия автомобилей. Один ответственный сотрудник «Дженерал Моторс» признался мне, что разница стоимости производства между «шевроле» и «кадиллаком» не превышает 500 долларов. При покупке разница цен двух моделей составляет почти 10 000 долларов. Ситуация, которая, как и все преимущества, не позволяет дерзать и упрочивает консерватизм. Казалось, кризис 1973 года возвестил об исчезновении моделей крупных размеров, требующих много бензина. Короче, конец их мира, но не конец света? Нет, до этого далеко. Крестный путь американского автомобилиста сводится к тому, что в июне 1974 года он платит 55,1 цента за галлон бензина[6], за который годом ранее он должен был уплатить 38,5 цента. Американцы составляют всего лишь 6 % населения планеты, но они потребляют 33 % всей энергии, производимой в мире.

Опек: виновник обнаружен

   Когда 27 ноября 1973 года изнуренный Ричард Никсон выступает по телевидению, припечатывая слова так, что в его краткой речи подчеркивается смысл каждого из них: «Соединенные Штаты окажутся перед лицом самых суровых ограничений, с которыми им когда-либо приходилось сталкиваться – даже во время Второй мировой войны». Эта речь производит впечатление, и очень скоро собрание ответственных лиц называет виновного: ОПЕК, и особенно ее арабские члены.
   Выступая в Сенате, сенатор Дж. У. Фулбрайт, председатель комиссии по иностранным делам, один из самых независимых умов в Конгрессе, заявляет: «В современном мире арабские страны – производители нефти располагают незначительными военными силами. Они похожи на слабых газелей в джунглях, где водятся крупные животные. Мы должны им об этом по-дружески напомнить. Они будут ужасно рисковать, если начнут угрожать экономическому и общественному равновесию великих индустриальных держав, особенно такой, как наша».
   Заявление абсолютно ясное, но страны – производители никогда и не помышляли мериться силой с Западом. У них для этого нет ни желания, ни средств. Тем не менее одна чрезвычайно удачная кампания выявит опасность и покажет, что эти развивающиеся страны могут оказать свое воздействие на нашу независимость и наше процветание.
   В прессе ОПЕК презрительно называют «картелем», диктующим свои законы, и ни один из знатоков дела не берет на себя труд припомнить, что с 1960 года, даты своего образования, и до 1971 года, даты подписания Тегеранского соглашения, ОПЕК никогда не была в состоянии хоть чуть-чуть поднять цены, хотя бы на несколько сантимов. Хуже того, во время этого кризиса цена на нефть, в абсолютной стоимости, не переставала понижаться.
   Затем в памяти возникает ее новое богатство, нефтедоллары, которые дают ей головокружительное могущество. В 1974 году страны ОПЕК загребли 140 миллиардов долларов, из которых 60 миллиардов достались арабским членам этой организации. Мне вспоминается одна статья, напечатанная в британском еженедельнике «Экономист», где объяснялось, сколько минут, часов, дней понадобится «сверх ОПЕКу», чтобы прибрать к рукам ту или иную отрасль мировой экономики. Немногим позже «Л’Экспресс» подчеркивал, что «сверх ОПЕКу» хватит 15,6 года, чтобы приобрести все акционерные общества, котированные на бирже во всем мире; 3,2 года, чтобы купить все золото центральных банков по цене 850 долларов за унцию, 10 лет, чтобы купить Елисейские Поля, и всего лишь 8 минут, чтобы купить Общество Эйфелевой башни.
   Ну, это еще мало реально. Никто не пытается найти другую интерпретацию цифр, которая сумела бы показать финансовое могущество ОПЕК относительно. Так вот, 60 миллиардов долларов равнозначны 14 % национального дохода Японии, всего лишь 18 % казны многонациональных фирм, оцененной в начале 1974 года более чем в 300 миллиардов долларов, 4,3 % национального дохода Соединенных Штатов или, последний пример, около двум третям экспорта ФРГ.
   Но помутнение разума наблюдается не только на Западе. Я вспоминаю одну дискуссию, состоявшуюся в 1974 году в Алжире с нефтяным министром Белайдом Абдессаламом. Безупречный продукт единственной разрешенной в стране партии, плотный мужчина, доктринер, он отстаивал полную индустриализацию своей страны, чтобы получать доходы от нефти, которые, как он мне объяснял, позволят по-иному распределить равновесие в мире. Некоторые ответственные лица в развивающихся странах начинают разрабатывать идею нового мирового экономического порядка, который, согласно Абдессаламу, заставит Запад согласиться с перемещением 25 % своего потенциального производства в страны третьего мира, чтобы избежать нового удара от нефтяного оружия. Речь идет не только о каком-то нереальном проекте, но об уже пройденном этапе. Я спросил его, не будет ли развитие сельского хозяйства более разумным выбором, и он сухо мне ответил: «Нефть обеспечит нам ввоз всего продовольствия».
   Его иранский коллега Амузгар более тонко и реалистично анализирует соотношение сил: «Все очень непрочно». О, еще как! Четырьмя годами позже, в 1978 году, изумленный мир обнаруживает, что сверхфинансы ОПЕКа растаяли, как снег на солнце, из-за инфляции, падения доллара, роста цен на промышленные товары и продукты питания, 90 % которых большинство арабских стран – членов ОПЕК ввозят из-за границы. Таким странам, как Ирак и, конечно же, Алжир, крайне не хватает средств, и, к своему великому стыду, они вынуждены делать займы по высокой цене на международных торгах. Между тем страх исчез, и развитые страны снова двинулись вперед. Они развиваются дальше, с новой верой в то, что этот рост принесет решение всех экономических и общественных проблем, и никто ни на секунду не задумывается о том, что этот рост может достичь какого-то предела или стать источником проблем.

Реванш шаха

   Другой удивительный факт мог пробить брешь во всех общепринятых представлениях, но никто тогда не сделал из него сколько-нибудь разумного вывода. В 1969 году, когда баррель нефти стоил 1 доллар, мировое потребление нефти достигало 45 миллионов баррелей в день. Между 1969 и 1978 годами мировой спрос возрос с 45 до 65 миллионов баррелей в день, что составило рост на 44 % процента практически за десятилетие, хотя цена на нефть выросла в 14 раз.
   Вопреки неоднократным утверждениям экспертов, рост тарифов на нефть не сдерживает ее потребления, но, возможно, по словам американского банкира Мэтью Р. Симмонса, он ведет к тому, что потребители будут, наконец, иметь более четкое представление о реальной ценности продуктов, полученных из нефти, которые они покупают. И снова факт еще замаскирован… или игнорирован.
   В 1975 году шах становится ключевой фигурой в «большой нефтяной игре». Его придворные ему завидуют или запугивают, Запад перед ним угодничает, он вовсю наслаждается вниманием, объектом которого он является, и своим реваншем, одержанным над судьбой. Он полагает, что покончил с прошлым, не замечая того, где именно линия его жизни связана со ставками на нефть.
   Я три раза брал у него интервью. Первая встреча состоялась в 1973 году, в его дворце в Тегеране, неподалеку от города. Я познакомился с придворным этикетом, наблюдая самые раболепные знаки почитания, оказываемые человеку, отец которого, неграмотный командир отряда охраны, состоящей из казаков, в 1921 году захватил власть с благословения англичан, а пятью годами позже и трон. Отныне он был Реза-шах Пехлеви (Повелитель), Царь Царей, Тень Всемогущего, Наместник Бога на земле и Центр Вселенной, а также основатель династии Пехлеви, единственным наследником которой будет его сын Мухаммед.
   Для того чтобы лучше понять психологию этого наследника, следует прочитать проницательное суждение Рышарда Капушинского по поводу одной фотографии: «Всякий, кто вглядится в эту фотографию отца с сыном, сделанную в 1926 году, хорошо все поймет. Отцу сорок восемь лет, а сыну семь. Контраст между ними поразителен во всех отношениях: отец громадный, сильный, он стоит, держа руки на бедрах, вид у него хмурый и решительный, а рядом с ним стоит навытяжку маленький мальчик, еле доходящий ему до пояса, хрупкий, бледный, встревоженный. На нем такая же фуражка, такая же обувь, такая же форма, такой же пояс и то же количество пуговиц – четырнадцать. Отец, которому хочется, чтобы его сын – такой непохожий на него – походил бы на него во всевозможных деталях, придумал эту идентичность в одежде. Сын подчинился этому желанию и, хотя по натуре он слабый и неуверенный в себе, приложит все усилия, чтобы походить на своего деспотичного и безжалостного отца. С тех пор в мальчике будут развиваться и уживаться два естества: одно врожденное, другое привнесенное извне ради его амбиций, чтобы стать повторением своего отца. Кончится это тем, что он полностью подчинится этому своему второму естеству и годы спустя, когда он станет шахом, будет автоматически (а иногда сознательно) копировать поведение своего отца и даже ссылаться, к концу своего царствования, на его авторитет».
   Когда я встретился с шахом, он приближался к концу своего царствования – чего ни один наблюдатель, даже находящийся в самой гуще иранских событий, не мог себе представить.
   В 1974 году монарх был знаком с семью американскими президентами и как тонкий стратег строил безопасность Ирана на приспосабливании к Америке. После отвода британских войск из эмиратов Персидского залива в 1971 году и заключения договора о дружбе между Ираком и Советским Союзом, который предусматривал поставки Багдаду современного вооружения, Ричард Никсон и Генри Киссинджер требуют от шаха: Иран должен стать, согласно американскому требованию, предъявленному столь гордому государю, «жандармом Персидского залива». Саудовская Аравия слишком слаба, а Ирак слишком опасен.
   Во время нашей второй встречи в 1974 году шах долго рассказывает мне о докладе, который он сделал в Гудзоновском институте (центре военной разведки США, славящемся беспристрастностью своих оценок), где предусматривается, что Иран вскоре присоединится к лидирующей группе индустриальных стран и через десять лет станет пятой или шестой державой в мире. Шах выражается только на литературном французском, замолкая на секунду, когда затрудняется подобрать слово, сформулировать мысль. У него печальные глаза, иногда даже меланхолические, длинный нос, осанка нарочито прямая, будто эта выправка может придать ему величия и заставить собеседника забыть об его малом росте. Мы сидим в огромном салоне на внушительной мебели, отделанной золотом. Его сотрудники в молчании стоят поодаль в глубине комнаты.
   Начиная с 1971 года он очень ловко действовал на нефтяном поле, постоянно ратуя за подъем цен, но отнюдь не портя связи со своими американскими союзниками. Он не забывает о том, что первые месторождения, которые обеспечили богатства Западу, были найдены в Персии и что англо-иранский консорциум, который их разрабатывает, покровительствует его стране. Он рассказывает мне о быстрой модернизации Ирана, будто бы ему хочется отомстить прошлому или, по крайней мере, стереть его. Я слушаю его и спрашиваю себя, является ли этот человек фантазером или мечтателем, который прежде всего обращается к самому себе. На самом деле, нефть для него – наихудший подарок. Что-то вроде волшебной палочки, которая позволит, как он верит, исполнить все его желания, подчинит им реальность и поведет его страну усиленным маршем по дороге прогресса. Он говорит мне о завершенных сельскохозяйственных реформах, о правах женщин и о 35 миллионах иранцев, которые вскоре будут жить как обеспеченные европейцы. И он не добавляет, как это делают все добрые мусульмане, «если Аллаху это будет угодно». Тот Иран, который он формирует, является современным и светским государством, которое сумеет возместить свои потери. Население Ирана в своем большинстве глубоко религиозно, почти по-средневековому. И ни один из его мусульманских вельмож не позволит шаху одновременно презреть религию и выступить против обскурантистского духовенства шиитов, самого крупного землевладельца в стране. Духовенства, воплощением которого является аятолла, живущий в изгнании, в Эн-Наджафе, священном городе шиитов в Ираке (где находится могила халифа Али), чьи пламенные проповеди возглашают гибель династии Пехлеви. Шах пожимает плечами. Кто обращает внимание на злобную брань Хомейни?

ЦРУ суетится

   Все в этой семье кончается изгнанием… всегда на фоне нефти. В начале Второй мировой войны его отец афиширует свою симпатию к нацистам. Для Гитлера шах очень быстро становится важной пешкой. Шах восхищается гитлеровской Германией и ненавидит Великобританию и Россию. Это оказывается весьма кстати. Гитлер мечтает наложить лапу на нефть пограничного с Ираном Азербайджана, которую контролирует Москва, чтобы снабжать свою армию, и перерезать линии снабжения Британии – ведь иранская нефть питает флот Ее Величества. Высокопоставленные немецкие военные чины появляются в шахском дворце. Но для Реза-шаха все кончается в августе 1941 года. Через два месяца после вторжения немцев в Советский Союз британские и советские войсковые части вступают в Иран, для того чтобы обеспечить охрану большого нефтеперерабатывающего завода в Абадане и линии снабжения Красной Армии, но также и для того, чтобы сместить шаха.
   На трон садится его двадцатидвухлетний сын, в то время как Лондон отправляет его отца в изгнание в Южную Африку. Двенадцатью годами позже, месяц в месяц, настанет и очередь сына отправляться в изгнание. В Иране на первом плане в течение двух лет находится один человек, чей престиж среди народа все возрастает, – премьер-министр Мохаммед Моссаддык. Этот семидесятилетний старик с невозможной походкой, который часто появляется на публике в пижаме, решился на немыслимый поступок – объявить национализацию англо-иранских нефтяных промыслов. Оппозиция его политике становится все более жестокой. Он заставляет парламент проголосовать за немедленную конфискацию нефтяных промыслов, принадлежащих британскому гиганту. Он заявляет: «Наш долг в отношении нефти нам диктуют будущие поколения. Следует добывать столько нефти, сколько нам необходимо для нашего развития, а остальная нефть пусть лежит в нашей земле. Она принадлежит завтрашнему поколению».
   Перед лицом подобных заявлений неловкое молчание шаха становится весьма красноречивым. 17 августа 1953 года он покидает свою страну, а там уже готовится государственный переворот, направленный на свержение Моссаддыка.
   Иран находится на грани удушения, ему объявлен бойкот, ни одна страна не покупает у него нефть, к великой выгоде американских компаний, особенно «АРАМКО» («Арабиен америкен ойл компании»), нефтедобыча которой за один год возрастает с 28 до 40 миллионов тонн.
   Однако британские дельцы, в этом конфликте находящиеся на передовой, уважают Моссаддыка. Энтони Идеи, в то время глава британской дипломатии и будущий премьерминистр, рассказывал мне, как он любовно называл его «старина Мосси». «Мы никогда не собирались, – прибавил он, – свергать его, и мы передали это дело американцам». Можно ли этому верить? В любом случае, ЦРУ засуетилось. Человека, который руководит этой операцией, зовут Кермит Рузвельт, он внук бывшего президента Теодора Рузвельта и кузен Франклина Рузвельта. У него есть власть над секретной деятельностью ЦРУ на Ближнем Востоке и в Персидском заливе. Он уже принимал участие в свержении Фарука в Египте годом раньше, в 1952 году. Возвращение шаха бесславное и кровавое. Моссаддыка заключают в тюрьму, более 5000 человек убиты или расстреляны.
   Человек, который вновь возвращается в свой дворец, дискредитирован. Я полагаю, что с этого момента он становится политическим шизофреником. Все его усилия и вся его политика направлены на избавление от опеки США при сохранении с ними самых лучших отношений. Возвращение шаха на трон сопровождается новой сдачей карт на нефть. «Бритиш петролеум» и «Шелл» сохраняют свое ведущее положение и контролируют, соответственно, 40 % и 14 % иранских концессий, но при этом опираются на правительство США. «Эксон», «Сокони», «Тексако», «Галф», «Шеврон» получают по 8 %. Это новое соглашение усиливает позицию американских акционерных обществ в Персидском заливе: отныне они обеспечивают 55 % продукции против 14 % в 1938 году.
   Слушая шаха во время тех трех встреч, что я с ним имел, я заметил в его голосе и в его словах нечто похожее на желание убедить самого себя, некое тайное страдание, которое иногда прорывалось в беспокойном взгляде его глаз. Это был самодержец, возможно, даже диктатор, вероятно, плохо психологически подготовленный к этой роли.

Миллион баррелей по 1 доллару за баррель

   Моя последняя встреча с ним состоялась в 1975 году, когда он проводил свой зимний отпуск в своем шале в Сен-Морице, превращенном швейцарской полицией и его собственной службой безопасности в укрепленный лагерь. Я терпеливо ожидаю около двух часов в отеле, расположенном рядом с обширной приемной, в обществе десятка людей – членов его двора и западных бизнесменов, то есть среди двух разновидностей придворных. В комнате царит полная тишина, прерываемая иногда тихими и краткими репликами. Мои встречи с несколькими государями и диктаторами навели меня на мысль о двух характерных чертах придворных: у них беспокойные глаза и они часто шушукаются.
   У входа стоит охрана, и внезапное волнение возвещает о прибытии шаха. Все, кто окружает меня, подскакивают, как на пружинах, и склоняются, как автоматы, перед проходящим мимо них государем в лыжном костюме, несущим толстый анорак и черные лыжные брюки. Секунду спустя он поворачивает голову в нашу сторону и, не сказав ни единого слова, исчезает в своих апартаментах. Ожидание продолжается, и через сорок шесть минут меня вводят в его комнаты, где он встречает меня, уже одетый в пуловер с круглым воротом. Он кажется восхищенным тем вниманием, которое оказывает ему весь мир, и мне думается, что это смягчает глубокую рану, приоткрытую в признании, сделанном британскому журналисту Энтони Сэмпсону: «Мы были независимой нацией, пока Советы без предупреждения не вторглись в нашу страну[7], в то время как– вы, британцы, заставили моего отца удалиться в изгнание. Затем до наших ушей дошел слух, что компания [ «Бритиш петролеум»] нашла марионеток, людей, которые довольствовались тем, что щелкали каблуками по ее приказанию. Она предстала перед нашими глазами как некое чудовище, что-то вроде государства в иранском государстве». Я вижу сквозь окно крошечные хлопья снега, которые напоминают легкие пушинки, разметанные ветром. Секретарь шаха сидит на краю кресла, застывший и молчаливый, держа на коленях какое-то досье. Шаху нравится изъясняться по-французски, на языке, который он выучил во времена своей юности, проведенной в швейцарских колледжах в Женеве и в Цюрихе. Его суждения стали резкими, и он трактует события с презрением и высокомерием. В какой-то момент он говорит мне спокойным голосом:
   – Через десять лет мы достигнем того же уровня развития, что и вы, англичане и немцы.
   Я говорю:
   – Но, ваше величество, чтобы этого достичь, потребуется много веков. Считаете ли вы десять лет реальным сроком?
   Секретарь заерзал на своем кресле, а я замечаю во взгляде шаха, услышавшего вопрос, веселые искорки, до того как он отвечает безапелляционным тоном:
   – Я в этом уверен.
   Затем он говорит о слепоте Запада, который должен наконец поверить в то, что царствие дешевой нефти закончилось, и добавляет:
   – Не забывайте, нефть – это благородный продукт, действительно благородный.
   Он повторяет эти свои последние слова, затем умолкает на несколько мгновений, будто они, эти слова, навели его на размышления.
   – Зачем требовать от стран-производителей, чтобы они расточали свое добро ради поддержания вашего благосостояния? Следует подумать о наших будущих поколениях и производить не более 8 миллионов баррелей в сутки.
   Сказав эту последнюю фразу, он идет по следам Моссаддыка, старого лидера националистов, а «8 миллионов баррелей в сутки» – это такая информация, которая со временем для меня становится драгоценной. Иран никогда не был в состоянии превысить ежедневное производство нефти от 4 до 6 миллионов баррелей в сутки, и сказанное увеличивает сомнения относительно истинного состояния его резервов, как я это объясню в следующей главе.
   Он дал мне на интервью один час, и это время истекло. По-видимому, он думает уже о чем-то другом и проявляет легкие признаки нетерпения, постукивая пальцами правой руки по краю письменного стола. Я поднимаюсь, чтобы откланяться, и все же спрашиваю его:
   – Ваше величество, как вы можете утверждать, что за десять лет вы преодолеете слаборазвитость своей страны? Секретарь внезапно съеживается, и в течение краткого момента иранский правитель, похоже, колеблется между гневом и весельем. Он вновь садится, и я тоже, между тем как он наклоняется ко мне:
   – Потому, месье Лоран, что я не верю ни в существование рока, ни в процессы, которые управляют человеческими жизнями и жизнью народов и влияют на них.
   Он добавляет важную фразу:
   – Все может измениться, все может перевернуться.
   Похоже, он впервые замечает присутствие своих сотрудников и обращает к ним несколько слов, сказанных по-ирански и более спокойным тоном.
   – Я приведу вам один пример, – его суровые черты внезапно смягчаются, словно он готовится рассказать мне о какой-то шутке, и в некотором роде так оно и есть. – В марте 1969 года я отправился в Соединенные Штаты, чтобы присутствовать на торжественных похоронах президента Дуайта Эйзенхауэра. В те времена нефти было много, и она была невероятно дешевой. Она стоила 1 доллар за баррель. В Белом доме я имел долгую встречу с президентом Никсоном, рядом с которым находился госсекретарь Киссинджер[8], и я сказал Никсону: «Господин президент, я считаю, что вы покупаете недостаточно иранской нефти, и я хочу сделать вам предложение, которое будет плодотворным для нас обоих. Я предлагаю вам 1 миллион баррелей в сутки в течение десяти лет по чрезвычайно выгодной для вас цене 1 доллар за баррель, как бы ни менялся в дальнейшем курс ее стоимости. Вы также сможете создать стратегические запасы, которые вы сможете хранить в ваших бездействующих шахтах, и это защитит вас в случае конфликта или прекращения добычи. Если вы согласны, я готов подписать такой договор немедленно». Он посмотрел на мое изумленное лицо. – Никсон дал мне понять, что ему надо подумать над этим, и я уехал в Тегеран, не получив ответа. Через неделю посол США попросил встречи со мной и передал мне послание американского президента. Это был окончательный отказ, который подкреплялся юридическим аргументом: «Правительство США не занимается покупкой нефти, за исключением той, что необходима для военных нужд». Речь шла о коммерческих соглашениях – они, стало быть, должны заключаться с частными компаниями. Я думаю, что на самом деле Киссинджер утопил мою идею, с тем чтобы впоследствии к ней вернуться. Создание, по его инициативе, в 1975 году AIE[9], где промышленные страны располагают свои стратегические запасы, является продолжением моего предложения. В свете происшедших событий я поздравляю себя с тем, что не подписал подобного соглашения. Но кто мог представить себе, что через четыре года мир радикально изменится и цены на нефть взлетят вверх? Стало быть, вы сами видите, все может произойти.

Режим шаха стабилен

   Это была наша последняя встреча, потому что Хомейни и исламская революция смели шаха, а я часто вспоминал его последние слова: «Все может произойти». Я полагаю, что люди, стоящие у власти, все слепы, потому что отказываются от мысли, что они могут лишиться своих великих замыслов, а они есть у каждого. Проще говоря, шах потерял связь с реальностью. Рост военного бюджета в Иране был головокружительным: 241 миллион долларов в 1964 году; 4 миллиарда в 1974-м; 10 миллиардов в 1977-м.
   Никсон и Киссинджер решили, что следует соглашаться с шахом «во всем, что он потребует». Доклад ЦРУ, переданный в том же году президенту Картеру, «утверждает», что режим шаха стабилен и что монарх останется у власти еще более десяти лет.
   В 1978 году, накануне его падения, армия шаха в два раза больше британской армии; она располагает 3000 танков, в то время как у Франции их только 1000. Грунман, создавший модель Ф-14, считающуюся лучшим самолетом-перехватчиком в мире, имеет в Иране более 1000 служащих, которые живут там вместе со своими семьями. У фирмы финансовые затруднения? Шах предлагает выкупить ее. Обольщенный, он не видит ничего, кроме своей армии, которая является плодом перекрутки Западом денег, израсходованных на покупку его нефти, и подтачивает его режим. И когда он исчезает со сцены, те же самые поставщики тут же обращаются к его бывшему сопернику Саддаму Хусейну, чтобы позволить ему приобрести, по крайней мере на бумаге, «четвертую армию в мире», по словам Дика Чейни.
   Шах стал первым покупателем оружия в мире, иракский диктатор может только мечтать об одном: превзойти его. Что и было сделано. С губительным результатом, который всем известен.

2. Первое бурение в 1859 году и быстрый рост добычи нефти

   Первое бурение было произведено в 1859 году «полковником» Эдвином Дрейком. Его чин столь же неправдоподобен, сколь и обстоятельства, в которых происходило это событие. Несколько инвесторов высказали убеждение, что нефть может иметь применение, что у нее есть будущее… и рынки сбыта. Они купили крохотную концессию, расположенную на месте одной фермы в Титусвилле, на севере Пенсильвании, невдалеке от канадской границы. Речь идет о поселке, который вряд ли был отмечен на карте. 125 его жителей пребывали в нищете. Это был счастливый случай для Дрейка, когда он высадился на берег этой отдаленной местности. Бывший водитель локомотива, ушедший в отставку в тридцать восемь лет по причине плохого здоровья, он был нанят владельцами концессии, потому что он был единственным, кто верил в успех и жизнедеятельность проекта, но также еще и потому – малоизвестная деталь – что он учился на бурильщика… во Франции, в Пешельбронне в Эльзасе.
   Почти никто не мог предвидеть, что нефть можно извлекать из земли, выкачивая ее, как это делают с водой. Дрейк был очень упрям. Он начал свои изыскания весной 1858 года, придумав буровую вышку: простое соединение из древка с буром на балансире, приводимое в действие попеременными вертикальными движениями. Он прекратил добычу зимой из-за плохой погоды, а когда вновь приступил к работе, уже в хорошую погоду, его результаты оказались бесплодными. Раздраженные потерей денег, финансисты из акционерного общества «Сенека ойл компани» послали в конце августа 1859 года ему письмо с приказом прекратить бурение. 29 августа, когда это письмо еще не успело до него дойти, фальшивый полковник стал изыскателем, увидевшим, как нефть бьет ключом из глубины двадцати метров.

Нефть дешевле воды

   Акционеры «Сенека ойл компани» тут же скупают прилегающие земли, но новость об открытии распространяется, как взрывная волна, и сюда сбегаются изыскатели. Переименованный в Ойл Крик (Нефтяной Родник), район оправдывает свое новое название и являет собой неприятное зрелище – люди теснятся среди беспорядочно установленных буровых вышек, среди моря грязи, нефти и отбросов.
   Первые годы добычи нефти иллюстрируют собой незыблемый закон, который будет долго доминировать в царстве нефти: ее рынок зиждится на потреблении.
   В году, следующем за открытием Дрейка, цена за баррель достигает внушительной суммы в 20 долларов, но отсутствие крупных рынков сбыта вызывает быстрый обвал цен. В 1861 году баррель стоил всего лишь 10 центов, и цена продолжает падать, что делает нефть продуктом более дешевым, чем вода.
   Тем не менее в то же самое время один человек двадцати шести лет, бывший счетовод, с лицом суровым и неприятным, создает свою компанию «Стандарт ойл», которая будет царить на мировом нефтяном рынке и сделает Джона Д. Рокфеллера самым богатым человеком в мире. Многочисленные нефтедобытчики и переработчики нефти вырыли себе могилу, пустившись в дикую конкуренцию, которая породила перепроизводство. Хозяин положения, Рокфеллер, радуется их разорению, заявляя: «Молодцы, ведь если бы они добыли нефти меньше, чем того хотели, они извлекли бы из нее максимальную прибыль; если же они добыли бы нефти меньше, чем требовалось другим, ни одна комбинация в мире не смогла бы поставить шах этому феномену».
   Среди жертв и «Сенека ойл компани». В 1864 году компания увольняет Эдвина Дрейка, вознаградив его за все 731 долларом. Всю оставшуюся жизнь он проводит в нищете – через несколько лет умирает почти полным инвалидом. Взлет Рокфеллера и падение Дрейка иллюстрируют еще одно незыблемое правило царства нефти: за единственным исключением, то есть Пола Гетти, все, кто составит себе богатство в этой области промышленности, никогда не приблизятся ни к одной нефтяной скважине, а, наоборот, продемонстрируют полную неблагодарность людям, которые на них трудятся, – добытчикам нефти, которым они обязаны своим богатством.

Мир потребляет 6 миллионов тонн

   Этот случай произошел с одним богатым авантюристом, жившим в Лондоне, Уильямом Ноксом Дарси. В 1901 году он приобрел у персидского шаха концессию, которая покрывала пять шестых его владений, то есть 770 000 квадратных километров – площадь, превышающую по своим размерам Техас. Два путешествия, которые он совершил в этот регион, имели целью встречу с шахом Ирана. Фирма, которая появилась на свет в 1908 году, – «Англо-персидская нефтяная компания»[10] – целиком обязана своим успехом поразительному упорству нефтедобытчика Дж. Б. Рейнольдса, которому пришлось сражаться с враждебной природой и эпидемиями, за что Нокс Дарси не выразил ему ни малейшей признательности.
   Британское правительство внимательно наблюдает за успехами бурения на персидской земле. Несколько индийских полков передислоцированы в Персию, чтобы охранять нефтяные месторождения и британских сотрудников. Впервые в современной истории нефть становится тем, чем она будет теперь всегда, – стратегической ставкой в игре, приоритетом национальной безопасности, военным козырем. Первым, кто понял все три значения нефти, был Уинстон Черчилль, который в это время, в 1911 году, занимал пост первого лорда Адмиралтейства. Выступая 17 июля 1913 года в парламенте, он заявил: «Мы должны стать владельцами [ «Англо-персидской нефтяной компании»] или, по крайней мере, иметь в своих руках контроль над некоим объемом сырья, необходимым нашей стране». 17 июня 1914 года он представляет парламенту проект, в котором предусматривается, что правительство инвестирует 2,2 миллиона фунтов в обмен на 51 % акций компании; еще одно соглашение, условия которого оставались в тайне, оговаривает, что морское ведомство, на кораблях которого недавно уголь заменили мазутом, будет получать прибыль от снабжения нефтью в течение двадцати лет.
   Будущая «Бритиш петролеум» становится соперницей «Стандарт ойл» Рокфеллера и англо-нидерландского объединения «Шелл». В 1914 году в мире потребляется всего лишь шесть миллионов тонн нефти, и все же это полезное ископаемое всегда будет объектом всех ставок в игре, в то время как уголь, который остается еще долгое время преобладающим источником энергии, не порождает ни страстей, ни жажды обладания. Кажется, будто современный мир открыл для себя вместе с нефтью некий чудесный эликсир, который исполняет все желания и утоляет любой аппетит: продукт, ничтожный по своей стоимости, который дает колоссальные прибыли и является фактором ускорения прогресса.

170 километров мощеных дорог

   В 1900 году газеты приветствовали «храбрость» Теодора Рузвельта. Он стал первым президентом США, который водил автомобиль, но осторожность смиряла его отвагу. В течение трех лет кабриолет, запряженный лошадьми, был его средством передвижения в случае поломки или катастрофы. В начале века Америка была первым мировым производителем нефти, но она обладала всего лишь 170 километрами мощеных дорог, по которым катилось 8000 автомобилей с ненадежными тормозами, что приводило к многочисленным катастрофам.
   В 1908 году Генри Форд запускает в производство свою знаменитую модель «Т», «автомобиль, согласно его рекламе, цвет которого каждый сможет выбрать сам, при условии, что он будет черным». В эту эпоху требовалось не 18 операций для сборки автомобиля, а 7882. Форд в своей автобиографии уточняет, что на эти 7882 операции требуется 949 «сильных, здоровых мужчин, практически безупречных с физической точки зрения», 3338 мужчин с «просто обычной» физической силой, а почти все остальные операции можно доверить «женщинам или подросткам». Форд холодно добавляет: «Мы определили, что 670 операций могут выполнить безногие калеки, 2637 – одноногие, 2 – люди без обеих рук, 715 – однорукие и 10 – слепые». Другими словами, квалифицированная работа не требует человека полностью: достаточно какой-либо его части. Столь циничное утверждение позволяет довести специализацию до ее крайних пределов.

Нефть в исчислениях

   В 1911 году автомобилей становится 619 000, в 1914-м – 2 миллиона и в 1924 году – 18 миллионов, из которых 16 – в США. Америка потребляет уже больше нефти, чем понадобится Европе в 1960-м. Зависимость по отношению к этому сырью является уже не только экономической, но и психологической. Нефть стала фактором благосостояния населения.
   США – это страна, где все подсчитывается, включая и города. Там нефть находится в самом сердце исчисления. Вот пример с Лос-Анджелесом: более 10 миллионов жителей и более 80 муниципалитетов, которые полукругом тянутся вдоль берега океана в радиусе 100 километров. Размах, который, тем не менее, начинается с бесконечной малости.
   В 1820 году Лос-Анджелес – это всего лишь община испанских мистиков из 40 человек. В 1872 году это маленькое местечко, грязное и сонное, где живут 5000 человек, где отсутствует порт, мало питьевой воды и которое не связано с остальной Америкой никаким видом транспорта.
   Но в 1883 году объявлена рельсовая война: соперничающие между собой линии занимаются на Востоке активной рекламой, чтобы привлечь пассажиров. Каждый день пять поездов высаживают своих пассажиров в Лос-Анджелесе. Они приезжают сюда, чтобы жить, обладать, добывать нефть или быть обманутыми. В 1884 году население достигает 12 000 человек; в 1886-м оно переваливает за 100 000. Ежегодные перевозки товаров возрастают со 195 тонн до 200 000 тонн. Сделки, касающиеся недвижимости, подскакивают с нуля до 8 миллионов в месяц и в 1887 году достигают 13 миллионов.
   Удачная находка для молодого двадцатисемилетнего человека, ловкого и расчетливого, который вложил около 3000 долларов на два года в торговлю апельсинами для мексиканских рабочих, живущих дальше на севере. Гарри Чендлер и его семья, владельцы крупной ежедневной газеты «Лос-Анджелес тайме», приобретут в Южной Калифорнии такую власть и такое влияние, которые превзойдут все ожидания. Как говорил журналист и историк Дэвид Хальберштам, «ни одна семья не царила ни в одном районе страны так, как эта».
   Чендлер не содействует развитию Южной Калифорнии – он ее изобретает, и он ее воплощает. Центром его империи является собственность. Земля покупается по цене пустыни и продается по цене оазиса. Поскольку в Лос-Анджелесе есть вода, Чендлер собирается ею завладеть. В начале XX века он приводит из долины Оуэне, за 350 километров, воду, превращая выжженный край в райское местечко. Он решает, что город будет развиваться в горизонтальном направлении, потому что это выгодно для торговли недвижимостью. В течение 20-х годов мечта среднего американца о собственном маленьком домике становится в Калифорнии реальностью: 250 тысяч новых строительных участков были разграничены и проданы частным владельцам.
   Чендлер запрещает введение общественного транспорта: он верит в будущее автомобиля и имеет свой интерес в продаже шин, автомобилей… и бензина, так же как и в строительстве больших дорог. Он способствует росту новых кварталов, среди них Голливуда, потому что он ускоряет развитие кинематографии.
   Нефть, дешевая и изобильная, становится движущей силой изумительного подъема производства и источником энергии для общества потребления, начинающего заявлять о себе. Это подъем, который ни одно правительство не хотело бы подвергать опасностям войны, которая разразится в 1914 году.

«Как нам собираются платить?»

   Вооруженный конфликт немедленно выдвигает на передний план стратегические запасы нефти. Нефть становится не только условием, но и залогом победы: Вильгельм II желает конкурировать с Великобританией в области энергетики и обеспечить Германии доступ к нефтяным месторождениям в Месопотамии[11]. Он начинает строительство железной дороги, которая должна соединить Берлин с Басрой, проходя через Константинополь и Багдад, и будет конкурировать с железной дорогой Индии. Проект будет финансировать «Дойче банк».
   Эта война, которая унесет более 13 миллионов человек, также, по словам Жана-Мари Шевалье, показывает, что «нефть становится главным источником военной мощи вместе с перевозками людей и боевой техники, первых танков и первых военных самолетов».
   «Как нам собираются платить?» – спрашивает 6 сентября 1914 года один шофер, когда он узнает о приказе реквизировать парижские такси для быстрой переброски на фронт тысяч людей, которые должны пойти в контрнаступление.
   «По счетчику», – отвечает ему офицер, ответственный за реквизицию.
   Такси Марны дают возможность остановить наступление немцев, но снабжение союзников зависит от единственной страны – Соединенных Штатов. В 1914 году Америка производит 266 миллионов баррелей нефти, что составляет 65 % мирового производства. В 1917 году, в разгар войны, ежегодное производство достигает 335 миллионов баррелей, то есть 67 % общемирового производства.
   Большевистская революция перекрывает доступы к русским нефтяным месторождениям, сосредоточенным в районе Баку. Вашингтон снабжает Европу при помощи танкеров, большое количество этих танкеров топят немецкие подводные лодки во время их походов через Атлантический океан. Во время этой войны политики открывают для себя одно важное обстоятельство, мысль о котором будет преследовать их преемников: необходимо любой ценой гарантировать безопасность нефтеснабжения, для того чтобы обеспечить функционирование военной машины.
   Обеспокоенный Жорж Клемансо 15 декабря 1917 года посылает президенту Вильсону умоляющую телеграмму, в которой говорится: «Полное отсутствие бензина внезапно парализует нашу армию и принудит нас к миру, неприемлемому для союзников. Если союзники не хотят проиграть войну, необходимо, чтобы сражающаяся Франция в момент самого сильного удара немцев обладала бензином, столь же необходимым, как и кровь, в будущих битвах». Год спустя во время переговоров о прекращении огня Клемансо вернется к этой метафоре: «Отныне для наций и отдельных людей капля нефти стоит капли крови». Но эта кровь имеет исключительный источник – Америку, которая поставляет союзникам 80 % мирового потребления нефти, в то время как Средний Восток – и в особенности Иран, место, охраняемое британцами, – обеспечивает всего лишь 5 % поставок.
   Еще более удивительно, что четверть всей нефти, потребленной союзниками в течение всей войны, была поставлена одной-единственной компанией – «Стандарт ойл оф НьюДжерси» (будущая компания «Эксон»), принадлежащей Джону Д. Рокфеллеру.

«Нужна агрессивная внешняя политика»

   Этот человек нажил свое огромное состояние на очистке и транспортировке нефти, предоставляя бесчисленным мелким предпринимателям рисковать на ее добыче. Его империя, созданная в 1860 году, будет безраздельно царить пятьдесят один год, до тех пор, пока по решению, принятому в 1911 году Верховным судом Соединенных Штатов, она не будет разделена на тридцать три акционерные компании, «юридически» независимые, по причине того, что она препятствует конкуренции и пользуется незаконными методами для устранения конкурентов.
   Перед лицом этого решения «Стандарт ойл» в конце июля 1911 года решает разделиться на семь независимых акционерных обществ, что на самом деле оказывается чистой фикцией. «Стандарт ойл оф Нью-Джерси», самая важная из этих АО, остается под прямым контролем Рокфеллера. «Стандарт ойл оф Нью-Йорк» превращается в «Мобил», «Стандарт ойл оф Калифорния» – в «Шеврон», «Стандарт ойл оф Индиана» – в «Амоко» и т. п.
   Теоретически они являются фирмами-конкурентами, но они не стремятся к взаимоуничтожению – остаются связанными и повязанными между собой соглашениями о производстве и очистке нефти. Их управления тайно сговариваются друг с другом, чтобы установить самые высокие цены и избежать коммерческой войны, которая привела бы к перепроизводству и падению курса цен.
   Антитрастовые меры, введенные в 1911 году, существенно извращенные, приводят к новой монополистической ситуации. Американское правительство тем более склонно заниматься делами компании Рокфеллера, что интересы их сходятся на одной территории, к тому же фирма слишком пренебрегла «горной рентой», которая проистекает из открытия важного месторождения, цена продукции которого оказывается ниже рыночной.
   Другое дело «Шелл», крупный конкурент Рокфеллера, который с 1920 года обладает филиалами в США, Мексике, Венесуэле, Тринидаде, Индонезии, на Цейлоне, в Румынии, в Египте, Малайзии, Таиланде, на севере и юге Китая, на Филиппинах и в Бирме. «Шелл» также приобрел концессии в Центральной Америке и выкупил со скидкой акции Ротшильда на нефть, производимую в Баку, в Азербайджане.
   Согласно утверждению могущественного банкира Эдварда Маккея, «все известные нефтяные месторождения, возможные и вероятные, за пределами США либо являются собственностью Британии, либо финансируются капиталами Британии… Мир, – заключает он, – забаррикадирован от атаки интересов США».
   «Стандарт ойл оф Нью-Джерси» понимает, что политика изоляционизма и пацифизма, которую проводит президент Вильсон, угрожает его будущему, и президент компании А.К. Бедфорд заявляет: «Нам нужна агрессивная внешняя политика». Эти слова, которые приобретут странную актуальность восемь десятилетий спустя, в связи с политикой, проводимой в Ираке администрацией Буша. Эта агрессивность отражает глубокую озабоченность: начиная с 1920-х годов, когда один из десяти американцев имеет автомобиль, а другие копят деньги, чтобы его купить, и в то время, как в 1929 году 78 % автомобилей в мире принадлежат США, страну преследует кошмар возможной нехватки нефти. Как раз в 1929 году руководитель геологических изысканий США высказывает мнение, что положение с нефтью в стране «может в лучшем случае рассматриваться как шаткое». Начиная с этого времени на американской земле разрабатывается самое большое количество нефтяных месторождений.
   Государственный департамент США[12] становится самым рьяным сторонником интересов американских нефтяных компаний, расположенных за рубежом, и первым театром действий будет… Ирак.
   Окончание Первой мировой войны предоставляет грандиозную возможность для пересдачи карт. До войны один консорциум «Туркиш петролеум компани», у которого нет ничего турецкого, кроме названия, обладал иракскими месторождениями. Он объединял «Англо-персидскую компанию» – на уровне 50 %, «Ройал дач шелл» – на уровне 25 % и «Дойче банк», 25 % процентов которого подверглись секвестру с первых дней войны. Турция, союзница Германии, в 1918 году лишается членства, и германская часть, составляющая 25 %, передается «Компани франсез де петроль» («Тоталь») в обмен на иные формы возмещения военных убытков и на разрешение французов установить английские трубопроводы в своих подмандатных территориях Сирии и Ливана.
   Оборудование для поисковых работ, посланное «Стандарт ойл» и «Мобилом», не допускается на иракскую территорию британскими властями, в то время как «Шелл» переводят с торгов на концессии, расположенные на нефтеносных федеральных территориях США.

Секретная дипломатия

   Сегодня невозможно представить себе жестокость противостояния и ту атмосферу, которая тогда царила. Вся внешняя политика Америки вертится вокруг железной руки, управляющей «Стандарт ойл оф Нью-Джерси» и «Шеллом». Многочисленные эксперты и известные комментаторы предсказывают через короткий срок войну между Великобританией и США. Война так и не начинается, отчасти потому, что достигнут компромисс по разделу «Ирак петролеум», который заместил «Туркиш петролеум». «Англо-персидская компания» (БП), «Шелл» и КПП («Тоталь») имеют каждая по 23,7 %, «Стандарт ойл» («Эксон») и «Мобил» – по 11,87 %, остальные 5 % выпадают на долю самого крупного посредника во всей истории нефти Калоста Гульбенкьяна.
   В западном мире, который, кажется, теперь считает, что получение дешевой нефти становится неотъемлемым правом каждого гражданина-потребителя, крупные нефтяные компании занимают центральное место и имеют значительное влияние. Но не следует ожидать от частных фирм, что они будут принимать в расчет государственные интересы. «Капиталист, – по определению Фернана Броделя, – это прежде всего авантюрист, способный предвидеть и мыслить в мировом масштабе». Это определение относится к действиям тех людей, которые царят в мире капитализма. Им больше не хватает поддержки их родного государства, и они собираются заниматься тайной дипломатией, которая в контексте послевоенного времени окажется чреватой последствиями.
   2 апреля 1922 года глава советской дипломатической службы прибывает на вокзал в Геную. Ко всеобщему удивлению, Георгий Чичерин одет «по форме» – носит цилиндр. И на беглом французском (традиционном языке дипломатии) произносит речь, в которой он пытается убедить, что пролетарская революция не собирается ввергнуть мир в апокалипсис. Месяцем раньше военный суд союзников, собравшийся в Версале, определил размер германских репараций в 226 миллиардов золотых марок, которые должны быть выплачены в течение сорока двух лет. Немецкое правительство ответило, что Германия, даже обладая мощным индустриальным потенциалом, была бы не в состоянии выплатить такую сумму. В это время французские войска оккупировали порты Рейна – Дюссельдорф и Дуйсбург – в Руре. Через неделю союзники составляют новую ноту: 1 миллиард марок золотом, выплаченных до 31 марта 1922 года, или Рур будет полностью оккупирован.
   На первый взгляд между двумя этими событиями нет никакой связи. На самом же деле все готово для создания союза между СССР и Веймарской республикой, двумя странами, «отверженными» остальной Европой.
   Когда Чичерин во главе представительной делегации едет из Москвы в Геную, он останавливается в Берлине. В начале апреля 1922 года его принимает у себя Вальтер Ратенау, министр иностранных дел и один из самых влиятельных немецких промышленников. Ратенау шаг за шагом старается отдалить срок платежа в счет военных репараций. Без лишних слов Чичерин заявляет, что Россия готова вступить в союз с Германией. Быстро составленный протокол предусматривает «установление дипломатических отношений, привлечение германского правительства к поддержке тех частных предпринимателей, которые хотят торговать с Востоком» и, наконец, «отказ ото всех финансовых притязаний по отношению к другой стороне».
   У руководителей обеих стран, «изгоев» в мировом сообществе – одна из-за проигранной войны, другая из-за революции, появляется ощущение, что они могут создать союз между русскими природными ресурсами и германской индустрией.
   Помимо этого, у некоторых лиц, стоящих у власти в Германии, возникает еще более возбуждающая мысль: такое сотрудничество может намного ускорить восстановление вооруженных сил страны, способных отомстить за унижение от поражения в войне.
   Конференция в Генуе оставила в истории дипломатии начала XX века воспоминание почти катастрофическое: она была очень плохо подготовлена и интересы ее участников сталкивались между собой и никак не связывались в общие интересы. Это из ряда вон выходящее дипломатическое вавилонское столпотворение, которое символизировала собой Генуя, предвосхитило неизлечимое бессилие демократий перед лицом возрастающей опасности, которая закончилась Второй мировой войной.
   В высшей степени смехотворный феномен Генуи, который доказывает правоту Ленина, поскольку он утверждал, что торговое сотрудничество усилит антагонизм между влиятельными капиталистами, дипломатические переговоры очень быстро отодвигаются на задний план из-за столкновений между американскими и английскими нефтяными компаниями!

«Союз между бандитами и ограбленными»

   Тут же вырисовывается образ России, без которой совершенно невозможно экономически обойтись, потому как во времена революции 15 % мировой нефти добывалось на ее приисках. Братья Нобель владели одной третью добычи, остальное принадлежало «Шеллу». С момента национализации промыслы становятся объектом безжалостного соперничества.
   На конференции в Генуе под давлением двух компаний, которые действовали за кулисами, американский Государственный департамент и английский Форин офис[13] стараются достичь согласия, при котором ни одна из компаний не вела бы сепаратных переговоров с Советами.
   На самом деле Москве удалось взбудоражить нефтяную индустрию Запада, поочередно приманивая каждую из компаний обещаниями, чтобы потом их перессорить. Теперь Советы стремятся сами добывать свою нефть и продавать ее по низким ценам, таким образом обостряя угрозу, перед которой дрожит от страха весь мир, – обвал рынка, вышедшего из-под всяческого контроля.
   В то время как делегации готовятся покинуть Геную, барон фон Мельцау, один из главных немецких представителей, ведущих переговоры, получает в час ночи звонок от Адольфа Иоффе, члена русской делегации, заявившего, что он говорит от имени министра [наркома] Чичерина: если Германия пожелает, Россия подпишет с ней договор. На рассвете 16 апреля 1922 года обе делегации добираются до курорта, расположенного рядом с Рапалло, и останавливаются в гостинице «Бристоль».
   Рапалльский договор устанавливает не только «союз между бандитами и ограбленными», как элегантно извещает об этом заголовок лондонской ежедневной газеты «Морнинг пост». Он отмечает поворот в послевоенном – или в предвоенном – мире, характеризующийся консолидацией власти коммунистов в России и массированным и тайным перевооружением в Германии.

«Триста человек контролируют Запад»

   В то время как Версальский мирный договор сводит численный состав низших членов немецкой армии к количеству, которым располагали государства, величиной с Бельгию, тайное военное соглашение предусматривает, что Германия берется обеспечить воинским снаряжением и боеприпасами 180 пехотных полков Красной Армии и артиллерийскими орудиями 20 советских дивизий. Германия также реорганизует советский Балтийский флот и передаст Советам 500 «юнкерсов» (и в самом ближайшем будущем).
   Военные немецкие специалисты приезжают в СССР, помогая готовить командный состав, в то время как в пригородах Петрограда и в Самаре строятся новые заводы, предназначенные исключительно для немецкой армии.
   СССР предоставляет в распоряжение правительства Веймарской республики свою территорию и свою рабочую силу. Глава немецкого Генштаба генерал фон Сект создает, по условиям соглашения с советским наркомом внешней торговли Л. Красиным, организацию под названием «Зондергруппе». Эта настоящая параллельная власть приводится в действие таким образом. Только два германских министра знают о ее существовании – ответственный за финансы Йозеф Ворт, которого во многих кругах считают симпатизирующим большевикам, и глава германской дипломатии промышленник Вальтер Ратенау, который признается: «Как член клуба капиталистов я могу сказать, что триста человек, тесно связанных друг с другом, определяют судьбу Запада».
   Еще одно звено этой цепи – частное коммерческое акционерное общество, окрещенное «Компанией по поддержке индустриальных предприятий». Оно располагает значительным бюджетом в 475 миллионов немецких марок и двумя конторами – одной в Берлине, другой в Москве. Эта компания финансирует строительство в окрестностях Москвы завода, способного производить более 600 «юнкерсов» в год.
   В Петрограде будут произведены на свет 300 000 артиллерийских орудий, в то время как в Самаре русско-германское акционерное общество развивает в широких масштабах производство токсических газов и ядов.
   Немецкие летчики обучаются в России, а между 1924 и 1934 годами вся элита советской разведки и высшего командования будет проходить в Германии стажировку. Среди стажеров будущий маршал Жуков, победитель в битве под Сталинградом, который в 1945 году нанесет финальный удар по Берлину.
   Последняя деталь поставлена на место: фирма «Ломан», включающая в себя 28 акционерных обществ и 32 морские верфи, под покровом советской морской базы в Кронштадте строит 250-тонные подводные лодки. Берлин использует их во время Второй мировой войны – в основном для подрыва конвоев.
   Союзнические комиссии, которые следят за положением дел в Германии, сообщают в свои страны, что Германия, в нарушение подписанных соглашений, не разоружилась. Но никто не оценивает важности советского участия. Нужно будет дождаться 1935 года, чтобы некоторые донесения обнаружили ошеломляющий факт: нацистская Германия каждую неделю спускает с верфей коммунистической России одну подводную лодку. Разве объем нефтяных запасов Германии не кажется ничтожным? Но в Германию продается солидное количество русской нефти… Два будущих противника будут продолжать сотрудничество в течение девятнадцати лет, вплоть до вторжения немецких дивизий на советскую территорию в 1941 году.

«Плавать по океану черного золота»

   В эти десятилетия судьба мира, кажется, только и творится за кулисами, в тайне от общественного мнения. Это касается как военных и политических планов – германо-советский альянс тому поразительный пример – так и планов относительно нефти.
   Восторженный Уинстон Черчилль в 1919 году сказал в палате общин: «Нет никакого сомнения в том, что союзники могли доплыть до победы только на кораблях, которые бесперебойно снабжались нефтью».
   Через двадцать лет, накануне Второй мировой войны, лицо рынка существенно изменилось. США продолжают производить около двух третей мирового объема нефти, но тысячи американских нефтедобытчиков требуют поднять цены на свой товар, что заставляет крупные компании искать более дешевые источники.
   Иран и Ирак со своими обильными месторождениями, где добыча обходится чрезвычайно дешево, кажутся просто новыми Эльдорадо. В Иране нефтепромышленники со времени подписания соглашения 1901 года с персидским шахом диктуют свои законы слабой политической власти, как бы несуществующей и полностью коррумпированной.
   В Ираке – стране, созданной недавно из трех прежних провинций Оттоманской империи, – американцы после Первой мировой войны обосновались рядом со своими британскими соперниками.
   Король Фейсал II, возведенный на иракский престол британцами после того, как его прогнали из Сирии, вынужден был не только признать права консорциума «Ирак петролеум компани» (ИПК), но также отдать ему новую концессию, которая в 1927 году начинается разработкой нефтерождения Баба Гургур, одного из самых крупных в истории нефтедобычи, что позволяет «Ирак петролеум компани» – пользуясь определением Черчилля – «плавать по океану черного золота».
   В Иране 770 000 квадратных километров английской концессии, приобретенной по смехотворной цене 20 000 фунтов, уплаченных наличными, сопровождаются передачей 20 000 акций по цене 1 фунт стерлингов, к которым добавляется 16 % ежегодной прибыли. Сделки, заключенные в Ираке, оказываются куда более прибыльными. Соглашение, подписанное в 1925 году с иракским монархом, обуславливает, что концессия, переданная «Ирак петролеум», будет принадлежать компании до 2000 года и что иракское государство будет взимать арендную плату 4 шиллинга золотом за тонну нефти. ИПК иллюстрирует собой стратегию и способы действия, которые крупные компании с этих пор будут применять, чтобы главенствовать на мировом рынке и устанавливать свои правила.
   Впервые две американские компании, «Эксон» (бывшая «Стандард ойл оф Нью-Джерси») и «Мобил», обосновываются на почве или, скорее, подпочве Среднего Востока, рядом со своими британскими соперниками «Шеллом» и «Англо-персидской компанией» (будущей БП). Эти конкурирующие фирмы вели до тех пор безжалостную войну цен, которая привела к мировому перепроизводству и обвалу их прибыли.
   Когда в недрах ИПК происходит распределение процентов, нефтепромышленники меняют стратегию и, по определению Калоста Гульбенкьяна, одного из главных действующих лиц, «никогда открытая дверь [в Ираке] не была так плотно запечатана».
   «Четыре сестры» – так прозвали нефтяных гигантов – занимаются тем, что приводят в согласие контроль над производством и ограничивают последствия конкуренции. Гульбенкьян, знаменитый «Господин 5 %», единственный оставшийся в ИПК независимым, дает еще одно образное и полное юмора определение, которое подводит итог отношений между компаниями: «Нефтепромышленники как кошки: когда их слышно, никогда нельзя понять, дерутся они или занимаются любовью».
   Возможно, он выразился бы точнее, если бы сказал, что они дерутся, занимаясь любовью, настолько соперничество тех, кто стоит во главе группировок, и их стратегические планы противоречат друг другу. Тем временем всесильный патрон «Шелла» Генри Детердинг, который через несколько лет продемонстрирует свое полное восхищение Гитлером и нацизмом, заявляет своим приближенным: «Сотрудничество дает власть». Этот принцип приведет к фундаментальным решениям, принятым летом 1928 года в полной секретности и так старательно охраняемым, что понадобится двадцать четыре года и послевоенное время, чтобы они стали частично известны.

Эксплуатировать «по-братски и более выгодно»

   В июне 1928 года в Остенде на конференции, где собрались главные акционеры ИПК, было решено, что ни один из акционеров не может эксплуатировать месторождения нефти, если они будут обнаружены на территории бывшей Османской империи, без согласия и участия своих партнеров.
   Оставалось уточнить один пункт, который вызывает яростные споры среди акционеров, поскольку от принятого решения может зависеть судьба миллиардов, как написано в биографии Гульбенкьяна. Речь идет всего лишь о том, как определить границы бывшей Османской империи. Споры заходят в тупик, когда Гульбенкьяна[14] озаряет гениальная мысль. Он просит, чтобы ему принесли большую карту Среднего Востока, раскладывает ее на столе и проводит красным карандашом линию вокруг центральной зоны. «Вот, – говорит он своим партнерам, – Османская империя, какую я знал в 1914 году. Мне хорошо известны ее границы, я там родился, я там жил и работал».
   Линия, которую тщательно осматривают акционеры, включает территорию Бахрейна, Катара, Арабских Эмиратов… и Саудовской Аравии. Кувейт остается за ее пределами, к великой радости американцев, которые готовятся произвести там разведку месторождений нефти. Это «соглашение красной линии» принесет Гульбенкьяну ежегодный доход более 50 миллиардов долларов и сделает его одним из самых богатых людей в мире, так как он получает 5 % с содержимого каждой скважины, работающей в пределах этой линии. Как вспоминает историк нефти Леонард Мосли, речь шла и еще об одном тайном соглашении, и, разумеется, никто не собирается сообщать об этом арабам.
   Два месяца спустя, в августе 1928 года, замок Ахнакарри, величественное сооружение, которое находится в центре Шотландии, в самом сердце высокогорья, превращается, по словам одного журналиста из «Санди экспресс», в «неприступную крепость, которая служит приютом группе самых интересных молчунов мира». Генри Детердинг, основатель и президент компании «Шелл», пригласил президентов «Эксона» и «Бритиш петролеум» к себе на тетеревиную охоту. К ним присоединяются представители других компаний, в том числе Мелон, банкир, главный акционер «Галфа». Тигл, президент «Эксона», много позже признается, что среди участников охоты разговоры по большей части касались проблем мирового производства нефти.
   Эти разговоры порождают эвфемизм: «соглашение в Ахнакарри» означает создание международного нефтяного картеля, члены которого делят мир. «В условиях демократии, – пишет Энтони Сэмпсон, – этот план был бы неисполним, отсюда и тайна, которая его окружает: по сути, он дает кучке бизнесменов право разделить рынок, согласно своим желаниям, и назначать цены».
   Эта система, циничная и несправедливая, прекрасно иллюстрирует союз монополий и будет действовать в течение тридцати лет, к великой выгоде нефтяных компаний и к ущербу всех тех, от кого это соглашение было скрыто, – от странпроизводителей, так же как от правительств и граждан странпотребителей.
   Нужно было дожить до 1952 года, чтобы услышать об этом союзе. Английский экономист Джон Хикс, которого цитирует Жан-Мари Шевалье, заявил: «Самая лучшая прибыль, которую можно извлечь из монополии, – это спокойная жизнь». Нефтяные гиганты процветают в тайне, «эксплуатируя по-братски и более выгодно», по их словам, нефтяные залежи мира. Глумясь и попирая все антитрастовые законы, существующие в США.

За тридцать один год до ОПЕК

   Соглашение в Ахнакарри не остается теоретическим на территории США, но в 1929 году, за 31 год до ОПЕК, семнадцать частных акционерных обществ образуют Ассоциацию стран – экспортеров нефти, что свидетельствует о высокомерии и неслыханном пренебрежении по отношению к своим правительствам. Они определяют доли и устанавливают цены продаж, приравненные к самым высоким действующим курсам, таким как в Техасе или в Мексиканском заливе, откуда отправляют почти весь объем американской нефти. К этой цене прибавляется стандартная стоимость фрахта за перевозку от Мексиканского залива до порта назначения.
   Британские компании присоединяются к этому новому порядку, который позволяет получить огромные прибыли от необработанной нефти, добытой по низкой цене в Ираке или в Иране. Если БП поставляет в Италию дешевую нефть, добытую в Иране, цена за фрахт начисляется исходя из этого фиктивного маршрута. Компании могут еще расширить эти рамки, уже достаточно свободные, «компенсируя»[15] свои поставки, что позволяет уменьшить стоимость перевозок.
   Во время Второй мировой войны БП, контролируемая на 51 % британским государством (в соответствии с решением, принятым Черчиллем в 1914 году), заставляет платить за снабжение горючим военных кораблей Британии и США в иранском порту Абадан по цене мазута из США, повышенной до предела, благодаря условному расчету за фрахт из Техаса в Иран.
   Накануне Второй мировой войны семь крупных компаний, «семь сестер», совместно контролируют нефтяной рынок, и эта ситуация будет существовать до середины 1970-х годов. «Эксон», «Шелл», «Тексако», «Мобил», БП, «Шеврон» и «Галф», несмотря на все меры по контролю и установлению квоты, принятые правительствами их стран, переживут весь военный период, получая прибыли, которые никогда не были столь высокими.
   В 1945 году богатство и влиятельность «Шелла» превосходят богатство и влиятельность Нидерландов. Американский консорциум «АРАМКО», состоящий как раз из «Эксона» и «Сальтекса», проявляет умеренный патриотизм в течение всего военного периода, помещает свои фонды в американскую государственную казну и основывает новые акционерные общества на Багамах и в Канаде. «АРАМКО» только что обосновался – в Саудовской Аравии, стране, которую Вашингтон начинает считать крупным поставщиком нефти. В начале войны, в 1941 году, озабоченный деликатным положением союзников на фронте на Ближнем Востоке, Франклин Рузвельт вынужден заставить американское государство войти в дела «АРАМКО», точно так же, как сделало британское правительство с «Англоиранской компанией», которая потом превратилась в БП.
   «АРАМКО» противится этой идее, затягивает переговоры, и, поскольку первые поражения германского генерала Роммеля и его африканского корпуса стали повсеместно известны, акционерные общества меняют тактику и сухо отказываются признать американское государство даже своим младшим компаньоном. «Они полагали, – пишет Джеймс Хепберн, – впрочем небезосновательно, что правительственная опека стала для них принудительной».

Союз с нацистами

   Те, кто стоял во главе этих группировок, по большей части имели авторитарный, иерархический и антидемократический взгляд на мир. Для того чтобы дополнить определение нынешнего американского вице-президента Дика Чейни, который утверждает, что «Господь не поместил нефть в демократические страны», можно добавить, что Господь не выбрал лидеров нынешних нефтепромышленников из людей демократического толка.
   На двоих из них приход к власти немецких нацистов действует как лакмусовая бумага. В 1936 году основатель компании «Шелл», одной из двух наиболее влиятельных нефтяных акционерных обществ нашей планеты, голландец Детердинг становится явным нацистом и выражает свое восхищение Третьим рейхом и порядком, установленным в Германии. Перед лицом «коммунистической угрозы» Гитлер является, по словам Детердинга, единственным оплотом. Его правление и некоторые главы европейских правительств обеспокоены мыслью о том, что «Шелл», по причине своих огромных резервов нефти, может сыграть важную роль в войне на стороне нацистов. Все возрастающий нажим вынуждает Детердинга выйти в отставку. Он удаляется в Германию, в свое поместье в Мекленбурге, и становится доверенным лицом у нацистских главарей, которых он интересует намного меньше с тех пор, как его отставили от «Шелла».
   Он часто наведывается в Голландию, свою родную страну, для того чтобы проповедовать о благодеяниях Третьего рейха. Он умирает за шесть месяцев до начала Второй мировой войны. На его могилу кладут венки, посланные Гитлером и Герингом, в то время как во всех германских филиалах «Шелла» оплакивают его смерть.
   Судьба Уолтера Тигла, патрона «Эксона», преемника, выбранного Джоном Д. Рокфеллером, вынужденным уйти в отставку в 1942 году, была несколько иной. В 1926 году Тигл подписывает договор между «Эксоном» и печально известной немецкой химической компанией «ИГ Фарбен индустри». В 1916 году компания, созданная совсем недавно, принимается за производство удушливых газов, предназначенных для быстрых операций по «дератизации»[16] окопов противника. Мало кому известно, что с конца Первой мировой войны развитие компании идет за счет помощи со стороны английского и американского капиталов. Огромное количество фунтов стерлингов, полученных от деятельности «ИГ Фарбен», хранится в заокеанских банках, среди которых «Чейз бэнк» Рокфеллера, банки «Морган» и «Варбург». В 1921 году заводы этой компании работают над производством синтетического нитрата, предназначенного для создания взрывчатки. В 1932 году «ИГ Фарбен» становится самой влиятельной химической компанией в мире: она контролирует 400 немецких акционерных обществ и 500 коммерческих предприятий, обладает собственными железными дорогами и угольными шахтами, а также заводами во многих десятках стран. Пятьсот самых крупных фирм, которые дают возможность процветания Европе и США, обязаны более чем 200 договорами с немецкой фирмой, чьи исследователи и специалисты более многочисленны и более квалифицированны, чем у кого бы то ни было в современной экономической истории.
   Так же, как экономика Германии не может выжить без «ИГ Фарбен», ни одно немецкое правительство не может и надеяться удержаться без сотрудничества с ней. Поэтому после прихода к власти нацисты, с их решимостью превратить Германию в неприступную крепость, ничего бы не добились, если бы не получили любезной поддержки со стороны одной фирмы, которая не прекращала финансировать национал-социалистическую партию, начиная с момента ее создания.

«Война – явление преходящее»

   Карл Дуйсберг, президент «ИГ Фарбен» с самого начала ее создания, умирает в 1935 году. Его сменяет Карл Бот, замечательный инженер, который получит Нобелевскую премию по химии и место в совете управления множества американских акционерных обществ, таких как «Юнайтед стейс стил», «Дюпон де Немур» и «Эксон». В 1940 году после его смерти президентом «ИГ Фарбен» становится Карл Краух, нацистский лидер. Его назначение символизирует тесное сотрудничество между руководителями промышленности и политиками Третьего рейха и тесные связи между «ИГ Фарбен», нацистским режимом и влиятельными фирмами, которые считаются принадлежащими к демократическому миру.
   После 1940 года «Эксон», первая нефтяная компания в мире, продолжает, на основании соглашений, подписанных в 1926 году, обмениваться важной стратегической информацией и развивать сотрудничество с германской компанией. Со времени прихода Гитлера к власти «Эксон» снабжает нацистов патентами на производство тетраэтилового свинца, необходимого для производства авиационного бензина. В обмен «Эксон», желающая начать производство синтетического каучука, развивает эту свою деятельность в Германии, дабы помешать конкурентным американским разработкам в этой области, тем самым саботируя усилия американцев и их союзников по производству военно-стратегического материала.
   Распространяя свое сотрудничество все шире, «Эксон» и «Дженерал моторс», в то время уже крупнейшие фирмы в мире, объединяются с «ИГ Фарбен» для строительства в Германии заводов, производящих тетраэтилсвинец. Снабженная этой синтетической антидетонационной присадкой к горючему, военная нацистская машина прекрасно оснащена.
   Подобные союзы с тоталитарными режимами соответствуют психологии определенного числа ведущих капиталистов. Альфред Слоан, президент «Дженерал моторс», заявил после объявления войны: «Мы слишком крупные, чтобы нас могли стеснить эти жалкие международные ссоры». Одно из лиц, ответственных за антитрастовые процедуры в Конгрессе, Трумэн Арнольд, определяет тогдашнее состояние умов так: «То, что эти люди пытались делать, – это смотреть на войну как на преходящее явление, а на свои дела как на явление перманентное».
   С 1941 года начинается настоящий позор: компания «ИГ Фарбен» оказывается связанной с обширной программой принудительных работ, миллионы насильно угнанных заключенных заставляют работать на немецкую военную машину. Именно в Освенциме руководители «ИГ Фарбен» сооружают огромный комплекс по производству синтетического бензина и каучука. И, что уж совсем ужасно, фирма производит в больших количествах «Циклон Б», газ, предназначенный для массового уничтожения узников концентрационных лагерей.
   Обвиненная в военных преступлениях, фирма будет распущена. Возможно, союзникам в 1945 году и удалось стереть с вывесок покрывшее себя позором название «ИГ Фарбен», но трем ее дочерним фирмам – «Байер», «Хоехст», «БАСФ» – удается восстановить довоенную империю, создав самую мощную в мире химическую индустрию.

50 000 долларов штрафа

   В 1941 году компания «Эксон» дважды подвергается обвинению со стороны американского Министерства юстиции, и некоторые эксперты, которые имеют доступ к делу, обвиняют нефтяного гиганта в том, что он снабжает Третий рейх производственными тайнами жизненной важности. Но огромный нажим, который оказывается на правительство влиятельными членами Конгресса, близкими к «Эксону», приводит к полюбовному соглашению: «Эксон», получившую гигантские прибыли благодаря своему сотрудничеству с нацистами, приговаривают к штрафу… в 50 000 долларов.
   Один газетный корреспондент в связи с этим решением спросил у президента Трумэна, считает ли он тайные соглашения между «Эксон» и «ИГ Фарбен» предательством. Ответ главы американской исполнительной власти однозначен: «Да, конечно, чем вы хотите, чтобы он был». Но этот вердикт не мешает размаху первой нефтяной фирмы. Через пятнадцать лет после окончания Второй мировой войны она контролирует более пятой части мирового рынка нефти и располагает 126 танкерами, то есть самым большим частным флотом в мире, превосходящим флот таких государств, как Швеция, Испания, Дания, и такого уютного домика для выгодной регистрации судов, как Панама.
   К 1945 году американская нефть играет решающую роль в победе союзников, как и к 1918 году: 68 % мировой нефти в течение пяти военных лет добывалось в США. Эта цифра заставляет критиков умолкнуть и позволяет забыть о циничной двойной игре, иногда совершенно непростительной, которой предавались эти компании.

3. Встреча с Альбертом Шпеером

   Я понял, какую решающую роль сыграла нефть в мировой войны, благодаря двум встречам, которые произошли с интервалом в один год: с одним нацистским лидером и с одним демократом, который, к несчастью, не понял, что мир после войны изменился. Два главных действующих лица одной трагедии, чьи свидетельства меня глубоко поразили.
   1972 год. Я выхожу из поезда на вокзале в Гейдельберге, это мое первое путешествие в Германию. Мне двадцать пять лет, и эта страна остается для меня загадкой, бездной и постоянным вопросом: почему произошла эта смертельная глупость и как она могла произойти? Впервые в истории человечества режим, поддерживаемый партией народа, возжелал произвести настоящую хирургическую операцию, попытавшись стереть с лица земли евреев и цыган.
   Такси подвозит меня ко входу большого городского дома, находящегося немного в стороне от города. Пожилая женщина с седыми волосами, одетая в брюки и шерстяную кофту, открывает мне дверь и ведет меня в маленькую приемную, где стоят три кресла из темного дерева с цветными подушками. Стены комнаты оклеены цветными обоями. «Мой муж прибудет через минуту», – говорит женщина. Я замечаю пару студентов, спускающихся по лестнице с верхнего этажа; она ловит мой взгляд и говорит с тяжелым вздохом: «Да, мы вынуждены сдавать комнаты, времена для нас сейчас нелегкие». Я озадачен этими словами, произнесенными жалобным тоном, и их невероятным неприличием. Это говорит жена Альберта Шпеера, любимца Гитлера, который был его личным архитектором, доверенным лицом, затем министром вооружений и военной промышленности Третьего рейха.
   Шпеер, которого судили в Нюрнберге вместе с другими высшими нацистскими чинами, вышел в 1966 году из берлинской тюрьмы Шпандау, где он оставался единственным узником, не считая Рудольфа Гесса. Он погрузился в редактирование своих «Мемуаров», которые только что вышли и стали превосходной иллюстрацией к словам одного известного юмориста: «Я никогда не напишу своих воспоминаний, мне нечего скрывать». А у Шпеера было.
   В своей книге он старается прежде всего защитить свое дело, уклониться от ответственности, притворившись, будто не знал о преступлениях нацистов. Это было и его линией защиты в Нюрнберге. Судья Эдгар Фор, который участвовал в процессе в качестве обвинителя и которому я через несколько лет расскажу об этой встрече, сказал мне: «В моих глазах Шпеер был самым презренным из всех этих преступников, потому что он одновременно был самым умным и самым беспринципным. Это был расчетливый честолюбец, отнюдь не фанатик, но он обольстил Гитлера, будучи загипнотизирован той властью, которую он мог от него получить. В сущности, это фаустовский персонаж».

«Я могу сказать вам, что это ложь»

   Встреча началась наихудшим образом. Крупный и полный мужчина с лысой головой, который сидит напротив меня, одет в старую куртку и вельветовые брюки. Его руки покоятся на подлокотниках кресла, пальцы больших кистей переплетены, он слегка наклоняется ко мне и просит говорить меня погромче, так как он немного глуховат. Взгляд у него живой, он находится в полной форме, но жесты у него замедленны, так же как и его речь. Он говорит по-французски с сильным акцентом, тщательно подбирая слова.
   – Я не знаю, – заявляет он мне сразу, – как вы собираетесь вести беседу, но я бы хотел предварительно сказать кое-что. Он умолкает на мгновение, смотрит на меня, словно ждет моего согласия, а потом, поскольку я молчу, продолжает:
   – Часто утверждают, что мы использовали много рабочей силы из лагерей [он не прибавляет «концентрационных»] для нашего военного производства. Я могу сказать вам, что это ложь…
   – Но, господин Шпеер, ваши слова противоречат свидетельским показаниям, опросам, донесениям, найденным документам, которые доказывают обратное.
   Он раздраженно кивает головой и обескураженно поднимает руки вверх перед тем, как с сухим треском опустить их на подлокотники кресла.
   – Послушайте…
   В то время как он с раздраженной медлительностью подбирает слова, его глаза холодно устремлены на меня:
   – То, что я вам говорю, это правда. Мы не использовали этих заключенных просто потому, что они были в слишком плохом состоянии, чтобы быть нам полезными.
   Эти слова произнесены непререкаемым тоном. Я смотрю на него с восхищением и отвращением одновременно. Человек, который сидит напротив меня, в 1931 году вступил в нацистскую партию, в 1934 году придумал грандиозное оформление съезда этой партии, который проходил в Нюрнберге. Гитлер, неудавшийся художник, впечатленный его архитектурным талантом, поручает ему реконструкцию Берлина, предназначенного стать столицей тысячелетнего рейха. В результате он не создает ничего, кроме новой государственной канцелярии. В 1942 году его назначают руководить Министерством вооружений и военной промышленности, которое использует в широких масштабах десятки тысяч заключенных, уже практически приговоренных к смерти нацистами.
   Во времена моей встречи со Шпеером ни один документ не мог неопровержимо доказать, что он сам бывал в этих лагерях. И вся его защита строилась на этом отсутствии неоспоримых фактов. С тех пор его дело значительно дополнилось доказательствами его поездок во многие концентрационные лагеря, а также на подземный завод в Дора, где умерли тысячи заключенных. Один документ даже доказывает, что он занимался настоящей спекуляцией недвижимостью, принадлежавшей уничтоженным евреям, которую он присвоил.

«Гитлер лично объявил мне об этом»

   У нас на дворе 1972 год, то есть ровно тридцать лет назад Гитлер назначил Шпеера главой военно-промышленного ведомства – в тот момент, когда военная нацистская машина работала на всех фронтах. Я спрашиваю, как он воспринял это назначение. Человек презренный, но тщеславный, он высоко поднимает голову и надувает грудь. Он не высказывает никакого раскаяния:
   – Гитлер лично объявил мне об этом. Мы были с ним наедине. Для меня это была великая честь и тяжелая ответственность, поскольку авиационные налеты союзников причиняли большие разрушения и нарушали наше снабжение.
   Низенький стол, разделяющий нас, накрыт белой скатеркой, и в конце каждого своего ответа Шпеер нервно проводит пальцами по ткани.
   Он предупредил меня, что мы вместе поедем позавтракать и там продолжим интервью. Он напяливает на себя старую меховую куртку и ведет меня к подержанному «фольксвагену», припаркованному у входа. На извилистой дороге он пугает меня тем, что во время разговора поворачивается ко мне, постоянно перемещаясь на левую сторону дороги. Я спрашиваю себя, какую непростительную ошибку я мог совершить, чтобы вот так рисковать закончить свою жизнь в автомобильной катастрофе бок о бок с нацистским преступником. Но при этом я восхищен. Впервые в жизни я вижу существо, символизирующее абсолютное зло, и на меня производит впечатление его банальность. В ресторане его приветствуют владелец заведения и молодые официанты, уважительно говоря ему: «Добрый день, господин Шпеер». Он усаживается как почетное лицо за тот стол, куда, очевидно, обычно садится. И разговор неожиданно принимает жаркий оборот.
   – Знаете ли вы, – говорит он мне, старательно разворачивая салфетку, – что было нашим огромным неравенством? – Он выражается, как инженер на пенсии. – Ну, – продолжает он, – это была нефть. Задолго до начала войны Гитлер повторял, что это наша ахиллесова пята. Поэтому мы с большим успехом развивали производство синтетического бензина, который в 1940 году составил половину нашего военного снабжения.
   – Но его было недостаточно, чтобы вести продолжительную войну на нескольких фронтах. Погруженный в изучение меню, Шпеер поднимает голову.
   – Именно поэтому Гитлер выбрал стратегию блицкрига. Как вы это называете по-французски?
   – Молниеносная война.
   – Ах так… Использовать максимум танков для быстрой и жестокой победы и с недорогим горючим. Это принесло успех в Польше, а также и во Франции. Он с сокрушенным видом улыбается мне, затем заказывает паштет, за которым следуют дичь и мозельское вино. В этом неприятном человеке скрывается высокомерие.
   – Поскольку вы говорите о нефти и о потребностях в ее снабжении нацистской армии…
   – Нет, немецкой, – сухо прервал он меня.
   Я возражаю:
   – Мы говорим о немцах и о нацистах.
   Он раздосадован. Черты его лица твердеют.
   – Это неправильно.
   – Я бы хотел вернуться к своему вопросу: какую ошибку Гитлер и его окружение, к которому вы принадлежали, совершили в деле снабжения нефтью?
   – Никакой.
   Шпеер так же мало расположен к раскаянию, как и к признанию прошлых ошибок:
   – Мы не совершили никаких ошибок, но мы неудачно сыграли.
   Я выражаю удивление.
   – Да, месье. Прежде всего, мы не подумали о том, что американцы вступят в войну. К тому же они и не хотели вступать, но, в конце концов, Рузвельт уступил нажиму некоторых групп.
   – Каких?
   Он устало пожимает плечами:
   – Вы их хорошо знаете. Еврейские влиятельные органи зации, связанные с лоббистами нефти и вооружения…
   Я чувствую приступ тошноты.
   – Преимущество заключалось в нефтяных возможностях Америки. Более того, в 1940 году Советы аннексировали часть Румынии вблизи от нефтяных промыслов Плоешти.
   – Но почему же вы в этих условиях, когда уже сражались на нескольких фронтах, вторглись в Советский Союз?

«Мы вторглись в Россию ради нефти»

   Он удивленно смотрит на меня, в то время как официант суетится вокруг него. Разрыв между провинциальной, деревенской обстановкой и содержанием нашего разговора кажется прямо сюрреалистическим.
   – Буквально по этой причине: наложить свою руку на нефть, контролируемую Москвой на Кавказе. Я знаю, что выдвигалось много других причин, но я могу вас заверить, что было для Гитлера главным приоритетом: снабжать нас горючим, преградить русским частям доступ к нему, с тем чтобы потом взять контроль над нефтяными месторождениями Ирана. Наступление началось в начале 1942 года. К сожалению, оно захлебнулось недалеко от Баку.
   Баку – нефтяное сердце России. Нефтяные месторождения находятся как на суше, так и в море, на небольшой глубине, недалеко от берега. Они превращают этот регион в нефтяное Эльдорадо, где Нобели сколотили свое состояние. По иронии истории, Сталин, сознававший опасность, нависшую над этой зоной, стягивает туда многочисленные войска, чтобы защитить нефтяные скважины в том самом месте, где он, будучи в 1904–1910 годы молодым революционером-большевиком, борясь с царской властью, организовывал забастовки.
   Шпеер собирает несколько хлебных крошек на скатерти в одно место и сметает их тыльной стороной руки.
   – Но вы же должны знать, – говорит он тоном педанта, – что в моих словах не содержится никакого откровения. Я уже заявлял во время моего пребывания в Нюрнберге, что мы вторглись в Россию из-за нефти… Он говорит о процессе над преступлениями против человечества так, будто речь идет о сообщении, сделанном на каком-то съезде.
   – Возможно, все пошло по-другому, если бы Роммель сумел, как он пытался, соединиться с нашими дивизиями на Кавказе. Но его войска стали в буквальном смысле жерновами наших постоянных затруднений по обеспечению их горючим.
   – Ваше освещение этого вопроса просто поразительно, но если бы вы довели мысль до конца, то пришли бы к выводу, что, имея достаточное количество нефти, Германия смогла бы выиграть войну, несмотря на природу своего режима?
   Выражение его лица меняется, и мне кажется, что он сдерживает улыбку, вызванную моими последними словами.
   – Было совершено много ошибок, а также некоторое число жестокостей, но у нас было в равной степени немало козырей, которые должны были привести нас к победе.
   – Каких?
   – Качество наших исследований, которые привели к созданию синтетического бензина.
   Он не вспоминает ни о вкладе «Эксона» в эти исследования, ни о тысячах заключенных, которые «ИГ Фарбен» использовала на работах в Освенциме, где создавались составляющие для синтетического бензина. Позже я узнал, что 300 000 заключенных прошли через ворота Освенцима, чтобы работать на заводах этой химической компании, таких огромных, что им требовалось больше электричества, чем всему городу Берлину.
   Шпеер медленно смакует сладкий пирог с яблоками, покрытый кремом. Он – просто приятный пожилой мужчина в этой укромной харчевне. Мимо нашего стола проходят несколько посетителей, и он отвечает на их приветствия сдержанным кивком. Шпеер не является каким-то зачумленным в своем городе. Он, кто был у начала расового очищения – арианизации немецких городов, кто, как я узнал позже, составлял планы расширения Освенцима с четырьмя моргами и тремя печами крематория, плюс две печи, способные сжигать по восемь трупов.
   Трапеза окончена, он тщательно складывает свою салфетку и кладет ее на стол, разравнивая ладонью. Удобно устроившись на стуле, он удовлетворенно улыбается.

«Мы были провидцами»

   – Месье Лоран, в некоторых своих планах мы были провидцами. Я говорил вам о горючем, которое получали синтетическим способом, так как были обделены нефтяными ресурсами. В тюрьме Шпандау, когда я смотрел телевизор, а затем после моего освобождения я был поражен количеством автомобилей на улицах, растрачивающих невероятное количество энергии. Теперь я уже пожилой человек, но мир, в котором вы живете, состоящий из требовательных и пресыщенных потребителей, не имеет будущего. Поверьте мне, нефть, которой нам так не хватало, у вас быстро исчезнет.
   Я часто думаю об этих словах, поскольку потом были нефтяные кризисы, поскольку проблема доступа к запасам черного золота стала источником тревоги для экономики западных стран.
   Через четырнадцать месяцев, в марте 1974 года, я нахожусь накануне полета в Бейрут, для того чтобы начать книгу бесед с Николасом Саркисом, влиятельным советником во многих странах – производителях нефти. Издание должно рассказать о последствиях нефтяного кризиса, происшедшего за пять месяцев до этого.
   За два дня до моего отъезда я получаю письмо из Великобритании – послание, которое кажется пришедшим из прошлого. Конверт и бумага, на которой письмо написано, выглядят элегантно, на старинный манер, таких сейчас практически найти невозможно. Пять строчек выведены черными чернилами, ровным и изящным почерком, под серо-жемчужным заголовком, который гласит:

   «Лорд Эйвен!
   Месье, я узнал о вашей просьбе взять у меня интервью, и я вполне готов встретиться с Вами, чтобы поговорить на упомянутые Вами темы. Позвоните мне по следующему номеру, чтобы мы могли быстро договориться о нашем свидании.
   Искренне Ваш Энтони иден».
   И краткий P.S.: «Постарайтесь приехать утром, я приглашаю Вас позавтракать со мной».

«Век нефти и войны»

   Я переношу свою поездку в Ливан и набираю номер, указанный в письме. Иден берет трубку сам, начинает разговор по-английски, затем, после нескольких фраз, переходит без предупреждения на французский, иногда с неуловимой заминкой в произношении слова, что усиливает его акцент. Он указывает мне точное расположение его коттеджа, потому что я должен буду прибыть на юг Англии.
   Энтони Иден – единственный великий политический персонаж, persona grata времен Второй мировой войны, который еще жив. Он являет собой воплощение английского джентльмена, и у него изящный силуэт и породистая внешность, тонкие усы скрывают улыбку. Близкий друг и соратник Черчилля, на племяннице которого, Клариссе, он женат.
   Военный министр, затем министр иностранных дел в течение всей войны, он в 1955 году стал преемником Черчилля и подорвал свой политический кредит тем, что годом позже развязал войну в Суэце. Столкновение, которое предвосхищает недоразумения и напряженность, которые возникнут между арабским миром и Западом, особенно будущее столкновение вокруг нефти.
   Свидетельство Идена, противоположное свидетельству Шпеера, делает эту встречу еще более привлекательной. Во время Второй мировой войны они оба занимали почти идентичные посты: Шпеер был министром вооружений, а Иден – военным министром. Людям нравится называть XX век «веком нефти». Я бы назвал его «веком нефти и войны».
   Дорога вьется посреди зеленеющей и холмистой местности, тихой и приятной, которая порой заставляет думать об английской Тоскане. Тенистая аллея заканчивается перед деревянными воротами, откуда можно увидеть широкую лужайку, безукоризненно подстриженную, которая опоясывает дворянскую усадьбу с фасадом, увитым плющом. Как и у Шпеера, открывает мне женщина. Энергичная, обаятельная. Короткая стрижка. Одета в твидовые брюки и шелковую блузку. Она протягивает мне руку: «Добрый день, я – леди Эйвон. Вы хорошо доехали?» Заметно, что Кларисса Черчилль гордится дворянским титулом, пожалованным королевой ее мужу. Энтони Иден ожидает нас на пороге дома, он очень узнаваем по многочисленным фотографиям и кадрам документальных фильмов. Худой, элегантный, он широко улыбается из-под своих вечных усов, ставших седыми, юношеской улыбкой. На шее у него повязан шелковый платок, а одет он в кашемировый пуловер светло-голубого цвета.
   Он быстро распахивает дверь и вводит меня в приемную. Среди многочисленных полотен, развешанных на стенах, большой портрет Черчилля. Глядя на него, я вспоминаю, что этот человек с сигарой и Иден были двумя редкими личностями, которые энергично сопротивлялись политике ублажения Гитлера и Муссолини, проповедуемой Чемберленом и Даладье: «Вы избрали бесчестье, чтобы избежать войны, и все-таки вы познаете и войну, и бесчестье», – эти слова будущий премьер-министр Британии произнес после Мюнхенского соглашения. Иден, тогда глава британской дипломатии, немедленно подал в отставку в знак своего несогласия с проводимой политикой.

«Помутнение разума»

   Я расспрашиваю его об этом периоде. Иден стоит, засунув руки в карманы, и кажется погруженным в воспоминания.
   – Это была просто невероятная слепота, помутнение разума. После перевооружения на Рейне в 1936 году, после аншлюса и аннексии Чехословакии в 1938 году никто не мог сомневаться в намерениях Гитлера. Но у людей, стоявших у власти в Великобритании и во Франции, ум помутился перед лицом неизбежности. У меня были трудные и долгие споры с Чемберленом, человеком, впрочем, честным, который твердо верил, что его решение – для меня это, наоборот, был отказ от решения – защитит нас от трагедии. По этому поводу я многое узнал о важности желания в политике, и если позже я мог принять решение, с которым другие были не согласны, как в деле с Суэцем в 1956 году, то они, по крайней мере, соглашались с моими доводами.
   – Но вы только что мне сказали, что это был также случай и для Чемберлена.
   – Это правда, но в тот период времени мы с Черчиллем столкнулись с невероятным психологическим непостоянством демократических правителей, противостоявшим тоталитарным системам и диктаторам, которые ими руководили. Так было с Гитлером, потом со Сталиным: сгибаться и уступать, как будто сила главенствует не только над правом, но и делает его ничтожным и позорным. Я рассказываю ему об одной встрече, которая состоялась пять месяцев тому назад в Турине между мной и пламенным Джованни Аньели. С заостренным лицом, с седеющей гривой волос, он рассказал мне о своем визите в Кремль в 1964 году во главе делегации, состоявшей из итальянских бизнесменов и влиятельных политиков. С конца 60-х годов Аньели ратовал за разрядку напряженности в торговле с коммунистическими странами и за расширение экономического обмена. Между прочим, «Фиат» в Польше ввел в действие заводы по монтажу «Лады».
   – Нас принял Хрущев, это было за несколько месяцев до его падения, но никто не мог этого себе представить, особенно он сам. Он немного поспорил с министрами, которые его окружили, затем отошел от них и направился ко мне с улыбкой, о которой все были наслышаны: «Именно с вами я хочу спорить и вести переговоры. Они, – и он указал пальцем на бедняг-министров, которые стояли, глядя в пол, – скоро исчезнут, сметенные отставками или новыми выборами, но вы, вы всегда будете у власти».
   Иден рассмеялся:
   – Это в какой-то степени иллюстрация к тому, что я собираюсь вам рассказать. Сила тоталитарных правителей питается одновременно презрением, которое мы им высказываем, и неведением относительно своих собственных слабостей, в то время как мы с удовольствием афишируем наши. Затем я спрашиваю его о советско-германском альянсе 1939 года, договоре, подписанном Молотовым и Риббентропом. Думал ли он, что этот договор будет длительным?
   – Я в это никогда не верил. Просто Гитлеру и Сталину нужна была передышка перед столкновением.
   – Они были, – продолжает он, – как два боксера, сидящих по углам на табуретках и готовящихся к схватке с желанием послать противника в нокаут…
   – Вы знаете, – добавил он с недоброй улыбкой, – я ведь занимался боксом. Вторжение войск Сталина в Финляндию в 1939 году не было для нас сюрпризом. Для того чтобы остановить агрессию, мы с Черчиллем ратовали за бомбардировку русских нефтяных скважин. Я рассказываю ему о своей встрече со Шпеером и об определяющей роли снабжения нефтью во время войны. Иден, скрестив ноги, устраивается в глубоком кресле, приставленном к большому книжному шкафу из темного дерева.
   – В этом нет никакого сомнения. В 1940 году тот факт, что германские силы после вторжения завладели всеми запасами в вашей стране, нас очень беспокоил. Мы сумели предупредить немедленное разрушение всех наших запасов в случае вторжения немцев в Великобританию. В 1941 году мы вслед за США наложили эмбарго на поставки нефти в Японию, и это было, возможно, одной из причин нападения японцев на Перл-Харбор. Вплоть до конца 1942 года наше снабжение нефтью висело на ниточке. Немецкие подводные лодки постоянно пускали ко дну целые конвои. Я помню, как в январе 1943 года весь наш военный флот располагал всего лишь месячным запасом горючего. К счастью, – добавил он, – имелась «Ультра». Другими словами, немцам так и не удалось перерезать сообщение между Новым Светом и нами.

Неотвязная мысль о нефтяном удушье

   В этой гостиной, со вкусом меблированной, когда я смотрел на Идена и на его жену, у меня было ощущение, что я путешествую во времени. Тем не менее эти признания странным образом были абсолютно актуальными. В 1974 году наш умудренный опытом мир опять стоит перед опасностью нефтяного удушья, как и в 1940 году, а современный размах информации напоминает ключевую роль «Ультра»: 6000 человек работают на территории Блетчи-Парка, в поместье неподалеку от Лондона, чтобы перехватывать и расшифровывать секретные коды нацистских штабов, благодаря подобию компьютера, названному «Бомба», которая имеет невообразимую для этого времени быстроту счета. Весь расчет выполняется при помощи более чем 2000 радиоламп, а количество букв, проходящих за одну секунду, перевалило за 5000, для того чтобы удовлетворить их ненасытный аппетит на информацию.
   Многие ученые думают, что эта машина, изобретенная гениальным математиком Аланом Тьюрингом, позволила союзникам победить в войне.
   В любом случае, она ее значительно изменила.
   В начале 1943 года подводные лодки уничтожают по три корабля союзников в день, в 1942-м они отправили на дно 8 миллионов тонн нефти. Перелом происходит 4 апреля 1943 года. В Атлантику проникает истинная стая акул – 98 немецких подлодок. «Ультра» после нескольких часов лихорадочных расчетов определила их местоположение, и 45 из них потопили в первые дни мая, а потери союзников снизились до 20 000 тонн. В июне на других театрах военных действий были потоплены еще 17 немецких подлодок, а союзники потеряли только 22 000 тонн нефти. Последствия этого нового преимущества весьма значительны: уровень снабжения нефтью возрастает, в то время как моральный дух экипажей субмарин противника падает: «В течение этих месяцев становится ясно, что эта победа в Атлантике была не просто временным расстройством в военных действиях».
   Мы переходим к столу. Едва уселись на место, Иден спрашивает меня:
   – Что с Ги Молле?
   Вопрос совершенно неожиданный. За три года до этого в Эпине Миттеран принял на себя руководство социалистической партией, окончательно отодвинув на второй план ее прежнего лидера.
   – Сказать по правде, я не знаю. Полагаю, что он все еще мэр Арраса. Это все. Иден принимает удрученный вид.
   – Как жалко, в 1956 году он был нашим превосходным партнером.

Заговоры, подстрекаемые Западом

   Одна лишь фраза переносит нас на восемнадцать лет назад.
   В 1955 году 150 километров Суэцкого канала, задуманного Фердинандом де Лессепом, благодаря тому, что он соединил Красное и Средиземное моря, дают возможность доставлять нефть прямо со Среднего Востока в Европу и при этом не проделывать путь в 15 000 километров вокруг мыса Доброй Надежды. Две трети нефти, предназначенной для европейских стран, следуют этим путем. Семьдесят лет британские войска располагаются в зоне канала, и Насер, египетский президент, постоянно требует у Лондона вывода этих войск. Это период бойни, который сегодня часто забывают.
   19 июля 1955 года, в момент смерти Альберта Эйнштейна, открывается конференция в Бандунге. На этой маленькой станции, оформленной в стиле арт-деко и расположенной в 150 километрах от Джакарты, окруженной отлогими рисовыми плантациями, которые служат местом отдыха голландским колонистам, собираются двадцать девять глав государств. Они являются представителями более полутора миллиардов обитателей нашей планеты. Впервые на мировую сцену вступает третий мир – термин расплывчатый, но удобный, введенный в обиход Альфредом Сови и Жоржем Баландье по аналогии с третьим французским сословием. Его лидеры – индус Неру, индонезиец Сукарно, африканец Нкрума, китайский премьер-министр Чжоу Эньлай и египтянин Насер. Вскоре после своего прибытия в Бандунг он признается Чжоу Эньлаю, что его преследует мысль о «заговорах, подстрекаемых Западом». Он пытается закупить оружие и жалуется, что французы, американцы и англичане отказали ему: «Я не знаю, согласится ли СССР». Чжоу Эньлай предлагает стать его посредником в Москве, затем составляет рапорт, предназначенный Мао Цзэдуну, где он по поводу этого случая заключает: «Социалистический лагерь не может ограничиться ролью наблюдателя».
   В этом же году Энтони Иден замещает своего старого друга Уинстона Черчилля на посту главы правительства и сталкивается с двумя проблемами: необходимостью примениться к требованиям нового мира с непредвиденными действующими лицами и вести дела при неумолимом закате Великобритании в связи с утратой своего имперского статуса.
   Я спрашиваю его:
   – Глядя в прошлое, не испытываете ли вы чувства, что можно было избежать Суэцкого кризиса и военного вторжения, которое последовало за этим?
   Он медленно собирает вилкой в кучку несколько горошин, оставшихся в его тарелке.
   – Нет. Его тон меняется. Слово звучит, как хлопок.
   – У меня такое чувство, что мы до конца давали доказательства нашей доброй воли и терпения. В 1954 году, когда я был министром иностранных дел, я собирался вести переговоры о выводе в течение двадцати месяцев наших последних войск из зоны Суэцкого канала. Это стоило мне критики членов моей партии. В начале 1955 года, прямо перед тем как стать премьер-министром, я отправился в Каир для встречи с Насером.
   – С которым, как поговаривают, вы изъяснялись поарабски. Жена Идена улыбается:
   – Он только лишь цитировал по-арабски стихи и привел несколько поговорок. У моего мужа много тайных способностей. Но правда, что Насер был чрезвычайно удивлен. Насеру нужно было вооружение, но он также хотел получить средства для развития своей страны, особенно для сооружения Асуанской плотины, чтобы лучше использовать для орошения воды Нила. Стоимость проекта – 500 миллионов долларов. Вашингтон, Лондон и Всемирный банк обязались внести свой вклад в финансирование проекта.
   – Эйзенхауэр и Фостер Даллес[17] отказались от своих слов, потому что они сомневались в том, не слишком ли крепкие узы связывают Насера с Советским Союзом. Они предпочитали опираться на Тито. Хрущев приехал в Лондон, и я его предупредил: «Любое жесткое вмешательство вашей страны в дела Среднего Востока, которое может помешать добыче или транспортировке нефти, жизненно необходимой для безопасности и экономики Запада, заставит нас отреагировать и, при необходимости, применить силу». Я напомнил Хрущеву о заявлениях Насера, угрожающих свободному движению по Суэцкому каналу, и прибавил: «Мы не сможем жить без нефти, и мы не позволим нас удушить».
   На самом деле все уже было разыграно. Насер получил отказ американцев от строительства плотины, находясь в самолете, в котором он летел вместе с индийским премьер-министром Неру в Каир. «Какое нахальство», – пробормотал он.
   Вечером он готовит свой ответ: национализация Суэцкого канала, доходы от которой позволят построить Асуанскую плотину. Назавтра в Александрии он выступает перед 250 000 человек и рассказывает этой толпе о своей дуэли с американской дипломатией: «…эти господа, которые напоминают Фердинанда Лессепа». Это зашифрованный сигнал. «Командос» при звуке имени основателя канала захватывают это гидротехническое сооружение, в то время как в Каире полиция занимает помещения «Суэцкой компании».
   Вторая половина дня сумрачная. Сквозь большие окна видно, как тяжелые облака плывут по небу. Столовая погружена в молчание, а бывший премьер-министр, предавшись воспоминаниям, вертит в руках серебряный нож.
   – С того самого момента, как Насер объявил о национализации канала, ситуация чрезвычайно усложнилась, так как поле для маневра оставалось крайне узким. Легкое заикание, которое я заметил у Идена в начале разговора, становится сильнее.
   – Должен признаться, мои американские друзья вели себя чрезвычайно двусмысленно. Они требовали от нас сдерживать проникновение Советов на Средний Восток, полностью отказываясь вмешиваться в войну, которую они развязали. Эйзенхауэр ничего не хотел слышать о военной интервенции за несколько месяцев до президентских выборов, на которых он надеялся снова одержать победу. Для Вашингтона это означало также окончание войны в Корее и отказ от любых новых конфликтов. Улавливаете мою мысль? Насер был уверен, что мы никогда не нападем на него, но Эйзенхауэр думал так же.
   – И кто же подтолкнул вас на применение силы?
   – Конечно, Насер.
   – Это правда, что вы его сравнивали с Гитлером?
   Лицо Идена становится мрачным, будто истинная боль, более глубокая, чем вызванная простым воспоминанием о прошедших событиях, снова охватывает его. Я вспоминаю, что Иден и его близкие принесли тяжелые жертвы войне: двое его братьев погибли на фронтах 1914–1918 годов, а его старший сын был убит во время Второй мировой.

«Жизненный нерв цивилизации»

   – Это правда. И я никогда не менял своего мнения по этому поводу. Я внимательно прочитал его книгу «Философия революции». Он выступал в защиту того, чтобы арабы взяли на себя контроль за нефтью, которую он определяет как «жизненный нерв цивилизации». Без нефти, говорил он, все машины и все орудия в мире индустрии останутся безжизненными кусками стали. Это в точности та самая ситуация, в которой мы находимся сегодня, начиная с 1973 года. И это правда, что я проводил параллель с Гитлером. Нарушив договоры, Гитлер в 1936 году вновь оккупировал Прирейнскую область; Насер сделал то же самое, совершив национализацию жизненно необходимого Европе пути сообщения. Терпимость привела бы к другим уступкам, чтобы закончиться какой бедой? Я помню, во время моей последней встречи с ним в Каире я настаивал на том факте, что канал был важным компонентом для Великобритании в ее снабжении нефтью на Среднем Востоке. Он возразил мне: «Да, но страны – производители нефти получают 50 % прибыли от своей нефти, а Египет не получает 50 % прибыли от канала». И он прозвал меня «тот же самый процент».
   В любом случае, избранный Иденом ответ оказался роковым для него, его страны и его союзников в этой войне. Французский премьер-министр Ги Молле разделял взгляд Британии, он был также уверен, что восстание алжирцев потерпит крах с падением Насера, который их поддерживал. Что касается Израиля, Египет представлял для него главную угрозу. 29 сентября 1956 года Израиль наносит удар по Синаю; 30 сентября Париж и Лондон заявляют о своем намерении оккупировать зону Суэцкого канала, куда десантируются французские парашютисты; 31 октября британская авиация бомбардирует военные аэропорты египтян.
   – Правда ли, что Эйзенхауэр обвинил вас в предательстве? Иден отрицательно качает головой:
   – Нет, но разговор был у нас трудным, напряженным, и он угрожал высадить свои войска в помощь Насеру, если мы не прекратим военные действия.
   Его голос внезапно становится усталым, и я понимаю, что годы не смягчили горечи и оскорбительности того момента. Эти его последние слова объясняют впечатляющее отступничество, которое произойдет. Правительства и общественное мнение в центре арабского мира выразят свой гнев, направленный против Великобритании, которая потеряет не только свои последние позиции на Среднем Востоке, но также и важные точки на шахматной нефтяной доске в пользу Америки, которую арабы будут приветствовать за их миротворческую деятельность. Что касается Насера, то он станет героем арабского мира и колонизированных народов. Начиная с этого времени все готово для того, чтобы началась безжалостная война за контроль над нефтью.

Ежегодный доход в 1 миллиард долларов

   Прямо перед тем как расстаться с Иденом, чей образ был уже отмечен болезнью, в то время как мы обходили его поместье, я вспоминаю политическую эпитафию в одной влиятельной британской газете: «Это был последний премьер-министр, который считал, что Великобритания все еще великая держава, и первый, который столкнулся с кризисом, доказавшим, что она таковой не является».
   Суэцкий канал будет закрыт с 1956 по 1975 год, что заставит нефтяные компании проделывать долгий путь вокруг мыса Доброй Надежды и снаряжать супертанкеры от 300 000 до 500 000 тонн нефти, чтобы удовлетворить возрастающий спрос мирового потребления. 1956 год был необычным. В том году никто не брал на себя труд задаваться вопросами. Ну, к чему беспокоиться?
   Индустриальные страны вышли наконец из послевоенного периода и достигли процветания – благодаря нефти, которая текла рекой и о происхождении которой никто не задумывался.
   Военная французско-британская операция вызвала всеобщее беспокойство. В 1956 году Европа ввозила из Персидского залива 80 % нефти, которую она потребляла, и 60 % этого объема проходило через Суэцкий канал. Закрытие водного пути и нехватка нефти зимой 1956/57 года приводят к тому, что нефтяные компании проявляют в полной мере свойственный им оппортунизм и даже цинизм. Они поднимают цены до 1,5 доллара на тонну мазута и до 2 долларов на тонну необработанной нефти, предназначенных для Европы. Это повышение цен в равной степени ударяет по внутренним рынкам США. Джеймс Хепберн вспоминает, что оно стоило 1,25 миллиарда долларов американцам и 500 миллионов долларов европейцам. Суэцкий кризис позволяет «Эксону» получить более 100 миллионов долларов добавочной прибыли. В первом полугодии 1957 года его прибыли возрастают до 16 % против 24 % у «Тексако» и 30 % у «Галфа». В 1956 году Ближний Восток и Персидский залив предоставляют пяти самым крупным нефтяным компаниям мира доход в 1 миллиард долларов.
   Видя Великобританию глубоко потрясенной происшедшими событиями, американское правительство соглашается поддержать нефтяные компании, которые привыкли рассчитывать на помощь дипломатии США, а также на ее разведывательные службы и на ее армию. Памятным знаком этих событий станет присоединение в 1957 году короля Иордании Хусейна к США, который до сих пор опирался и получал финансовую поддержку от Великобритании.

4. Нефть была не для нас

   Из рассказов Николаса Саркиса я впервые узнал о том, что население стран – производителей нефти думает о ней.
   «В моей родной деревне, в Сирии, – говорил он, – мы живем в нескольких метрах от нефтяного трубопровода, принадлежащего «Ирак петролеум компани». Будучи ребенком, я видел, как это богатство било ключом из земли и текло по трубопроводам к экспортным портам, в то время как дома и в школе мы должны были мерзнуть. Этот холод до сих пор у меня в жилах.
   Моя мать вставала на рассвете, чтобы соскоблить иней, наросший за ночь перед дверью и на лестнице, и чтобы хоть немного нагреть дом до того, как мы встанем, – при помощи дров, если мы могли купить дрова. Нефть была не для нас. Нефть была, по меньшей мере, кровью мира, но кровью, предназначенной для Запада».
   Мы беседуем в Бейруте в июне 1974 года; ливанская столица находится накануне ужасного взрыва, который погрузит страну в пятнадцатилетнюю гражданскую войну. Но отсюда, с холма, возвышающегося над городом, несмотря на отдельные инциденты, все кажется спокойным или, скорее, притихшим. Саркис, директор Арабского центра нефтяных исследований, сыграл ключевую роль в национализации, проведенной Ираком, Алжиром и Ливией. Когда он создавал справочный журнал «Арабские нефть и газ», то делал это вместе с Абдаллой аль-Тарики, тогдашним саудовским нефтяным министром и участником создания ОПЕК. Этот последний был уволен со своего поста будущим королем Фейсалом и изгнан из королевства за свою радикальную критику, направленную против нефтяных компаний, особенно против «АРАМКО», американского консорциума, который эксплуатирует саудовскую нефть.

«Нефть и дешевая вода»

   Саркис, человек пылкий, иронически улыбаясь, расставляет все по своим местам:
   – Компании по поводу нефти развязывали настоящий интеллектуальный террор. На первых пяти арабских нефтяных конгрессах, состоявшихся в Каире, Бейруте и в Александрии между 1959 и 1967 годами, почти все доклады делали концессионные компании, и у них не было другой цели, как продемонстрировать, что в интересах самих арабов не вмешиваться в нефтяные дела. Компании прилагали все свое усердие, чтобы думать за арабов: они даже ссылались на Коран и Евангелие, чтобы доказать «сакральный характер» заключенных концессионных договоров. Так, «АРАМКО» прибег к помощи арабского правоведа, чтобы показать, что изменение этих договоров противоречит исламскому понятию «данное слово». Те немногие из арабов – участников конгресса, которые осмелились поднять голос протеста и высказывались за развитие местной очистки нефти или за изменение фискальной налоговой системы, были подвергнуты жесткой ругани, оскорблениям и насмешкам со стороны представителей компаний.
   Энтони Сэмпсон писал про то время: «Запад привык считать, что нефть и дешевая вода – явления естественные, что одна, что другая. И даже когда цена на бензин снизилась, многие потребители находили ее слишком высокой. При установлении цены на баррель нефтяные компании и правительства стран – производителей нефти вступали в споры за доли пункта. Как они могли посреди всей этой ярмарки всеобщего рвачества признать, что производители должны иметь свой кусок пирога побольше?» На пределе роста потребления и развития Америка стала лидером – по словам профессора Карла Солберга, «она увидела путь, который приведет ее к зениту. Со времени открытия этого нового сырья знатоки не прекращают восхищаться им. Текучесть нефти, легкость ее обработки, ее энергетическая насыщенность, ее чрезвычайная химическая ценность превратили ее добычу на земле разных континентов в первостепенную экономическую и капиталистическую авантюру». И он добавляет: «Без нефти нет свободы предпринимательства. Дешевая нефть, миллиарды баррелей, добытые и купленные по ценам, которые были снижены между 1950 и 1970 годами, полностью субсидировали рост индустриальных компаний в Европе и в Америке».

Между 1,20 и 1,80 доллара за баррель

   Поскольку я работал с Жан-Жаком Серван-Шрайбером над подготовкой к изданию его книги «Le Defi mondial» («Мировой вызов»), мы заинтересовались ценами на нефть и их прихотливой эволюцией в течении времени. Результат превзошел наши ожидания. В 1900 году баррель стоил 1,2 доллара; тридцать лет спустя из-за краха Уолл-стрит и обвала экономики Запада цена установилась в 1,19 доллара за баррель (после того как упала до 0,15 цента).
   Со времени введения «Нового курса» – политики подъема экономики, предложенной президентом Рузвельтом в середине 1930-х годов, – устанавливается цена 1,10 доллара за баррель. После вступления США в 1941 году в войну из-за Перл-Харбора – 1,14 доллара. После победы союзников, установления новой монетарной системы, основанной на долларе, реализации плана Маршалла, создания ООН – 1,20 доллара. После начала «холодной войны», блокады Берлина, разделения Европы на два лагеря накануне 1950 года – 1,70 доллара. В 1960 году, после создания в Багдаде ОПЕК, – 1,80 доллара.
   По существу, нефтяные компании в обмен на полную свободу действий для себя ставят нефть на службу развития западных стран, ведь их заводы, города, транспорт, лаборатории, – короче, их процветание зависит от нефти. И никто даже на мгновение не задумывается о назначении более справедливой цены на это сырье. Похоже, Запад полагает, что он получает барыши от закона природы, созданного специально для него.
   Все сферы жизни и деятельности человека имеют отношение к нефти – топливу, но также и сырью, которое входит в основной состав около 300 000 продуктов: в удобрения, медицинские товары, инсектициды, одежду, синтетические ткани, косметику, пищевые протеины, в сельскохозяйственную продукцию. Этот список неполный, а зависимость полная. И кого это заботит? Мир занят добычей и трансформацией этой энергии, никто не может представить себе дорог без автомобилей; самолетов, не способных взлетать; судов, застывших у причала; тракторов, остановившихся в полях; дома, школы, больницы без отопления.
   И можно сказать заранее, что на это есть причина. На нефтяном фронте расстановка сил преимущественно в пользу крупных нефтедобывающих компаний. Кризис, происшедший в Иране в 1951 году из-за того, что премьер-министр Моссаддык решил национализировать свою нефть, пролил яркий свет на методы нефтяных компаний. Иран оценил барыши, полученные от добычи своей нефти в период 1944–1953 годов, в 5 миллиардов долларов, из которых 500 миллионов перешли к британскому Адмиралтейству в виде дешевого мазута, 350 миллионов были получены акционерами, 1,5 миллиарда ушли в британскую казну, а 2,7 миллиарда получила «Англо-иранская компания» в счет погашения долгов и новых инвестиций.
   Что же касается арендной платы, полученной Ираном, она возросла к 1920 году до… нуля, с 1921 по 1930 год – до 60 миллионов долларов и с 1931 по 1941 год – до 125 миллионов долларов, уплаченных по большей части в виде боевой техники, использованной англичанами и Советами.
   В 1951 году Иран получает по 18 центов за баррель из 42 галлонов США (при этом галлон равен 3,785 литра). Иранцы также жалуются, что весь газ, полученный из их скважин, сжигает «Англо-иранская компания», в то время как они могли бы использовать его сами.
   В 1945 году в США имелось 26 миллионов автомобилей – через пять лет эта цифра перевалила за 40 миллионов, а продажа бензина за этот же период возросла на 42 %. В 1967 году нефть на мировом уровне превзошла уголь как основной источник энергии, но в США этот процесс начался еще в 1950–1951 годах.
   Сразу после войны экспорт американской нефти продолжает превосходить импорт, но с 1948 года эти процессы меняются местами. США стараются сохранить свою нефть и перестают быть главным ее поставщиком для остального мира, а сами снабжаются нефтью на Среднем Востоке. В 1965 году добыча нефти на Среднем Востоке впервые превышает добычу в США.

«Любезность американского правительства»

   Встречаясь с участниками событий и подыскивая материал для этой книги, я обнаружил, что федеральное американское правительство ведет себя очень снисходительно по отношению к нефтяным магнатам.
   Дуайт Эйзенхауэр, который в январе 1961 года предупредил об опасности, какую представляет собой «военно-промышленный комплекс», заставляет всех забыть, сколь велика была доля финансовой поддержки нефтяных компаний в его победе над кандидатом от демократов Адлеем Стивенсоном.
   В 1952 году, за несколько дней до своего ухода с поста, президент Гарри Трумэн решает дать оценку «национальному резерву» – континентальному плато, которое является продолжением американского побережья и чья возможная стоимость – благодаря запасам нефти – в тот период времени составляет 250 миллиардов долларов. Он предпринимает предосторожности с целью передать это богатство под крылышко военного ведомства, чтобы эта нефть, необходимая для государственной безопасности, не попала в частные руки. Законопроект после его ухода рассматривает Конгресс, и решение, которое получает одобрение нового президента Эйзенхауэра, является полностью противоположным решению Трумэна: новый закон разрешает в США иметь в частной собственности подводные скважины в пределах от 5 до 17 километров и до 20 километров во Флориде и Техасе (!)[18].
   Это решение подтверждает обеспокоенность Эдгара Фора, выраженную еще в 1939 году: «Если государство ведет нефтяную политику, то хозяева нефти будут вести свою политику в государстве», и отдается эхом в словах промышленника Джона Джея: «Этот закон – для тех, кто обладает властью для руководства страной».
   Еще в 1920 году президент Гардинг был избран на свой пост при мощной поддержке нефтепромышленников, и двое влиятельных представителей этой индустрии входили в его правительство. Тот же сценарий возник восемьдесят лет спустя, с приходом к власти Джорджа У. Буша.
   Экономист, и все нее ультралиберал, Мильтон Фридман публикует 26 июня 1967 года в «Ньюсуик» возмутительную статью:
   «Мало какие другие американские отрасли производства поют хвалу свободе предпринимательства так, как нефтяная. Однако мало кто из них может так рассчитывать на особые привилегии от правительства.
   Эти привилегии защищаются во имя безопасности нации. Сильная нефтяная индустрия, говорит он, является необходимостью, поскольку государственные потрясения могут очень легко повлиять на снабжение заграничной нефтью. Израильско-арабская война произвела такие разрушения, что нефтяная промышленность наверняка может извлечь для себя подтверждение необходимости особых привилегий. Права ли она? Я так не думаю».
   Джеймс Хепберн перечисляет эти привилегии.
   27,5 % дохода производителей нефти освобождается от подоходного налога – по идее, чтобы компенсировать истощение нефтяных резервов. На самом деле эта сумма предоставляет нефтяной индустрии менее высокое налогообложение, чем у других отраслей производства.
   Техас, Оклахома и несколько других штатов – производителей нефти сокращают количество дней в месяце, когда можно добывать нефть, а также количество добываемой нефти. Речь вроде бы идет о «консервации», которая на самом деле позволит сохранить повышенные цены на нефть.
   В 1959 году президент Эйзенхауэр, с целью сохранения уровня высоких цен, определяет квоту импорта морским путем в 1 миллион баррелей в день. При этом зарубежная нефть в 1950–1960 годах стоит 1–1,05 доллара за баррель, что дешевле, чем местная нефть; нефтяные компании, имеющие разрешение на импорт, также получают замаскированную дотацию от федерального правительства, достигающую суммы более чем 400 миллионов долларов в год. С другой стороны, эти меры стоят потребителям-американцам 3,5 миллиарда долларов в год. Таможенный тариф в 1,25 доллара за баррель ограничит вывоз нефти, а полученные суммы пойдут в федеральный бюджет, а не в кассы компаний.
   Если все особые привилегии, связанные с нефтяной промышленностью, будут отменены, цены для потребителей ее продукции намного снизятся.

«Мне выпадает решка, вы теряете орла»

   В ходе своего расследования я обнаружил, что в США, вопреки старательно поддерживаемой легенде, нефтедобыча практически не связана ни с малейшим финансовым риском. Истинное положение вещей блестяще продемонстрировано в одном исследовании профессора П. Хабера: «Наша государственная налоговая система предположительно основана на принципе прогрессивного налога. Чем выше доход, тем выше налог. Но в случае с налогоплательщиками-нефтепромышленниками все наоборот. Чем выше их доход, получаемый от добычи и продажи нефти, тем ниже уровень их налога. Разыскивать нефть – это все равно что играть в орлянку с государственной казной, соблюдая при этом простое правило: мне выпадает решка, а вы теряете орла. Таким образом, казна всегда проигрывает. На деле повышенные тарифы дают нефтяной промышленности преимущества больше, чем стоят эти налоги. Чем выше эти налоги, тем ниже реальная стоимость (после налогов) разысканий».
   Нефтяная промышленность оправдывает большую часть своих привилегий тем, что заботится о «консервации» американской нефти, «крови мира, нерва войны». Большинство нефтяных скважин работают две-три недели в месяц, а в Техасе в 1960 году нефтяные скважины – только девять дней в месяц и только в треть своей мощности. 18 июня 1960 года сенатор Вильямс в своем выступлении вносит поправку, которая двумя годами раньше была отвергнута сенаторами – членами нефтяного лобби (их президентом станет Линдон Б. Джонсон), заявив при этом: «Моя поправка является весьма скромной попыткой сократить самый большой рэкет, который кроется в самой американской налоговой системе. – И он добавляет: – Я заставил напечатать в реестрах Конгресса сведения о балансах, год за годом, двадцати восьми нефтяных компаний, которые я не выбирал специально, а просто взял их наугад по их заглавным буквам. Эти документы показывают, что одна компания, чей доход за пять лет составил 65 миллионов долларов, не только не платила налогов, но еще и получила от правительства выплаты в сумме 145 000 долларов».
   В ходе моих исследований, касающихся семьи Буша, после событий 11 сентября мой путь пересекся с одной нефтяной компанией, «Амерада Хесс», чьи связи с действующим президентом и королевской саудовской семьей являются очень старыми и весьма обширными. При подготовке этой книги я обнаружил и другие тревожные симптомы. Для «Амерады Хесс» государственные налоги столь ничтожны, что они даже не удостоены отдельной статьи в ее ежегодном балансовом отчете.
   Во время Второй мировой войны эта компания получала значительные барыши, но не платила никакого налога на сверхприбыль, более того, в 1943 и 1944 годах ее налоги даже уменьшились. В 1944 году при валовом доходе в 17 миллионов долларов, а чистом – 5 миллионов долларов «Амерада» платила всего лишь 200 000 долларов государственного налога. Это привилегированное положение после войны становится еще лучше. В январе 1946 года журнал «Форчун», который трудно заподозрить в антикапиталистической левизне, пишет: «Налоговое положение «Амерады» является мечтой всех бизнесменов. Компания не обязана платить государственные налоги, если она этого не хочет. Этим она обязана весьма умеренным налоговым мерам, предоставленным производителям нефти». В 1952 году компания получает чистый доход в 16 296 652 доллара, не заплатив никакого налога.

«Красный шейх»

   Вспыльчивый саудовский нефтяной министр Абдал-ла аль-Тарики, сын погонщика верблюдов и будущий компаньон Николаса Саркиса, знает все об истинном положении дел. Этот националист, обожающий Насера, хорошо знает Соединенные Штаты. Он учился в Техасском университете, а потом поступил на службу в «Тексако» в качестве геолога. Он, по собственному признанию, знает 20 000 скважин, находящихся в Техасе, «лучше, чем бары, гостиницы и рестораны, куда меня не пускали, так как думали, что я мексиканец». Он также посещал открытые заседания Конгресса, особенно заслушивание Федеральной торговой комиссии, где говорили о монополистической деятельности и двойной бухгалтерии крупных нефтяных компаний.
   Вернувшийся в Саудовскую Аравию Тарики предвосхищает поколения саудовской высшей технократии, воспитанные в США, которые пополняют собой ряды кадров, так необходимых королевству. Но этот человек не просто исполнитель. Он знает нефтяную промышленность изнутри, знает ее методы и махинации. Будучи назначенным на стратегический пост министра нефтяной промышленности королем Саудом, сыном основателя королевства, он сразу же сталкивается с враждебностью наследного принца Фейсала, брата монарха, который высказывает глубокое отвращение по отношению к политическому и экономическому радикализму нового министра. Очень быстро Тарики получает прозвище «Красный шейх». Он смущает и западных капиталистов, и глав нефтяных компаний, которые видят в нем трудного и непредсказуемого собеседника, но также и часть саудовской королевской семьи, которая боится, что его слишком непримиримая позиция подвергает опасности огромную финансовую корзину, которая начинает приносить доход саудовскому королевству – точнее, царствующей фамилии.
   Крупным компаниям в конце 50-х годов мир нефти казался безоблачным небом. Суэцкий кризис с течением времени стал всего лишь простым инцидентом, и бессилие стран – производителей нефти осталось таким же полным. Легким облачком на этом небе стала конкуренция советской нефти, которая текла рекой на международные рынки, начиная с 1955 года и вызвала мировое перепроизводство. К тому же Москва продавала эту нефть по заниженным ценам, и донесение Аллена Даллеса, тогдашнего шефа ЦРУ, переданное президенту Эйзенхауэру, гласит: «Свободный мир стоит лицом к лицу с чрезвычайно опасной ситуацией, так как Советы способны расшатать существующие нефтяные рынки».
   Донесения, составленные ЦРУ на протяжении многих лет, всегда оказывались либо слишком успокоительными, либо слишком тревожными. Это донесение принадлежало к числу последних. Москва не хочет разрушать Запад, но перед лицом постоянных экономических и финансовых трудностей использует единственный козырь, который позволяет ей получить твердую валюту. Нефть жизненно необходима для процветания западного мира, так же как и для выживания коммунистической системы в СССР и странах-сателлитах.
   В Италии Энрико Маттеи, патрон ENI[19], которая объявляет непримиримую войну «семи сестрам», подписал договор, предусматривающий покупку русской нефти по цене за баррель на 60 центов ниже, чем на Среднем Востоке.

Последняя капля

   В 1959 году руководители крупных компаний принимают решение, которое казалось им безобидным, но оно стало «последней каплей». Для того чтобы возместить падение цен, порожденное перепроизводством, компании в феврале 1959 года в одностороннем порядке уменьшают на 18 центов стоимость барреля. Это решение на 10 % уменьшает сумму арендной платы странам-производителям, основа бюджета которых проистекает из этого источника. Эта мера, которую страны-производители воспринимают как истинное унижение со стороны нефтепромышленников, представляет собой всего лишь первый этап. В июле 1960 года генеральный директор «Эксона», Монро Ратбоун, заседающий в помещении «Рокфеллер-центра», – и это символично, ибо мировая нефтяная компания и нью-йоркский небоскреб принадлежат семье Рокфеллеров, которая остается самой богатой на планете, – заставляет правление компании проголосовать за мероприятие, которое предусматривает немедленное снижение цены на 14 центов за баррель. За несколько дней другие компании – «Шелл», БП, «Мобил», «Амоко» – присоединяются к этому решению, принятому по секрету. Это настоящий заговор, последствия которого Говард Пейдж, советник в «Эксоне» и тонкий знаток Среднего Востока, вычисляет тут же. «Если вы это сделаете, – заявляет он, – разразятся все громы небесные. Вы не представляете себе размаха и продолжительности последствий этого решения». Он не ошибается. По словам историка Леонарда Мосли, «новость облетела арабский мир, словно молния, ее резонанс в этом регионе можно было сравнить с покушением в Сараево для Европы в 1914 году».
   Цена на нефть, которая была недавно снижена, становится механизмом действий нефтяных компаний. Они через свои филиалы контролируют основные месторождения, а эти филиалы продают нефть своим родственным фирмам, и те распределяют ее по рынкам сбыта. Сначала филиалы продавали сырье своим родственным компаниям по низкой цене, арендная плата странам-производителям устанавливалась в соответствии с этой искусственно заниженной ценой. Затем компании перепродавали эту нефть уже по мировому курсу, установленному в соответствии с ценой на американскую нефть, гораздо более высокой, что приносило им значительные прибыли, а производителям нефти очень низкие доходы.
   Поскольку эта система уступает свое место контрактам «половина – мне, половина – тебе»[20], предназначенным установить более справедливое распределение доходов, нефтепромышленники искусственно занижают закупочные цены, чем и объясняется стагнация курса стоимости нефти, и маскируют часть своих барышей при помощи ловких бухгалтеров.
   У правительства стран – производителей нефти возникает ощущение, что истинное положение дел постоянно ускользает от их внимания, а решение снизить цену на 14 центов за баррель приводит к понижению стоимости тонны нефти на 7,5 %. Власти в Эр-Рияде, Багдаде и Каракасе с горечью констатируют, что компании не переносят это снижение на очищенную нефть, которую продают на станциях обслуживания.
   

notes

Примечания

1

   Организация стран – экспортеров нефти, объединяющая Иран, Ирак, Саудовскую Аравию, Кувейт, Венесуэлу, Катар, Габон, Нигерию, Объединенные Арабские Эмираты, Эквадор, Индонезию, Ливию, Алжир. Эквадор и Габон вышли из организации, соответственно, в 1992 и 1994 гг.

2

   Условная цена, служащая основанием для расчета арендной платы и налоговых поступлений для стран-экспортеров.

3

   Организация арабских стран – экспортеров нефти, объединяющая восемь арабских членов ОПЕК.

4

   В период 1955–1970 гг. американский доллар снизил свою стоимость на 34,7 %, после 1971 г. она возросла: в 1971 г. – на 4,4 %, в 1972 г. – на 3,2 %, в 1973 г. – на 4,7 % и в 1974 г. – на 9,3 %. Это снижало себестоимость нефти и уменьшало доходы стран-экспортеров. Nicolas Sarkis, La Petrole a léheure arabe, entreyiens aves Eric Laurent, Stock, 1975.

5

   Четвертая Республика – период в истории Франции 1944–1958 гг. После прихода к власти де Голля в 1958-м и принятия новой Конституции – Пятая Республика.

6

   Галлон в Великобритании равен 4,546 литра, в США – 3,785 литра.

7

   В 1946 г. Сталин на короткое время оккупировал север Ирана – регион, населенный азербайджанцами и богатый нефтью. Его войска ушли оттуда под совместным давлением американцев и британцев.

8

   Г. Киссинджер – государственный секретарь США (т. е. министр иностранных дел) в 1973–1977 гг. С 1969-го по 1975-й – советник президента США по вопросам национальной безопасности.

9

   Международное энергетическое агентство, объединяющее двадцать шесть индустриальных стран – членов Организации по экономическому сотрудничеству и развитию (OCDE).

10

   Созданная в 1909 г. «Англо-персидская нефтяная компания» в 1935 г. стала называться «Англо-иранской нефтяной компанией», а в 1954 г. – «Бритиш Петролеум».

11

   Нынешний Ирак.

12

   Эквивалент Министерства иностранных дел.

13

   Неофициальное название британского МИДа по месту расположения.

14

   Гульбенкьян, по национальности армянин, был уроженцем Османской империи.

15

   Соглашение, которое предусматривало расчет натурой (в данном случае нефть на нефть) и не допускало никаких денежных расчетов.

16

   Истребление крыс и мышей.

17

   Государственный секретарь США (брат Аллена Даллеса, в то время директора ЦРУ).

18

   Во всех странах нефть принадлежит государству, кроме США, где она принадлежит владельцам участков земли.

19

   Ente Nazionale Idrocarburi – Национальная нефтяная компания.

20

   Распределение между государством-производителем и нефтяными компаниями.
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать