Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Тайна нефритового голубя

   Сколько существует Новоиерусалимский монастырь, столько живет Андрей Безуглый, единственный человек знающий тайну «нефритового голубя» – древней реликвии, спрятанной в подвалах Воскресенского собора. Ослепленный фашистами в декабре 1941 года, старик Безуглый не теряет надежды вернуть зрение, воспользовавшись силой волшебного голубя. Но чтобы открыть тайник, необходимо иметь ключ-складень, центральная часть которого пропала во время войны, и только сейчас, в конце семидесятых, оказалась у Андрея, выкравшего ее из музея монастыря.
   Суля баснословные богатства, Безуглый уговаривает дачницу Ирину добыть ключ. Ради этого Ирина связывается с местной шпаной, идет на унижения, предает лучших подруг, но не подозревает, что «тайна нефритового голубя» смертельно опасна для всех, кто к ней прикоснется…


Евгений Константинов Тайна нефритового голубя

Часть первая
Детище патриарха

2 июля 1977 года. Кража

   Если Андрей и волновался немного, поднимаясь на второй этаж Трапезных палат Новоиерусалимского монастыря, где собирался совершить первую в своей жизни кражу, то никак не потому, что существовала опасность быть пойманным. Как раз об этом-то он думал меньше всего. Скорее, ему не давала покоя другая мысль: стоит ли вообще воровать или, как выразился его друг Митлз – «крысятничать в музее». Само слово «крысятничать» звучало уж очень отталкивающе. Андрею захотелось, чтобы ему вдруг что-нибудь помешало. К примеру, зал, в который он направлялся, неожиданно оказался бы закрыт на реконструкцию, или в музее было тесно от посетителей. Но ничего похожего не случилось.
   Исполнить же выработанный план, как казалось Андрею, будет легче легкого. По его наблюдениям, одна из старушек-смотрительниц музея обычно мирно подремывала в углу на старом стуле, который достаточно громко скрипел, когда с него вставали. Поэтому со стороны большого тупикового зала внезапного ее появления можно было не опасаться.
   Другая смотрительница, немного моложе первой, всегда суетливая и, по мнению Андрея, излишне бдительная, беспрестанно курсировала по трем проходным залам. Иногда она надолго задерживалась в самом дальнем из них, где экспонировалась шикарная старинная мебель, и посетителей так и тянуло присесть на одно из кресел или на огромных размеров диван, обитый светло-зеленым бархатом.
   По расчетам Андрея, начинать «операцию» надо было именно в тот момент, когда беспокойная смотрительница войдет в зал с мебелью. Митлз, стоя на атасе, обязан был вовремя засечь ее возвращение и подать знак – щелкнуть пальцами, после чего пойти ей навстречу, а, в крайнем случае, и отвлечь старушку каким-нибудь вопросом. Чтобы Митлз выглядел посолиднее, Андрей попросил его надеть очки.
   Обычно Митлз носил их в кармане – стеснялся насмешек. Теперь очки очень даже пригодились, придав ему вместо обличья боксера-тяжеловеса вид эдакого зубрилы-переростка.
   Вообще-то сейчас на его месте предпочтительнее был бы Шурик – троюродный брат Андрея, но он остался перед воротами монастыря, охранять велосипеды. Хотя и наглый Митлз должен был вполне пригодиться, доведись им попасть в передрягу и удирать, или отбиваться.
   По сравнению со своим товарищем, щуплый, светловолосый Андрей, одетый в серый спортивный костюм и кроссовки, совсем не привлекал к себе внимания, и вряд ли кто-либо из сотрудников музея его запомнил, хотя он вместе с братом наведывался сюда довольно часто.
   Эти посещения с детства стали у них традицией. Тут было на что посмотреть. Иконы, картины, книги, посуда, царские одежды и награды, коллекции старинных монет и оружия…
   Андрея особенно восхищали древние копья, палаши, многоствольные пищали, которые триста лет назад были на вооружении у стрельцов. Шурика же больше интересовала война Отечественная. Он мог подолгу стоять у диорамы, изображавшей бой с фашистами за русскую деревушку Крюково. Любил поглазеть на останки оружия, на вывешенную в одной из витрин эсэсовскую форму с обожженной по краям дырой на груди, как раз, где сердце, на фашистские знамена, у одного из которых – самого вычурного, он однажды умудрился вырезать ножницами целый клок бахромы, чтобы потом соорудить себе аксельбант.
   И когда накануне сегодняшнего «визита» они гуляли по знакомым залам музея, именно Шурик обратил внимание брата на смотрительницу, открывшую одну из кубических витрин и доставшую оттуда неглубокую стеклянную баночку. Она долила в нее что-то из бутылки, после чего поставила баночку на место, закрыла и заперла витрину и, все время, осеняя себя крестным знамением, прошаркала в соседний зал на служебный скрипучий стул.
   В витрине лежали никогда раньше не виданные братьями, почерневшие от времени экспонаты: три маленьких нательных крестика, металлический браслет, перстень-печатка, портсигар, скорее всего серебряный, несколько маленьких иконок…
   – Много бы я отдал, чтобы заиметь вон тот перстенек, – потирая средний палец, будто приготовившись прямо сейчас примерить украшение, сказал Шурик.
   – Да, не фиговый, – согласился Андрей. – И крестик, особенно вон тот, очень интересный.
   – Вот бы их спереть, Монах! – прищурился Шурик. – Смотри, какая щель широкая, – он просунул в угол между стеклами витрины мизинец.
   – Шуба! – тут же выпалил Андрей, увидев появившихся в зале посетителей, и, взяв брата под руку, повел его к выходу…
* * *
   Ночью Андрею приснился очень навязчивый, в каких-то серых тонах, сон. Обычно он видел сны цветные и почти всегда беззаботные, легкие, в которых запросто мог бежать по воде или летать. В этот раз было другое.
   Андрей не взмывал ввысь, а падал, проваливался в серую пустоту, и навстречу ему неслись из ничего сотканные образы хмурых бородатых мужиков. Все они были по пояс голые, с прилипшими к потным телам иконками на красно-розовых цепочках. Что-то в этих одинаковых иконках смущало Андрея. Он пытался поближе их рассмотреть, и тут же скорость падения увеличивалась, и проносившиеся мимо образы превращались в серые штрихи.
   Снился Андрею большой, в два человеческих роста, деревянный крест, врытый в землю, а вокруг него плотная гудящая толпа, среди которой выделялись несколько человек одетых в черные с золотом одежды. Наверное, они пели молитвы, но ни одного слова, как он ни напрягал слух, разобрать не мог.
   Среди толпы он вдруг видел себя. Так же как и все, он крестился, подносил к губам и целовал маленькую, почерневшую от времени металлическую иконку. Потом кто-то вдруг хватал его под локти и выпихивал из толпы на свободное пространство. Андрей падал рядом с деревянным крестом лицом в рыхлую сырую землю, и его тут же подхватывали чьи-то руки, поднимали, несли к высокому обрыву, где внизу синей лентой изгибалась река и, раскачав и ухнув, швыряли в пропасть…
* * *
   Утром Андрей отыскал в сарае кусок алюминиевой проволоки, которая достаточно легко сгибалась. Прилепив к одному ее концу жевачку, которую до этого довольно долго жевал, он немного поэкспериментировал, поднимая с помощью этого нехитрого приспособления на метровую высоту пятикопеечную монету и пару гаек. Потом пошел к брату, в гости к которому из Москвы приехал Митлз. Андрей похвастался, что ему ничего не стоит вытащить через щель в витрине приглянувшийся крестик и, если удастся, что-нибудь еще для Шурика и Митлза. Он предложил ребятам составить ему компанию, на что те легко согласились.
   Теперь жалеть о своей затее было поздно.
   Как только бдительная смотрительница покинула зал, а Митлз встал на стреме, Андрей быстро приблизился к кубической витрине, на ходу вытаскивая из кармана и распрямляя проволоку. Жевачка, как ему показалось, была слишком размягченной, но он понадеялся, что и так сойдет.
   Проволоку пришлось согнуть еще в двух местах, чтобы через щель подвести ее конец к самому ближнему крестику. Крестик прилип к жвачке, но она, чего и опасался Андрей, начала растягиваться, как только он приподнял добычу. Парень заторопился, проволока провернулась в пальцах, крестик сорвался и упал прямо в баночку с водой.
   И тут же у Андрея перед глазами словно что-то вспыхнуло зеленым светом. Ему показалось, что он погрузился в нереально существующий мир, возможно, раньше ему уже снившийся. Давно пережитое предками время вдруг шагнуло вперед, догнало, обволокло его, и на несколько мгновений он снова увидел свой необычный сон…
   Митлз, до боли вцепившийся ему в локоть, выволок Андрея на улицу. На солнечном свете Андрей зажмурился и, поднеся кулаки к глазам, замотал головой.
   – Что, Монах, сильно долбануло? – участливо спросил Митлз, снимая очки и засовывая их в карман.
   – Долбануло?
   – Вот гады, додумались к витрине ток подключить! – завозмущался Митлз. – Ты чего щуришься, зрение посадил? Ну, мастера, это вам так даром не пройдет! – и он погрозил кулачищем в сторону музея, напугав выходившего из дверей мужчину с фотоаппаратом на шее, который тут же торопливо прошмыгнул обратно в здание.
   – Остынь, Митлз, все нормально, – сказал Андрей. – Давай за мной.
   Не разжимая кулаки, то и дело потирая ими глаза, он направился к окруженной лесами махине Воскресенского собора. Сколько Андрей себя помнил, – и собор, и сам монастырь, его стены и башни, все время находились в стадии реставрации. И это его вполне устраивало. Не будь по всей территории монастыря множества заборов, лесов и запретных мест, где и в самом деле никто, кроме рабочих, не появлялся, разве мог бы он вместе с братом Шуриком так спокойно, без помех, часами обследовать каждый уголок детища патриарха Никона.
   Видимо, ответственные за реконструкцию считали, что, если на единственную дверь в окружавшем собор заборе навесить замок побольше, то попасть в него никто не сумеет. Но разве для семнадцатилетних парней заборы и замки когда-нибудь были преградой. Сместив в заборе одну из широких досок, Андрей, а за ним и Митлз юркнули в щель и оказались в жутковатых сумерках каменной громадины, где, по сравнению с уличной жарой, было намного прохладнее.
   Андрей знал, что кроме как через эту щель выйти из собора они могли либо, поднявшись на самый верх реставрируемого шатра и спустившись во двор по крутой деревянной лестнице, рискуя в любой момент сорваться вниз, либо через подземную церковь, через глубокий каменный ров и подземный ход, выводивший за пределы монастыря на северо-восточный склон горы Сион.
   Как всегда, первые несколько минут внутри собора Андрей передвигался на цыпочках. Митлз был здесь впервые, но и он старался вести себя как можно тише. Шел за Андреем, то и дело хватая его за руку, постоянно оглядывался и задирал голову вверх, откуда внутрь собора проникал слабый свет.
   – Куда мы, Монах? – прошептал Митлз, когда они, повернув за первую же толстенную колонну, оказались в полнейшей темноте. – Подожди, дай хоть спичку зажгу.
   – Не надо зажигать, сейчас все будет видно, – сказал Андрей, неплохо ориентировавшийся в лабиринте лестниц и поворотов.
   Вскоре темнота посерела, а когда они остановились на самом верху белокаменной лестницы, и вовсе стало светло.
   – Осторожно, Митлз, не навернись, – сказал Андрей, начиная спуск. – Ступеньки крутоваты. Их здесь ровно тридцать. Между прочим, столько же лет было Иисусу Христу, когда его на кресте распяли.
   – Ты, е-мое, хочешь сказать, что тридцать три это не просто так. То есть, что столько спецом сделали?
   – Естественно, – сказал Андрей. – Внизу – церковь Константина и Елены, так что ты здесь больше не матюгайся. Грех. Там в самом-самом низу есть колодец. Сейчас он засорен, а раньше монахи из него воду брали.
   – Откуда ты все знаешь?
   – Знаю, – Андрей сошел с последней ступеньки и за руку придержал Митлза, который и в самом деле под конец чуть не упал.
   – А здесь здорово! А, Монах? – сказал тот, осмотревшись.
   – Ага. Ты вот что, подожди-ка меня здесь. Я вернусь быстро, буквально через пару минут, – и не успел Митлз возразить, как Андрей, завернув за угол, пропал…
   Еще в позапрошлом году он обнаружил на северном склоне, так называемого, Сионского холма, заросшем кустами бузины и высокой густой крапивой, недалеко друг от друга два подземных хода. Один ход, скорее всего, ведущий в Ефремову башню, на полпути был полностью засыпан битым кирпичом и землей. Второй выводил в ров, окружающий подземную церковь Константина и Елены.
   Андрей хорошо знал названия всех башен и построек в Новоиерусалимском монастыре из рассказов своей покойной бабушки Елизаветы Андреевны. Бабушка верила в Бога. И очень хотела, чтобы Андрюшенька тоже верил.
   Пока Андрей не начал ходить в школу, Елизавета Андреевна летом, когда они жили на даче, чуть ли не каждую неделю возила единственного внука в деревню Рубцово, в одну из немногих в районе действующих церквей, где мальчику приходилось отстаивать всенощную и причащаться. Вечерами перед сном бабушка следила, чтобы он обязательно, не меньше трех раз крестился, читала ему библию и евангелие, рассказывала о святых мучениках, о Новоиерусалимском монастыре и связанных с ним историях. Она часто приводила его к монастырю и гуляла с Андреем внутри и вокруг него, в Гефсиманском саду, у скита патриарха Никона, непременно набирала в бидончик воды из святого источника и молилась, молилась, молилась.
   Верующим Андрей так и не стал. Возможно только из-за того, что его к этому так усердно приучали. Но зато хорошо запомнил бабушкины истории и навсегда полюбил истринские места: монастырь, речку, называемую Йордань, древний полуразрушенный скит на ее берегу…
   О найденном подземном ходе Андрей рассказал Шурику. Чтобы не наткнуться на рабочих и реставраторов, они стали приходить сюда почти каждые субботу и воскресенье, когда у тех были выходные. Ребята гуляли по недоступным для других местам, фотографировались на самом верху Воскресенского собора, взорванного немцами при отступлении в сорок первом. Теперь здесь уже была восстановлена большая глава, увенчанная огромным золотым крестом. Они любовались с верхотуры неповторимой красотой Истры и ее окрестностей, а затем спускались в подвалы собора, надеясь обнаружить еще какой-нибудь потайной ход или дверь, за которой могло оказаться что-нибудь ценное.
   Они, конечно, ничего не нашли, если не считать пустого тайника. Его Андрей обнаружил случайно, когда в одном из самых низких мест собора пытался отковырнуть со стены изразец с изображением летящей птицы, напоминающей голубя. Соседний с изразцом камень вдруг провернулся на своей оси, и рука Андрея почти по локоть оказалась в образовавшейся нише.
   После столь долгих поисков было вдвойне обидно, что тайник оказался пуст. К тому же о заостренный штырек, торчащий сбоку в стене ниши, Андрей довольно сильно поранил большой палец. Ни он, ни Шурик никогда ничего в тайнике не прятали, да собственно и прятать-то было нечего, и вот теперь Андрею пришло на ум, что настало время использовать его по назначению.
   Он остановился перед знакомым изразцом, опустился на колени и достал из кармана зажигалку. Все время: и пока Митлз выводил его из музея, и на улице, и в соборе он чувствовал, что сжимает в правом кулаке что-то теплое. Разжал он пальцы только теперь и при свете зажигалки увидел на ладони маленькую, потемневшую от времени металлическую иконку.
   Андрей подумал, что она, скорее всего, была центральной частью складня, так как внизу с боков иконки сохранилось по согнутой петельке. Он видел складни в музее. Большинство из них – золотые или серебряные сохранились довольно неплохо. На этой иконке выпуклые части почти совсем стерлись. К тому же сверху на ней, вместо обычного креста была взмахнувшая крыльями маленькая птица зеленоватого цвета, которая словно вцепилась в иконку короткими лапками, на которых вместо когтей были четко различимые человеческие пальцы.
   Андрей не мог понять, как диковинная иконка очутилась у него в руке. Ему казалось, что в музее, после ослепившей его вспышки, он выронил проволоку и, конечно, ничего из витрины не вытащил. Но сейчас он и видел, и чувствовал тяжесть иконки.
   Зажигалка нагрелась, и Андрей погасил ее. И тут же вспомнил отрывок еще одного сна, виденного сегодня ночью. Будто он очень медленно ведет под руку свою, уже лет пять как умершую бабушку Лизу. Подводит ее к воротам монастыря, что под Надвратной церковью, в которые они собираются войти. Но неожиданно у бабушки подкашиваются ноги, и она, молча и также медленно, глядя прямо перед собой, падает, а он пытается удержать ее и не может.
   – Приснится же, – прошептал Андрей и вдруг увидел, что летящая птица на иконке ни что иное, как уменьшенная копия голубя на изразце подвальной стены, и что и иконка, и изразец излучают одинаковый зеленоватый фосфорический свет.

2 июля 1977 года. Пляж «Детский»

   Шурик сидел на траве, прислонясь спиной к черному чугунному стволу старинной пушки – одной из шести, установленных на импровизированных лафетах почти напротив входа в Новоиерусалимский монастырь и обращенных жерлами, забитыми всяким мусором, в сторону города.
   Сколько Шурик себя помнил, он никогда не отказывался принять участие в задумываемых Андреем мероприятиях: была ли это поездка в деревню Полевшина, чтобы забраться на самый верх тамошней разрушенной церкви, был ли это ночной поход на садовые участки за клубникой или вылазка во двор истринских городских бань, чтобы, рискуя быть замеченными сторожем-истопником, провести несколько секунд, прильнув к приоткрытому окошку в раздевалку женского отделения.
   Обычно им везло, и если они даже и бывали замечены на тех же огородах, то Андрей всегда находил самый верный ход для отступления. Сегодня Шурик, хотя и немного жалел, что не отправился в музей вместо Митлза, но в то же время и говорил себе, что поступил вполне разумно. Не сунуться головой в петлю, а остаться охранять велосипеды, которые лежали тут же, рядом с пушками, было мудрее, чем втягиваться в криминал.
   Он любил брата, который был старше его на полтора года. При Андрее, и с его одобрения, он год назад впервые выпил стакан красного вина. От него же еще в двенадцать лет получил по губам, когда попытался с шиком закурить сигарету.
   Правда, этим летом, при первой встрече с братом, Шурик был слегка разочарован. Ему казалось, что закончивший школу Андрей, должен стать как-то взрослее, мужественнее. А у того, вроде бы, все еще продолжало детство в заднице играть. «Пора бы уже с девчонками гулять, а не на велосипедах по Истре раскатывать», – думал Шурик.
   Сам он был симпатичным парнем, с утонченными чертами лица, всегда аккуратно причесанный и одетый. Но очень переживал из-за своего невысокого роста – был самый маленький в классе, и всегда думал, что только из-за этого на него не обращают внимания девушки.
   Больше половины его одноклассников еще в прошлом году хвастались своими любовными похождениями. Шурик, конечно, понимал, что многие эти рассказы всего лишь байки, но все равно слушал ребят с завистью и считал, что и ему давно пора, если не завести себе постоянную девушку, то хотя бы стать мужчиной.
   – Здорово, чувак! – услышал Шурик знакомый голос и, обернувшись, увидел улыбающегося Геру Солдатова, своего друга, который в Москве жил совсем недалеко от него – на Коровинском шоссе – и все летние каникулы тоже проводил в Истре у родственников.
   «Ни дня без бутылки „красного“», – гласил девиз Геры – очень худого, с пышным чубом и жидковатыми усиками парня, которому Андрей дал прозвище Зольдат фашистской армии или просто Зольдат. Шурик мог поспорить, что и сейчас в одном из карманов не совсем чистого синего школьного костюма Геры обязательно спрятана бутылка.
   – Это мне твоя маман доложила, что ты с Монахом и Митлзом сюда отправился, – сообщил Гера, пожимая Шурику руку и присаживаясь на ствол соседней пушки.
   – О! А вон и они – легки на помине, – он кивнул на показавшихся из-за угловой башни парней.
   – Эй, вы, чувачки, сколько можно вас ожидать? Хотите, чтобы эта краска закипела? – крикнул он им издалека, доставая из-под полы пиджака и в самом деле припрятанную там нераспечатанную бутылку с длинным горлышком.
   – Что за отраву ты нам предлагаешь, Зольдат? – спросил Митлз, подходя и здороваясь с Герой за руку. – Неужто «Кавказиком» в стекляшке отоварился?
   – Ну, а где же еще? И чем же еще там есть смысл отовариваться? – расплылся в улыбке Гера.
   – Андрюха, как прошла операция? – спросил Шурик брата, который озабоченно облизывал окровавленный большой палец.
   – Никак.
   – Представляешь, Шурик, эти музейные крысы додумались к витрине ток подключить! – вновь завозмущался Митлз.
   – При чем здесь ток? – удивился Шурик.
   – При том! Монаха у витрины знаешь, как долбануло? Не дай бог! Говорит, чуть не ослеп! Я его еле-еле…
   – Врет он все, – перебил Андрей, поднимая с земли велосипед. – Поехали, мужики, на «Детский». Там за рекой, говорят, поле морковное есть – будет, чем закусывать. Зольдат, садись ко мне на багажник. Но обратно, чур, ты повезешь…
* * *
   Андрей и Шурик называли пляж «Детским» в память о том, что родители приводили их, еще маленьких купаться только сюда. Недалеко от пляжа был стадион, куда по традиции раз в году приезжали ветераны московского «Спартака» на матч с местной футбольной командой. Когда Истра разливалась во время весеннего паводка, под водой оказывались и футбольное поле и близлежащие по обоим берегам поля.
   Сейчас река обмелела и на «Детском» ее легко можно было перейти вброд, что и сделали Шурик с Митлзом. Вернулись они с огромными пучками моркови. Сама морковь была еще не очень большая, зато на вкус довольно сладкая. Ею, хорошенько вымытой в реке, закусывали вино, которое пили из горлышка. Потом купались, загорали, играли в карты, снова купались.
   Стоило бы сбегать или съездить на велосипеде еще за одной бутылкой, но ребят, разморенных на солнце, одолела лень, и они вяло спорили, кто же станет гонцом в магазин. Андрей заявлял, что ему, мол, по возрасту не положено – как никак самый старший из всех, месяц назад семнадцать стукнуло. Гера говорил, что с него уже достаточно бегать – он брал первую. Шурик же и Митлз оправдывались тем, что они обеспечивали закуску, то есть добывали морковь. Оставалось ждать появления кого-нибудь из знакомых, чтобы того в магазин и отправить.
   Но никто из дружков не появлялся, зато, когда ребята уже начали одеваться, на пляж пришли три девушки, с виду – их ровесницы. Взглянув на ту, у которой волнистые каштанового цвета волосы доставали, чуть ли не до талии, Андрей решил, что необходимо искупаться еще разок. И все время, пока он купался, а потом обсыхал на берегу, что-то заставляло его снова и снова смотреть на эту девушку. В ней была какая-то изюминка, пленившая Андрея, какие-то неповторимые черточки в ее слегка удлиненном лице, тонких губах, глазах с поволокой, чуть сутулой фигуре.
   Шурик, Митлз и Гера, давно уже собравшиеся покинуть пляж, чуть ли не силком стали напяливать на него одежду, но тут произошло нечто занимательное. Понравившаяся Андрею девушка тоже, по-видимому, собралась уходить с реки. Стоя недалеко от ребят, к ним спиной, она долго вытирала волосы большим махровым полотенцем, наклоняя голову то влево, то вправо. Потом этим полотенцем обернулась, и, сняв купальник, начала его выжимать.
   Каким-то чутьем Андрей предугадал, что произойдет дальше: полотенце вдруг развязалось, почти совсем свалилось с плеч, и ребята увидели обнаженную стройную девичью фигурку. Невольная «стриптизерша», ойкнув, попыталась запахнуться, но неудачно, и только со второго раза, совсем уж смутившись, смогла прикрыть свое тело.
   – Браво, русалочка! – крикнул Митлз и захлопал в ладоши. И засмеялся, а за ним засмеялись и Зольдат с Шуриком. И обе ее подружки, одна из которых держала в руках фотоаппарат, да и сама «русалочка» засмеялись весело. И только Андрей неожиданно для себя покраснел.

2 июля 1977 года. Танцплощадка

   Весь оставшийся день у Андрея было возбужденно-приподнятое настроение. Он постоянно вспоминал ту девушку: ее глаза, волосы, то, как она засмущалась, прикрывая наготу, а потом засмеялась. Ему хотелось немедленно бежать на ее поиски, а еще лучше – ехать на велосипеде и желательно с самой большой скоростью. Но рядом были неотвязные Митлз, Шурик и Зольдат, с которыми пришлось распить еще одну бутылку красного, потом идти в кинотеатр на двухсерийный индийский фильм «Бобби», потом допоздна играть в карты.
   Только около десяти вечера, получив очередного «козла», Андрей отложил карты и сказал, что отправляется спать. Друзья его не поняли. Обычно Андрей держался дольше всех, а над теми, кто «ломался», всегда подшучивал, вынуждая как можно дольше поддерживать компанию. Но теперь на посыпавшиеся протесты, он только отмахнулся.
   А сам, как только вышел из терраски на улицу, бросился бежать в сторону Истринского Дома Культуры, рядом с которым на летней танцплощадке вот уже больше часа играла музыка.
   Присоединяться к танцующим Андрей пока не собирался. Высматривая через брусья ограды интересующую его девушку, он пошел вокруг танцплощадки. Музыканты как раз исполняли популярную «Гоп хэй гоп», переделанную на русский язык.
   Некоторые пары, пожалевшие рубль за вход, оттанцовывали тут же, под тополями, другие, никого не стесняясь, целовались. Один разгоряченный мужчина в белой рубашке, расстегнутой на объемистом животе, оттолкнул оказавшегося на пути Андрея и, кряхтя, начал забираться на высокую ограду. На самом верху ее он присел, держась руками за брусья, балансируя и, видимо, не решаясь, куда все-таки прыгнуть, но подбадриваемый криками, рухнул-таки вперед. И тут же был подхвачен под руки дружинниками.
   Песня закончилась под свист и аплодисменты, когда Андрей вернулся туда, откуда начал обход. И именно на этом месте он увидел ту самую «русалочку». Рядом с ней были запомнившиеся ему по пляжу подружки и еще двое парней. Андрей знал, прозвище одного из них – рыжеволосого – Тереха. Второго – высокого с короткой стрижкой видел впервые.
   Парни тут же перемахнули через ограду и, скрываясь, от бросившихся их ловить дружинников, смешались в толпе танцующих. Девушки остались на месте. Все трое закурили. Андрей бочком приблизился к ним, делая вид, что очень интересуется происходящим на танцплощадке. Из подслушанного краем уха разговора он узнал, что «русалочку» зовут Таня, а ту, что на пляже была с фотоаппаратом – Ирина.
   Не успели девушки докурить сигареты, как вернулись покинувшие их парни и, вручив Тане и девушке, чье имя Андрей пока не знал, по одной контрамарке, снова перемахнули через ограду. Андрей слегка позавидовал, как безбоязненно они это сделали. Нет, конечно, он и сам мог бы преодолеть этот забор, и может быть быстрее и ловчее их, но Андрей не хотел даже представить себе, какого бы стыда натерпелся, попадись дружинникам.
   – Ладно, дорогие мои, идите. Один танец я как-нибудь пропущу, – услышал Андрей голос Ирины. – Но, Оленька, обязательно передай своему Петлюре, чтобы он мне лично контрамарку принес. А то обижусь.
   Выбросив окурки, Таня с Ольгой направились на танцплощадку. Андрей проводил их взглядом, не зная, что лучше: быстренько сбегать к кассам и купить билет, рискнуть и перелезть через ограду или остаться на месте, благо танцы вскоре должны были закончиться.
   Тут он понял, что оставшаяся одна Ирина, пристально на него смотрит. Андрею стало жутко неловко, словно прилежному школьнику, впервые попавшемуся на списывании, и он сказал про себя спасибо темноте, благодаря которой нельзя было заметить, как он во второй раз за сегодняшний день покраснел.
   Девушка вдруг улыбнулась ему и заговорщически подмигнув, показала глазами на забор, мол: «Чего растерялся? Давай, лезь!»
   Непонятно, с какой стати, но Андрею нестерпимо захотелось ей подчиниться. Он согласно кивнул и ухватился за толстые брусья ограды…
   Произошло то, чего он так боялся несколько минут назад – мужчина с красной повязкой на руке схватил его сзади за шею и, наклоняя вперед, расталкивая танцующих, повел на выход.
   – Чтобы на глаза мне больше не показывался! – сказал дружинник, отвесив Андрею напоследок крепкого пинка.
   Музыканты исполнили «Иволгу», потом «Я готов целовать песок…», потом «Клен». Медленный танец сменял быстрый. Андрей стоял в темноте парка, подпирая спиной старый тополь и с завистью смотрел на людей за оградой. Среди них была Таня, и любой мог пригласить ее на танец, положить руки ей на талию и почувствовать прикосновение ее рук, говорить с ней, может быть даже обнять…
   Андрей понимал, что влюбляется. Да что там влюбляется – уже влюбился!
   Наконец музыканты взяли последний аккорд и попрощались со всеми до завтрашнего вечера. Среди валившей с танцплощадки толпы Андрей легко различил идущих парами Ольгу в обнимку с Петлюрой – так, кажется, называла его Ирина, и Таню с Терехой, руку которого она то и дело сбрасывала со своего плеча. Самой Ирины рядом видно не было.
   Андрей вспомнил, как в прошлом году этот самый Тереха вместе с тремя своими дружками у входа в кинотеатр обступили его и Шурика и потребовали деньги. Денег у них уже не осталось – потратили на билеты, зато в кармане у Андрея был нож «Белка». Он не успел опомниться, как, каким-то образом, нож, уже раскрытый, очутился в руках у Терехи.
   Андрей крикнул: «Верни нож!», но лезвие угрожающе уперлось ему в живот. Что тут было поделать? Пришлось терпеть, пока Терехины дружки шарили по его и Шурика карманам. А потом строить планы мщения, которым так и не удалось осуществиться…
   «Почему же именно с этим ублюдком идет сейчас Таня!» – возмущался про себя Андрей. Он в некотором отдалении шел за двумя парочками сначала через темный парк, потом по освещенным фонарями улицам Истры. В парке, уверенный, что его не заметят, он приближался к ним так близко, что даже уловил суть некоторых рассказанных Петлюрой анекдотов, на которые Тереха реагировал громким ржанием. Фонари горели через каждые пятьдесят метров, и Андрей был вынужден увеличить расстояние с преследуемыми.
   Он видел, как Петлюра с Ольгой то и дело останавливались и целовались. Таня со своим кавалером, уйдя вперед, тоже останавливались, и тоже, вроде бы, целовались, но Андрею хотелось верить, что они просто поджидают отставших.
   Они приближались к северной окраине города. Эту часть Истры со старыми аккуратными деревянными домиками, окруженными яблонями и вишнями, Андрей любил больше всего. Его и Шурика дача находилась ближе к центру, недалеко от кинотеатра, где все-таки было шумновато. Здесь же, на прибранных, всегда малолюдных улочках тишину нарушали лишь облаивающие прохожих собаки.
   На одном из перекрестков парочки разошлись. Продолжать слежку только за Таней и Терехой стало проще. Благодаря кроссовкам, которые по окончании школы Андрею подарила мать, он, ступая мягко и бесшумно, сократил с ними расстояние метров до десяти. Он понимал, что шпионить вот так не очень хорошо, и в тоже время испытывал от этого своеобразное удовольствие.
   Несколько раз Тереха останавливался, рывком прижимал к себе Таню и целовал ее в губы. Она почти сразу отстранялась и, отпихнув его, вытирала рот ладонью.
   «Эх, надавать бы этому губастому приставале по роже!» – думал Андрей, и каждый раз, когда тот оглядывался, успевал вовремя нырнуть за дерево или присесть за растущие вдоль дороги кусты.
   «Но не буду ли я выглядеть, как ненормальный Дон Кихот? – спрашивал Андрей себя. – Уж хоть бы чуть поактивнее она ему сопротивлялась!»
   Но он хорошо видел, что Таня, пусть ненадолго, но все же позволяет себя целовать. Ее поведение очень задевало Андрея. Он злился и в тоже время чувствовал в себе усиливающееся желание оказаться на месте ее провожатого. Идти рядом с Таней, вот также прижимать ее к себе, целовать…
   Не успел Андрей сообразить, что улица Песчаная, на которую они в очередной раз свернули, самая крайняя в этой части города, что сразу за ней начинается лес, и, значит, Таня должна жить в одном из ближайших домов, как чуть ли не наткнулся на вновь остановившуюся и целующуюся парочку.
   На этот раз поцелуй затянулся. Андрей, понимая, что в любую секунду, или он, или она могут его заметить, прижался к забору и стал тихонько пятиться назад. Недалеко оказалась калитка, которая была не заперта и даже не скрипнула, когда Андрей в нее юркнул.
   Во дворе, кажется, не охраняемом собакой, среди пышных кустов сирени была врыта в землю короткая скамеечка. Андрей встал на нее и тут же спрыгнул обратно, увидев возвращающегося Тереху. Фальшиво насвистывая «Иволгу», засунув руки в карманы, тот прошел от него в каком-то метре.
   Андрей подумал, что сейчас самое время припомнить Терехе и отобранный нож, и все эти поцелуи. Он сжал кулаки, но зажегшийся в соседнем доме свет и промелькнувший в одном из окон за полупрозрачными занавесками силуэт, заставили его остановиться. Там была Таня, и ему очень захотелось еще раз, хотя бы на секунду увидеть ее лицо.
   «Надо подойти к окну и заглянуть в него. Таня не сразу погасит свет и ляжет спать. Возможно, будет пить чай или ужинать. Если повезет, я смогу через щель в занавеске любоваться ею…» Ход его мыслей прервало чье-то приглушенное бормотание. Оно исходило со стороны темного дома, во дворе которого он прятался. Можно было предположить, что там кто-то молится или произносит заклинание.
   Вместо того чтобы заглядывать в окно любимой девушки, Андрей, перешагнув через несколько грядок, засаженных то ли клубникой, то ли еще чем, подкрался к темному дому, сумев не скрипнуть ступенями, неслышно поднялся на крыльцо и вошел в приоткрытую дверь.
   Если бы следующий шаг он сделал чуть пошире, то неминуемо провалился бы в открытый люк, и, наверняка, что-нибудь себе сломал. Но, почувствовав, что коснулся пола лишь пяткой, Андрей, привыкший осторожно ходить в потемках по лабиринтам монастыря, мгновенно перенес тяжесть тела назад и сел. Внизу под ногами была лестница. Сколько раз в подвалах монастыря ему приходилось вот так же оказываться на краю неизвестно куда ведущих лестниц, и всегда Андрей, не сомневаясь, делал первый шаг. Сейчас он начал спуск вниз полусидя, для большей безопасности опираясь сзади руками на ступеньки. Ни бормотания, ни каких-либо других звуков слышно больше не было, но почему-то был уверен, что доносились они именно оттуда – снизу.
   Он ожидал, что с последней ступеньки ступит на землю, но под ногами оказался каменный пол, холод которого передался даже сквозь подошвы кроссовок. В полной темноте и тишине он медленно, чуть пригнувшись и выставив вперед руки, двинулся вперед. Почти сразу пальцы коснулись стены, тоже каменной и немного влажной.
   «Сыро, как в могиле», – успел подумать Андрей, прежде чем услышал глухой стон-вздох у себя за спиной. Он напружинился и, развернувшись, прислонился к стене лопатками и затылком, готовый закричать и замахать руками и ногами, если кто-то или что-то хотя бы дотронется до него. Капелька пота сползла со лба по переносице и задержалась на кончике носа, не в силах оторваться и упасть. Она набухала все больше. Андрею казалось, что звук при ее падении на пол будет ужасно громким, и он боялся смахнуть ее или хотя бы сдуть, уверенный, что как раз в этот момент неведомое набросится на него.
   Стон повторился. Теперь уже слева и как будто за углом, и, не прерываясь, перешел в гулкое бормотание. Андрей стоял и слушал. Он уже не хотел ничего выяснять, но лишь мечтал поскорее очутиться снова на улице, а еще лучше – у себя дома.
   – Узри-узри-узрии! Узриии! Узрииииии! – раздалось совсем рядом. Невольно сделав два шага влево, теперь уже по земляному утрамбованному полу, Андрей нащупал угол стены, очень медленно заглянул за него и увидел, словно плавающие в воздухе на уровне плеч две растопыренные пятерни. Длинные корявые дрожащие пальцы наглаживали что-то, зеленовато-светящееся. Потом будто бы прикрыли это светящееся маленькой дверцей и, резко сжавшись в кулаки, мгновенно исчезли.
   – Девушка, ты нашла его? – раздался вдруг хрипатый старческий голос. Андрей понял, что вопрос обращен к нему, и в панике метнулся обратно, к выходу из каменного подвала, успев лишь заметить тускнеющий силуэт летящего голубя на том самом месте, где секундой назад видны были дрожащие пальцы…

Год 1657

Благоволи Господи Боже наш
Знамением страшным и силою креста твоего,
Оградитися месту сему, в славу тебе
Распятого Бога нашего,
И твоего Безначального Отца,
И Пресвятаго ти Духа:
И Ангел губительный,
И вся сопротивныя силы,
Да отступят от него…

   Человек, грубым голосом читающий молитву, был высокого роста и богатырского сложения, его густые черные волосы, низкий нахмуренный лоб и суровый взгляд заставляли думать, что это скорее какой-нибудь дремучий разбойник, но только никак не святой патриарх града Москвы и всеа Великия, и Малыя, и Белыя России Никон. Раскачивая золотое, в драгоценных каменьях кадило, он кропил освященной водой место престола, где должен был быть водружен «великий древянный» крест, и впоследствии воздвигнут Воскресенский собор.
   Год назад Роман Федорович Бобарыкин продал святейшему патриарху в вотчину Новгородского и Иверского монастырей Подмосковное село Воскресенское с окрестными деревнями и пустошами. Места эти были столь прекрасны и замечательны, что побывавший здесь тишайший Великий Государь и Великий князь Алексей Михайлович написал своему «собинному другу» Никону собственною рукою: «яко благоволи Господь Бог исперва место сие предуготовати на создание монастыря; понеже прекрасно, подобно Иерусалиму».
   Святейший же Патриарх Никон, получив царское писание, вложил его в серебряный ковчежец, чтобы оставить в вечное благословение в основании храма – града Иерусалима Нового. Не только будущий монастырь, но и окрестности, в соответствии с замыслом Никона, получили палестинские названия: холм к востоку от будущего монастыря назвали Елеоном, гору на севере – Фавор, Зиновью пустошь переименовали в деревню Капернаум, а речку Истру – в Иордан. Сам холм, где заложили Новоиерусалимский монастырь, получил название Сион, а сад вокруг него стал Гефсиманским.
   Происходило это летом 1657 года. В приготовлении к закладке каменного Воскресенского собора – копии храма Гроба Господня в Иерусалиме участвовали сотни и сотни крепостных крестьян. Они заготавливали лес, камень, глину, делали кирпичи, жгли известь. По берегам Истры вырубались вековые деревья, подсыпался и укреплялся монастырский холм, размечалось место основания храма, копались рвы под фундамент…
   И вот 18 октября 1657 года на холме Сион собралась огромная толпа. Было прохладно. Лучи осеннего солнца успели растопить утренний иней, но земля и серо-желтая трава все еще были сыроваты, отчего многие мужики и бабы зябко переминались с ноги на ногу.
   В центре толпы святейший Патриарх Никон и облаченные в роскошные черные с золотом святительские одежды священники, водружая крест в приготовленный на месте будущего престола ров, пели:
Кресту водрузившуся на земли низпаде
И отнюд потребися шатание врагов:
Прежде же отриновенный человек
В рай паки входит:
Но слава тебе единому Богу нашему,
Сице благоизволившему…

   Люди истово крестились, отбивали поклоны, шепотом повторяли молитву. Кроме жителей окрестных деревушек Софатово, Котельниково, Макрушино, Рычково, было здесь много людей пришлых из дальних вотчин с Валдая, с Украины, с Белоруссии, со всей России. Все они, подчиненные всесильной патриаршей власти, были вынуждены на неведомо какое время покинуть свои семьи, дома, хозяйства. Всем им предстояло строить уже третий, после Иверского и Новгородского, самый большой и величественный, по замыслу патриарху, монастырь.
   И хотя дело это было богоугодное и каждому за труды его обещалось вечное на небесах блаженство, не все глядели с почтением и благоговением на уже вкопанный в землю восьмиконечный деревянный крест с вырезанными на нем именами государя Всероссийского Алексея Михайловича и Святейшего патриарха Никона. Были и такие, кто наблюдал за происходившим и равнодушно, и непримиримо-сурово, и даже злобно.
   Но если бы вдруг поющий молитву патриарх обратил взор свой с небес на окружающих его людей, то наверняка встретился бы с одним, горящим откровенной ненавистью взглядом.
   Так смотрел сухощавый сутулый мужик лет сорока с растрепанными черно-седыми волосами, одетый, как и большинство простых людей, в штаны из сермяги и видавший виды заячий тулуп, из-под которого виднелся ворот красной холщовой рубахи. Руки в потертых кожаных рукавицах он держал на плечах двух мальчиков лет шести-семи, стоявших перед ним.
   Звали мужика Фаддей Солодов. Мальчиков – Андрей и Егор. Почти три месяца добирались они из далеких вологодских лесов к месту нового строительства. Торопились в Новый Иерусалим, чтобы не опоздать ко дню закладки Воскресенского собора и своими глазами увидеть, как патриарх возложит краеугольный камень в его основание.
   Стоя перед водруженным крестом лицом к востоку, Никон продолжал читать молитву:
   Господи Боже Вседержителю,
   Преобразивый жезлом Моисеевым
   Честный и животворящий крест
   Возлюбленного сына твоего,
   Господа и нашего Иисуса Христа,
   Сам благослови и освяти место сие,
   Силою и действом честнаго
   И животворящего древа крестнаго,
   Еже снабди окроплением честныя
   Крове Сына Твоего в отогнание бесов
   И всякого сопротивления,
   Сохраняя место сие…
   – Не так, не так имя Божие читает! – скрипел зубами Фаддей, впиваясь железными пальцами в плечи мальчиков, – «Исус» глаголить надобно, без буквы лишней, – говорил он, почти не открывая рта, едва шевеля губами.
   Мальчики, морщась от боли, поводили плечами, оборачивались, умоляюще глядя на пышущего злобой человека, но тот еще сильнее сжимал пальцы.
   – Вперед глядите! – приказывал Фаддей Солодов. – Запоминайте антихриста Никона, врага нашего злейшего. Видите, как Ирод пальцы для крестного знамения складывает – щепотью! У, нелюдь!
* * *
   Весной 1652 года умер патриарх Иосиф, десять лет возглавлявший русскую православную церковь. Фаддей Солодов все эти годы был у него банщиком и, помимо того, печных дел мастером. Работником он считался старательным, даже примерным, но, как ни трудился, так и не накопил у корыстолюбивого патриарха маломальского богатства.
   Иосиф прославился своей скупостью, нажил тем самым себе множество недругов, и после смерти патриарха царю даже пришлось принуждать духовных отцов, чтобы те попеременно читали молитвы над гробом усопшего, а слуг его, в том числе и Фаддея, задабривать, раздав каждому по десяти рублей, чтобы не разбежались и выполнили церемонию похорон.
   Но не деньги удерживали Фаддея от исполнения давнего своего желания покинуть грязную Москву, построить часовенку где-нибудь в глуши Вологодских лесов и в молитвах и одиночестве провести там остаток своих дней. Прежде должен он был достать священного нефритового голубя, спрятанного им в патриарших хоромах.
   Про нефритового голубя, которого патриарх Иосиф принял в заклад от одного обедневшего боярина, Фаддей узнал от давней своей знакомой матушки Меланьи. По ее словам, голубь имел божественную силу, и человек, разумно эту силу использующий, мог и сам стать святым.
   Много раз пытался Фаддей украсть нефритового голубя, но смог завладеть им только после смерти патриарха. Однако, вынести голубя из покоев Иосифа ему не удалось. Сам царь Алексей Михайлович чуть не застал его за совершением этого грешного дела, когда пришел в мертвецкую. Фаддей едва успел скрыться в соседней келье и несколько часов, умирая от страха, прождал там, пока государь молился у изголовья усопшего, а после собственноручно составлял опись драгоценностей, боясь, что знатное богатство будет растащено челядью.
   Фаддей, уверенный, что сможет забрать голубя в любое более удобное время, спрятал его в печке патриаршей кельи, растапливать которую позволялось только ему. Но после похорон, по приказу царя, все кельи Иосифа были заперты, и первым, кто смог в них войти, был преемник умершего – Никон.
   Внешне Фаддей Солодов чем-то походил на своего нового хозяина. Был таким же высоким, крепким, густобровым и низколобым. И возраста они были примерно одного, только банщик-печник казался более потрепанным жизнью и каким-то уставшим.
   При первой же встрече с будущим всесильным патриархом Фаддей узнал на своей спине тяжесть его посоха. Никону не понравилось, что тот не так усердно крестится и не так низко, как другие слуги, ему кланяется. Они сразу невзлюбили друг друга, но если один был вынужден молчать и только скрипеть зубами, то другой бесцеремонно пользовался своей властью и при любом удобном случае унижал банщика, а вскоре и выгнал его прочь со двора.
   Матушка Меланья помогла Фаддею. Приютила его у такой же неопределенного возраста и невзрачной, как и она сама, старушки, у которой он с утра до вечера работал по хозяйству, а ночами молился да слушал проповеди против антихриста Никона заходящих на огонек странничков.
   Меланья частенько навещала его и безустанно напоминала о нефритовом голубе. 22 июля 1652 года Никон отправился в Успенский собор, чтобы там надеть себе на голову белую митру патриархов, а Фаддей тем временем пробрался в патриаршие хоромы. Голубь, завернутый в несколько бумаг, был на месте. Фаддей спрятал бесценную птицу за пазуху и никем не замеченный вышел на улицу, где его поджидала матушка Меланья.
   Она трижды перекрестила Фаддея маленьким раскрытым складнем, он передал ей голубя, и в этот момент произошло чудо, – и складень, и голубь вдруг засияли одинаковым ярким зелено-желтым светом. Словно солнце зажглось в руках у Меланьи. Фаддей, на некоторое время ослепленный, упал на колени, и, воздев руки к небу, стал выкрикивать на весь двор имя Господа и просить у него прощения за содеянный великий грех.
   Люди, увидевшие это, бросились к Фаддею и матушке Меланьи, кто крестясь, а кто похватав дубье, с криками: «Изыди, нечисть!» и «Бей колдунов-волкодлаков!». Меланьи тут же и след простыл – словно она в воздухе растворилась, а Фаддею досталось, да так, что если бы кто-то из набежавшей дворни не крикнул: «Батюшки, да это же банщик наш бывший, Фаддеюшка!» – глядишь и отдал бы он Богу душу.
   Так никогда и не узнал Фаддей, кто за ним ухаживал, пока многие дни оставался в беспамятстве. Когда же, наконец, пришел в себя, первым человеком, которого увидел, была та, из-за которой чуть не лишился он жизни. Говорить Меланья ему не позволила, да и не набрался еще он сил для долгих разговоров. Старушка же поднесла к его губам маленькую черную бутылочку и дала сделать один лишь глоток, отчего Фаддей словно уснул, но хорошо запомнил, что сказала ему Меланья, и уяснил для себя, что обязательно должен все ее веления исполнить.
   А наказала она ему отправиться той же ночью на розыски столетнего монаха Капитона, поселившегося где-то на берегу речки Клязьмы, протекающей в глуши Владимирских лесов, и остаться у него жить до тех пор, пока не придет от нее весточка. И как ни слаб еще был Фаддей, все же поднялся он с лавки и, еле волоча ноги, ушел со двора, прихватив с собой лишь черную бутылочку, оставленную матушкой Меланьей.
* * *
   В общине монаха Капитона Фаддей Солодов прожил почти пять лет, пока не дождался, наконец, обещанной весточки от матушки Меланьи. Посланцем от нее прибыл Гурий Силкин – маленький вертлявый мужичонка с порванными ноздрями, с козлиной бородкой и жиденькими волосенками на голове, которую то и дело торопливо почесывал. Был он раза в два моложе Фаддея, однако вел себя с ним и говорил так, словно боярин с холопом.
   А сказал Силкин вот что: «Велит, мол, матушка Меланья Фаддею, не медля ни одного дня, отправляться в подмосковное село Воскресенское, где антихрист и их первый враг Никон собирается строить новый монастырь с огромным собором посередине, называя свое будущее детище „центром всего христианского мира“. Фаддею же, как печных дел мастеру, следует наняться там работать каменщиком и, строя монастырь с самого его основания, выложить кирпичи так, чтобы при повороте всего-навсего одного из них – краеугольного, весь собор рассыпался бы, как детский песочный куличик. Пускай, мол, собор будет возведен, но пускай и рухнет в день, когда состоится в нем первая церковная служба, и пускай погибнут под его обломками все отступники от старой веры, и это станет им всем справедливым возмездием, а для истинных древнеправославных христиан знамением Божиим».
   Чтобы не засомневался Фаддей в словах посланца, и чтобы хватило у него веры и сил для осуществления столь великого замысла, Гурий Силкин вручил ему волшебного нефритового голубя и складень, который однажды довелось ему увидеть в руках матушки Меланьи. Силкин сказал, что нефритового голубя Фаддею следует укрепить на камне краеугольном, и сделать для камня и голубя специальный тайничок, открыть который можно будет только складнем-ключом. После чего складень нужно отдать ему – Гурию Силкину, а сам Фаддей должен остаться строить монастырь. Так, мол, велела матушка Меланья, а всех кто ее слушается, ждет на небесах благодать Божия.
* * *
   Общину монаха Капитона Фаддей покидал без сожаления – очень уж суровую аскетичную жизнь вели его братья по вере. Вместе с ним отправились и два мальчика Егор и Андрейка, которые должны были стать его помощниками.
   В село Воскресенское они пришли накануне назначенного дня закладки Воскресенского собора. И вот теперь, как и многие сотни людей, внимали проповеди патриарха.
   Меж тем, тот, кого так ненавидел Солодов, подошел ко рву, вырытому для закладки камня в основание будущего собора. Камень лежал на столе, и Никон, не переставая кропить его святой водой, читал:
Господе Иисусе Христа Сыне
Бога живаго: истинный Боже,
Сияние и образ безначального отца,
И животе вечный, краеугольный сый камень
От пречистыя горы без рук
Мужескаго семени отсеченныя,
И непозыблемое своея церкве основание:
Иже излиянием честныя твоея крове свою
Храма основал еси, смертию же воздвигл,
Воскресением совершил,
Вознесением благословил,
Сошествием же святаго твоего Духа
Освятил и разширил ю еси:
Тебе ныне смиренно молим…

3 июля 1977 года. Знакомство

   У Андрея никогда не было от брата секретов. Но сейчас, кроме Шурика, посвящать в свои тайны, допустим, Митлза или кого-нибудь еще ему не хотелось. Митлз же, как назло, все воскресенье не отходил от них ни на шаг. С утра они втроем поехали на автобусе за грибами в Лисавино. Набрали большую корзину – в основном сыроежек, лисичек, но были и подберезовики и парочка белых. После обеда ходили на речку купаться. И лишь вечером, когда уже начало темнеть, проводили Митлза до станции и посадили на московскую электричку.
   На обратном пути Андрей наконец-то рассказал Шурику во всех подробностях о своем ночном приключении: как встретил на танцплощадке девушку с пляжа, с самым красивым именем в мире – Таня, как, изводясь от ревности, шел за ней через всю Истру, как очутился в подвале незнакомого дома и здорово там перетрусил, увидев в темноте тускнеющий силуэт летящего голубя – точно такого же, что за несколько часов до этого, видел в монастыре на изразце известного им тайника и на иконке, которую он непонятно каким образом все-таки сумел вытащить из витрины в музее.
   Андрею казалось, что брат будет заинтригован этими странными совпадениями, однако Шурик лишь высказал сожаление, что он спрятал иконку в тайнике, а не показал ему. Все остальные расспросы младшего брата были исключительно про танцплощадку: какая там обстановка, много ли приходит шпаны, как сложно закадрить какую-нибудь девчонку.
   – Да что ты ко мне пристал? – не выдержал, в конце концов, Андрей. – Если хочешь, пойдем сейчас со мной. Танцы уже начались. Сам все увидишь и кого хочешь закадришь.
   – Пойдем. Только… – Шурик слегка замялся. – Мне переодеться надо.
   – А смысл? Кто там на тебя смотреть будет?
   – Нет, Андрюха, я так не могу. Я в этой рубашке сегодня за грибами ходил, а теперь – на танцы?
   – О, Господи! Пока ты переодеваться будешь, десять раз все закончится!
   – Да я быстро. Шесть секунд! – взмолился Шурик. – Ну, я тебя прошу!
   – Ладно, – смилостивился Андрей. – Только ни секундой дольше.
* * *
   Они подошли к танцплощадке, когда музыканты объявили десятиминутный перерыв. Помятуя вчерашний неудачный опыт перелезания через ограду, Андрей решил купить билеты. Но у самых касс, увидел Таню. Вместе с Ириной и маленького роста очень серьезной с виду девушкой она быстро прошла мимо в сторону обрыва по над рекой.
   – Это Таня, справа от нее Ирина, а коротышку я в первый раз вижу, – указал Андрей на девушек.
   Они медленно пошли за ними. Сначала по дорожке, потом, прячась за кустами, пока не приблизились к обрыву. Оставаясь незамеченными, Андрей и Шурик подкрались совсем близко к девушкам, курившим сигареты.
   – Слушай, Шурик, – зашептал Андрей, – если Таня останется одна, я постараюсь с ней познакомиться. Ты тогда свали куда-нибудь. А то у меня смелости не хватит к ней подойти, если еще кто-то будет рядом торчать.
   – Все понял, – тихо сказал Шурик. Он не отрывал руку от горла, прикрывая белоснежный воротничок рубашки, надетой под темно-синий джемпер. За эту рубашку Андрей не преминул пару раз назвать его пижоном и еще сказал, что в темноте она, как фонарик светиться будет, а «демаск» им вовсе ни к чему.
   – Этот Теря губастый задрючил меня вчера, – услышали они голос Тани.
   – Но ведь не вздрючил? – спросила Ирина.
   – Еще чего не хватало! Чтобы потом по всей Истре трепотня его пошла! Просто обслюнявил всю, пока домой провожал.
   – Ох, Танюшка, посмотри лучше на мои губки, – сказала Ирина томно. – Знаешь, какие они сладенькие!
   Сквозь ветки кустов ребята увидели, как Ирина, щелчком отбросив сигарету, неожиданно обхватила ладонями Танины щеки и прильнула губами к ее губам. Андрей непроизвольно подался вперед, но Шурик крепко ухватил его за плечо, не пуская. Таня же, замотав головой и уперевшись руками подружке в грудь, отпихнула ее от себя.
   – Ты совсем что ли свихнулась! – крикнула она. Вытерев рот ладонью, точно также, как вытирала вчера после поцелуев Терехи, и выразительно крутанув пальцем у виска, Таня быстрым шагом направилась к танцплощадке. Андрей, подмигнул брату, бесшумно отступил назад и скрылся в темноте.
   Шурик с места не двинулся.
   – Вот дура-то, – услышал он голос Ирины.
   – И в самом деле дура, – сказала молчавшая до этого девушка. – Ее целуют, а она еще выпендривается. Ставит из себя невесть что.
   – А что, Коротышка, ты бы хотела со мной поцеловаться? – удивилась Ирина.
   – Попробовать можно, – ответила девушка.
   Тогда Ирина обняла маленькую подружку за талию и притянула к себе. Та запрокинула голову, и Ирина, склонившись над ней, широко раскрытым ртом, накрыла ее губы.
   Внутри Шурика родилось незнакомое щемящее чувство. Ему очень захотелось одновременно оказаться на месте каждой из них. Чтобы вот также целовать самому, и чтобы также целовали его. Он завидовал им обеим и очень хотел наблюдать за девушками как можно дольше.
   Тут он увидел, как рука Коротышки скользнула в задний карман джинсов подружки и потом отбросила какой-то предмет через куст прямо к его ногам. Шурик не пошевелился и даже не посмотрел, что там упало. Он не хотел пропускать ни мгновения никогда ранее не виданного зрелища. Когда же девушки отстранились друг от друга, и Ирина сказала жеманно: «Если тебе понравилось, можем продолжить», а Коротышка согласно кивнула, Шурик и вовсе забыл про все на свете, горя лишь желанием присутствовать при этом продолжении.
   Девушки поцеловались еще раз и, обнявши друг друга за талии, пошли по тропинке в темную глубину парка. Он подождал немного и хотел, было последовать за ними, но вдруг Ирина остановилась и обернулась. Она не вертела головой по сторонам, но пристально вглядывалась именно в куст, за которым он прятался.
   Шурику почудилось, что она его видит. Он застыл и даже перестал дышать. В то же время ему мучительно захотелось выйти из укрытия, подойти к Ирине и ее подружке, признаться, что подглядывал за ними и просить за это прощения. Но он нашел силы даже не шелохнуться, а Ирина, как ему показалось, усмехнувшись, отвернулась.
   «Ну не должна она была меня заметить, не должна! Темно здесь. А она ведь не кошка, чтобы ночью видеть», – думал Шурик. Он долго не двигался с места. Потом опомнился. Побежал по тропинке, по которой ушли девушки, до ее пересечения с освещенной аллеей и не увидел их там. На следующей аллее Ирины и Коротышки тоже не было. Раздосадованный, он побежал дальше до Самолета – памятника Отечественной войны, потом обратно, мимо детского городка с каруселями, качелями и маленькими деревянными домиками. На выходе из парка наткнулся на трех пьяных мужиков. Один схватил его за плечо и потребовал закурить. Шурик, не говоря ни слова, вывернулся и побежал назад.
   Он вернулся к танцплощадке, обошел ее два раза, но так и не увидел среди танцующих ни брата, ни девушек, которых искал. Обкусывая ногти на руках, Шурик побрел к обрыву, к кустам, за которыми недавно прятался вместе с Андреем.
   «Интересно, что за вещицу бросила Коротышка? – размышлял он. – Она вытащила ее из кармана подружки, когда та ее целовала. Другими словами – украла! Что же такое там может быть?»
   На месте его недавнего укрытия было темно. Это, конечно, хорошо для маскировки, но только не для поисков. Ладно бы хоть спички были. Андрей всегда носил с собой зажигалку, а Шурик, сколько себе ни напоминал, постоянно забывал положить в карман спичечный коробок.
   Он долго там топтался, всматриваясь под ноги, пока не наступил на какой-то твердый предмет. Подняв его и выйдя из кустов на свет он увидел, что держит в руках довольно толстый бумажник. Шурик открыл его, и вместе с цветной фотографией улыбающейся Ирины, позирующей в купальном костюме на краю бассейна с голубой водой, в руках у него оказалась пачка десятирублевых купюр…
* * *
   Андрей мчался по пустынным истринским улицам. Он должен был успеть и знал, что успеет опередить Таню и встретить ее при подходе к дому. Только бы кто-нибудь другой не встретил ее! Тогда ничто не помешает ему подойти к ней и заговорить, и познакомиться.
   Как и вчера ночью он следил за Таней от самой танцплощадки. Она возвращалась домой с Ольгой, которую повстречала у дома Культуры и – к большой радости Андрея – кавалеров с ними не было. Ольга жила на два квартала ближе Тани и, значит, если она не вздумает сначала проводить подружку домой, то на несколько минут его русалочка должна остаться одна.
   Андрей бежал и молил бога, чтобы так и случилось. Он сделал приличный крюк, и, оказавшись на улице, где надеялся встретить Таню, перешел на шаг. Он еле успел отдышаться, когда увидел ее. Глядя себе под ноги, чуть сутулясь, обхватив себя руками за плечи, будто озябнув, девушка шла ему навстречу.
   – Извините, – сказал Андрей, когда между ними осталось шагов пять. Таня, вздрогнув от неожиданности, остановилась. – Вы не подскажете, который час?
   – Двадцать минут двенадцатого, – ответила она, посмотрев на часы. Андрей понял, что Таня немного испугана.
   – А вы далеко живете? Разрешите, я вас провожу? – он постарался придать голосу самую нежную интонацию.
   – Проводите.
   Они пошли рядом. Они познакомились. Их локти иногда соприкасались. Они подошли к Таниному дому. Андрей попросил ее не уходить, погулять еще немного, и она согласилась!
   Андрей ликовал. Он говорил без умолку. Он рассказывал Тане про себя и про своих друзей разные смешные истории. Она смеялась, а он наслаждался смехом возлюбленной!
   Июльское звездное небо висело на ними, и Андрей говорил, что хотел бы взмыть в это небо и улететь к этим звездам, а Таня говорила, что с удовольствием улетела бы с ним вместе…

4 июля 1977 года. Ирина

   Ирина проснулась в прекрасном настроении. Сегодня ночью она наконец-то открыла счет. Катька-Коротышка конечно неумеха. Вела себя скованно, стеснялась, по первому-то разу, боялась, что в домик на детском городке, куда они забрались, кто-нибудь вдруг заглянет. И все же они, как любила говорить Ирина – «чик-чирикнулись».
   Коротышке даже понравилось. Сказала, что с удовольствием бы все повторила. Можно будет и повторить. Ирина сладко потянулась. Оказывается и в Истре жить можно совсем не скучно. Даже интересно.
   Мать сняла здесь комнату на все лето, чтобы Ирина после выпускных экзаменов могла спокойно готовиться к поступлению в полиграфический техникум. Она мечтала, чтобы единственная дочь получила специальность фототехника и потом работала где-нибудь в фотосалоне или ателье. Ирина не возражала против поступления в техникум и даже могла позубрить химию, тем более что фотографировать ей нравилось. Но два с лишним месяца прозябать в каком-то подмосковном городишке, было не в ее натуре.
   – Какая же может быть дача в городе? – возмущалась она, узнав о решении матери. – Где тишина? Где свежий воздух? Где солнце?
   Но мать, памятуя прошлогоднюю скандальную историю в спортивном лагере, когда всем стали известны похождения дочери, и слышать ничего не хотела.
   – Если чем-то недовольна и будешь еще выступать, то ни копейки денег не получишь. И вообще – отправишься к тетке в деревню учиться коров доить! – пригрозила она.
   Деревня была где-то под Смоленском, и Ирина посчитала, что жить в шестидесяти километрах от Москвы все же лучше. Тем более, знала Ирина, что мать будет приезжать к ней не чаще двух раз в неделю, а, может, и реже: каждая ночь, проведенная с клиентом, приносила той от пятидесяти рублей до сотни, а терять денежки она не собиралась.
   Наверное, Ирина пошла в мать. В прошлом году, прежде чем быть изгнанной из спортивного лагеря, она переспала с тремя вожатыми и еще с девочкой из своего отряда Машенькой Павловой. С ней-то в постели и застукал их, неожиданно заглянувший в номер, директор лагеря. Как сказала потом при всех на комсомольском собрании Машенька: «Этот лох, с дуру ума, кипеш поднял, вместо того, чтобы присоединиться и покувыркаться на троих». Ирина хотела отмолчаться, но когда все без исключения начали стыдить Машеньку, встала и с невинным выражением лица призналась, что успела чик-чирикнуться пока только с тремя вожатыми и, не моргнув глазом, назвала их фамилии.
   Скандал, конечно, был жуткий…
   – В Истре, слава Богу, вожатых нет, и развращать тебя будет некому, – сказала мать, когда они переехали. Она договорилась с соседями, которые держали двух коров и продавали дачникам молоко, чтобы они через день оставляли для Ирины полтора литра и доверительно попросила их присматривать за шаловливой дочерью. С той же просьбой обратилась она и к хозяину дома, где они сняли комнату, хотя это и выглядело немного бестактно – деду Панкратычу перевалило за семьдесят, и он был слепой.
   На следующий же вечер, придя к соседям за молоком, Ирина познакомилась с их дочерью Таней, которая оказалась ее ровесницей. Весь день Ирина просидела с привезенным из Москвы учебником химии в руках и теперь, угостив Таню дорогой сигаретой, сразу стала сетовать, что, мол, скукотища здесь, в Истре – нет ни развлечений, ни отдыха нормального.
   Таня поспешила ее в этом разуверить. Был в городе и кинотеатр, были и танцы по субботам и воскресеньям, были у нее и подружки-одноклассницы, с которыми не соскучишься, да и парней знакомых хватало.
   В тот же вечер она познакомила Ирину с Ольгой по прозвищу Греческий профиль и с Катюшей-Коротышкой. Девчонки и в самом деле оказались веселыми и компанейскими. Все курили, и никто не отказался распить за знакомство бутылку кислого «Алиготе», привезенную Ириной из Москвы.
   Катюше – востроносенькой симпатюшке с серыми глазами и скуластым лицом на первый взгляд можно было дать не больше тринадцати лет, хотя она, как и ее подружки, закончила в этом году десятый класс. Ольга Греческий профиль, наоборот, выглядела гораздо старше своих семнадцати.
   Таня по секрету рассказала своей новой знакомой, что Ольга зимой чуть ли не каждый вечер бегала в АТП-2 к шоферне, где своим ртом зарабатывала трешники, но потом прилипла к недавно вернувшемуся из «мест не столь отдаленных» Сереге Петляеву и теперь ведет себя тише воды, больше всего боясь, что он узнает про ее похождения.
   «Значит и в Истре далеко не ангелочки живут, – сказала себе Ирина. – Если выработать правильную тактику, можно будет с каждой из них дамский вальс протанцевать, а потом и за хахалей их приняться. Но в первые дни нужно вести себя скромно, за рога никого не брать – впереди целых два месяца».
   Ирина купила маленькую, но дорогую записную книжку с обложкой под «Палех», в которую переписала на первую страницу имена и фамилии своих новых истринских знакомых. У нее был карманный фотоаппарат «Киев» с малоформатной пленкой на семьдесят два кадра, и в дальнейшем Ирина собиралась вклеить в записную книжку фотографии тех, кого удастся совратить и составить на них своеобразное досье.
   Сейчас пленка была отснята примерно на одну треть. Один кадр должен был получиться очень интересным – Ирина успела сфотографировать Таню на пляже в тот момент, когда с нее упало полотенце и девушка предстала перед объективом совсем голенькая.
   Таня нравилась ей больше всех. Она была первой, кого Ирина желала обольстить, и ей казалось, что сделать это будет несложно.
   В общем, жизнь в Истре обещала быть достаточно занимательной. Единственное, что смущало Ирину, так это близкое соседство с хозяином дома, в котором она жила, слепым дедом Панкратычем. Вечерами, ложась спать, она слышала через стенку его тяжелые шаги и порой чересчур громкие бормотания. Он казался ей уж слишком старым, чуть ли не выходцем из прошлого века. От него пахло какой-то сыростью, но когда Ирина сказала об этом матери, приехавшей ее навестить, та обозвала дочь мнительной дурой.
   По-настоящему Андрей Панкратович напугал ее позавчера, в субботу, когда неожиданно ворвался к ней в комнату. Ирина все еще нежилась в постели, хотя шел уже двенадцатый час дня. Она в испуге вскочила на пол, прикрывшись одеялом, но потом сообразила, что из-за серой повязки на глазах дед все равно ее не видит и отбросила одеяло, оставшись перед ним в одних трусиках.
   – Послушай меня, девушка! – торопливо заговорил дед. – Слушай внимательно, и я прошу тебя – верить моим словам. Вот деньги, – он шагнул к Ирине и протянул ей пачку десяток, перетянутую обычной черной резинкой. – Если только выполнишь мою просьбу – получишь еще очень много денег!
   Ирина машинально взяла пачку, прикинув, что в ней не меньше двухсот рублей. Дед коснулся длинными сухими дрожащими пальцами ее лица и быстро-быстро стал ощупывать ее лоб, веки, нос, щеки, губы.
   «Уж не мечтает ли старый хрыч, чтобы я ему отдалась?» – подумала она. Пальцы Анлрея Панкратовича торопливо погладили ее шею, опустились ниже, дотронулись до обнаженной груди.
   – Нет! Деньги не главное! – вдруг крикнул он, отпрянув. – Я посвящу тебя в тайну летящего голубя! Зная ее, ты сможешь добиться очень многого! Ты станешь тем, кем захочешь стать! Но ты должна помочь мне. – Андрей Панкратович полез за ворот своей рубашки, достал висящий на длинной черной веревке мешочек и торопливо развязав, вытащил из него две почерневшие от времени металлические прямоугольные пластинки, поместившиеся на ладони.
   – Вот! Это иконка, – он протянул одну пластинку Ирине. – Она поможет тебе отыскать человека. Мужчину или женщину. Я не знаю кого. Но ты узнаешь. Надобно держать иконку в руке, и когда этот грешный окажется рядом, она станет очень теплой. Теплее, чем сейчас! Запомни того человека. Иди за ним, проследи, где он живет.
   – Но, как… – попробовала возразить Ирина, однако Андрей Панкратович не дал ей досказать.
   – Человек этот имеет при себе такую же иконку. Если их соединить они подойдут друг к другу. Та, что у него, необходима мне как жизнь. Я все отдам за нее, все! Сейчас человек должен находиться в монастыре. Я молю Исуса, чтобы ты успела застать его там. Поспеши к монастырю. Жди его у выхода. Ты обязательно узнаешь его.
   – Я ничего не понимаю, – фыркнула Ирина. – Объясните, для чего все это…
   – Для твоего счастья это нужно, глупая девчонка! Для твоей красоты, для богатства, для власти над всеми! Я расскажу тебе обо всем, но не сейчас. Сейчас некогда!
   Вдруг Андрей Панкратович опустился перед Ириной на колени, и, протягивая ей иконку, закричал:
   – Поторопись, заклинаю тебя. Потом ты все узнаешь. А сейчас сделай, что я прошу! Найди того человека! Узри его! Узри!!
   Ни в какие тайны выжившего из ума старика Ирина верить не собиралась. Однако сколь ни нелепой показалась ей просьба Панкратыча, она все же решила выполнить ее. Тем более что не за бесплатно.
   Она взяла иконку, которая действительно оказалась на ощупь теплой, словно лежала на протопленной печке или на батарее центрального отопления, убрала ее в протянутый Андреем Панкратовичем мешочек и пообещала сделать все, что в ее силах. Старик, наверное, в первый раз за все время их знакомства изобразил на лице подобие улыбки и, прижимая к груди оставшуюся иконку, покинул комнату.
   Ирина же наспех оделась, засунула мешочек в карман джинсов и, прихватив «Киев», выскочила на улицу. Там она встретила Таню и Ольгу Греческий профиль, направлявшихся на речку. Угостив подруг сигаретами, Ирина уговорила их заглянуть с нею на полчасика в монастырь. По дороге девушки зашли в магазин, где Ирина купила бутылку шампанского.
   Она, как и просил ее дед, честно простояла у выхода из монастыря. Правда, всего минут десять. За это время мимо прошли только две-три старушки и несколько рабочих, видимо спешивших до закрытия на обед попасть в магазин. Иконку Ирина держала в руке, но теплее она так и не стала.
   Потом Ирина вошла на территорию монастыря и даже затащила девчат по винтовой лестнице на крепостную стену, где сфотографировала их, по очереди пьющих шампанское из горлышка бутылки. Потом они фотографировались парами на фоне реставрирующегося Воскресенского собора. Перед закрытыми воротами, ведущими в собор, где на земле стоял стопудовый колокол, чудом сохранившийся после падения с взорванной фашистами колокольни, Ирина, позируя, обняла Танюшу и, как бы ненароком, прихватила ее за маленькую, но упругую грудь. Та мгновенно царапнула ее по кисти своими длиннющими ногтями. Хорошо хоть не до крови!
   – Что окрысилась-то? – сказала Ирина. – Дотронуться нельзя?
   – А чего ты лапишь? – смутилась Таня.
   – Ну, извини. Не знала, что ты такая недотрога…
   Вчера у танцплощадки, после попытки поцеловать ее взасос, Таня вообще психанула и убежала. Зато Катюшка-Коротышка – молодец, сразу смекнула, что к чему. Ничего, и с Танькой, дурехой смазливой все должно получиться.
   Ирина снова потянулась и замурлыкала по-кошачьи. В субботу вечером приезжала мать. Привезла продуктов, подбросила деньжат. В воскресенье после обеда укатила обратно в Москву. На «промысел».
   Андрей Панкратович уже два дня не показывался. Идиотское его поручение Ирина не выполнила, да и черт с ним. В крайнем случае, вернет деньги и дело с концом. Слепой, может, и пересчитывать их не станет.
   Она протянула руку к джинсам, висящим на стуле, чтобы пересчитать деньги. Но бумажника в кармане не оказалось. Ирина посмотрела под стулом, спрыгнула с кровати, заглянула под нее, осмотрела всю комнату и только тогда поняла, что умудрилась потерять почти двести рублей. Не успела она придумать, что же теперь скажет деду Панкратычу, как услышала его тяжелые шаги.
   – Впусти меня, девушка, – сказал дед, остановившись за дверью. Накинув футболку, она подошла к двери, открыла ее и, как всегда при виде деда, ощутила дуновение старости-сырости.
   – Все нормально, Андрей Панкратыч, – сказала она, стараясь придать голосу уверенность. – Я этого парня видела и в лицо очень хорошо запомнила. Только, где он живет, не узнала потому, что он уехал. На мотоцикле уехал.
   Андрей Панкратович ухватился за косяк двери, и Ирина поспешила его успокоить:
   – Но он истринский. Это точно. Я его раньше на танцах видела.
   – А как… – хотел что-то спросить дед, но Ирина перебила его, решив, что если уж начала врать, то надо продолжать в том же духе. Побольше напустить тумана, обнадежить старика и уж потом что-нибудь придумать, чтобы выкрутиться.
   – Я теперь каждый раз на танцы ходить буду, – затараторила она, – и в кинотеатр, и по магазинам, и в монастырь, если надо. Где-нибудь он обязательно появится, и уж тогда-то я его не упущу.
   – Молодец, девушка, – дрогнувшим голосом сказал Андрей Панкратович. – А как ты узнала, что он тот самый?
   – Так иконка-то горячей стала – сил нет, – нашлась Ирина. – Я ее чуть из рук не выронила. А парень этот молодой, лет семнадцати, невысокого роста, симпатичный такой. А мотоцикл у него – Ява. Номер я, правда, запомнить не успела, но он не московский, это точно, а подмосковный. Первая буква – «Ю».
   – Молодец, молодец, – не переставая, твердил дед. – Все я тебе расскажу, все. И тайну открою. Пойдем, девушка, со мной – когда узнаешь все, то и отыскать его быстрей сможешь, – и он поманил Ирину, как бы приглашая последовать за собой.

Год 1666

   Речка была неглубокая, вода в ней холоднющая, а течение такое быстрое, что Андрею приходилось упираться ногами в песок и всем туловищем наклоняться вперед, чтобы не сносило. В руках он держал корзинку без ручки, сплетенную из ивовых прутьев. Подходя к длинным колышущимся пуклям зеленых водорослей, Андрей опускал корзинку в воду, и, загребая под ними, одним махом выхватывал ее на поверхность. Вода вместе с совсем маленькими рыбешками мгновенно просачивалась сквозь неплотно подогнанные прутья, и на дне корзины оставались лишь скользящие змейками плоские серо-желтые вьюны да пузатые, длиной больше ладони, длинноусые пескари.
   
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать