Назад

Купить и читать книгу за 130 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Великие судьбы русской поэзии: XIX век

   В книге рассказывается о жизни и творчестве наиболее выдающихся русских поэтов. Здесь представлены биографии шести крупнейших поэтов так называемого Золотого века. Это – Пушкин, Боратынский, Лермонтов, Тютчев, Некрасов и Фет. При всей непохожести их дарований, разности характеров и судеб их объединяет удивительное совершенство, достигнутое каждым на своём собственном творческом пути. Вот почему поэзия каждого из них оказалась магистральным направлением для поэтов XX и XXI веков. Судьбы, о которых здесь повествуется, имеют не только литературное значение, но и преподают нам удивительные нравственные уроки. И это человеческое, близкое всем людям содержание собранных тут биографических очерков роднит читателя с великими творцами русской поэзии, делает их ближе и понятнее.
   Для студентов и преподавателей вузов. Кроме учебных целей книга может быть интересна для каждого, кто неравнодушен к поэзии, стремится ближе познакомиться с её корифеями и глубже понять таинственную сущность поэтического слова.


Евгений Борисович Глушаков Великие судьбы русской поэзии: XIX век

Уроки российской поэзии (предисловие)

   Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Блок, Есенин… Сами поэты являются созданием тех же мировых сил, на которых зиждется поэзия, и поэтому представляют собою нечто совершенное. Вот почему судьба каждого из них обладает могучим нравственным содержанием и преподаёт обществу свой неповторимый урок…
   Многое теперь разорено, погублено, утрачено. Перетёрты в красной давильне сталинского террора племена и сословия жертвенного Отечества нашего. Лишилась Русская земля и многих замечательных поэтов. Кто бандитски убит, кто злодейски казнён, кто доведён до самоуничтожения… Сделано всё, чтобы обезобразить, истребить и написанное ими.
   Но власть народа над его кровным, родовым неотъемлема. И оклеветанные, поруганные, ошельмованные имена поэтов возвращаются к породившему и воспитавшему их народу, возвращаются в чистоте и святости. Доходит до великого адресата и сама поэзия, заключающая в себе силы и духовные начала его грядущего развития.
   В мемуарах К. Чуковского приводится случай, когда Александр Александрович Блок довольно долго разглядывал карандашный набросок, сделанный с Лермонтова его сослуживцем Д. Паленом. На рисунке поэт был изображён ««очень русским», простым офицером в измятой походной фуражке». – «Не правда ли, Лермонтов только такой? – спросил Александр Александрович, передавая рисунок собеседнику. – Только на этом портрете? На остальных – не он».
   Автор биографических очерков, собранных в этой книге, стремился к изображению своих персонажей не в парадной обстановке припудренного и напомаженного официоза, а в самой непринуждённой, будничной. И способствовала этому не столько мудрая подсказка Блока, сколько прирождённая ненависть ко всякому пресмыкательству и преклонению перед мёртвыми и живыми кумирами.
   Обходить острые углы автор посчитал неплодотворным, а также посчитал нечестным умалчивать о не совсем благовидных поступках столпов отечественной литературы. Но при этом ничуть не сомневался, что через мелочное и суетное, чем наполнена всякая человеческая жизнь, неизбежно по праву истины проступит и выявится то великое, что поставило эти судьбы так высоко над временем и людьми.
   Обыкновенно в биографии того или иного поэта, если и цитируются стихи, то делается это скупо, короткими фрагментами; а то стихотворная часть и вовсе выносится за рамки повествования. И это – серьёзное упущение. Приведённое к месту стихотворение не только помогает понять натуру и душевное состояние поэта, но и дополняет рассказ неповторимым звучанием его голоса, сокровенным биением сердца.
   И тогда жизнь поэта оказывается наиболее ярким и полным комментарием к его творчеству, а творчество – наилучшей иллюстрацией к жизни. Принцип слитного показа судьбы и творчества и был положен в основу создания этой книги. А вот насколько задуманное состоялось, судить читателю. За ним право решать, какое изображение правдиво, а какое нет. И отнюдь не обязательно его предпочтение будет отдано «портретной галерее», сияющей со стен литературных кабинетов и университетских аудиторий.
   А всё-таки, почему беглый рисунок лермонтовского однополчанина показался Блоку правдивее тщательно прописанных и отлакированных портретов? Вероятно, в силу своей непритязательности и простоты. Б. Пален не пытался изобразить своего товарища великим поэтом, исполненным высоких мыслей и прозрений, а нарисовал только то, что видел и как видел. В отсутствии всякой тенденциозности и заключён успех его работы.

Поэт и толпа (Александр Сергеевич Пушкин)

   Поэт, его жизнь и творчество всегда едины, ибо и вызревают одновременно, и питаются друг от друга. Вот почему и судьба Александру Сергеевичу выпала великая. Вот почему, наблюдая за её перипетиями, можно понять, почувствовать, из чего складывалась и как выкристаллизовывалась его изумившая мир поэзия.

   По материнской линии Пушкин происходил от арапа Ибрагима Петровича Ганнибала, приобретённого и любовно воспитанного Петром I. Существует поверье, что цена за эфиопского мальчонку, взятая английским шкипером с российского императора, была не высока – бутылка рома.
   Род Пушкиных, отцовская ветвь, заявил о себе во времена ещё более отдаленные – при Годунове. Колоритные, незаурядные фигуры предков как бы уже заключали в себе ту безусловную поэзию, которой суждено было воплотиться в личности Александра Сергеевича, чей африканский темперамент, вольнодумство и глубокий петровского образца ум, кажется, достались ему от них напрямую. Недаром образы прародителей поэта столь свободно и легко легли на страницы его произведений: «Арап Петра Великого» и «Борис Годунов». Оттуда, от родовых корней, интерес Пушкина к истории Отечества. Да и завязка жизненной драмы, драмы любовных страстей и свободомыслия, очевидно, генетически предшествовала его появлению на свет.
   Родился будущий поэт в семье чиновника Московского комиссариата Сергея Львовича Пушкина и его жены Надежды Осиповны, урождённой Ганнибал. И произошло это в Москве 26 мая 1799 года, на переломе веков. Вот почему Великая Французская революция, пришедшаяся на конец XVIII столетия, стала его колыбелью. Вот почему победа России в Отечественной войне 1812 года воодушевила его юность, а поражение декабристов в восстании 1825-го, остудив юношеские мечты, сообщило зрелость его таланту. И таково было соотношение поколений, что именно Байрон, предшествовавший в мировой поэзии Александру Сергеевичу и уже стяжавший славу, стал его кумиром, а наставником – крупный поэт-романтик, соотечественник Жуковский. Подхваченный волной времени, столь благоприятного для его поэтического развития, Пушкин и был вынесен на бессмертный пьедестал своего нерукотворного памятника. Впрочем, становлению пушкинского гения способствовали и более мелкие жизненные обстоятельства. Чтобы оценить их влияние, постараемся проследить ход его жизни.
   До 11 лет будущий поэт проживал в Москве, каждое лето наведываясь вместе с семьёй в Захарово. Был он поначалу толст и несловоохотлив. Младенческая молчаливость гениев явление типическое. В то время как их сверстники балаболят без умолку, они не спешат повторять избитые мысли взрослых, а только приглядываются и прислушиваются. Слово у них не опережает чувство и понятие, но вместе с таковыми вызревает где-то в глубине. Процесс этих размышлений требует известной сосредоточенности, а значит, и малоподвижности. Не поэтому ли Пушкин лет до 6 не любил прогулок? Мать выводила его насильно. Как-то, гуляя, маленький Саша отстал от неё и уселся посреди улицы. Однако, заметив в окне даму, смеющуюся над ним, нехотя поднялся и проворчал: «Ну, нечего скалить зубы…» А вот годам к 7 мальчик переменился: стал резв, шаловлив и разговорчив.
   В семье Пушкиных, как и во всём дворянском сословии, царил французский язык. Сашины гувернеры, сменявшие друг друга, были только французами: и первый его воспитатель – эмигрант граф Монфор, и Русло, недурно писавший стихи, и Шедель…
   И обучение детей, и общение с ними велось только на французском. Да и гостями, посещавшими дом Пушкиных, зачастую были эмигранты, сбежавшие от наполеоновской Директории. Франция, Франция и Франция… Русская монархия, ещё прежде, в XVIII веке, неосторожно соблазнившаяся просвещенной галантностью этой страны, вместе с французским языком и французскими модами впустила в Россию, хотя и на правах контрабанды, семена грядущей революции.
   Свободолюбивыми идеями были начинены и французские книги, составлявшие библиотеку Сергея Львовича Пушкина. На семейных чтениях, проводившихся с похвальным постоянством, с отцовского голоса и познакомился Саша с шедеврами французской классики. Особенно мастерски Сергей Львович исполнял комедии Мольера. Пробудившийся интерес к книге мальчик имел возможность утолять и самостоятельно. Для этого было достаточно забраться в отцовский кабинет и взять с полки первый попавшийся том. Иногда, проникнув туда тайком, Саша проводил за чтением бессонные ночи, проглатывая книгу за книгой. При изумительной памяти к 11 годам Пушкин знал чуть ли не наизусть чуть ли не всю французскую литературу, предопределившую во многом вольномыслие и эротику его будущих сочинений. Увы, духовной пищей точно так же можно отравиться, как и пищей физической, а ведь чтением мальчика никто всерьёз не руководил.
   В библиотеке отца, разумеется, имелись книги ещё и немецких, английских, испанских, итальянских, даже древнегреческих авторов, но все во французских переводах. Мудрено ли, что французским языком Александр Пушкин овладел в совершенстве. Более того, именно погружённость в стихию этого чрезвычайно гибкого и разработанного языка впоследствии позволила ему успешно реформировать свой родной русский, обогатив его непринужденной легкостью и тонкостью смысловых оттенков французской речи.
   А вот к прочим европейским языкам Пушкин остался равнодушен. Мадам Бели, гувернантка его сестры, пыталась научить мальчика английскому, но тщетно. Удивительно ли, что первыми стихами поэта, сочинёнными ещё в детстве, стали стихи на французском? И первая поэма была написана десятилетним автором по-французски. Принадлежала она к героико-комическому жанру и состояла из десяти песен. Когда Саша показал её своему гувернёру, тот осмеял его труд. Обиженный мальчик расплакался и бросил поэму в печку.
   Сочинять на русском языке Пушкину тогда и в голову не приходило. И это притом, что дом его родителей посещали довольно-таки известные отечественные поэты: Константин Батюшков, Иван Дмитриев… А более всех, конечно же, Сашин родной дядя – Василий Львович Пушкин, ещё в 20 лет написавший «Опасного соседа», поэму, хотя несколько разгульную и циничную, но не лишенную таланта и составившую ему имя.
   Однако наиболее существенную подпитку русской речью мальчик получал не от захожих авторов, но от своей бабушки Марии Алексеевны Ганнибал, после замужества дочери проживавшей с Пушкиными, и, конечно же, от своей няни Арины Родионовны, которую очень любил и даже называл «мамой». Простая дворовая женщина, она не только возмещала Саше недостаток материнской ласки, поскольку Надежда Осиповна относилась к нему довольно холодно, предпочитая дочь Ольгу и младшего сына Леву, но и восполняла отсутствие национальных черт в его насквозь французском воспитании. Русские народные сказки, пословицы, поговорки, неистощимо рассыпаемые няней перед её маленьким любимцем, застревали в памяти, будили воображение.
   Имея очевидные литературные способности, Саша не был восприимчив к математике. Четыре арифметических действия, особенно деление, заставляли его заливаться слезами. Происходило это не от плаксивости, а скорее от болезненного самолюбия – мальчиком он был довольно-таки бойким. Как-то поэт Дмитриев решил пошутить над Сашей: «Посмотрите, ведь это настоящий арабчик». Пушкин, в чертах которого уже в детстве проглядывала африканская природа, быстро нашёлся: «По крайней мере, отличусь тем и не буду рябчик». Дело в том, что Дмитриев переболел оспой и имел рябое лицо. Ответ, достойный того, кто впоследствии стал одним из величайших эпиграммистов.
   При достижении Сашей 11 лет предполагалось отвезти его на учёбу в столицу, в Иезуитский коллегиум. Однако в 1811 году под Петербургом появилось нечто лучшее – был открыт Царскосельский Лицей. Инициатива в его создании принадлежала главе правительства – Сперанскому. Мыслилось, что Лицей будет давать образование шире и глубже университетского и готовить деятелей для России, преобразуемой реформами своего премьера. Среди закрытых учебных заведений только тут запрещались телесные наказания.
   В виду ограниченности набора попасть сюда могли только отпрыски высшей российской знати. Ходили слухи, что император был намерен воспитывать в Лицее и своих братьев, великих князей Николая и Михаила, но его супруга Мария Федоровна воспротивилась такому неприличию. А было бы куда как интересно, если бы в одном учебном заведении обучались будущий царь Николай I и будущие противники его тирании. Тем более что в числе 30 первых лицеистов оказался и Александр Пушкин. Содействовал зачислению мальчика А.И. Тургенев, к тому же сам Сергей Львович был дружен с директором этого привилегированного питомника наук В.Ф. Малиновским.
   На открытии Лицея, состоявшемся 19 октября, присутствовали император и его двор. От имени преподавателей выступил профессор политических наук Куницын, умудрившийся в продолжение своей получасовой речи ни разу не упомянуть государя. Это было в новинку. Александр I до того удивился и обрадовался, что тут же прислал молодому профессору Владимирский крест. Позднее, уже в 1825 году, месяца за два до декабрьского восстания, среди участников которого окажутся некоторые из тогдашних лицеистов, ещё один лицеист – Пушкин, сосланный в Михайловскую глухомань, напишет:
Куницыну дань сердца и вина!
Он создал нас, он воспитал наш пламень,
Поставлен им краеугольный камень,
Им чистая лампада возжена…

   Будь император прозорливее и догадайся, к чему приведёт либерализм педагогов, он, вероятно, забрал бы обратно скоропалительно вручённый орден и велел бы ввести запрещённые розги. Ну, а знай, сколько пламенных революционеров будет взращено в стенах Лицея, то закрыл бы его, не открывая.
   Но до восстания было ещё не близко. И лицеисты дальше обычных ребяческих шалостей в своём вольнолюбии не шли. Случалось, конечно, что они тайком от надзирателей готовили отнюдь не безалкогольный напиток «гогель-могель» и устраивали по ночам пирушки. Была у них возможность побаловаться контрабандным шоколадом, а то и ликёром.
   Не отставал от других и Пушкин. «Сущая обезьяна лицом и сущий бес в проказах», как он сам о себе говорил, Александр отнюдь не важничал своей начитанностью, хотя за феноменальное владение языком Корнеля и Расина товарищи прозвали его «французом». Репутация знатока не мешала мальчугану бегать по рекреационной зале в своё удовольствие и прыгать через стулья. Самой большой за время учебы в Лицее крамолой, в которой Пушкина уличили, был случай, когда в одном из тёмных дворцовых коридоров он по ошибке поцеловал фрейлину императрицы княжну Волконскую, приняв её за горничную Наташу. Дело дошло до царя, но скорее насмешило того, чем разгневало.
   Учился Пушкин легко, однако без старания. Имел отвращение к математике и немецкому, зато преуспевал в поэзии. В Лицее он уже начинает писать русские стихи и к 15 годам столь мастерски овладевает секретами версификации, что его произведения появляются на страницах журналов: «Вестник Европы», «Русский музеум», «Амфион»… Более того, эти публикации привлекают внимание специалистов очевидными задатками набирающего силу гения. В Царское Село, чтобы познакомиться с юным поэтом, приезжают сначала Батюшков, потом Жуковский. Своеобразное паломничество служителей Муз в места обретённой святыни. В своём письме к Вяземскому, делясь впечатлениями от поездки, Жуковский сообщает, что посетил в Царском Селе «молодого чудотворца Пушкина… Нам всем надобно соединиться, чтобы помочь вырасти этому будущему гиганту, который всех нас перерастёт».
   В январе 1815 года в жизни Пушкина произошло знаменательное событие. На публичном экзамене в присутствии самого Гаврилы Романовича Державина он прочитал своё стихотворение «Воспоминание в Царском Селе». Уже изрядно одряхлевший Гаврила Романович, которому жить оставалось около года, задрёмывал, слушая не слишком блестящие выступления лицеистов. Но когда зазвучали строки пушкинского стихотворения, Державин заметно оживился и, дослушав до конца, уже в восторге, со слезами на глазах бросился к юному поэту, расцеловал и прижал к своей старческой груди его кудрявую голову.
   Когда после торжественного акта воодушевлённые его успехом товарищи захотели поздравить своего поэта, Пушкин, застеснявшись, убежал. Впоследствии, уже в пору зрелости, Александр Сергеевич вполне осознает величие этого момента:
Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.

   Вот она – передача поэтической эстафеты от XVIII века XIX. Далее, от Тютчева и Фета она будет принята Брюсовым и Анненским и перейдет уже к веку XX.
   Весной 1816-го в Царское Село переехал Карамзин. И, разумеется, не преминул посетить Лицей и познакомиться с Пушкиным. «Пари, как орёл, – сказал он юному поэту, – но не останавливайся в полёте». Пользуясь расположением Карамзина, Пушкин нередко заходил к нему, показывал новые сочинения. А тот читал ему готовые главы своего тогда ещё рукописного труда по истории Государства Российского, да и просто беседовал с подающим надежды юношей.
   Царскосельские смотрины, когда члены литературного общества «Арзамас» один за другим посещали Лицей и знакомились с юным Пушкиным, как бы облюбовывая этот диковинный талант себе в сотоварищи, завершились, конечно же, посвящением его в ряды общества. Участие в заседаниях «Арзамаса», разумеется, когда они проходили в Царском Селе у того же Карамзина, явилось для лицеиста школой высшего поэтического мастерства. А ещё была ему по вкусу и радостная, весёлая атмосфера этих сборищ, на которых шутка и розыгрыш присутствовали непременно.
   Каждому «арзамасцу» давалось остроумное прозвище. Жуковский именовался «Светланой» по названию своего самого знаменитого стихотворения, Батюшков за хромоту – «Ахиллом», Вяземский за едкость ума – «Асмодеем». Самым коротким прозвищем обладал Василий Львович Пушкин – «Вот» (искажённое сокращение слова «ватрушка»). А его племянника – Александра Пушкина прозвали «Сверчком», намекая на резвый нрав и сверкание таланта.
   Посещает юный Пушкин и казармы лейб-гвардии Гусарского полка, расквартированного в Царском Селе, водит дружбу с офицерами. Тут и воспоминания о недавней Наполеоновской компании с живописными рассказами самих участников; и обычный армейский кутёж с картами, вином и женщинами; и разговоры о республиканской Франции, о свободе…
   В июне 1817 года состоялся первый выпуск Лицея. В аттестате, полученном поэтом, значились отличные баллы только по фехтованию и танцам, а посредственные по многим весьма серьёзным дисциплинам, адресованным к интеллекту, в частности, по русскому языку. Исторический казус этот тем забавнее, что именно Пушкину предстояло явиться основоположником современного русского языка. До Пушкина в России и говорили, и писали на языке весьма невразумительном и худо обработанном. А люди пообразованнее старались вообще им не пользоваться, предпочитая французский.
   Конечно, Геркулесов подвиг по совершенствованию родного языка пришёлся не только на плечи Александра Сергеевича. Карамзин, Крылов, Батюшков и Жуковский своими талантами, несомненно, тоже поспособствовали этому процессу. Да и писатели последующих эпох разве не включились в это общее для всего народа усилие, общее дело? Однако именем Пушкина освящено оно не напрасно. Именно его стремление к простоте, естественности и точности поэтического слова сокрушило барьеры между литературным языком и живой речью, приведя ко взаимному обогащению и слиянию этих двух словесных стихий.

   По окончании Лицея Александр Сергеевич был зачислен в Коллегию иностранных дел с чином коллежского секретаря и, переехав в Петербург, повёл жизнь рассеянную, среди удовольствий света и полусвета.
   Как-то после бурно проведённой ночи зашёл с друзьями к знаменитой гадалке – старой немке Киргоф. Она мимо всех прочих обратилась прямо к нему, назвав человеком замечательным. Поведав о его прошлой и теперешней жизни, предсказала, что сегодня ожидает его разговор о службе и письмо с деньгами. К своему удивлению, в тот же день Пушкин убедился в точности её предсказаний относительно разговора и денег. Постепенно сбывалось и прочее: ссылка на юг и ссылка на север.
   А ещё предсказала ему Киргоф раннюю смерть от руки белоголового человека. Известно, что впоследствии эта же гадалка предрекла гибель и Лермонтову. Увы, предсказания ворожей, если и сбываются, не могут быть добрыми, ибо известно, что гадание – мерзость перед Богом.
   В пору первой самостоятельности Пушкин писал урывками, мимоходом, когда непогода или болезнь удерживали дома. «Руслана и Людмилу» завершил он именно в болезни – в марте 1820 года. Публикация этой поэмы-сказки принесла Александру Сергеевичу первый заметный успех. Таких роскошно-живописных и непринужденно-изящных стихов Россия ещё не знала. А восхищенный Жуковский подарил молодому поэту свой портрет с надписью: «Победителю-ученику – от побеждённого учителя».
   Кроме публичного признания у Пушкина к этому времени появляется ещё, если можно так выразиться, и теневая слава. Возникла она и поддерживалась благодаря стихам иного толка, стихам не подцензурным, которые не были и не могли быть напечатаны. Произведения крамольного содержания, вроде «Ноэля» и «Деревни», распространялись в списках и были итогом пушкинского поэтапно вызревавшего вольнодумства. Причём круг общения Александра Сергеевича и побуждал его к написанию такового, и служил начальною пересылочной станцией, из которой стихи расходились по всей России. Так, первая половина оды «Вольность» была набросана поэтом в доме братьев Тургеневых, где собирались многие из будущих декабристов.
   Немудрено, что стихи, бесцензурно гулявшие по стране, дошли и до самого императора. Легко представить бешенство Александра I, когда он прочитал такое:
Тираны мира, трепещите!
А вы мужайтесь и внемлите,
Восстаньте, падшие рабы!..

   Ведь тут, кроме указания на его тиранию, т. е. незаконный, через убийство отца, приход к власти, содержался ещё и прямой призыв к бунту. Самодержцу сообщили, что автором этой крамолы, по-видимому, является бывший лицеист Александр Пушкин. Но это ещё надо было доказать. Вот почему, улучив момент, когда поэта не было дома, явился сыщик и предложил его камердинеру Никите Козлову 50 рублей за возможность покопаться в бумагах Александра Сергеевича. Верный слуга, ходивший за Пушкиным чуть ли не с его малолетства, сообщил поэту о странном визите, и тот не замедлил всё предосудительное сжечь.
   Когда Пушкина арестовали и доставили в генерал-губернаторскую канцелярию, Милорадович приказал опечатать его бумаги. Александр Сергеевич посоветовал не делать этого, мол, всё равно ничего не найдёте, а велите лучше дать мне перо и бумагу. И тут же исписал целую тетрадь стихами, интересовавшими власти. Восхищённый этим проявлением благородства Милорадович, будучи и сам человеком высоких душевных качеств, отпустил поэта, объявив ему от имени государя прощение. Однако император, не разделявший прекраснодушия своего вассала, был недоволен. Возмутительные стихи юного вольнодумца наводнили Россию и отравляют её верноподданнический дух! Да за такое – в Сибирь, на каторгу! В Соловки заточить!
   За Пушкина вступились Гнедич, Тургенев, Чаадаев. Каждый из них находил своего ходатая, свой окольный путь к высочайшему милосердию. Новый директор Лицея Энгельгардт и придворный историк Карамзин обратились к Александру I напрямую. Суть заступничества сводилась к тому, что поэт молод, исправится, и ничего эдакого впредь писать не будет. Смягчившись, царь решил ограничиться ссылкой Пушкина в Бессарабию, на юг империи, назначив служить в канцелярии наместника генерала Инзова.
   И как же это было вовремя да в пору молодому поэту, рисковавшему в рассеянии столичной жизни растратить свой талант на пустяки. Доподлинно, что Само Провидение позаботилось о том, чтобы удалить Пушкина от никчемного веселья и праздной суеты петербургского света в провинциальную глухомань и усадить за труды поэтические, даровав верное и плодотворное становление его могучему гению.
   И вот весною 1820 года Александр Сергеевич отправился в свою первую ссылку. Приехав же в Екатеринослав, искупался в ещё холодной воде Днепра и заболел. По счастью, семья Раевских, направляющаяся на Кавказ и заставшая поэта в горячке, предложила ему присоединиться и вместе с ними принять лечение на Минеральных водах. Получив разрешение от своего начальника, Пушкин так и поступил.
   Несколько месяцев, проведённых в семье знаменитого героя Войны 1812 года, генерала Раевского, Александр Сергеевич назвал счастливейшими в жизни. Такому благодатному ощущению способствовали и красоты Кавказа, и посещение Крыма, где поэт впервые увидел «свободную стихию» – Чёрное море. К тому же эти прекрасные впечатления были окрашены особенным очарованием пушкинской влюбленности в дочь генерала Марию. Но главное, что поэт оказался в кругу по-настоящему дружной, любящей семьи, проникнутой взаимными заботой и вниманием. Более того, не было мгновения, чтобы среди этих умных, весёлых и доброжелательных людей он почувствовал бы себя чужим и лишним. Всё это было так не похоже на его собственную семью, в которой он вырос.
   Впечатления от поездки оказались столь обильными, что сразу же по приезде поэта на место его ссылки в Кишинёв обернулись рядом прекрасных поэм: «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан», «Братья-разбойники». При всём роскошестве формы и самоценности оригинальных, ещё не встречавшихся в поэзии красок, которыми оживил свои произведения Пушкин, было тут и много подражательного, идущего от Байрона, от его поэм. Впрочем тем легче оказалось заслужить восхищение публики, её аплодисменты.
   Известно, что в творчестве, как и в жизни, революционные преобразования могут лишь напугать толпу. Она к ним не готова. Вот почему своих гениев публика способна только встретить и проводить. Гении понятны ей только при самых первых, ещё зависимых шагах и при последних, уже не столь решительных и быстрых. Основной путь эти гиганты обречены проходить в одиночестве. Ни толпа, ни эксперты за ними не поспевают.
   Пока ещё слава Пушкина росла от публикации к публикации. А преследования со стороны властей только подогревали её. Впрочем, глумливая цензура с особенным сладострастьем издевалась над произведениями опального поэта. Но Александр Сергеевич, щадя своих столичных издателей, делал вид, что мирится с увечьями, наносимыми его созданиям.
   Два кишиневских года поэт прожил в доме генерал-губернатора Инзова. Этот удивительно добрый и порядочный человек полюбил Пушкина как сына. Да и поэт привязался к «Инзушке», так он любовно именовал своего начальника. Порою генерал не знал, как поступить в ответ на многочисленные жалобы, ибо молодой Пушкин вёл жизнь самую ветреную: кутил, влюблялся, острословил и даже бретёрствовал.
   Как-то в бильярдной поэт повздорил со своими новыми приятелями из военных – Алексеевым и Орловым и обоих вызвал на дуэль. Впрочем, ни с одним ни с другим до поединка не дошло. А вот с офицером генерального штаба Зубовым пришлось-таки драться. Обошлось без крови. Под выстрелом Александр Сергеевич вёл себя мужественно, хотя и несколько театрально – ел черешни. В другом случае, с полковником Старовым, пришлось стреляться в метель: сначала на 16, потом на 12 шагах. Но, похоже, неизменно за пределами видимости – оба промахнулись.
   Там же в Кишиневе 22-летний Пушкин вступил в масонскую ложу «Овидий», которая вскоре была закрыта. Большие переплетённые книги, ей принадлежавшие, поэт не преминул использовать под стихи. А вот будущие декабристы принимать его в своё тайное общество не спешили. Очевидно, им не внушали доверия пылкий нрав Пушкина и его неразборчивость в друзьях. К тому же, предчувствуя свою жертвенную участь, они не хотели рисковать его талантом, обещавшим стать светочем и гордостью России. Даже лицейский друг поэта Пущин, входивший в организацию, её существование держал от него в секрете, хотя Александр Сергеевич и догадывался о чём-то.
   Случилось так, что Пушкину даже довелось побывать на съезде членов южной управы «Союза благоденствия», проходившем в Каменке под прикрытием праздника – дня святой Екатерины. Пушкин, подозревавший об истинном смысле этого собрания, был весьма ловко обманут конспираторами. Несколько слов, сказанных в порядке розыгрыша, что, мол, сегодня учреждается тайное общество, были сейчас же обращены в шутку, и это подействовало на Александра Сергеевича самым ужасающим образом: «Я никогда не был так несчастлив, как теперь; я уже видел жизнь мою облагороженною и высокую цель перед собой, и всё это была только злая шутка».
   Было отчего расстроиться молодому поэту, за свои вольнолюбивые стихи заброшенного в далёкую ссылку, а между тем Россия, как ему казалось, продолжала покорно влачить ярмо крепостного рабства. Именно этим горестным сознанием своей напрасной жертвы проникнуто стихотворение, написанное Пушкиным сразу после посещения Каменки:

   ИЗЫДЕ СЕЯТЕЛЬ СЕЯТИ СЕМЕНА СВОЯ
Свободы сеятель пустынный,
Я вышел рано, до звезды;
Рукою чистой и безвинной
В порабощенные бразды
Бросал живительное семя —
Но потерял я только время,
Благие мысли и труды…

Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.

   В 1823 году Инзова (слишком мягок!) по высочайшему государеву указу сменил граф Воронцов, и Пушкина перевели в Одессу, где размещалась резиденция генерал-губернатора Новороссийска и нового наместника Бессарабии. О душевных качествах этого человека, под началом которого Александру Сергеевичу предстояло находиться около года, можно судить по пушкинской эпиграмме, разумеется, с оглядкой на шаржирующий характер жанра.
Полу-милорд, полу-купец,
Полу-мудрец, полу-невежда,
Полу-подлец, но есть надежда,
Что будет полным наконец.

   А между тем поэту было грустно. В Кишиневе осталось немало друзей и сердечных привязанностей, но не по этой ли причине Александр Сергеевич приобрёл больше свободного времени для творческого досуга? Именно в Одессе Пушкин приступает к осуществлению своего самого грандиозного замысла – стихотворного романа «Евгений Онегин», три первые главы которого здесь и были вскоре написаны. Однако молодой поэт, не вполне осознавший неповторимость своего дара, ещё находился под обаянием прославленных имён. А в таких случаях особой магией воздействия обладает всякое даже незначительное сродство судеб.
   Так, Бессарабия, место первой его ссылки, как бы сблизила Пушкина с Овидием Назоном, когда-то в древности изгнанным в эти же края. Обстоятельство, способное внушить мысль по примеру римского изгоя, автора «Скорбных элегий», сделаться элегическим поэтом. Впрочем, превосходство, которое Пушкин признавал в этом жанре за своим современником Боратынским, удержало Александра Сергеевича от этого соблазна.
   А вот не почувствовать себя новым Байроном было сложнее. Тут и гипнотическая мощь, и обширнейшая галерея прекрасных возвышенных образов, так и зовущих к подражанию. Отнюдь не сразу удалось «Евгению Онегину» сбросить с себя романтический плащ знаменитого «Чайльд Гарольда». Но по мере того как живые приметы российской действительности уводили автора от заграничных образцов, главный персонаж романа приобретал всё больше оригинальных черт, типичных только для нашего общества, пока не стал весьма обыкновенным в нашем Отечестве «лишним человеком», первым в череде себе подобных. В пору южной ссылки, ещё не надеясь, что его призывы к свободе будут услышаны, Пушкин считал таковым и себя. Оказаться лишним – увы, эта опасность существовала, существует и всегда будет существовать для всякого критически мыслящего человека.
   Именно в Одессе Александр Сергеевич испытал наиболее сильное влияние Байрона. Этому способствовали и близость моря, англичанином воспетого, и сходство в положении с этим тоже гонимым властями певцом свободы. А тут ещё встретилась Пушкину бывшая любовница Байрона – гречанка Калипсо и отнеслась к русскому поэту не менее благосклонно. Ещё один повод для невольных параллелей. Огромное впечатление на Александра Сергеевича произвела гибель Байрона в 1824 году под Мессолунги в боях за свободу Греции. Увлечённый английским поэтом, он едва не увяз в колее этой судьбы, уже становящейся хрестоматийной. И даже помышлял отправиться в Грецию, чтобы в рядах борцов за её независимость сменить погибшего.
   Только ведь и сам Пушкин не был свободен и отнюдь не мог никуда из России выехать. Александру Сергеевичу по причине его неблагонадежности вообще ни разу в жизни не позволили побывать за границей. Впрочем, в Одессе поэта удерживала ещё и влюбленность в Елизавету Ксаверьевну Воронцову, жену начальника. Ситуация весьма пикантная и чреватая осложнениями.
   В драматическом развитии этого романа неблаговидную роль сыграл одесский приятель Пушкина – Александр Раевский. Человек насмешливого ума, презирающий поэзию, он в силу своего высокомерного, иронического отрицания имел определенную власть над пылкою, искренней натурой поэта. При этом, будучи сам в связи с Воронцовой, Раевский использовал Пушкина как ширму и доносил на него графу. Когда Александру Сергеевичу открылось это предательство, он, почитавший дружбу чувством священным, пережил едва ли ни самое горькое разочарование.

   КОВАРНОСТЬ
Когда твой друг на глас твоих речей
Ответствует язвительным молчаньем;
Когда свою он от руки твоей,
Как от змеи, отдёрнет с содроганьем;
Как, на тебя взор острый пригвоздя,
Качает он с презреньем головою, —
Не говори: «Он болен, он дитя,
Он мучится безумною тоскою»;
Не говори: «Неблагодарен он;
Он слаб и зол, он дружбы недостоин;
Вся жизнь его какой-то тяжкий сон»…
Ужель ты прав? Ужели ты спокоен?
Ах, если так, он в прах готов упасть,
Чтоб вымолить у друга примиренье.
Но если ты святую дружбы власть
Употреблял на злобное гоненье;
Но если ты затейливо язвил
Пугливое его воображенье
И гордую забаву находил
В его тоске, рыданьях, униженье;
Но если сам презренной клеветы
Ты про него невидимым был эхом;
Но если цепь ему накинул ты
И сонного врагу предал со смехом,
И он прочёл в немой душе твоей
Всё тайное своим печальным взором, —
Тогда ступай, не трать пустых речей —
Ты осуждён последним приговором.

   Что касается Воронцова, тот, естественно, начинает искать предлог, чтобы удалить Пушкина из Одессы. Уже сложившаяся в глазах правительства репутация ссыльного поэта как растлителя умов подсказывает графу самое простое решение, и он обращается к царю с жалобой – Пушкин-де вредно влияет на местную молодежь. Ну а в ожидании Высочайшего волеизъявления генерал-губернатор отправляет Александра Сергеевича в нелепейшую командировку: обследовать места, повреждённые саранчой – только бы услать его подальше от дражайшей супруги. Единственным итогом поездки стали несколько зарифмованных строк:
Саранча летела.
Села.
Всё съела.
И дальше полетела.

   24 июля 1824 года Александру Сергеевичу был объявлен царский приказ – уволить его со службы и отправить в Псковскую губернию, в имение, принадлежащее родителям, под местный надзор. Причём бесцеремонные власти потребовали от Сергея Львовича, отца поэта, шпионить за сыном и доносить на него. 9 августа Пушкин добрался до пункта назначения – деревни Михайловское. Началась северная ссылка, уже не прикрытая видимостью службы. Впрочем, поэт и сам ещё в 1823 году подал прошение об отставке.
   Застав в Михайловском всю свою семью, которая по причине летнего времени тут отдыхала, Пушкин, конечно же, был весьма обрадован. Однако в ноябре родные вернулись в Москву, и Александр Сергеевич остался в этой горькой и тоскливой глуши со своей любимой старенькой няней. В господском доме только две комнаты и отапливались – его и Арины Родионовны. В долгие зимние вечера они частенько сходились вместе, и уже знаменитый поэт, совсем как в детстве, заслушивался няниными сказками и песнями. Об этом, собственно, и повествует его стихотворение:

   ЗИМНИЙ ВЕЧЕР
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя,
То по кровле обветшалой
Вдруг соломой зашумит,
То, как путник запоздалый,
К нам в окошко застучит.

Наша ветхая лачужка
И печальна, и темна.
Что же ты, моя старушка,
Приумолкла у окна?
Или бури завываньем
Ты, мой друг, утомлена,
Или дремлешь под жужжаньем
Своего веретена?

Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.
Спой мне песню, как синица
Тихо за морем жила;
Спой мне песню, как девица
За водой поутру шла.

Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя.
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.

   Понимая, как невыносимо для Пушкина при его живом, общительном характере прозябание в унылом и дремотном захолустье, друзья стараются хотя бы письмами приободрить поэта. Его лицейский товарищ, благоразумный и рассудительный Дельвиг, в своих посланиях призывает Александра Сергеевича к снисходительности: мол, не дразни правительство. А Жуковский, верный своему восторженному отношению к пушкинским стихам, пишет, что у него «не дарование, а гений». Как бы подтверждая эти слова, в Михайловской ссылке поэт создаёт такие шедевры, как стихотворная драма «Борис Годунов», поэма «Цыганы», новые главы «Евгения Онегина»… Благо вынужденное одиночество располагает к творчеству.
   Если в «Цыганах», написанных по бессарабским впечатлениям, когда Александр Сергеевич пропадал несколько дней, увязавшись за цыганским табором, ещё заметно влияние Байрона, то в «Борисе Годунове» поэт проявляет уже гораздо больше самостоятельности. И вырваться из пут байронизма Пушкину помогает «История государства Российского», принадлежащая перу Карамзину. И хотя первые её тома, начавшие выходить в 1818 году, Александр Сергеевич встретил тайною эпиграммой:
В его «Истории» изящность, простота
Доказывают нам без всякого пристрастья
Необходимость самовластья
И прелести кнута, —

   теперь по выходе X и XI томов, содержащих историю царствования Федора Иоанновича, Бориса Годунова и Дмитрия Самозванца, поэт черпает из этого кладезя сюжет и материал для своей драмы. Конкретная фабула и необходимость следовать колориту эпохи дают Пушкину возможность наконец-то преодолеть несколько условную поэтику байроновского романтизма.
   В Михайловском Александр Сергеевич начинает переписываться с Плетнёвым, вызвавшимся быть его издателем. Немудрено, что публикация «Цыган» сопровождалась шумным успехом. Тот же южный накал страстей, та же яркость образов, что и в первых поэмах, разве только ещё живописнее, ещё сильней. Но в целом всё тот же – уже знакомый и привычный – Пушкин. А вот первая глава «Евгения Онегина», вышедшая в феврале 1825 года, была встречена холодно, настолько холодно, что сбитый с толку автор приостанавливает печатанье романа. Дорабатывает, уточняет, шлифует. Хотя причина тут не в мелочах, а в крепнущих реалистических тенденциях его поэзии, пока ещё чуждых публике.
   Даже коллега Александра Сергеевича поэт Рылеев оказался недостаточно чуток к этим новшествам. Напрасно Пушкин, состоявший с ним в переписке, попытался указать ему на превосходство своих последних поэтических опытов над более ранними. Рылеев неумолимо утверждал, что «Евгений Онегин» ниже «Бахчисарайского фонтана». Не чувствуя монументальности романа, лишь приоткрывшегося перед ним, упрекал Пушкина в мелкотемье: «Стоит ли вырезывать изображения из яблочного семечка, когда у тебя в руке резец Праксителя?» – и побуждал его к созданию вольнолюбивых поэм.
   Написала Александру Сергеевичу в Михайловское и Елизавета Ксаверьевна Воронцова. В письме же своём сообщила, что у неё родилась дочь и что он – отец. На медальоне, вложенном в конверт, имелось миниатюрное в красках изображение девочки с едва приметными африканскими чертами. Переполнившие поэта чувства излились в небольшое стихотворение, которое при всех задатках шедевра так и осталось в черновике. К строкам, написанным по первому порыву, Пушкин не дерзнул более прикоснуться, ибо с горечью ощущал, что ребенок этот его и не его, что никаких прав на свою дочь он не имеет. Стихотворение и было тем благословеньем, произнести которое Александр Сергеевич не смел.

   МЛАДЕНЦУ
Дитя, не смею над тобой
Произносить благословенья.
Ты взором, мирною душой,
Небесный ангел утешенья.

Да будут ясны дни твои,
Как милый взор твой ныне ясен.
Меж лучших жребиев земли
Да будет жребий твой прекрасен.

   Осторожная Елизавета Ксаверьевна попросила Пушкина послание её по прочтении сжечь. Такие тайны вообще не принято доверять бумаге. И как ни были драгоценны для изгнанника эти долгожданные, написанные любимой рукою строки, поэт не ослушался. Ну а пепел сожженного письма сложил в тот самый медальон с портретом дочери и носил на груди в память о возлюбленной.

   СОЖЖЁННОЕ ПИСЬМО
Прощай, письмо любви! прощай: она велела.
Как долго медлил я! как долго не хотела
Рука предать огню все радости мои!..
Но полно, час настал. Гори, письмо любви.
Готов я; ничему душа моя не внемлет.
Уж пламя жадное листы твои приемлет…
Минуту!.. вспыхнули! пылают – легкий дым
Виясь, теряется с молением моим.
Уж перстня верного утратя впечатленье,
Растопленный сургуч кипит… О провиденье!
Свершилось! Тёмные свернулися листы;
На лёгком пепле их заветные черты
Белеют… Грудь моя стеснилась. Пепел милый,
Отрада бедная в судьбе моей унылой,
Останься век со мной на горестной груди…

   Едва ли не самыми отрадными в жизни сосланного поэта были часы, проведённые с навестившим его товарищем. Иван Иванович Пущин был дружен с Пушкиным ещё по Лицею, где они и проживали в соседних комнатах: Иван – в № 13, Александр – в № 14. Узнав о желании Пущина проведать поэта, многие его отговаривали, считая это опасным, поскольку Александр Сергеевич находился под двойным надзором – военным и духовным. Однако Иван Иванович не послушался лукавых советчиков и, прогостив несколько дней у сестры в Пскове, в начале января 1825-го отправился в Михайловское.
   Вот его описание встречи: «Не было силы остановить лошадей у крыльца, протащили мимо и засели в снегу нерасчищенного двора… Я оглядываюсь: вижу на крыльце Пушкина, босяком, в одной рубашке, с поднятыми вверх руками. Не нужно говорить, что тогда во мне происходило. Выскакиваю из саней, беру его в охапку и тащу в комнату. На дворе страшный холод, но в иные минуты человек не простужается. Смотрим друг на друга, целуемся, молчим. Он забыл, что надобно прикрыть наготу, я не думал о заиндевевшей шубе и шапке… Прибежавшая старуха застала нас в объятиях друг друга в том самом виде, как мы попали в дом: один – почти голый, другой – весь забросанный снегом. Наконец пробила слеза… мы очнулись. Совестно стало перед этой женщиной, впрочем, она всё поняла. Не знаю, за кого приняла меня, только, ничего не спрашивая, бросилась обнимать. Я тотчас догадался, что это добрая его няня, столько раз им воспетая, – чуть не задушил её в объятиях…»
   Мгновениями такого восторга едва ли не искуплены суровые годы гонений и одиночества, которые у Пушкина были уже по большей части в прошлом, а Пущину только предстояли в недалёком будущем. Именно тогда, когда настанет черёд пострадать и его другу, Александр Сергеевич припомнит этот морозный, столь радостный для обоих день.

   И.И. ПУЩИНУ
Мой первый друг, мой друг бесценный!
И я судьбу благословил,
Когда мой двор уединенный,
Печальным снегом занесенный,
Твой колокольчик огласил.

Молю святое провиденье:
Да голос мой душе твоей
Дарует то же утешенье,
Да озарит он заточенье
Лучом лицейских ясных дней!

   Где бы Пушкин ни жил, он всегда влюблялся и непременно находил друзей. Это было его сердечной необходимостью. Но Михайловское было настолько маленьким и глухим селом, что Александр Сергеевич, верно, и вовсе бы заскучал, если бы в нескольких верстах в своём имении Тригорское не проживала Прасковья Александровна Осипова. Была эта добрая и умная женщина вдовою по двум мужьям и воспитывала семерых – сына Алексея Вульфа, бывшего студентом Дерптского университета, пятерых дочерей и падчерицу. В дом Прасковьи Александровны и зачастил поэт. Принимали его там с радостью, как своего. Молодая болтовня, смех, жжёнка, шарады. С Алексеем Вульфом, юношей весьма незаурядным и большим ловеласом, Пушкин сошёлся довольно скоро, и они, присовокупив поэта Николая Языкова, проживавшего тут же неподалеку, составили остроумную, веселую, а подчас и шумную компанию.
   Влюблялся же Александр Сергеевич поочерёдно во всех трёх старших дочерей Прасковьи Александровны: и в Анну, и в Евпраксию, и в Алину. Когда же приехала к Осиповой погостить её племянница Анна Петровна Керн, бывшая замужем за старым генералом, Пушкин, и прежде мельком встречавший её на балу у Олениных, теперь увлёкся этой молодой и красивой женщиной всерьёз. На следующий день, когда Анна Петровна должна была уехать к мужу в Ригу, очарованный поэт подарил ей только что написанное стихотворение.

   К***
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,
В тревогах шумной суеты,
Звучал мне долго голос нежный
И снились милые черты.

Шли годы. Бурь порыв мятежный
Рассеял прежние мечты,
И я забыл твой голос нежный,
Твои небесные черты.

В глуши, во мраке заточенья
Тянулись тихо дни мои
Без божества, без вдохновенья,
Без слёз, без жизни, без любви.

Душе настало пробужденье:
И вот опять явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

И сердце бьётся в упоенье,
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слёзы, и любовь.

   В пору Михайловской ссылки Александру Сергеевичу приходит на ум издать свои стихи отдельной книгой. Для этого потребовалось вернуть когда-то проигранную в карты Всеволжскому тетрадку, где было собрано всё написанное до 1820 года. «Стихотворения» вышли 30 декабря 1825-го в Петербурге. Их издание осуществил друг поэта Плетнёв.
   Вести о событиях, происходящих в России, приходили в Михайловское с большим опозданием. О декабрьском восстании Пушкин узнал только через месяц. Он и сам едва не угодил в этот котёл. Дело в том, что в начале декабря 1825 года поэт, наскучив глухоманью, решился на отчаянный шаг и, переодевшись мужиком, с фальшивым отпускным билетом на имя Алексея Хохлова, крепостного Осиповой, отправился было в Петербург.
   Исполни Александр Сергеевич своё намерение, и прибыл бы туда к самой заварухе, и вышел бы с мятежниками на площадь. А там – картечь, аресты, расправа. Так оно и было бы, если бы Пушкин, по суеверию своему, не отменил поездку. Поп ему на выезде из деревни попался да заяц дорогу перебежал. Дурные приметы. Велел Александр Сергеевич сани домой поворотить, что его и спасло.
   Следствие по делу декабристов, учинённое царём, показало, что для большинства из них источником свободомыслия послужили вольнолюбивые стихи Пушкина. Над Александром Сергеевичем нависла опасность. Умный Жуковский находит возможность (в условиях постоянно, а в эти дни так и с особой тщательностью, перлюстрируемой почты) сообщить поэту, что никакими серьезными материалами против него следствие не располагает: «Ты не в чём не замешан – это правда, но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои, это худой способ подружиться с правительством».
   Понимая, что новых преследований не избежать, Пушкин ищет возможность уехать за границу. Поздней весной 1826-го он подаёт прошение о том, чтобы ему разрешили отправиться в Европу на лечение от аневризмы. К прошению прилагались свидетельство из Псковской врачебной управы о «повсеместном расширении крововозвратных жил на нижних конечностях» и подписка (по установленному недавно образцу) о непринадлежности к тайным обществам. Однако же власти разгадали нехитрый манёвр и, несмотря на хлопоты друзей поэта, дали согласие только на Псков, куда для проведения операции был командирован искусный хирург Мойер. Но Пушкин от его услуг отказался, тем самым полностью дезавуировав свои планы и еще более насторожив подозрительного царя.
   1 июня 1826 года вышел манифест о приговоре по делу декабристов: пятеро – к четвертованию (а среди них Рылеев и Бестужев – приятели поэта), тридцать один – к отсечению головы (а среди них Пущин и Кюхельбекер – его ближайшие друзья). Одновременно с приговором был обнародован указ о замене четвертования – повешением, обезглавливания – вечной каторгой.
   С того самого момента, когда стало известно о декабрьском мятеже на Сенатской площади, «свободы сеятель пустынный» Пушкин уже не сомневался в полезности своего труда. Однако, видя первые невеселые плоды его, не мог не задуматься. И не выходили из головы слова Жуковского – «в бумагах каждого действовавшего находятся стихи твои…» Для Александра Сергеевича становится насущнейшей необходимостью разобраться в общественном предназначении поэта и мере его ответственности за каждое своё слово. 24 июля Пушкин узнаёт о свершившейся казни, и его мысли приобретают законченный, по-библейски суровый характер.

   ПРОРОК
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился;
Перстами лёгкими как сон
Моих зениц коснулся он:
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полёт,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнём,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».

   А в это время царь уже вёл розыск относительно самого поэта. Агент-осведомитель Бошняк, присланный из Петербурга, уже рыскал по округе, собирая сведения о Пушкине. Открытый лист на арест лежал у шпика в кармане. Но ничего обличающего добыть Бошняку не удалось. И тогда Николай I решил действовать иначе.
   В ночь на 4 сентября к Александру Сергеевичу явился офицер со срочным вызовом в Псков. Поэт был поднят с постели и доставлен в губернскую канцелярию, где его уже поджидал императорский фельдъегерь с «высочайшим повелением» Пушкину явиться в Москву перед лицо царя. И 8-го поэт уже был туда доставлен и препровождён в кабинет самодержца.
   – Пушкин, принял бы ты участье в 14 декабря, если бы был в Петербурге? – первым делом спросил царь.
   И поэт со свойственной ему прямотой ответил:
   – Непременно, Государь, – все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нём…
   Не столько пушкинское благородство подкупило Николая I, успевшего к тому времени, благодаря расправам над декабристами, прослыть кровавым, сколько вознамерился он публично выказать свою милость к поэту и предстать перед подданными в более привлекательном виде. Царь отменил ссылку Пушкина, взяв слово, что он ничего противоправительственного писать не будет. Кроме того, поэту было запрещено выезжать куда-либо, не предуведомив власти. А уже в качестве особого расположения император взялся быть его личным цензором и установил за Александром Сергеевичем тайный надзор.
   Естественно, что, замечая столь грубое и оскорбительное недоверие, Пушкин не очень-то стремился к безукоризненному выполнению обещанной лояльности. И ради того, чтобы поддержать своих друзей, томившихся на Нерчинских рудниках, вскоре написал своё знаменитое послание.
Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье,
Не пропадёт ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.

Несчастью верная сестра,
Надежда в мрачном подземелье
Разбудит бодрость и веселье,
Придёт желанная пора:

Любовь и дружество до вас
Дойдут сквозь мрачные затворы,
Как в ваши каторжные норы
Доходит мой свободный глас.

Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут – и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут.

   Стихотворение было передано с Муравьевой, отправившейся в начале января 1827 года из Москвы в Читинский край на каторжное поселение к мужу. Лишённое возможности быть напечатанным, оно получило широкое распространение в списках. Ответ на это послание, донесшийся из Сибири, был тоже великолепен. Однако до чего же он возвышается над прочими сочинениями Одоевского! И разгадка тут проста – чем гениальнее посыл, тем легче даётся отзыв. Достаточно перенять оригинальную интонацию первоисточника, как это сделал, к примеру, митрополит Филарет, полемизируя с пушкинским стихотворением «Дар напрасный, дар случайный…».
   15 октября 1827 года, находясь в дороге, Пушкин едва ли не думал о приближающейся Лицейской годовщине. И едва ли не становилось ему грустно от сознания, что многих, очень многих не будет доставать за праздничным столом… Вдруг на одной из ямщицких станций в конвоируемом арестанте, худом и высоком, Александр Сергеевич узнал своего лицейского товарища Кюхельбекера! Кюхлю! Они кинулись друг другу в объятья, но жандармы их растащили, бросили Кюхлю в возок и увезли. Под впечатлением этой одновременно и радостной, и страшной встречи, нет – гораздо сильнее – оглушенный, раздавленный ею, поэт помолился за своих бесконечно милых ему друзей.

   19 ОКТЯБРЯ 1827
Бог помочь вам, друзья мои,
В заботах жизни, царской службы,
И на пирах разгульной дружбы,
И в сладких таинствах любви!

Бог помочь вам, друзья мои,
И в бурях, и в житейском горе,
В краю чужом, в пустынном море
И в мрачных пропастях земли!

   Можно предположить, что и его друзья-мученики в своих молитвах не забывали упоминать Пушкина, отлично понимая, что свободолюбивый поэт отнюдь не стяжал ни царской любви, ни благосклонности высших сановников. А тут ещё и с церковью нелады. Дворовые некоего штабс-капитана Митькова пожаловались петербургскому митрополиту Серафиму, что барин растлевает их, читая «Гавриилиаду», и даже представили рукопись кощунственной поэмы. Следствие вывело на автора возмутительного произведения – Пушкина.
   Поначалу он пробовал отпираться, дескать, не его работа. Только ведь кроме него в России никто стихотворной строкою эдак не владел. Вот и не оставалось Александру Сергеевичу ничего иного, как написать царю покаянное письмо с полным признанием. Впрочем, дело было давнее. Писалась поэма ещё в 1822 году, т. е. до всемилостивейшего прощения дарованного государем поэту. Обошлось.
   6 декабря 1828-го на балу известного московского танцмейстера Иогеля увидел Александр Сергеевич шестнадцатилетнюю красавицу Наталью Николаевну Гончарову. В одном из писем той поры поэт указал на своё мгновенно возникшее чувство: «Я полюбил её, голова у меня закружилась». Вскоре Пушкин сделал Наталье Николаевне предложение. Просить у девушек руку Александру Сергеевичу доводилось и прежде. И что же? Постоянные отказы: и от Анны Олениной, и от дальней родственницы Софьи Пушкиной.
   Собою поэт был, пожалуй, даже некрасив. Черты лица – резкие, грубые, неправильные; рост – пять с небольшим вершков, но зато – очень выразительные прекрасные глаза… Женщинам умел нравиться. Бывал с ними чрезвычайно красноречив и остроумен. А вот в ситуации обычной, когда разговор не занимал его, поэт объяснялся вяло и сумбурно. Но если ему было интересно, тогда его речь, одушевляемая необыкновенно ясными, точными мыслями и пылкими чувствами, становилась блестящей.
   Наиболее серьёзными препятствиями к браку Александра Сергеевича, вероятнее всего, служили его бедность, репутация повесы и нелады с властями. Какие родители пожелают отдать свою дочь за нищего шалопая и мятежника? Не спешила с выражением своего согласия и мать Натальи Николаевны. А между тем поэт был уже изрядно утомлён и преследованиями со стороны сильных мира сего, и собственным бесшабашным разгулом, и житейской неустроенностью. Мечталось Александру Сергеевичу о простом человеческом счастье среди уюта и спокойствия семейной жизни.

   ЭЛЕГИЯ
Безумных лет угасшее веселье
Мне тяжело, как смутное похмелье.
Но, как вино, – печаль минувших дней
В моей душе, чем старе, тем сильней.
Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе
Грядущего волнуемое море.

Но не хочу, о други, умирать;
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;
И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья:
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь,
И может быть – на мой закат печальный
Блеснёт любовь улыбкою прощальной.

   Угнетающе действовали на Пушкина непонимание и косность публики. Она не желала, а может быть, и не могла развиваться и расти вместе с поэтом. Для этого ей, пожалуй, не хватало ни его жажды совершенства, ни его трудоспособности, ни его гения. А Пушкин, ободренный творческой удачей своего «Бориса Годунова», впрочем, не оценённого даже друзьями-литераторами, уже задумал продвинуться дальше – написать исторически достоверную поэму из петровских времён.
   Как известно, Карамзин своего повествования до этой поры не дотянул, не успел. Пришлось Александру Сергеевичу обложиться немалым количеством первоисточников, принадлежавших теперь уже другим авторам. Вот их неполный перечень: «История Малой России» Бантыша-Каменского, «Деяния Петра Великого» Голикова, «Военная история походов россиян в XVIII столетии» Бутурлина, труды Вольтера «История Карла XII» и «История России при Петре Великом». Заметим, что, чем шире спектр исторических исследований, взятых за основу, тем свободнее в своём выборе поэт.
   Однако источники источниками, подготовка подготовкой, но усадила Пушкина за написание «Полтавы» всё та же непогода. Такое с ним случалось нередко. При его живом и непоседливом характере именно непогода была наиболее подходящим творческим катализатором. А когда уже пошло, когда расписалось, тогда уж какое солнышко не сияй – не то что со двора, но и от бумажек своих, по всей комнате раскиданных, не отойти. Писал, и писал, и писал… Впрочем, по временам ел что-то, поглощая пищу почти машинально. Иногда спал, но и во сне работа не прекращалась. Поэма не отпускала и во сне. Вскакивая с постели, торопливо записывал стихи, пригрезившиеся ночью.
   Ну, а публика, которая и ела в своё удовольствие, и спала в охотку, была ли готова оценить этот плод его высоких вдохновений? Конечно же, нет! Напрасно Александр Сергеевич ожидал читательского одобрения своей новой работы, разумной критической подсказки. Недоумённое молчание публики и растерянность в стане литературных соратников. Ну а тупоголовая брань записных журнальных рецензентов вызывала только обиду и раздражение.
   До этой поры Пушкин ещё надеялся быть услышанным и вступал в поэтические диалоги то с книгопродавцем, то с толпой. Но уже тогда чувствовалось нарастающее отчуждение. Если «Разговор книгопродавца с поэтом» Александр Сергеевич заканчивает репликой поэта, угодливо переходящего на прозу: «Вы совершенно правы. Вот вам моя рукопись. Условимся», то в стихотворении «Поэт и толпа» он уже предпочитает оборвать пустые пререкания с людьми, не способными его понять:
Подите прочь – какое дело
Поэту мирному до вас!
В разврате каменейте смело:
Не оживит вас лиры глас!

   Понимал ли царь, доходило ли до его вельмож, что и они из этой толпы? Вероятнее всего, да – понимал, доходило. Поэтому, наверное, и ненавидели они Пушкина люто. Что же касается поэта: распростившись с толпой, он уже более не заводил с нею философских бесед и в дальнейшем обращался только к себе подобным.

   ПОЭТУ
   сонет
Поэт! не дорожи любовию народной.
Восторженных похвал пройдёт минутный шум;
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной:
Но ты останься твёрд, спокоен и угрюм.

Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечёт тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить умеешь ты свой труд.
Ты им доволен ли, взыскательный художник?

Доволен? Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник.

   Впрочем, ему предстояло разочароваться и в своих коллегах. В самый трудный момент его жизни они тоже окажутся и глухи, и непонятливы. Более того, обнаружится, что и сам Александр Сергеевич не слишком чувствителен к наставлениям своего гения. Будет и так, что, услышав «суд глупца и смех толпы холодной», он, к сожалению, не останется «твёрд, спокоен и угрюм». Но это – позже. А покамест поэт изнывал в мучительном ожидании согласия на брак с Натальей Николаевной Гончаровой. Далее помолвки дело никак не шло.
   1830 год начинался несчастливо. Мать его прелестнейшей невесты вдруг заявила, что они бедны, и потребовала, чтобы поэт, если желает жениться на её дочери, обеспечил приданое. При этом была названа сумма в 10 тысяч рублей. Пушкин, увы, не располагавший такими деньгами, пришёл в совершеннейшее уныние. И даже подал властям прошение, чтобы ему разрешили ухать в Италию, или во Францию, или хотя бы в Китай. Отказали. А чтобы и не мечтал о заграничных вояжах, Александру Сергеевичу вдобавок ещё и выговор сделали за самовольную отлучку в Арзрум.
   Однако с приданным для Натальи Николаевны дело вдруг сдвинулось с мёртвой точки. Сергей Львович посчитал необходимым помочь своему бедному, гонимому сыну и презентовал ему часть деревни Кистенёвка из своего Болдинского имения. Чтобы распорядиться этим подарком – продать его или заложить для получения нужной суммы, Александр Сергеевич отправился в Болдино. Казалось, что много времени ему не потребуется. Но как раз в эту пору случилась эпидемия холеры. Карантин. И Пушкин оказался заперт в Болдино на несколько месяцев. Мучительнее всего для поэта оказалась разлука с Натальей Николаевной, видеть которую уже давно стало главным условием его существования.
   Я знаю: жребий мой измерен, Но чтоб продлилась жизнь моя, Я утром должен быть уверен, Что с вами днём увижусь я.
   От любовной тоски и от скуки деревенской имелось одно единственное спасение: Александр Сергеевич начал писать. И эдак расписался, что вынужденное карантинное сидение в Болдино обернулось таким взлётом вдохновения, таким напором творческой фантазии, каких у Пушкина не бывало ни до, ни после. Обильнейший урожай: «Повести Белкина» числом – пять, три «Маленькие трагедии», поэма «Домик в Коломне», две последние главы «Евгения Онегина», около 30 стихотворений… И это – за три месяца! Даже на такой шедевр, как «Сказка о попе и работнике его Балде», не потребовалось более одного дня.
   А секрет плодовитости этой, кажется, прост. Во-первых, влюбленный Пушкин в ожидании столь возможного, близкого счастья находился на величайшем эмоциональном подъёме. Во-вторых, потребность написать побольше да получше, чтобы заработать на нужды семьи, которая вот-вот образуется. В-третьих, как бы прощание с поэтической вольницей. Женишься – до того ли будет? Ну и, конечно же, спешка. Карантин мог окончиться в любой день, а замыслов столько, что голова кругом идёт. Да и возраст самый подходящий для шедевров – тридцать лет… Всё тут сошлось и сложилось!
   В дополнение к творческому восторгу пришло от Натальи Николаевны письмо – «премиленькое», как выразился поэт, письмо с окончательным согласием выйти за Александра Сергеевича даже без приданного.
   О том, что Пушкин не испытывал особенных иллюзий, женившись на Гончаровой, свидетельствует фраза из его письма к Петру Александровичу Плетнёву: «Чёрт догадал меня бредить о счастии, как будто я для него создан». А через полгода в письме, отправленном уже перед свадьбой другому приятелю, поэт высказался обстоятельнее: «Молодость моя прошла шумно и бесплодно. До сих пор я жил иначе как обыкновенно живут. Счастья мне не было. Счастье можно найти лишь на проторенных дорогах. Мне за 30 лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся – я поступаю как люди и, вероятно, не буду в этом раскаиваться. К тому же я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня: они входят в мои домашние расчёты. Всякая радость будет для меня неожиданностью…»
   Горестью, никак не входившей в «домашние расчёты» поэта, явилась смерть его лицейского друга Дельвига в январе 1831 года. После того как шеф жандармерии Бенкендорф вызвал Дельвига в свою канцелярию и ужасным образом накричал на этого добродушнейшего и спокойнейшего человека, упрекая за либеральный тон издаваемой им «Литературной газеты», тот слёг в гнилой горячке и скончался. Неожиданная потеря отозвалась в Пушкине горечью, доселе ему неведомой. Горек и его ответ Плетнёву на страшное известие:
   «Грустно, тоска. Вот первая смерть, мною оплаканная. Карамзин под конец был мне чужд, я глубоко сожалел о нём как русский, но никто на свете не был мне ближе Дельвига. Изо всех связей детства он один оставался на виду – около него собиралась наша бедная кучка. Без него мы точно осиротели. Считай по пальцам: сколько нас? Ты, я, Боратынский, вот и всё…»
   Впрочем, друзья Пушкина – и Плетнёв, и Боратынский были к этому времени женаты, а поэтому не столь уж одиноки. А в феврале 1831 года, по прошествии сороковин со дня смерти Дельвига, покончил со своим холостяцким житьём и Александр Сергеевич, обвенчавшись с Натальей Николаевной Гончаровой. И – чудо! Куда только девался его недавний скептицизм: «Я женат – и счастлив; одно желание моё, чтобы ничего в жизни моей не изменилось – лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился».

   МАДОННА
   сонет
Не множеством картин старинных мастеров
Украсить я всегда желал свою обитель,
Чтоб суеверно им дивился посетитель,
Внимая важному сужденью знатоков.

В простом углу моём, средь медленных трудов,
Одной картины я желал быть вечно зритель,
Одной: чтоб на меня с холста, как с облаков,
Пречистая и наш божественный Спаситель —

Она с величием, Он с разумом в очах —
Взирали, кроткие, во славе и в лучах,
Одни, без ангелов, под пальмою Сиона.

Исполнились мои желания.
Творец Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,
Чистейшей прелести чистейший образец.

   После свадьбы, прожив около трёх месяцев в Москве на Арбате, молодая чета переехала в Петербург и поселилась в Царском Селе. Вскоре, примерно в середине 1831 года, спасаясь от эпидемии холеры, туда же перебрался и царский двор. Красота Натальи Николаевны, появившейся на одном из придворных балов, не осталась незамеченной. Более того, императрица пожелала впредь видеть её постоянно, чтобы эта редкостная жемчужина украшала все царские увеселения.
   И тогда император, повстречавший во время прогулки по царскосельскому парку Пушкина, тоже прогуливавшегося, не преминул предложить ему должность придворного историографа. При этом Николай I, правитель весьма амбициозный и даже некоторым образом отождествлявший себя со своим предком Петром Великим, выказал желание, чтобы поэт написал историю царствования этого монарха. Александра Сергеевича, стеснённого в средствах, привлёк, разумеется, и заработок, но главное – возможность углубиться в государственные архивы для исторических изысканий. Поэт согласился и опять оказался в неволе, привязанный к Петербургу и царскому двору службой.
   Что касается истории Петра, Пушкин соприкоснулся с нею, ещё работая над «Полтавой». Теперь в распоряжении поэта были не только общедоступные источники, но и самые уникальные документы, целомудренно оберегаемые лицемерной властью от публичной огласки. Да вот беда – семейные хлопоты и рассеянье придворной жизни почти не оставляли свободного времени для творческих занятий. Более всего докучали Александру Сергеевичу балы, на которых жена его танцевала ночи напролёт, а он, не жаловавший это бездумное кружение и прыганье, стоял где-нибудь, прислонившись к стене или у колонны, и грыз мороженое.
   Когда-то в молодости так и льнувший к светским львам, теперь уже зрелый Пушкин скучал среди их праздной, сбивающейся на сплетни болтовни. Великосветское общество тяготило его. Куда приятнее было наведаться к своим петербургским друзьям – Плетнёву, Собалевскому или навестить в Москве Павла Воиновича Нащокина.
   В пору своего царскосельского житья-бытья Пушкин знакомится с молодым Гоголем, которого представил ему Жуковский. И надо сказать, что прозаик из Малороссии произвёл на Александра Сергеевича весьма отрадное впечатление «истинной весёлостью» своих «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Порадовался поэт и свежему оригинальному колориту этих бытовых, с чертовщинкой украинских рассказов.
   Что касается Николая Васильевича, то он ещё прежде – заочно – преклонялся перед Пушкиным. Теперь же постоянно ищет с ним встречи и с прилежным вниманием ученика впитывает каждое слово гениального поэта. Александру Сергеевичу Гоголь обязан сюжетами «Мёртвых душ» и «Ревизора» – наиболее прославленных своих произведений.
   Столь щедро облагодетельствовав Николая Васильевича, Пушкин едва ли не сожалел об упущенном материале. Очевидно, что прежде того он и сам рассчитывал воплотить эти богатые идеями замыслы. Во всяком случае, в одном из писем он сокрушался по поводу своего опрометчивого поступка и впредь полагал быть поосторожнее с этим одарённым и ухватистым писателем.
   Памятуя о творческой удаче 1830-го, Пушкин и три года спустя снова уединяется в осеннем Болдино. И снова щедрый урожай. Причём написанное Александром Сергеевичем в эту пору как-то по-особенному личностно – от жизни его, от мыслей и трудов. Взять, к примеру, мудрую, хотя и с горчинкой, «Сказку о рыбаке и рыбке». Разве не узнается в несчастном старике сам её автор, одолеваемый бесконечными заботами о средствах к существованию, жалобами и попреками своей блистательной жены?
   А поэмы «Анджело» и «Медный всадник» разве не обращены Пушкиным непосредственно к его царственному цензору? В том-то и дело, что Александр Сергеевич на этот раз весьма расчётливо и мудро использует своё редчайшее право полагать свои произведения перед светлейшими очами самого монарха. И по примеру Гаврилы Романовича Державина, как тот – Екатерину, пытается научить Николая I. Чему? Милосердию! Для чего? В первую очередь – чтобы декабристов помиловал.
   Кроме призывов к великодушию, которыми исполнены эти поэмы Пушкина, в «Анджело» содержится ещё и прозрачный намек на распространившийся в ту пору слух, что император Александр I будто бы не умер, но жив и, уступив трон высоко моральному, до фанатизма, брату, скрылся в Сибири и принял монашеский постриг. А если так, то между русским царём, благородно ушедшим в тень, и персонажем поэмы обнаруживается огромное сходство. Тогда и финал «Анджело» можно воспринимать, как призыв к прежнему, человеколюбивому монарху поскорее вернуться и отобрать у злобствующего брата бразды правления.
   «История Пугачева», написанная тогда же, явилась плодом специальных изысканий поэта. В сентябре, непосредственно перед поездкой в Болдино, Пушкин изрядно поколесил в окрестностях Оренбурга и Казани, по местам когда-то разыгравшегося здесь кровавого ужаса. Ознакомившись с архивными материалами и рассказами очевидцев пугачёвщины, Александр Сергеевич совсем по-иному взглянул на пути завоевания свободы. Поэт, когда-то написавший: «Восстаньте, падшие рабы!», теперь пришёл к более зрелым и взвешенным представлениям: «Не приведи Господи увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный».
   Своей «Историей Пугачева» Пушкин как бы говорит Николаю I – вот что такое настоящий мятеж и мятежники, а благородное выступление декабристов не должно к сему приравнивать. Возможно, тогда же в Болдино были сделаны и первые наброски «Капитанской дочки», в которой опять-таки содержался мотив монаршего милосердия к русскому офицеру. Ощущение такое, что только для царского вразумления и трудился в это время Александр Сергеевич. А писалось ему, как и в пору жениховства, преотлично. И, верно, сумел бы он сотворить не менее, чем в 1830 году, только не было на этот раз карантина, способного столь же долго удерживать Пушкина в деревне. Тянуло к семье. Всего месяц и находился поэт в творческом уединении. Вот если бы Наталью Николаевну и уже родившихся детишек перевезти сюда или в Михайловское. Тогда бы можно было – писать и писать!
   Поэта все больше и больше тяготила петербургская светская жизнь, требующая больших денег и пустопорожней траты столь драгоценного для творчества времени. А тут ещё, как бы в насмешку, в конце 1833 года Пушкина пожаловали в камер-юнкеры. Этот пажеский чин обыкновенно давался шестнадцати-семнадцатилетним юнцам-аристократам. Присвоение же его 34-летнему мужчине было оскорбительно и тягостно своим постоянным публичным позором, ибо отныне Александр Сергеевич был обязан присутствовать на всех придворных балах, да ещё в ненавистном камер-юнкерском мундире. У поэта окончательно созревает желание оставить службу и перебраться с семьёю в деревню.
Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоём
Предполагаем жить… И глядь – как раз – умрём.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальнюю трудов и чистых нег.

   25 июля 1834-го Пушкин подаёт главному шефу жандармов Бенкендорфу прошение об отставке, присовокупив к нему просьбу о разрешении по-прежнему пользоваться государственными архивами. Николай I прошение принял, а в просьбе отказал. Видя царский гнев и укоряемый Жуковским в неблагодарности по отношению к государю, а также нуждаясь в доступе к историческим материалам, Александр Сергеевич забирает прошение назад.
   И никаких перемен. Поэт по-прежнему служит при дворе, по-прежнему посещает балы и не имеет возможности для интенсивной сосредоточенной литературной работы. И заботы, заботы, заботы! Надо заниматься и расстроенными материальными делами родителей, и помогать младшему брату Льву Сергеевичу. И Наталья Николаевна плодоносит почти беспрерывно. Всего детей в семье поэта родилось четверо: два мальчишки – Саша, Гриша, и две девчонки – Наташа, Маша. Перебрались из Полотняного завода на иждивение к Александру Сергеевичу и две свояченицы, сестры Натальи Николаевны, – Екатерина и Александрина. Даже хлопоты о продаже государству собственности Гончаровых – медного истукана, изображавшего Екатерину Великую, легли на его плечи. Ладно хоть оплачивать бальные наряды жены поэта взялась её родная тётка графиня Загряжская.

   В 1834 году поэт, раздосадованный несостоявшейся отставкой, опять посетил Болдино. В середине сентября приехал, через месяц уехал. Увы, на этот раз расписаться как следует не удалось. Не то настроение. Единственное – «Сказку о золотом петушке» сочинил в эти дни Александр Сергеевич, и опять-таки не без нравоучительной морали для своего царственного цензора, весьма нескромно поглядывавшего на блиставшую красотой супругу поэта. По сюжету этой самой недетской из пушкинских сказок за честь обманутого мудреца, с которым естественнее всего отождествить самого автора, вступается петушок и смертельно клюёт сластолюбивого царя в темечко. Несколько позже в личном разговоре с Николаем I поэт напрямую выскажет свои ревнивые опасения, вызванные откровенной симпатией императора к Наталье Николаевне.
   Пользуясь эзоповым языком иносказания, расправляется Александр Сергеевич и с прочими своими недругами, рангом пониже. Для этого и формою пользуется более компактной – эпиграммой. Впрочем, мог иногда, «по щедрости», и целое стихотворение неприятелю посвятить. Так, сатирою «На выздоровление Лукулла», выданною за подражание древним, Пушкин «пожаловал» министра просвещения Уварова, о котором для пущей ясности записал у себя в дневнике, что тот ворует казённые дрова, употребляет казённых слесарей по собственным нуждам и не считает зазорным быть на посылках у детей своего начальника Канкрина.
   В 1834 году в свете начинает появляться Жорж Дантес, французский эмигрант, сбежавший от революции. Как бы предчувствуя, сколь значительную роль придётся сыграть в его жизни этому человеку, Александр Сергеевич тогда же упоминает о нём в скупой дневниковой записи: «Барон Дантес и маркиз де Пина, два шуана, будут приняты в гвардию прямо офицерами. Гвардия ропщет…» Дантес был зачислен в кавалергардский, самый престижный, полк.
   Вскоре начинаются его наглые, назойливые ухаживания за женой Пушкина. Честолюбивого француза прежде всего, разумеется, привлекал тот феерический успех, которым пользовалась Наталья Николаевна в свете, всеобщее преклонение перед грацией и обаянием её редчайшей красоты. А поскольку Дантес был молод и хорош собой да ещё обладал развязностью, которая в глазах петербургских дам выгодно отличала его от российских кавалеров, нельзя сказать, что супруга поэта осталась равнодушна к нарочито-театральным ухаживаниям француза. Во всяком случае, она не сумела их отвергнуть или хотя бы удержать ловеласа на требуемой приличьями дистанции.
   Ну, а Александр Сергеевич, когда-то увлекавшийся замужними женщинами и даже бравировавший своими успехами у них, теперь и сам хлебнул из этой чаши, оказавшись в малопривлекательной роли ревнивого мужа. Светское общество, падкое на сплетни, было, разумеется, развлечено завязкой этой разыгрывающейся у всех на глазах драмы. А некоторые из аристократов, кому довелось изведать на себе «тигриные когти» пушкинской сатиры, теперь и вовсе ликовали, предчувствуя близкое отмщение и не скрывая своего злорадства. Пушкин же скрежетал зубами, изнемогая от бессильной ярости на обидчика и ретивых насмешников, делал жене домашние выговоры, на которые она почти не реагировала, и терпел, терпел, доколе это было возможно.
   1836 год оказался для Пушкина особенно тяжёлым. Весною умерла его мать – Надежда Осиповна, урожденная Ганнибал. Ужасная стеснённость в средствах. Постоянно растущие долги. Закладываемое и перезакладываемое столовое серебро.
   Надежды поправить материальное положение Александр Сергеевич связывает со своим журналом «Современник», который в этом году ему наконец-то разрешили издавать. В сотрудники приглашает Жуковского, Вяземского, Дениса Давыдова, Одоевского, Гоголя… Авторы блистательнейшие. На страницах журнала появляется немало и пушкинских сочинений. В четвёртом номере выходит его роман «Капитанская дочка», прочитав который Гоголь заявил, что с этих пор все прочие романы кажутся ему приторной размазнёй. И всё-таки коммерческого успеха журнал не получил. Половина его тиражей так и осталась лежать на складе не раскупленною. Увы, неискушённая публика во все века нуждалась и, очевидно, будет нуждаться именно в размазне, да ещё непременно поприторней.
   Между тем Дантес, поощряемый циничным светом, действовал всё нахальнее и нахальнее. Причём в роли сводника пособничал ему нидерландский посол в России барон Геккерен, в июле 1836 года усыновивший Дантеса. Именно Геккерен, встречая Наталью Николаевну в свете, нашептывал ей, что его сын безумно в неё влюблён, предлагал оставить мужа и уехать с Дантесом в Европу. Дома простодушная женщина пересказывала всё это Александру Сергеевичу, невольно растравляя и бередя его ревнивые чувства.
   2 ноября 1836 года Наталья Николаевна, будучи приглашена своей приятельницей Идалией Полетико, пришла к ней домой, но вместо подруги застала там… Жоржа Дантеса! Молодой человек, приставив пистолет к своему виску, принялся угрожать, что, если Наталья Николаевна ему не отдастся, он застрелит себя. Приход служанки, явившейся на возникший при этом шум, разрядил ситуацию, и Пушкина поспешно покинула дом, едва не оказавшейся для неё западнёй.
   Через два дня после этого события Александр Сергеевич получил одно из анонимных писем, разосланных по его ближайшим знакомым и друзьям. Это был пасквиль, в котором неизвестный клеветник назвал его рогоносцем. Изыскания, учинённые поэтом, привели его к убеждению, что источник писем – барон Геккерен. Однако дуэль с дипломатическим лицом невозможна, и Пушкин посылает вызов его приёмному сыну – Дантесу.
   Как и следовало ожидать, посланник, любивший Дантеса, хотя и любовью совсем иного свойства, чем отцовская, начинает плести интригу за интригой лишь бы избавить его от дуэльной угрозы. Вплоть до того, что ищет и находит союзников даже среди близких друзей поэта – Жуковского и Вяземского. Ничего не зная по существу, ибо Александр Сергеевич к семейным тайнам относился чрезвычайно целомудренно и даже их не посвятил в детали своей трагедии, они вслед за Геккереном обвинили Пушкина в раздражительности и необоснованной ревности.
   Чтобы окончательно сбить общество с толку и отвести от Дантеса вызов, посланник создаёт легенду, что Жорж влюблён не в Наталью Николаевну, а в её старшую сестру – Екатерину. Пушкин требует подтверждения. Ложь заводит Геккеренов столь далеко, что Дантес вынужден посвататься к свояченице Александра Сергеевича и в январе 1837-го с нею обвенчаться. Впрочем, поэт, чаявший этою нелепой женитьбой обнаружить перед обществом трусость француза и тем самым опозорить его, обманулся в своих расчётах. Усилиями умелых и сноровистых сплетников незадачливый молодожён опять-таки делается героем в глазах враждебного к Пушкину света. Общее мнение, что Дантес, вступая в этот непривлекательный и невыгодный для него брак, пожертвовал собой ради спасения репутации своей возлюбленной, т. е. Натальи Николаевны. Он – герой, а Пушкин – опять в презрении. Увы, увы! Не поэту тягаться с прожжёнными бестиями интриганства и клеветы.
   Ну а ухаживания Дантеса продолжаются, сопровождаясь всё более нахальными выходками и всё более грубыми остротами в адрес Пушкина. И Александр Сергеевич, доведённый до крайности, пишет посланнику оскорбительное письмо, после которого дуэль становится неизбежной.
   27 января на Чёрной речке близ Комендантских дач в четыре с половиной часа пополудни состоялся смертельный поединок между великим русским поэтом и мало чем примечательным французским эмигрантом. Секундировали: со стороны Пушкина – его лицейский друг полковник артиллерии Данзас, со стороны Дантеса – секретарь французского посольства Даршиак. В глубоком январском снегу была протоптана дорожка и обозначены барьеры. Противников развели на крайний след, затем по команде они стали сходиться. На линию огня поэт подошёл первым и, подняв пистолет, уже начал целиться. Но выстрел Дантеса его опередил. Пушкин упал. Однако же нашёл в себе силы для ответного выстрела. Оружие ему поменяли, так как в дуло пистолета набился снег. Подняться Александр Сергеевич не смог, не позволила нанесённая противником рана, и поэтому свой выстрел он выполнил из положения лёжа. Упал и Дантес. В пылу поединка Пушкин даже крикнул «Браво!» и подбросил пистолет, ствол которого ещё дымился. Однако противник Александра Сергеевича оказался удачливее и вскоре встал на ноги. Лёгкая контузия в руку, пуля даже не задела кости.
   А вот ранение, полученное Пушкиным, оказалось куда серьёзнее. Осколки раздробленной пулею тазобедренной кости существенно повредили кишечник. Поэт был обречён. Опытнейшие медики, в том числе и личный врач Николая I Арендт, прикомандированный императором к ложу умирающего, оказались бессильны. Боли, которые испытывал Александр Сергеевич в свои последние дни и часы, были невыносимы. Однако, зная, что за стеною в соседней комнате в полубессознательном состоянии пребывает его жена, Пушкин грыз подушку или до крови закусывал руку – только бы не стонать и тем самым не увеличивать её страдания. Теперь, изнемогая от мук, но уже свободный от боевого азарта, благодарил он Провидение, что не попустило ему застрелить своего противника, своего убийцу. И это было знаком его великого очищения и высокого покаяния.
   Ещё Пушкин был жив, а Жуковский уже хлопотал о царской милости для его семьи, которой вот-вот предстояло осиротеть. И главный неприятель поэта, его самый непримиримый гонитель, Николай I наконец-то решил облагодетельствовать Пушкиных, пускай и в меньшей степени, чем, скажем, овдовевшую супругу покойного Карамзина, всё-таки и долги Александра Сергеевича пообещал заплатить, и семью отходящего взять на своё попечение. Об этом император известил умирающего запиской. Пушкин был утешен. 29 января в 2 часа 45 минут его не стало. «Солнце русской поэзии закатилось» – так оповестил Россию об этой безвременной утрате Владимир Одоевский.

   Когда-то в молодости Александр Сергеевич, увидев идущего навстречу замечательного польского поэта Адама Мицкевича, шутливо посторонился со словами: «С дороги двойка. Туз идёт». На что Мицкевич моментально ответил: «Козырна двойка туза бьёт». И вот, когда жизнь русского гения оборвалась, его великий польский друг сумел, может быть, единственный из современников, осознать невосполнимость этой потери: «Никто не заменит Пушкина. Только однажды даётся стране воспроизвести человека, который в такой высокой степени соединяет в себе столь различные и, по-видимому, друг друга исключающие качества».
   За несколько месяцев до гибели поэт, как бы провидя её, написал стихотворение о своей посмертной судьбе, исполненное огромного внутреннего достоинства человека-творца и его великой надежды на бессмертье.

   Exegi monumentum.
Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастёт народная тропа,
Вознёсся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
Мой прах переживёт и тленья убежит —
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой,
И назовёт меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.

Веленью Божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспоривай глупца.

   И тут, как прежде в своём «Поэте», Александр Сергеевич ещё раз попытался себя предостеречь: «Хвалу и клевету приемли равнодушно и не оспоривай глупца». И опять не сумел выполнить, не сдержался. Спасительного холодного равнодушия опять не позволил Пушкину высочайший градус его пламенной поэтической души.
   Прощались с великим поэтом всенародно. Через комнату в его последней петербургской квартире на Мойке, где было выставлено тело усопшего, прошли нескончаемые толпы самого различного люда всех мастей и сословий. А потом отпели Александра Сергеевича в Конюшенной церкви и среди ночи тайком отправили на перекладных в Тригорское. Поэт, и мертвый, всё ещё внушал страх самодержавной российской деспотии. Оттого и укрывали его бедное тело от любопытных взглядов, оттого и гнали нещадно впряжённых в погребальные сани лошадей. И всё боялись, как бы народ не прознал, да не возмутился, да не отомстил за свою национальную гордость.
   Похоронили Александра Сергеевича Пушкина при Святогорском монастыре в одной ограде с его матерью, памятуя о недавнем прижизненном распоряжении поэта.

Своеобразие таланта (Евгений Абрамович Боратынский)

   Евгений Абрамович Боратынский был ровесником Пушкина. И поэтический дебют их, и даже уход из жизни мало отличались по срокам. Но и рядом с Пушкинским гением не потерялся, не остался в тени своеобразный и сосредоточенный талант поэта. Не покушаясь на универсальность, состязаться в которой с Александром Сергеевичем просто немыслимо, Боратынский сумел проторить в российской поэзии пускай не широкую, но, главное, свою собственную тропу, не затоптанную ни тогда, ни впоследствии и самыми великими.

   Происходил Евгений Абрамович из рода Божедара, полководца и казначея Польского королевства, который в XIV веке построил в Галиции замок «Боратын», что означает «Божья оборона». Уже сын Божедара – Дмитрий стал именоваться Боратынским.
   Отец поэта Абрам Андреевич Боратынский выдвинулся при цесаревиче Павле благодаря влиянию его фаворитки Е.И. Нелидовой, с которой состоял в родстве. После восшествия Павла на престол Абрам Андреевич дослужился до генерал-лейтенантского чина и был удостоен звания сенатора. Женился он на дочери коменданта Петропавловской крепости – Александре Фёдоровне Черепановой, выпускнице Смольного воспитательного общества и фрейлине императрицы.
   Когда Нелидова попала под опалу, оказались неугодны императору и её протеже. Семье Боратынских пришлось оставить Петербург и поселиться в своём Тамбовском имении Вяжля, когда-то подаренном переменчивым покровителем. В своём обширном поместье семья облюбовала для проживания село Мару. 19 февраля 1800 года там и появился на свет их первенец Евгений – будущий поэт.
   По исполнении мальчику пяти лет для него из Петербурга выписали учителя – итальянца Джьячинто Боргезе, в прошлом торговца картинами, а теперь отличного гувернёра. Кажущаяся несовместимость этих родов деятельности устраняется простым соображением, что и там, и тут главное – сделать прекрасное привлекательным: в одном случае – для покупателя, в другом – для ученика.
   В имении, ухоженном заботами непривычных к праздности хозяев, Евгений рос и воспитывался среди всяческого комфорта и природной красоты. Всеобщая любовь к нему, на редкость миловидному, спокойному и добросердечному ребёнку, грозила превратить его в один из прекрасных цветков, которыми в летнюю пору изобиловала Мара с её мостиками, беседками, гротами и каскадами, устроенными по типу регулярного парка а-ля Версаль.
   «Стройная красивость» и мудрая умиротворённость, окружающие Евгения Боратынского в детстве, станут направляющими и формообразующими началами его зрелой поэзии, а болезненное, трагическое содержание будет ей сообщено юношеской разочарованностью поэта, катастрофическим крушением этого недолгого, безмятежного и почти иллюзорного рая.
   В 1808 году Боратынские переезжают в Москву. Приходит время серьёзной учёбы. До этого будущий поэт получал исключительно домашнее образование. Причём занимались с ним и отец, и мать.
   И вдруг – несчастье: 24 марта 1810-го скоропостижно умирает глава семьи. Александра Фёдоровна остается одна с семью детьми, что, впрочем, не повергает её в уныние, но как бы даже удесятеряет энергию этой незаурядной женщины. Именно благодаря её хлопотам Евгений был принят в Пажеский корпус – самое престижное учебное заведение России.
   Подготовка у мальчика была хорошая и соответствовала старшему – 1-му классу, за исключением немецкого языка, который он знал неважно. Должно быть, и Абрам Андреевич, царедворец императора Павла, бредящего Пруссией, знал этот язык не слишком хорошо. Для особы, приближённой к трону, – значительное упущение.
   В 1812 году Евгений приступает к занятиям в 4-м классе Пажеского корпуса. И вскоре начинает пробовать себя в стихосложении. Первое его стихотворение было написано по-французски и посвящалось матери. Постоянное серьёзное чтение французской классики XVII–XVIII веков способствует его всё большему и большему увлечению поэзией. Удивительно ли, что преимущественное влияние на культуру его формирующегося мышления оказала опять-таки Франция в лице Вольтера и писателей-энциклопедистов.
   К первым своим стихотворным опытам той поры Евгений относился крайне недоверчиво. Без конца правил и правил написанное, стараясь уточнить и углубить мысль, выверить и отшлифовать слово. И никому не показывал, опасаясь, что его стихи лишь самообольщение и вызовут справедливую насмешку. Однако такое целомудренное, потаённое вызревание его поэтического дара хотя и предполагало некоторую задержку в настоящем, зато сулило оригинальность и своеобразие в будущем.
   Что же касается Пажеского корпуса, то он слабо гармонировал с возвышенными устремлениями юного поэта. Даже за самые ничтожные проступки учащимся приходилось ложиться под розги. А наказанному полагалось ещё и благодарить своих экзекуторов. Изрядная школа лицемерия и жестокости. Каким откровением явилось подобное насилие для Боратынского, можно только догадываться, ибо до поступления в Корпус был он исключительно добронравным мальчиком. Дома его даже в угол не ставили. Только и слышал: «Бубинька!», «Бубочка!», «Бубушка!»…
   Похоже, что, прельстившись элитарностью этого учебного заведения, Александра Фёдоровна совершила большую промашку. Несколько позднее Александром Сергеевичем Пушкиным в записке «О народном воспитании» будет замечено, что нравы Корпуса находятся «в самом гнусном запущении». Да и учёба, основанная на тупой долбёжке, знаний, увы, не прибавляла. По словам Боратынского, нередко выпускались пажи, не знавшие даже четырёх арифметических действий. И чему бы могли научиться родовитые недоросли у своих безродных преподавателей, которых и в грош не ставили? Всевозможные шалости да изощрённое издевательство над учителями – вот излюбленное времяпрепровождение будущих пажей, а там, глядишь, и государственных мужей России.
   Шалил вместе со всеми и Боратынский, да так восстановил против себя своих педагогов, что и малейшей надежды на примирение не осталось. Дошло до того, что он, упорствуя в дурном поведении и начитавшись про смелых, благородных разбойников, создаёт в классе «Общество мстителей».
   Мстили и учителя. Провалившись на переходном экзамене за 3-й класс, Евгений становится второгодником. Мать в горе, и он, конечно же, обещает исправиться, но уже в октябре того же 1814 года новый начальник характеризует его весьма нелестно: «поведения и нрава дурного». Получив заочное прощение от матери, Боратынский опять пытается взять себя в руки, дабы не огорчать её. А ещё просит мать перевести его в Морскую службу, ибо жаждет опасностей, приключений, подвигов. Мол, гвардию, в которую выпускались пажи, «слишком берегут».
   Вот его собственные слова в письме к матери из Петербурга в Мару, куда она к этому времени переехала со всем своим семейством: «Я бы даже предпочёл в полном смысле несчастье невозмутимому покою. По крайней мере, живое и глубокое чувство захватило бы мою душу, по крайней мере, сознание моих бедствий удостоверило бы меня в том, что я существую». В этих строках нетрудно разглядеть и самое искреннее проявление обычного юношеского максимализма, и дань входящему в моду романтизму.
   Но только ли? Взрослеющая душа Евгения, заласканного в детские годы, не требует ли теперь всего того, чего ей не достаёт для полноты мироощущения: трудного, горького, болезненного, страшного?
   Похоже, что родители будущего поэта, «причёсывая» Марский ландшафт, заодно причесали и душу своего необыкновенно одарённого сына, которая позже, в пору обучения в Пажеском корпусе, попыталась было взъерошиться, но посредством сурового наказания снова была призвана к порядку, усмирена и прилизана.
   К марту 1815 года Боратынскому удаётся несколько выправить свои отношения с преподавателями, теперь уже характеризующими его «примерным по поведению и нраву». Но осенью новый рецидив непослушания. Отзывы педагогов становятся всё хуже и хуже. А в феврале 1816 – катастрофа.
   Один из товарищей Евгения был домашним вором. Имея ключ от бюро, в котором отец хранил казённые деньги, мальчишка таскал оттуда понемногу, и вся компания лакомилась за этот счёт. «Чердачные наши ужины стали гораздо повкуснее прежних: мы ели конфеты фунтами; но блаженная эта жизнь недолго продолжалась», – не без сожаления о кратковременности приключения уже годы спустя припоминал поэт.
   Однажды воришка уехал на каникулы, а ключ оставил друзьям. Тогда Боратынский и его товарищ Ханыков, оба из «Общества мстителей», выпив для смелости по рюмке ликёра и под неким, не особенно хитрым предлогом посетив дом своего легкомысленного одноклассника, украли 500 рублей, сумму по тем временам огромную. Прихватили и оправленную в золото черепаховую табакерку. Поймали их в тот же день, уже растративших большую часть денег и ради золотой оправы изломавших дорогостоящую вещицу.
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 130 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать